Пол Дж. Тремблей

То, что растет (сборник)

Paul TremblayGROWING THINGS

Печатается с разрешения InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency.

© Paul Tremblay, 2019

© Перевод. Н. Нестерова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Пол Дж. Тремблей – американский писатель, работающий в жанрах хоррора, черного фэнтези и научной фантастики, произведения которого были отмечены тремя премиями Брэма Стокера, премией «Локус» и Британской премией фэнтези.

* * *

Посвящается (не таким уж и) малышам

* * *

Следующие рассказы изначально выходили в других изданиях

и публикуются здесь при наличии соответствующего разрешения.

«То, что растет». Сборник «Тем временем», Chizine Publications, 2010.

«Некто хочет знать, так ли все плохо, как он думает». Журнал «Бурбон Пенн», выпуск 8, 2013; а также антология «Лучшие странные истории года», том 1, 2014.

«Кое-что о птицах». «Черные перья» (антология), ред. – Эллен Дятлоу, Pegasus Books, 2017.

«Побег». «Сверхъестественный нуар» (антология), ред. – Эллен Дятлоу, Dark Horse, 2011.

«Девятнадцать снимков, сделанных в Денниспорте». «Кейпкодский нуар» (антология), ред. – Эллен Дятлоу, Akashic, 2011.

«Где все мы будем». «Марионетки Гримскрайба» (антология), ред. – Джозеф Палвер, Miskatonic River Press, 2013.

«Учитель». ChiZine Publications, также публиковался в антологии «Тем временем». Номинирован на премию Брэма Стокера.

«Заметки к ”Амбару в лесу“». «Дети старой пиявки» (антология), ред.: Росс Локхарт и Джастин Стил, Word Horde, 2014.

«___________». «Письма Лавкрафту» (антология), ред. – Джесс Буллингтон, Stone Skin Press, 2014.

«Монстр нашего города». ChiZine Publications, 2010.

«Дом с привидениями – это колесо, в котором что-то сломалось». «Выпотрошенный. Прекрасные истории ужаса», ред.: Даг Мурано и Д. Александр Уорд, Crystal Lake Publishing, 2016.

«Она не покинет меня». Журнал «Темные открытия», выпуск 37, 2016.

«Дальнейшие вопросы к сомнамбуле». «Безумие доктора Калигари» (антология), ред. – Джозеф Палвер, Fedogan and Bremer Publishing, 2016.

«Ледяная башня». «Горящая дева», том 2 (антология), ред. – Кристофер Гольден, «Titan Books», 2017.

«Ее красная правая рука». «Хеллбой. Коллекция историй ужасов» (антология), ред. – Кристофер Голден, Dark Horse, 2017.

«Кормить уток запрещено законом». «Фантастический журнал», выпуск 2, 2004; также входил в сборник «Тем временем».

* * *

Слезы поливают землю, на которой мы растем.

Уильям Шекспир

То, что пугает меня, напугает и остальных.

Мэри Шелли

Папа покажет мне чудищ,

Мама покажет мне уродцев.

Из песни «Секс-подземелья и драконы»

группы «The St. Pierre Snake Invasion»

То, что растет

1.

Отец почти два дня просидел заперевшись в своей комнате. Теперь он бродит по прихожей и останавливается только для того, чтобы поковырять почерневшим ногтем потрескавшийся дверной косяк. Он что-то бормочет себе под нос, делится секретами с видавшей виды дверью.

Отец всегда вел себя с ними очень сдержанно, а его серьезность граничила с угрюмостью, но они все равно любили его и не только потому, что он был для них единственной живой душой, к которой они могли обратиться за помощью. С недавнего времени он перестал есть и отдавал свою долю дочерям: Марджори и Мерри. Из-за отсутствия еды он как будто помешался и стал вести себя «как чокнутая белка в колесе» – именно так часто называла его мать, сбежавшая больше четырех лет назад. Дочери напуганы его теперешним непредсказуемым поведением, их мучает чувство вины, словно в них заключена причина его страданий, поэтому они договорились вести себя тихо и держаться подальше от него. В углу гостиной между кушеткой и телевизором с запыленным экраном они устроили себе гнездышко из одеял и подушек и играют в карты. Вчера Мерри нарисовала на пыльном экране улыбающуюся рожицу, но Марджори быстро стерла ее ладонью, которая тут же стала черной. В доме нет водопроводной воды, чтобы она могла помыть руки.

Марджори – четырнадцать, но она лишь чуть-чуть выше ростом своей восьмилетней сестры. «Пора рассказывать истории», – произносит она. Марджори часто говорила Мерри, что их мать любила рассказывать им разные истории. Некоторые были забавными, другие – грустными и даже страшными. Эти истории были обо всем на свете, но Мерри не помнит их.

Мерри отвечает:

– Не хочу сейчас слушать твои истории.

Ей интереснее наблюдать за отцом. Мерри представляет себе отца с пушистым хвостом и надутыми щеками, за которыми спрятаны желуди. И эта ассоциация с белкой будит в ней одно из немногих сохранившихся у нее воспоминаний о матери.

– Она будет совсем коротенькой, честное слово. – На Марджори все те же шорты не по размеру и футболка, которые она носит всю неделю. Ее каштановые волосы такие сальные, что кажутся черными, а светлая кожа вся покрыта веснушками и прыщами. У Марджори на коленях лежит книга «Вокруг света».

– Ну ладно, – говорит Мерри, но на самом деле не слушает сестру. Она продолжает следить за отцом, который роется в шкафу с зимней одеждой, выбрасывает оттуда куртки, колючие шерстяные свитера и зимние штаны. Насколько она может судить, на дворе все еще лето.

Яркие краски на обложке книги Марджори кажутся приглушенными в полутемной гостиной. На каминной полке мерцают и медленно оплывают свечи. Но их света недостаточно для чтения. Впрочем, сестры к этому уже привыкли. Марджори закрывает глаза и наугад открывает книгу. Она начинает листать ее, пока не останавливается на странице с нарисованным карикатурным Нью-Йорком. Здания из красного кирпича и синее море заполняют всю страницу и словно пытаются вытеснить друг друга, сражаясь за драгоценное свободное место. Мерри уже раскрасила улицы в зеленый цвет мелком, от которого остался огрызок размером меньше ее ногтя на большом пальце руки.

Они давно привыкли, что отца нельзя беспокоить, поэтому Марджори говорит шепотом:

– Правда ведь, Нью-Йорк – самый большой город на свете? И когда они стали расти там, это значило, что они смогут разрастись во все стороны. Они захватили Центральный парк. Стали быстро подниматься вверх, вытеснили траву, деревья, проглотили все цветочные клумбы. За каждый час они вырастали на целый фут, и так было повсюду.

Вчера она рассказывала о фермах на Среднем Западе и о том, как поля кукурузы, пшеницы и сои захватили сорняки. Люди не могли остановить их рост, и поэтому не стало еды. Мерри уже не в первый раз слышала эту историю.

Марджори продолжает:

– Они пробивались сквозь асфальт, поглотили всю воду в прудах и фонтанах Центрального парка и стали захватывать близлежащие улицы. – Марджори вещает как священник в церкви, куда их водила мама, когда они все вместе ездили в город на горе. Мерри испытывает смешанные чувства грусти и злости из-за того, что так хорошо запомнила старого морщинистого священника – особенно как странно от него пахло детской присыпкой и еще чем-то землистым, – но почти не помнит свою мать.

Марджори говорит:

– Люди в городе не могли помешать их росту. Когда их побеги срезали, те вырастали снова и еще быстрее. Никто не знал, как и почему они растут. Видишь ли, под асфальтом нет почвы, там только канализация, и все равно они росли. Побеги и корни разбивали окна в домах, а некоторые люди взбирались вверх по растениям и воровали еду, деньги и телевизоры. Но скоро они так разрослись, что людям стало слишком тесно в их домах, растения всех вытеснили, и гигантские здания стали трескаться и рушиться. А они росли быстро, быстрее, чем где бы то ни было, и ничто не могло им помешать.

Мерри, слушая сестру вполуха, достает из кармана своей пижамы обломок зеленого мелка. Она меняет свою пижаму каждое утро в отличие от сестры, которая вообще не переодевается. Мерри начинает рисовать мелком на паркете, ей хочется, чтобы отец пришел в комнату, застал ее за этим делом и начал кричать. Возможно, тогда он прекратит надевать на себя всю зимнюю одежду, перестанет вести себя как чокнутая белка.

Отец, переваливаясь с ноги на ногу, входит в гостиную. Он тяжело дышит, дыхание его несвежее, лицо кажется осунувшимся, постаревшим и посеревшим, его покрывают капли пота. Он говорит:

– У нас кончились все запасы. Я должен пойти на поиски еды и воды.

Он не обнимает и не целует дочерей, только гладит их по головам. Мерри роняет кусочек мелка к его ногам, и тот катится по полу. Отец отворачивается, и они понимают, что сейчас он уйдет и уже может не вернуться. У двери он останавливается, складывает руки в перчатках и варежках в трубочку около рта и кричит, повернувшись влево, в сторону кухни, как будто не оставил только что своих дочерей на груде одеял в гостиной:

– Никому не открывайте дверь! Никому! Стук будет означать, что этому миру пришел конец! – С этими словами он открывает дверь, но совсем чуть-чуть, так, чтобы удалось протиснуться через образовавшийся проем. Дочери не видят внешнего мира, только вспышку яркого солнечного света. Легкий ветерок врывается в их дом, а вместе с ним – шелест листьев, напоминающий звук бензопилы.

2.

Мерри сидит, скрестив ноги, рядом с входной дверью. Марджори вернулась в свое гнездо из одеял и теперь спит. Мерри рисует на двери зеленые линии. Они длинные и толстые, а на их концах она изображает маленькие листики. Она никогда не видела тех растений, но именно так себе их представляет.

Жалюзи на окнах опущены и падают на подоконники, словно обвисшие паруса, а занавески задернуты. Они перестали выглядывать в окна после того, как отец взмолился, чтобы они этого не делали. И даже теперь, когда он ушел, они не будут смотреть в окна. Когда все только началось, в тот день, когда отец вернулся домой и весь его пикап был набит едой и другими запасами, он заикался, а его ответы на многочисленные вопросы дочерей были непонятными, путаными и противоречивыми. Его узловатые руки двигались чаще, чем губы, он постоянно снимал и снова надевал перепачканную сажей бейсболку. Мерри особенно врезалось в память, как он сказал, что растения напоминали нечто среднее между бамбуком и кудзу. Мерри дернула его за рукав фланелевой рубашки и спросила, что такое бамбук и кудзу. Отец улыбнулся, но тут же отвел взгляд, словно понял, что сболтнул лишнего.

При резких порывах ветра за окнами старого скрипучего домишки слышится свист. В прихожей и гостиной окна похожи на черные прямоугольники, по краям которых пробивается желтый свет, и стекла дрожат в рамах. Мерри смотрит на деревянную дверь и прислушивается – не раздастся ли звук, который она никогда прежде не слышала: стук в дверь. Она сидит и слушает, но в конце концов ее терпению приходит конец. Она бегом поднимается по лестнице наверх в свою спальню, достает чистую пижаму, снова переодевается в темноте, аккуратно сворачивает грязную пижаму и убирает ее в комод. Затем Мерри бежит в их гнездышко и будит старшую сестру.

– Он вернется? Или он тоже сбежал?

Марджори просыпается и медленно поднимается. Она берет книгу, лежащую у нее на коленях, и прижимает ее к груди. Ее пальцы сгибают края страниц и теребят картонные уголки обложки. Несмотря на прыщи, она выглядит младше своих четырнадцати лет.

Марджори качает головой и отвечает на другой вопрос, который даже не был задан:

– Пора рассказывать историю.

Раньше Мерри нравилось слушать истории, до того, как все они стали о растениях. Теперь ей хочется, чтобы Марджори перестала их рассказывать, чтобы она превратилась обратно в старшую сестру, прекратив играть роль матери.

– Больше никаких историй. Пожалуйста. Просто ответь на мой вопрос.

Марджори возражает:

– Сначала история.

Мерри сжимает руки в кулаки и изо всех сил старается не расплакаться. Сейчас она так же зла, как в тот день, когда Марджори рассказала всем детям на игровой площадке в городе, что Мерри любит ловить пауков, а потом пинцетом по очереди отрывать им ноги. И что она хранит у себя в комоде банку с их плоскими безногими телами.

– Я не хочу слушать истории!

– Мне плевать. Сначала история.

Марджори всегда удается настоять на своем, даже теперь, когда она замкнулась в себе и начала чахнуть. Из своего гнезда она выбирается только в туалет. И ходит как старушка – суставы и мышцы ее ног задеревенели из-за того, что она почти не двигается.

– Ты даешь слово, что ответишь на мой вопрос, если я послушаю твою историю? – спрашивает Мерри.

Марджори отвечает только:

– Сначала история. Сначала история.

Мерри не понимает, что может значить такой ответ: «да» или «может быть».

Марджори рассказывает о пригородах – местах, которые окружают большие города. О том, как растения уничтожили красивые газоны и сады у частных домов, а затем стали пускать корни и разрушать тротуары и дороги. Люди выливали на них миллионы галлонов гербицида, средства для очистки труб, щелочи и отбеливателя. Но растения ничто не брало, а химикаты просочились в подземные воды, которые стекали в хранилища питьевой воды, и все отравили.

Как и в большинстве историй Марджори, Мерри понимает не все. Например, она не знает, что такое подземные воды. Однако смысл истории ей ясен. И в голове у нее рождается крик, но она прикладывает все силы, чтобы не выпустить его наружу.

Она говорит:

– Я выслушала твою историю, теперь ты ответишь на мой вопрос, идет?

Мерри забирает у Марджори книжку, и та, как ни странно, без сопротивления отдает ее.

– Я устала. – Марджори облизывает сухие потрескавшиеся губы.

– Ты же обещала. Когда он вернется?

– Мерри, я не знаю. Правда, не знаю. – Вокруг ее рук и ног обвито одеяло, и кажется, что ее разрезали на части и разбросали по их гнезду.

Мерри хочется стать совсем маленькой и заползти в карман своей сестры. Она спрашивает ее совсем тихо:

– В прошлый раз все так же случилось?

– В какой прошлый раз? О чем ты?

– Когда мамочка сбежала от нас. Именно так все и было, когда она от нас убежала?

– Нет. Она была несчастна и ушла. А он пошел раздобыть нам еды и воды.

– Он счастлив? Когда он уходил, он не показался мне счастливым.

– Он счастлив. С ним все хорошо. Он нас не бросит.

– Так, значит, он вернется к нам?

– Да. Конечно, вернется.

– Ты обещаешь?

– Я обещаю.

– Хорошо.

Мерри верит старшей сестре, которая однажды разбила нос третьекласснице по имени Элизабет за то, что та посадила Мерри на спину паука-косиножку.

Мерри покидает гнездо и возвращается на свой пост – садится, скрестив ноги, в прихожей. В тени у входной двери. Ветер продолжает усиливаться. Дом растягивается, сжимается и стонет, звуки используют малейшую возможность заполнить собой пустоту. Затем с внешней стороны двери доносится тихий, едва различимый стук, похожий на легкие прикосновения к дереву. Впрочем, если это действительно стук, то постучать так может только кукольная ручка с кукольными пальчиками, такими малюсенькими, что они способны найти на двери трещинки, не видные обычному глазу, проникнуть в них и вылезти с противоположной стороны. Внутри дома.

Мерри остается сидеть, но выгибается и кричит:

– Марджори! Кажется, я слышала, как кто-то постучал в дверь!

Мерри закрывает ладонью рот, испугавшись, что тот, кто постучал, наверняка услышит. Несмотря на свой страх, она понимает, что этот тихий звук был таким легким, неуловимым, едва слышным, что, возможно, он ей просто почудился. Вероятно, она просто выдумала его, сочинила свою собственную историю.

Марджори говорит:

– Я ничего не слышала.

– Кто-то тихо постучал. Я слышала. – Мерри прижимается ухом к дереву, закрывает глаза и пытается придумать конец истории про стук. Один-единственный стук превращается в целый шквал, созданный тысячами маленьких кукольных ручек этих безликих игрушек, которые, возможно, приползли сюда из Нью-Йорка, и они карабкаются, взбираются друг на друга, чтобы только постучать в дверь. Мерри обхватывает себя руками в ужасе оттого, что дверь может сорваться с петель и упасть на нее. Стук продолжает нарастать, а затем стихает вместе с умирающим ветром.

Мерри прижимает руки к двери и говорит:

– Прекратилось.

Марджори отвечает:

– Там никого нет. Не открывай дверь.

3.

Марджори ничего не ела уже несколько дней. Из еды у них остается только несколько упаковок вяленого мяса и полпачки готовых завтраков «Чериос». В подвале – всего две бутылки с питьевой водой, по галлону каждая. Они стоят в углу под лестницей. С фонариком в руках Мерри садится на сырые доски рядом с лестницей, пластиковые бутыли прижимаются к ее бедру. Здесь прохладнее, но ее ноги в резиновых сапогах все равно потеют. Сапоги она надела на всякий случай, если вдруг решит пойти к дальней стене, поискать банки с соленьями или консервами, которыми мог запастись отец.

Мерри сидит здесь уже больше двух часов и светит фонариком в земляной пол. Когда она спустилась сюда в первый раз, кончики побегов растений лишь чуть-чуть торчали из-под изголодавшейся по солнцу земли. Теперь самые высокие из них вымахали больше фута высотой и напоминают копья. На концах они покрыты листьями, которые наверняка будут задевать ее коленки, если она захочет пройтись по подвалу. Она думает, что, скорее всего, на ощупь листья шершавые. Возможно, они даже ядовитые, хотя сестра никогда не говорила ничего подобного.

Рано утром Мерри решила, что хватит ей сидеть у входной двери и ждать, пока в нее постучат, нужно заняться чем-нибудь еще. Она занялась делом: переставила свечи на каминной полке и зажгла несколько новых, хотя отец говорил, что она еще слишком маленькая, чтобы пользоваться спичками. Она обожгла кончики большого и указательного пальцев, когда зажгла первую спичку и наблюдала за тем, как синее пламя извивалось на ее конце. Разобравшись со свечами, она приготовила для Марджори сменную одежду и оставила на диване небольшой плотный сверток. Она выбрала для нее зеленое платье, которое Марджори никогда не надевала и которое сама Мерри с удовольствием бы стала носить. Затем она подмела пол в гостиной и кухне. Обломки соломинок от веника вызвали у нее тревогу.

Марджори почти весь день спала и проснулась только для того, чтобы быстро рассказать историю о том, как растения разбивали склоны гор, словно яичную скорлупу, заполняли каньоны и долины буйством зелено-коричневых цветов и выпивали все пруды, озера и реки.

Мерри освещает фонариком известняковые стены фундамента дома, но не замечает никаких трещин или повреждений, как в недавних историях про растения. В своих рассказах Марджори любит преувеличивать. Например, Мерри действительно выискивала пауков и убивала их, это правда, она поступала так из-за их дергающихся ножек. Просто когда она наблюдала за тем, как пауки каким-то невероятным образом взбираются по стенам или ползают по потолку и при этом двигаются так, словно исполняют заранее поставленный кем-то танец, в голове у нее начинало твориться нечто невообразимое. Это было похоже на землетрясение. Но она никогда не была настолько жестокой, чтобы отрывать им ножки пинцетом и коллекционировать их безногие тела. Мерри не могла понять, почему Марджори рассказывала про нее такую ужасную неправду.

И все же вначале Мерри верила в истории Марджори о растениях, верила, что растения были даже хуже, чем их описывала сестра, и это пугало Мерри больше всего. Но теперь, когда она стала наблюдать за поселившимися в их подвале ростками и черенками, они кажутся ей не такими ужасными. Да, они настоящие, но совсем не похожи на чудовищ, которые поглощают города и разрушают горы.

Мерри хочет провести эксперимент, поставить опыт, поэтому выключает фонарик. Она слышит только свое дыхание, этот звук похож на барабанный бой: такой сильный и громкий, что он полностью наполняет голову, и в кромешной темноте голова становится средоточием всего. Понимая, что ее собственное тело является источником этих ужасных звуков, она впадает в панику, но тут же успокаивается, воображая, будто на самом деле эти звуки издают побеги, которые растут, вылезают из-под земли и тянутся вверх. Мерри снова включает фонарик и смотрит на пол в подвале – она уверена, что за это время появились новые ростки. Вытянутые и заостренные кончики самых высоких побегов украшают поразительно зеленые листья, каждый – размером с игральную карту, и на конце они тоже вытянутые и заостренные. Стебли растут ровными аккуратными рядами, хотя со временем эти ряды становятся все более тесными, а расположение побегов – более сложным. Мерри снова выключает фонарик, сидит одна в темноте, дышит, прислушивается, а когда включает его, то смеется и хлопает себя по ноге свободной рукой, заметив прогресс в росте побегов.

Мерри начинает фантазировать, что ее отец вернется домой невредимым, принесет продукты, на его землистом лице будет сиять счастливая улыбка, и он больше не станет вести себя как чокнутая белка.

Но ее мечты резко обрываются. За прошедшие дни их отец стал чем-то непостижимым, недосягаемым, как дерево, затерявшееся в огромном лесу, или история, которую она слышала давным-давно и совсем забыла. Возможно, то же самое пережила когда-то Марджори по отношению к своей матери? Когда их мать убежала, ее сестре было примерно столько же лет, сколько сейчас Мерри. Для Мерри их мать – скорее, какой-то смутный образ, а не живой человек. Неужели и отец станет для них таким же чужим, если не вернется? Мерри боится, что воспоминания о нем, в том числе и самые незначительные, улетучатся и вернуть их никогда больше не удастся. Она уже пытается с жадностью цепляться за спрятанные глубоко в памяти сцены из прошлого: как прошлой весной и летом, пока Марджори гостила у подруги, они с отцом раз в неделю ездили за покупками. Как на каждом светофоре его рука начинала осторожно подкрадываться к ней по сиденью грузовика, чтобы хлопнуть ее по коленке, если только она не успевала первой шлепнуть по его сухой шершавой руке. Как они все вместе ехали домой, и он разрешил дочерям отстегнуть ремни безопасности, пока они поднимались по извилистой дороге в гору. Мерри сидела посередине, и на каждом повороте девочки скользили по длинному сиденью. Возможно, тогда отец просто терпел их дикий смех и наигранные крики, пока они соскальзывали друг на друга или на него, и скрывал свое раздражение? Или же он с удовольствием принимал участие в их игре и сам наклонялся то влево, то вправо вместе со своим грузовиком, из-за чего его дочери кричали еще громче? Она этого уже не помнит. Мерри не может подобрать слов, но мысль о том, что в этом мире люди исчезают, как дни на календаре, пугает ее, она желает только одного: чтобы она сама и те, кто ей дорог, могли укорениться на одном месте и никогда это место не покидать.

Мерри хочется расспросить Марджори о родителях и не только о них, но она сильно переживает за сестру. Марджори явно не в себе. Сегодня утром, рассказывая историю, она даже не открыла свою книгу. А когда Мерри уходила из гостиной в подвал, Марджори опять спала, и ее веки были фиолетовыми, как сливы. Что, если Марджори тоже убежит и оставит ее совсем одну?

Мерри кладет включенный фонарик на пол лестничной площадки и пытается выровнять его желтый луч так, чтобы он осветил как можно больший участок пола в подвале. Она поднимает одну из бутылей воды и отдирает пластиковое кольцо, закрепленное вокруг крышки, затем идет в центр подвала. Она не видит, что находится ниже ее лодыжек – именно на этом уровне располагается луч фонаря. Земля под ногами рыхлая, комковатая, местами даже кажется твердой. Она словно послание, написанное шрифтом Брайля, которое она не в силах расшифровать. Мерри надеется только, что не наступит на один из новых побегов.

Она снимает крышку, пытаясь удержать бутыль, и выплескивает воду себе на руки и на пижамные штаны. Ее плечи дрожат, пока она держит тяжелую бутыль на сгибе своих острых локтей. Вода продолжает вытекать и собираться каплями на листьях. Она знает, что воду нужно беречь, поэтому выливает совсем чуть-чуть, а потом – еще немножко, надеясь, что вода доберется до корней.

Мерри закрывает крышку на бутыли и возвращается на лестничную площадку. Сейчас она поднимется наверх, нальет две чашки воды и заставит сестру выпить одну из них. А потом заберется в гнездо вместе с Марджори и уснет, думая о своих растениях в подвале. Она сделает все это и не только, но сначала посидит немного у лестницы с выключенным фонарем и будет слушать в темноте песню растений. Она послушает немного и снова включит фонарик.

4.

Она не задула свечи перед тем, как лечь и уснуть в их гнезде из одеял. Почти все свечи полностью догорели и оплавились. Осталось только три. Восковые сталактиты свисают с каминной полки. Мерри просыпается на левом боку нос к носу со своей сестрой. Уже много дней у них нет возможности принять ванну или просто умыться, и прыщей у Марджори стало больше, они буквально захватили все ее лицо. Твердые с белой головкой эти нездорового вида красные бугорки испещрили ее кожу, и кажется, будто ее лицо покрыто трещинами, словно это и не лицо вовсе, а сальная маска, которая вот-вот отпадет. Мерри задумывается о том, не случится ли с ней то же самое.

Марджори открывает глаза: ее зрачки почти полностью сливаются с темно-карей радужной оболочкой. Она говорит:

– Растения продолжат расти до тех пор, пока все истории не закончатся. – Ее скрипучий, старческий голос доносится откуда-то из самой глубины груди, где был скрыт, как припрятанный кем-то из забытых родственников праздничный свитер.

Мерри отвечает:

– Пожалуйста, не надо так. Будут и другие истории, и ты мне их расскажешь. – Она протягивает руки, чтобы обнять сестру, но Марджори зарывается лицом в одеяло и вся сжимается в комок.

Мерри спрашивает:

– Марджори, как ты себя чувствуешь сегодня? Ты пила воду? – Ответ на ее вопрос находится на краю стола, расположенного между ними и диваном: стакан, в который она вчера вечером налила воды, по-прежнему полон. – Марджори, что ты творишь? Ты должна пить воду! – внезапно Мерри захлестывает волна гнева. Она начинает бить свою сестру и выбрасывать из их гнезда все одеяла и простыни. Его, оказывается, так просто разворошить. Она выкидывает «Вокруг света». Книга пролетает у Марджори над головой и падает где-то позади нее. Марджори не шевелится. Она продолжает лежать, сжавшись в комок, даже после того, как Мерри выливает воду из стакана ей на голову.

Мерри садится на колени перед своей лежащей ничком сестрой и закрывает ладонями лицо, пытаясь спрятать от самой себя то, что натворила. Наконец она набирается мужества, чтобы открыть глаза, и говорит:

– Марджори, расскажи мне историю о нашем отце. О том, как он вернется. Пожалуйста!

– Больше никаких историй.

Мерри стучит по мокрому плечу Марджори и говорит:

– Нет. Ничего страшного. Прости. Я все уберу, Марджори. Я все исправлю. – Она соберет одеяла и простыни и опять сделает из них гнездо, вытрет Марджори насухо, заставит снять мокрую одежду и надеть зеленое платье, а потом они поговорят о том, что делать дальше и куда они пойдут, если их отец вернется.

Мерри встает и оборачивается. Выброшенные из гнезда одеяла лежат посередине гостиной, превратившись в три маленькие палатки, каждая – высотой по колено, и у каждой откуда-то появились острые короткие колышки, которые поднимают одеяла над полом. Колышки не качаются и выглядят необычайно крепкими. Кажется, что они будут стоять, невзирая ни на что, даже если мир вокруг них начнет рушиться.

Мерри прижимает пальцы к губам. В гостиной совсем тихо. Она шепотом обращается к палаткам, произнеся имя Марджори, словно они – ее сестра. Медленно наклонившись, она хватает одеяла за их плюшевые края и быстрым широким жестом, словно фокусник, отдергивает их в сторону. Из пола гостиной торчат три полых стебля, а также кончики других стеблей. Деревянный пол – это оплавившийся воск свечей. Деревянный пол – это болезненная, пораженная прыщами кожа на лице Марджори. Мерри больше не узнает этот потрескавшийся, измятый, вздувшийся и покореженный пол.

С детской непоколебимой уверенностью она винит во всем себя, ведь это она поливала растения в подвале. Мерри пытается поднять Марджори с пола, но не может. Она говорит:

– Нам нельзя здесь оставаться. Ты должна подняться наверх. В нашу комнату. Марджори, пойдем наверх! Я принесу оставшуюся воду! – она хочет признаться, что потратила почти половину бутыли, чтобы полить растения, но вместо этого говорит: – Наверху нам понадобится вода, Марджори. Нам очень, очень сильно захочется пить.

Мерри обдумывает свои дальнейшие действия. Половицы, которые еще совсем недавно не были деформированы, жалобно скрипят под ее осторожными шагами. Зеленые листья и побеги на концах появившихся из-под пола стеблей что-то тихо шепчут, прикасаясь к ее коже, когда она очень медленно крадется по гостиной. Ей кажется, будто она идет так медленно, что стебли продолжат расти прямо под ней, подхватят ее как нежеланную попутчицу и поднимут наверх через потолок в их комнату на втором этаже, потом – на крышу, затем – на облака и дальше, мимо луны и солнца туда, куда они сами стремятся.

Мерри останавливается у двери, ведущей из гостиной в кухню, прихожая находится рядом, и кто-то снова стучится во входную дверь. Стук легкий, едва слышный, но настойчивый, исступленный. Она не должна открывать дверь, но, невзирая на беспредельный ужас, испытывает сильнейшее желание, граничащее с острой необходимостью, открыть дверь и посмотреть, кто или что находится по другую сторону от нее. Однако вместо этого Мерри поворачивается и зовет Марджори, которая все еще лежит не шелохнувшись. Мерри хочет, чтобы она проснулась и поднялась наверх, где будет в безопасности. Теперь рядом с их гнездом из-под пола начинают появляться кончики стеблей и побегов.

Мерри бежит на кухню, там под линолеумом тоже видны кончики стеблей, но повреждения еще не такие значительные, как в гостиной. Она берет с кухонного стола фонарик и открывает дверь на лестницу, ведущую в подвал. Мерри ожидает увидеть за дверью буйный непроходимый лес, но лестница по-прежнему на месте, и она может спуститься вниз, в свой сад. Она нагибается, проходя под толстым стеблем, который словно балка тянется вдоль потолка, и спускается вниз, на лестничную площадку, где стоят нетронутые бутыли с водой.

На лестничной площадке, которая немного выдается вперед, словно язык, пытающийся поймать капли дождя или снежинки, Мерри резко останавливается, слегка покачнувшись, а затем нащупывает бутыли. Она пытается поднять их обе, но сил у нее хватает только на то, чтобы нести одновременно одну полную бутыль и фонарик. Она думает о том, чтобы спуститься в подвал во второй раз, но не хочет этого делать. Второй, полупустой бутылью придется пожертвовать.

Прежде чем взобраться по лестнице, она светит фонариком в глубь подвала. Сначала на пол, который стал весь зеленый от новых побегов. Затем направляет фонарик вверх и насчитывает двенадцать стеблей, достигших потолка, после чего ведет по ним фонариком вниз. На самых высоких стеблях виднеются большие комки грязи, которые местами прилипли к ним или были проткнуты насквозь. Всего таких комков шесть, она пересчитывает их три раза. Один комок большой, как футбольный мяч, но овальной формы. Четыре других – вытянутые, тонкие, перевитые и свисают со стеблей как странные перезревшие и почерневшие овощи. В центре подвала три стебля держат на себе самый большой ком грязи, он имеет прямоугольную форму и размером – почти с саму Мерри. Этот ком прижат стеблями к самому потолку.

Мерри наводит луч фонаря на самый большой ком. Что-то свисает с него, словно вытекая тонкой струйкой из плотно утрамбованной земли. Она смотрит на него так долго, насколько хватает сил, в то время как дом у нее над головой продолжает разрушаться, и вдруг понимает, что перед ней кусок ткани, возможно, подол платья. Она почти может различить его цвет. Кажется, зеленый.

Прошлой ночью она слишком переволновалась, когда обнаружила растения в подвале, а потом играла с фонариком, но теперь, осмотрев подвал и обнаружив все это, особенно кусок ткани, Мерри вспоминает, как ходила по подвалу в резиновых сапогах, наступая на нечто такое, чего не могла увидеть, на неожиданно твердую и комковатую землю. Она понимает, что ходила по костям той, которая исчезла, беглянки.

Мерри выключает фонарик и швыряет его в подвал. Листья шелестят, и слышится глухой тихий удар. Она взбирается по лестнице в темноте, думая обо всех тех костях у нее под ногами. Мерри злится на себя за то, что не распознала кости ночью, но как можно ее в этом винить? Ведь она толком не знала свою мать.

Мерри взбегает по лестнице на кухню, спотыкается и несется мимо продолжающих расти стеблей. Стук в дверь уже не тихий и больше не похож на таинственный оркестр кукольных ручек. Теперь он – само воплощение силы. Его источником является один настойчивый кулак, огромный, как ее скукоживающийся старый мир, и, возможно, такой же большой, как и разрастающийся новый. Дверь дрожит на петлях, и Мерри вскрикивает при каждом ударе.

Она бредет из прихожей в гостиную. Марджори все еще там, но она уже встала и покинула гнездо. Она сидит на корточках между стеблями, которые торчат из пола. Марджори сжимает пальцами побеги и листья, отрывает их и кладет себе в рот.

Стук во входную дверь становится все громче. Отец сказал, что если в дверь постучат, то миру придет конец. Вместе с неумолимыми ударами в дверь слышится голос:

– Впустите меня!

И этот голос такой же надорванный и надтреснутый, как и пол в гостиной.

Мерри кричит:

– Марджори, нам нужно подняться наверх! Скорее, скорее, скорее!

Снова стук. Снова крик:

– Впустите меня!

Мерри представляет, как растения собрались у ее двери и сплелись в кулак, огромный, как их дом. Листья начинают дрожать в определенном ритме, и этот коллективный шелест порождает их голос.

Мерри представляет, что у двери отец. Тот, которого она никогда не знала. С выпученными глазами, белой пеной на губах, он брызжет слюной и требует впустить его в собственный дом, который он построил, который создал из камней, дерева и земли – из всех этих мертвых предметов. Этот приказ из двух слов служит предвестником конца всего. Она представляет себе, как отец выламывает дверь, видит, что его старшая дочь ест листья растений. Видит, о чем узнала его младшая дочь – ведь это написано у нее на лице крупными буквами, как в книжке сказок.

Марджори не смотрит на сестру, которая жадно поглощает листья и побеги. Потом внезапно Марджори перестает есть, ее голова запрокидывается назад, веки начинают дрожать, и она падает на пол.

Мерри бросает бутыль с водой, закрывает ладонями уши и идет к Марджори. Марджори была неправа, когда говорила, что не будет больше никаких историй.

Мерри расскажет Марджори еще одну. Мерри заставит ее подняться и отведет наверх, в их спальню. Она позволит Марджори выбрать самой, что ей носить, и не заставит ее надевать зеленое платье. Они не станут обращать внимания на стук в дверь, а когда им ничего больше не будет угрожать, когда все наладится, Мерри задаст Марджори два вопроса: «Что, если за дверью не он?» и «Что, если это все-таки он?».

Некто хочет знать, так ли все плохо, как он думает

В тот день я запомнила только дорогу. Она тянулась бесконечно далеко и уходила в никуда. Деревья по обе стороны от нее были похожи на башни, которые поднимались в самое небо и держали нас, как в тисках, не позволяя выбрать другое направление. Когда мы только отправлялись в путь, листья на деревьях были оранжевыми, а когда все закончилось – зелеными. Пунктирные линии разметки посреди дороги все время оставались белыми. Я аккуратно ехала по ним, словно от них зависела наша жизнь. Я думала, что так и было.

Нас показали в теленовостях. О нас написали в нескольких газетах. Одну из статей я вырезала и храню у себя в заднем кармане. Последняя строчка в ней подчеркнута.

«В полиции заявили, что не знают, почему мать семейства поехала на юг».

Мне срочно нужен перекур. При одной мысли об этом начинают зудеть кончики пальцев. Сейчас понедельник, время – после полудня, и я работаю на кассе «не больше 12 товаров», это дерьмовая работа, потому что у меня нет упаковщика, который помогал бы мне. Впрочем, от сегодняшних упаковщиков толку не много. Я нехочу, чтобы Дарлин работала на моей кассе.

С тренером Джули по юношеской футбольной команде я никогда не встречалась, но прекрасно знаю, как он выглядит. Брайан Дженкинс – городской нищеброд вроде меня, на пять лет старше, но выглядит на пять лет моложе; внешне – один из тех тощих парней, что так похожи на школьных учителей, даже если работают они не в школе, а в местном Департаменте общественных работ, вечно носит хипстерские очки, которые ему вовсе не нужны, а джинсам предпочитает штаны цвета хаки. Без проблем может поболтать с любым местным жителем, но только не со мной. Брайан полностью погружен в свои мысли, как и остальные люди в очереди, и действует машинально, выгружает перед моей кассой бутылки изотоника, коробку с хлопьями, упаковку печенья, зубную пасту и еще целую корзину дерьма, без которого жить не может. И пакет апельсинов. Он наверняка порежет их на дольки. Все тренеры по футболу так делают. Мне сказали не ходить на игры Джули, я и не хожу. Но могу иногда встать на противоположной стороне улицы и смотреть на поле, пытаясь разглядеть Джули, только это непросто, ведь я даже не знаю, какого цвета форма у ее команды. Брайан видит, что я сижу за кассой и подношу его апельсины к сканеру, размышляя о том, какой из них будет есть Джули; когда он видит, что я спрашиваю у него карту магазина и делаю это с улыбкой, надувая и схлопывая пузырь жвачки, провоцируя его ответить мне хоть чем-нибудь, чем угодно, он даже в глаза мне посмотреть не может. Что, тренер, язык проглотил, пока стоял в моей очереди?

Меня все время узнают, и я уже привыкла к тому, что у них не хватает мужества посмотреть на меня, хотя как к такому можно привыкнуть? Я не подписывалась играть для них роль пугала. Да, я совершала ошибки, но это не делает их лучше меня, не дает им права вечно меня осуждать. Это несправедливо. Когда у меня еще была возможность встречаться с доктором Келлегером, которого мне назначил суд, он говорил, что я должна вырваться из порочного круга негативных мыслей, в который меня засосало. Этот шарлатан во время сеансов так и норовил заглянуть в вырез моей блузки, но, думаю, он был прав, надо что-то менять. Когда я начинаю об этом размышлять, в голове у меня звучит старая мелодия Джона Леннона, та самая, которую напевала моя мама, пока расхаживала по дому. Она усаживала меня перед телевизором, а сама занималась своими «упражнениями». Надевала наушники от плеера, которые закрывали почти всю ее голову, и музыка играла так громко, что она не слышала, как я плакала или звала ее. Она говорила мне: «Прости, солнышко, мамочка тебя сейчас не слышит» – и ходила кругами по первому этажу дома, ходила целую вечность, ритмично покачивала головой и напевала одну и ту же мелодию из песни Леннона снова и снова. И вот сейчас я ловлю себя на мысли, что напеваю ее про себя. Иногда песня помогает отвлечься от всех проблем. А иногда – нет.

Я напеваю ее сейчас. От этих нот у меня начинают болеть зубы, и, черт возьми, как же хочется на перекур! Надо бы еще раз словить кайф, а то действие прошлой дозы почти закончилось. Я чешу обе руки одновременно. Возможно, со стороны это выглядит так, словно я обхватываю себя руками, пытаясь согреться. Здесь холодно, но я не замерзла.

Обычно по понедельникам в магазине немного народа, но северо-восток накрыло циклоном, и мамаши-домохозяйки, приехавшие на своих внедорожниках, а также всякие старушенции шляются по залу, сгребая с полок молоко, соки, хлеб, крупы и сигареты. Открыто еще три кассы, и в каждую – длиннющая очередь, поэтому менеджер Тони бегает туда-сюда, суетится, приглаживает пальцами свой отвратительный сальный зачес на лысине и направляет покупателей в мою кассу. Метель, скорее всего, будет не сильная, но все живо обсуждают ее, размахивают руками, проверяют свои телефоны. Я не слушаю их, мне все равно, о чем они там говорят. Я продолжаю напевать про себя мелодию Леннона и расчесывать руки, на которых уже появились красные полосы.

Дарлин порхает вокруг касс, задает вопросы остальным кассирам, пучит глаза, широко раскрывает рот и прижимает руку к груди, словно плохая актриса. Время от времени она смотрит в свой телефон. Понятия не имею, что она там разглядывает и умеет ли вообще им пользоваться. Телефоны есть у всех, кроме меня. Как и доктор Келлегер, смартфон больше не вписывается в мой стиль жизни. В финансовом плане.

Тони отправляет Дарлин ко мне. Чудесно. Не хочу показаться вредной, но она вечно тормозит всю работу. Обычно все кончается тем, что я начинаю упаковывать товары вместо нее, потому что она не видит одним глазом, у нее дрожат руки, и выглядит она, мягко говоря, не ахти. Не нужно ставить ее на упаковку, так как никто из покупателей, даже те, кто притворяется дружелюбным, не хочет, чтобы она трогала руками их покупки, особенно когда у нее течет из носа, а течет у нее постоянно. Они вообще не желают иметь с ней дела. Это становится особенно заметно, когда Дарлин околачивается около моей кассы, и ко мне никто не идет, даже если в других кассах длинные очереди, и это такой отстой, потому что мне приходится с ней общаться, а она вечно расспрашивает меня о моих парнях и о том, есть ли у меня дети. Я не такой человек, чтобы просто послать ее, сказать, чтобы она заткнулась и больше не задавала вопросов о детях. Наверное, она единственная в городе не знает, кто я.

Женщина в мешковатом сером свитере и легинсах перестает перешептываться со своей соседкой по очереди сзади, когда понимает, что я могу ее услышать. Меня тут же захлестывает глупое чувство вины. Я здесь пока что никому не сделала ничего плохого, и я ненавижу их и ненавижу себя за это чувство, потому что, разумеется, все дело во мне, а не в этой глупой снежной буре, из-за которой все в супермаркете «Биг Уай» так всполошились. Ничего мне не сказав, женщина начинает самостоятельно складывать в пакеты свои покупки. Еще чуть-чуть, и она оттолкнет локтем Дарлин, которая в кои-то веки не спешит заняться упаковкой.

Я не могу удержаться, мне нужно что-нибудь сказать.

– Спешите? Уезжаете из города? – Фразу «уезжаете из города» я говорю почти шепотом. Словно это какой-нибудь грязный секрет, известный всем.

– О. Да. Нет. Простите. Извините, – говорит она Дарлин, продолжая складывать покупки. Ее руки дрожат. Я знаю это чувство. Краем глаза смотрю на кредитную карту женщины и пытаюсь запомнить все шестнадцать цифр ее номера. Так, просто для развлечения.

Дарлин особенно не переживает, если ее отталкивают в сторону. Она смотрит на экран телефона, охает и кряхтит, как будто ей больно от того, что она там видит. Песня не помогает. Встреча с тренером Джули прямо выбила меня из колеи.

Тони по-прежнему пытается регулировать поток покупателей, но безуспешно. В каждой кассе – длинная очередь, и покупатели недовольно ворчат и оглядываются по сторонам в надежде, что откроются еще кассы. Самое подходящее время крикнуть Тони, что мне нужен перерыв.

Он открывает рот, чтобы возразить, сказать «нет, только не сейчас», но я взглядом заставляю его заткнуться. Он знает, что не может мне отказать. Он проходит сквозь толпу и садится за мою кассу.

– Только по-быстрому, – говорит он.

– Постараюсь. – Я беру свое пальто. Оно совсем тоненькое.

Он что-то бормочет себе под нос, возмущается, как же я не понимаю, что тут сейчас творится, но я его больше не слушаю.

Дарлин продолжает возиться у кассы, покупатели мечутся между полками с товаром и теснятся в длинных очередях, я уже собираюсь выскочить из магазина, как вдруг меня накрывает, на мгновение мне кажется, что сейчас случится опять как прежде: перед глазами все потемнеет, а потом я приду в себя и не буду знать, в какое дерьмо вляпалась, потому что я была уже не я и в этом состоянии сделала что-то очень плохое, но даже не знаю, что именно. Как в тот раз, который описывается в моей газетной вырезке – я, как и полицейские, не могла понять, почему та чокнутая баба, которая не была мной, решила вдруг поехать на юг вместе с моей дочкой.

Я говорю Дарлин:

– Дай взглянуть, что ты там рассматриваешь, дорогуша, – и пытаюсь забрать у нее телефон. Но не тут-то было! Дарлин мертвой хваткой вцепляется в него и три раза шлепает меня по руке. У нее обсессивно-компульсивное расстройство личности. Она точно так же хлопает покупателей. Иногда она хлопает по коробке с сухим завтраком, прежде чем положить его в бумажный или пластиковый пакет, или по пластиковым картам, если я кладу их рядом с платежным терминалом, а не возвращаю покупателям в руки.

Она отвечает:

– Это видео из новостей. Там творится что-то ужасное. Какая-то жуть вылезла из океана. Похоже на гигантского монстра! – шепчет она.

– Знаешь, я тоже хочу это увидеть. Покажи. Не бойся, я больше не буду отнимать у тебя телефон. Просто держи его передо мной, а я посмотрю.

Я пытаюсь подойти к Дарлин поближе, только она не может стоять на месте неподвижно, вечно болтается из стороны в сторону, как китайские колокольчики в грозу. На телефоне воспроизводится видео, но она с маниакальной одержимостью отдаляет от меня экран телефона, а когда я заставляю ее стоять смирно, чтобы не дергалась, Дарлин принимается кудахтать и хлопать меня по руке, так что я почти ничего не могу разглядеть. Мне удается только увидеть небольшой репортаж, снятый для кабельного телевидения. Внизу по экрану ползет строка. Но слов не разобрать. Кажется, я вижу, как нечто, напоминающее огромную волну, обрушивается на стоящие на берегу дома, а затем какая-то темная фигура, похожая на кляксу или тень, поднимается над водой, и, возможно, у нее есть руки, которые она вытягивает вперед, пытаясь что-нибудь схватить.

– О боже, вот оно! – верещит Дарлин и начинает наворачивать круги на пустом месте.

– Слушай, дорогуша, я не думаю, что это был настоящий репортаж. Какой-то фейк. Понимаешь, это вымысел? Наверняка трейлер к новому фильму. Скоро ведь должен выйти фильм про какого-то монстра, верно? Летом. Летом всегда выходят фильмы про больших монстров.

– Нет. Нет, нет, нет! Это настоящие новости! Это правда случилось! Все об этом только и говорят. Разве с тобой никто об этом не говорил?

– Что ты там делаешь? – кричит мне Тони.

Этого достаточно, чтобы сдвинуть меня с места. Я машу ему пачкой сигарет, в которой спрятана небольшая доза ябы[1].

– Не ждите меня! – говорю я достаточно громко и выхожу на улицу через раздвижные двери. До конца смены еще четыре часа. Когда я закончу, уже стемнеет. Ну и что с того? Я по-прежнему напеваю мелодию.

Идет снег, он заметает парковку. Я достаю таблетку ябы, завернутую в клочок туалетной бумаги, и глотаю ее без воды, представляю себе, как она падает в желудок, словно астероид. Потом закуриваю сигарету. Вдыхаю запах паленой бумаги. Закрываю глаза, просто потому что мне так хочется, а когда открываю их, то боюсь увидеть тренера Джули, ожидающего меня на заснеженной парковке. Боюсь, как бы он не сказал мне, чтобы я держалась подальше от футбольного поля. Боюсь, что ему и всему городу известно о запрете приближаться к дому Джули на расстояние меньше двухсот ярдов, запрете, который я постоянно нарушаю. Я не боюсь монстров Дарлин. По крайней мере, пока. Я боюсь, что буду вечно стоять перед «Биг Уай», но и уйти я тоже боюсь. Я боюсь, что остановку уже всю замело. Я боюсь, что надела неподходящую обувь. Боюсь, что не знаю, поедет ли Джули из школы домой на автобусе. Я боюсь дома. Моего и ее. Теперь это разные дома. Но когда-то ее дом был и моим тоже. Джули называет мою мать «Бабуля». Бабуля больше не отоваривается в «Биг Уай».

Я все еще напеваю про себя песню, теперь она звучит через окурок сигареты.

Боже, ты ведь знаешь, как это нелегко.

Пой песню, девочка.

После «Биг Уай» я не еду домой. Вместо этого сажусь в автобус и отправляюсь к Тони. Этот тупица дал мне ключи. Я надеваю его ботинки, но они мне слишком велики. Выпиваю пиво из его холодильника и пробую кое-что из его еды. Захожу в его спальню и ищу в тумбочке наличку. Нахожу пистолет размером с кулак, которым он мне не раз тыкал в лицо, и скомканные тридцать шесть долларов, но этого недостаточно.

Долго я тут не задержусь. Сегодня вечером я должна вернуться домой. У меня нет выбора. Жить, когда у тебя нет выбора, намного проще.

Сперва я сажусь за компьютер Тони и захожу на «Форум пользователей». Есть такой форум. Анонимный и бесплатный. Знаете, и то и другое – очень здорово, там я чувствую себя в безопасности, он помогает мне не сдохнуть. У меня там ник – «несовсемздесь», и вчера я запостила вопрос.

несовсемздесь

употребление мета

некто хочет знать: если проглотить ябу, не навредит ли это желудку? Некто и его знакомые иногда глотают ее, в том числе на голодный желудок, и это, наверное, нехорошо. или просто некто так считает, поэтому и хочет выяснить, так ли это плохо, как он думает. помогает ли использование туалетной бумаги? вызывает ли это боли?

Я называла себя «некто», хотя это и было запрещено правилами форума. Но другие тоже пользовались этим словом, оно стало чем-то вроде местной шутки. Первый же ответ сбил меня с толку.

ДокБраунстоун

Re: употребление мета

НЕКТО пробовал так делать и туалетную бумагу тоже использовал. От малых доз особого вреда не будет, разве что может случиться небольшой запор. А вот от больших будет совсем хреново… НЕКТО как-то проблевал так несколько часов, а его приятелю даже промывали желудок. Так и до передоза недалеко. Жестокая штука, особенно для желудка. Ты ешь ее, она ест тебя. Так что играй с метом аккуратно. Лучше не глотать его и не засовывать себе в задницу. В любом случае, результат можеттебе не понравиться.

Я не могу понять, из-за чего именно, по мнению пользователя «ДокБраунстоун», у меня может возникнуть запор: из-за небольшого количества мета или туалетной бумаги? Запоры меня не пугают. Если такая проблема возникнет, решу ее с помощью слабительного. Все равно питаюсь я плохо. Меня волнует только боль в животе, из-за которой ты сгибаешься пополам, как лист бумаги. Тут еще три ответа.

черепнаякоробка

Re: употребление мета

В интересах здоровья лучше принимать перорально, в таком случае уровень сыворотки крови и нейротоксичности будет невысоким. О да, некто именно этого недостает. Добавь немного кокса в апельсиновый сок или кофе утром и весь день будешь как заведенный. Друзья не говорили некто, что эффект будет не таким убойным?

усовершенствовательб9

Re: употребление мета

Некто слышал, что если глотать мет, то кайф будет просто сногсшибательным. Некто глотает его, и даже при маленьких дозах кайф сильный и длится долго.

снитидикал

Re: употребление мета

эй вы, маленькие нектоши, вылезайте. вам ясно? похоже, тут небезопасно.

Ответ «черепнойкоробки» меня особенно задевает. Он много писал на форуме и постоянно выводил меня из себя, я психовала из-за него, и мой желудок болел еще сильнее. Он ведь понятия не имеет, о чем говорит, но делает вид, будто такой всезнайка, притворяется, что ему все известно. Что он может взять и измерить сыворотку крови или нейротоксичность так же легко, как взвесить ингредиенты для приготовления капкейков. Сквозь боль я вдруг чувствую легкий приступ голода. Может, все-таки стоит что-нибудь съесть? Или просто представить себе, как ем капкейки, и тогда мне станет легче? Затем на смену мукам голода, порожденным старыми рождественскими воспоминаниями, приходит резкая боль, словно мачете врезается мне в кишки, я вскакиваю и кричу: «Да пошел ты!», обращаясь к монитору компьютера и к пользователю «черепнаякоробка». Я оступаюсь и переворачиваю дурацкое компьютерное кресло Тони, топчу его ботинками Тони, чтобы доломать окончательно, сбрасываю на пол клавиатуру, мышку и все эти дурацкие дерьмовые безделушки, которыми заставлен его системный блок, и топчу их тоже. Я никогда еще не была такой худой, но я все равно давлю и ломаю все своим могучим весом, и предметы хрустят у меня под подошвами, и вдруг весь мир вокруг меня погружается в темноту.

Я говорю Джули, что сломался трансформатор, поэтому в городе отключилось электричество и я приехала к ней.

Я говорю Джули, что ей нечего бояться.

Я спрашиваю у Джули, помнит ли она Юингов и их крошечный красный домик. Он был даже меньше, чем дом Бабули, но более ухоженный. Он стоял на том самом месте, где мы сейчас находимся. Их дом располагался посередине большого холмистого, покрытого лесом участка, как раз напротив дома Бабули. Мистер Юинг умер лет шесть назад, может, семь. А миссис Юинг отправили в дом престарелых. У нее была болезнь Альцгеймера. Их дети продали дом и участок местному подрядчику. Он снес маленький красный домик, выкорчевал все деревья, выровнял землю на участке и сделал террасы, а на вершине холма строит теперь здоровенный особняк в колониальном стиле. Я уже несколько месяцев слежу, как продвигается стройка. Мне так жаль Юингов. Подрядчик прячет ключи от дома рядом с гаражом в пластиковой коробке, за которой находятся уличные розетки. Я показываю Джули ярко-голубой футляр для ключей.

Я говорю Джули, что, когда была в ее возрасте, вечно сбегала из дома Бабули. Я просто переходила через дорогу, сворачивала за угол на Пайнвуд-роуд и шла к дому Юингов. У Юингов было пятеро детей, но они все уже выросли и жили отдельно. Я толком и не видела их. Я пряталась от Бабули, забравшись на одно из деревьев в саду Юингов, сидела там, пока миссис Юинг не приглашала меня в дом, и играла с их кошкой по кличке Булавка. Дом был совсем маленьким: один этаж и всего три спальни. Детские двухъярусные кровати вдоль стен, напоминающие полки в купе. Простыни были туго натянуты на взбитые подушки. У меня там возникало такое чувство, будто я очутилась в огромном кукольном доме.

Я говорю Джули, что кошка Булавка любила, когда я бегала за ней из комнаты в комнату, а она взбиралась по стенам и спрыгивала вниз. У нее была черно-белая шерстка, а из-под верхней губы торчал один зуб. Булавка позволяла мне трогать этот зуб, он был острым, но не таким острым, как иголка, понимаешь? Я рассказываю ей, как иногда нажимала на зуб слишком сильно, и мы обе кричали, а потом я извинялась, пыталась успокоить себя и ее и говорила, что все будет хорошо.

Я рассказываю Джули, что мне кажется, будто мистер Юинг не доверял мне и подозревал в том, что я украла его копилку с мелочью, которая стояла на комоде, и при первой же возможности старался отослать меня домой, но миссис Юинг была такой милой и говорила ему певучим голосом: «Билл». И она так говорила «Билл», что у меня краснели уши и щеки, ведь на самом деле она говорила что-то обо мне, или обо мне и твоей Бабуле. Тогда я не понимала, что именно. Затем миссис Юинг готовила мне сэндвичи с арахисовой пастой и джемом. Вероятно, она покупала яблочный джем специально для меня, ведь ее дети давно уехали.

Я говорю Джули, что мы потом раздобудем немного еды. Миссис Юинг всегда повторяла, что я должна чаще улыбаться, потому что я такая хорошенькая, и ее голос звучал так же напевно, как и при обращении к мужу, хотя я опять-таки не понимала скрытого смысла в ее словах. У меня хватает ума не говорить Джули, чтобы она сейчас улыбнулась. Ей уже восемь лет, и она слишком большая, чтобы слушать такую ерунду, правда ведь?

Не удивлюсь, если мои слова кажутся Джули полной бессмыслицей. Но я просто счастлива быть вместе с ней. Вот недостроенный дом. Стены и окна уже на месте. На полу пока еще нет паркета, только листы фанеры, а повсюду – опилки и штукатурка. Мы находимся в огромной комнате, которую построили над гаражом на две машины. На потолке в двадцать футов высотой столько углов, что в них можно заблудиться. Шорох наших ног отдается глухим эхом. Такое чувство, словно мы вдвоем – последние люди, уцелевшие на Земле.

За окном – сильная метель. Здесь слишком темно и холодно, поэтому остается только закутаться в одеяло, говорить, смотреть и слушать. Мои руки чешутся и дрожат, но не от холода. Джули уже достаточно большая, чтобы расположиться на мне, как на старом скрипучем кресле. Вместо того, чтобы почесать руки, я обнимаю ее. Я напеваю знакомую песню, пока она не засыпает. Но я не могу уснуть. Я больше не могу уснуть.

Налетает сильный ветер, и каркас дома стонет и трещит. Сквозь завывания ветра слышится грохот такой сильный, что у меня дрожат замерзшие пальцы на ногах. Я прижимаюсь спиной к стене, обхватываю Джули руками и ногами. Я говорю Джули, что это вовсе не взрывы, что иногда и зимой бывают грозы. Я несу всякую чушь, но что еще может сказать мама своей дочери?

Мы поднимаемся с пола. Джули делает это быстрее меня. Мои кости словно окаменели, а суставы проржавели, мне опять ужасно хочется курить. А может быть, и не только курить. Впрочем, какое там «может быть»?

Джули стоит у окна, прижавшись носом к стеклу. Мы находимся выше остальных домов в округе и видим дом Бабули внизу, у холма. Он кажется таким маленьким и как будто сделанным из мятого картона, скрепленного скотчем. Дом исчезает из вида, когда Джули дышит на стекло, и все покрывается туманом, пеленой, за которой исчезают снег и тьма за окном.

Грохот становится все сильнее, и по звучанию он ниже, чем гром. То есть кажется, что он ближе к земле. И он не прекращается, не исчезает, не становится эхом или воспоминанием. Он превращает фанерный пол в поверхность барабана. Электропила с острыми злобными зубьями вибрирует и гремит на самодельном рабочем столе посреди комнаты. Потом что-то с шумом ударяется в окно позади нас, Джули кричит и ныряет в одеяла. Я прошу ее успокоиться и посидеть там, а я сейчас вернусь.

Я медленно иду по темному дому. Мне уже много раз приходилось здесь бывать, и я хорошо запомнила расположение комнат. Практика, детка, практика. Тренер Джули по футболу тоже, наверное, поощряет практику? Надо пройти через большую комнату, спуститься на десять ступеней вниз, затем – через столовую, там свернуть на кухню. Здесь нет еще никаких мраморных столешниц, но этот идиот оставил медные трубы, которые я могу забрать и продать. Потом я быстро сворачиваю направо, спускаюсь на одиннадцать ступенек вниз, в подвал, поворачиваю налево, прохожу через дверь в гараж, рассчитанный на две машины, снова налево и через боковую дверь выхожу навстречу ревущему ветру, от которого у меня перехватывает дыхание.

На земле – снег глубиной около четырех или пяти дюймов, этого достаточно, чтобы закрыть носки ботинок Тони. Мои ноги тонут в ботинках, и я не могу согреться. Неудачница. Дрожащими руками я вытаскиваю пачку сигарет. У меня осталась только одна, только одна. Мир вздыхает и дышит громко, как кит у меня над головой. Вокруг скрипят и падают деревья, такое чувство, словно над нашим новым домом на холме разверзлись небеса. Вдали, возможно, в городе, слышен вой сирен. Снова грохот, опять что-то падает, все дрожит, и земля точно раскалывается. И мир опять вздыхает, и нет, мне это не кажется. Вдохи, а затем шумные выдохи становятся все громче. И такое чувство, будто дышит не один кит. У него есть компания. Высоко-высоко над домом Бабули, почти растворяясь во мраке, виднеются густые облака белого цвета, и появляются они в такт дыханию. Три, нет, четыре отдельных облачка, которые выпускают эти ходячие дымовые трубы. Господи Иисусе! Видео Дарлин! Они были там, они ходили и дышали высоко над всем. У дома Бабули спереди исчез кусок крыши. Большая часть крыши покрыта белым, но один из ее фрагментов превратился в черную дыру. Затем те ходячие дымовые трубы начинают двигаться и продолжают разламывать крышу дома Бабули, куски кровли разлетаются по двору, как мертвые черные дрозды, которые всегда падают с неба где-то на юге, но это происходит на юге, и, кажется, я понимаю, что чувствуют люди, когда видят это. Монстры – гигантские тени с огромными булыжниками на концах огромных рук и ног, хотя я не уверена, где у них руки, а где – ноги. Они начинают громить дом, ломать трубу и стены. Звенит разбитое стекло, трещит дерево, и надо всем повисают белые клубы пара – они дышат медленно, но громко и непрерывно, не останавливаясь ни на минуту.

Джули открывает окно надо мной и начинает кричать, звать Бабулю. Я просовываю голову в темный гараж и кричу ей как можно громче, чтобы не слышать это чертово дыхание и шум от разрушаемого дома Бабули. Я кричу, ору ей, чтобы она замолчала, чтобы перестала вести себя, как маленькая. Почему ты такая дурочка, они же тебя услышат!

Некто хочет знать, так ли все плохо, как он думает.

Земля дрожит еще сильнее, потому что они вокруг нас.

Мой желудок умер, мне больно разговаривать, но я все равно прошу Джули не смотреть больше в окно. Я говорю ей, что они ее увидят. Я умоляю ее тихим виноватым голосом.

Я говорю Джули, что в последнее время часто ходила мимо дома Бабули и слышала, как та кричала на нее, называя дурной, плохой девчонкой, и что она точно так же кричала на меня, поэтому я и убегала к Юингам – помнишь Юингов? – но теперь их здесь больше нет, поэтому я и забрала ее сегодня из дома, от Бабули.

С тех пор, как мы сюда пришли, Джули мне ничего не говорила, но теперь из-под одеяла и груды костей моих рук и ног она спрашивает, по-прежнему ли у меня есть пистолет.

Я отвечаю ей, что моя мама превратилась в Бабулю в тот день, когда ей позволили забрать тебя у меня.

А потом рассказываю о том, как это случилось в первый раз, немногим больше семи лет назад, ей в то время было всего восемь месяцев, и я тогда пришла и забрала ее. Я жила отдельно, в центре города, и этот ублюдок Джои с вечно кровоточащими деснами и сигаретными ожогами… Его так долго не было, что я думала, он уже не вернется, а я помню, что совсем не могла видеться с Джули, не могла просто взять и посмотреть на нее, и что хуже всего, я начала забывать, как она выглядит, и каково это, когда меня трогают ее маленькие пухленькие ручки, это, наверное, самое мучительное, что может быть на свете, правда ведь? Да и что еще могло меня тогда волновать? Так вот, из-за того, что эта боль все никак не стихала, я пошла в мамин дом, точнее, в дом Бабули, и я даже не могу сказать, действительно ли осознаю, что тогда происходило, или же просто в памяти осталось объяснение судьи и то, что рассказывали обо мне адвокаты: что я делала перед тем, как мы с Джули отправились на юг, где все утопало в зелени. Я помню, они говорили, что я вошла в мой старый дом, спокойная, как летний день (именно так выразился адвокат, кто-то еще высказал возражение на этот счет), а в руке у меня был большой нож, я вытащила Джули из ее кроватки, хотя не представляю, как бы я могла одновременно держать ее и большой нож. Мне это казалось бессмысленным. Я бы вела себя гораздо осторожнее. И да, после этого мама перестала быть моей мамой и стала твоей Бабулей, это значит, она стала кем-то другим, а этот ее тупой сожитель, с которым только по пьяни можно было связаться – не знаю, кем он там был, он еще ездил на старом красном грузовике, у которого с радиатора почти до земли свешивался ржавый ковш для уборки снега, – так вот, этот мужик был из тех, кто любит распускать руки, кто может вломиться к тебе в ванную, но его там не было, там была я, и, значит, там еще был нож, и эта новоявленная Бабуля… У нее был такой взбешенный вид, толстокожая, как крокодил, руки сжаты в кулаки, волосы пострижены так коротко, что напоминают шлем, но нет, постойте, она выглядела так, словно ее все достало, она была такой старой, худой, высохшей, но она так сильно на меня орала, как будто все у нее было в порядке, просто замечательно, кричала, что она нормальная, или нет, это не так, потому что затем она стала плакать, жаловаться, что больше не может это выносить, вообще ничего не может, говорила, что у нее нашли рак печени, и она сказала, давай, действуй, и я спрашиваю Джули, помнит ли она, как Бабуля все это говорила, и, черт возьми, у меня, кажется, все перепуталось: то, что происходило, когда Джули была маленькой, и события сегодняшней ночи. Можно ли упорядочить все, что происходило? Хотя, мне кажется, порядок теперь не имеет значения, потому что он все равно не изменит того, что происходит.

Я говорю Джули: некто не думает, что ничего такого не случится.

Мы слышим приближающийся вой сирен и слышим дыхание, тяжелый топот и все другие звуки за окном. Они такие громкие, словно мы уже находимся у них в животе.

Я говорю Джули, что бояться нечего. Я говорю ей, что к утру все закончится. Я говорю ей, что все дома вокруг нас и в остальном мире будут уничтожены, растоптаны, их сровняют с землей, но с нами все будет хорошо. Я говорю ей, что мы прокатимся на спине одного из монстров. Их черные чешуйки будут мягче, чем кажутся. Мы возвысимся над всем и почувствуем, как под нами дрожит земля. Я говорю ей, что монстр знает, куда идти, куда отвезти нас, и он унесет нас туда, где мы будем в безопасности, где все некто будут в безопасности. Я говорю ей, что она не помнит, как мы сбежали в первый раз, но мы сбежим снова. Монстр проследует по пунктирным линиям, и вместо деревьев вдоль дороги будут бродить другие монстры, крушить все вокруг и смотреть на нас, как мы едем на юг, не знаю почему именно на юг, почему некто стремится на юг, а может быть, все по-глупому просто – потому что там все утопает в зелени, потому что юг – это не здесь, потому что на юге все так же хорошо и плохо, как в любом другом месте.

За окном мелькают огни, слышится вой сирен, кто-то стучит в двери, по стенам, по крыше. Штукатурка и кусочки пластика сыплются нам на головы, мы падаем и откатываемся на середину комнаты. Джули кричит и плачет. Одной рукой я отвожу волосы с ее уха, чтобы прошептать прямо ей в голову. В другой руке у меня – пистолет Тони.

Я говорю Джули: «Тише, малышка. Тебе не о чем волноваться. Твоя мамочка с тобой».

Кое-что о птицах

«Нью дарк ревью» представляет: «Кое-что об Уильяме Уитли». Интервью с Уильямом Уитли Бенджамина Д. Пиотровски

«Творческий голод» Уильяма Уитли – сборник из пяти повестей и новелл, которые связаны между собой какой-то, на первый взгляд, невидимой нитью, – был опубликован в 1971 году издательством Массачусетского университета. Книга получила университетскую премию в области художественной литературы. Она вышла в ту пору, когда еще не было такой маркетинговой категории, как янг-эдалт литература; истории в ней рассказываются от лица молодых людей, начиная с четырнадцатилетней Мэгги Хольц, которая убегает из дома в лес и берет с собой своего шестилетнего брата Томаса – и все это происходит в течение двадцати дней Карибского кризиса, – и заканчивая последней повестью, чье действие переносится в недалекое будущее – в 1980 год: Вьетнамская война продолжается, призывной возраст снижен до шестнадцати лет, и отряд уставших, подвергшихся воздействию радиации подростков устраивает заговор с целью убить постепенно теряющего рассудок сержанта Томаса Хольца. «Творческий голод» – пророческая и глубокая (но при этом достаточно увлекательная) книга, отразившая тот хаос, который царил в мировой политике и социальной сфере в начале 1970-х. Сборник имел неожиданный успех у критиков и читателей, особенно среди студентов, поэтому «Творческий голод» стал одной из трех книг, выдвинутых на соискание Пулитцеровской премии, однако в 1971 году устроители премии решили не вручать ее. Так случилось, что сейчас «Творческий голод» практически забыт, между тем как последний, написанный Уитли рассказ «Кое-что о птицах», который был впервые опубликован в самиздатовском журнале «Пар» в 1977 году, до сих пор часто переиздается, вызывая споры и завоевывая сердца поклонников литературы ужасов и странной фантастики, и этот весьма ироничный факт не ускользнул от внимания добродушного семидесятипятилетнего Уитли.

Б.П.: Спасибо, что согласились на интервью, мистер Уитли.

У.У.: Я тоже рад встрече, Бенджамин.

Б.П.: Прежде чем мы приступим к обсуждению рассказа «Кое-что о птицах», кстати, замечу, что это мой самый любимый рассказ…

У.У.: Вы очень добры. Спасибо.

Б.П.: Я хотел спросить, не будет ли переиздаваться «Творческий голод»? До меня доходили кое-какие слухи.

У.У.: Правда? Для меня это новость. Конечно, было бы замечательно, если бы с книгой ознакомилось новое поколение читателей, но я не особенно на это рассчитываю да и не предпринимаю активных действий для ее переиздания. Поставленные цели она уже выполнила. Думаю, для своего времени это была важная книга, но сейчас устарела. Настолько сильно, что, боюсь, ее содержание плохо согласуется с современностью.

Б.П.: Между сборником «Творческий голод» и рассказом «Кое-что о птицах» у вас был довольно внушительный перерыв – целых шесть лет. Чем вы занимались в это время: писали что-нибудь или у вас были другие проекты, не связанные с литературной деятельностью?

УУ: Когда вы доживете до моих лет… я понимаю, это звучит как ужасное клише, не так ли? Поэтому позвольте переформулировать: когда вы сможете разделить мою точку зрения, шесть лет покажутся вам не таким уж и долгим сроком. Но я понял суть вашего вопроса. И постараюсь быть кратким. Признаюсь, я был тогда грубым и дерзким, после успеха первой книги я рассчитывал, что издательский мир расстелет передо мной красную дорожку и с восторгом будет принимать все, что я нацарапаю на салфетке. Возможно, так бы и случилось, если бы я получил Пулитцеровскую премию. Поэтому я воспринял решение никому не вручать ее как ужасный приговор всему моему творчеству. Соглашусь, глупый поступок, и, может быть, я рискую прослыть параноиком, однако отказ присваивать премию свел на нет дальнейший интерес к моей книге. Примерно год я пытался залечить мое уязвленное самолюбие, общался с коллегами из различных университетов и какое-то время даже не помышлял о том, чтобы написать еще что-нибудь. Затем более двух лет я изучал проблему все усугубляющегося топливного кризиса и перенаселения Земли. Я также много путешествовал: в Эквадор, Перу, Японию, Индию, Южную Африку. Именно во время этих поездок я и начал наблюдать за птицами. Я был полным профаном в этой области и до сих пор им остаюсь. Как бы там ни было, но я планировал написать роман на основе моих наблюдений. Только эта книга так и не появилась на свет. Я не написал ни одного абзаца. Я не романист. И никогда им не был. Когда путешествия утомили меня и я вернулся домой, я стал интересоваться антиквариатом и в 1976 году купил тот самый антикварный магазин, который располагается сейчас под нами, это и дало мне стимул превратить длинную и не особенно захватывающую историю в короткий рассказ. Я написал «Кое-что о птицах» вскоре после того, как открыл магазин, предполагая, что этот рассказ станет первым в еще одном цикле, посвященном, в той или иной степени, птицам. Эта история была непохожа на все, что я писал прежде: многие могут счесть ее непонятной, экстравагантной, но, тем не менее, она оказалась ближе всего к невысказанной правде, чем остальное мое творчество. К моему величайшему разочарованию, все глянцевые журналы скопом отказались публиковать рассказ, рынок жанровой литературы был мне совершенно неизвестен, поэтому я разрешил моей подруге, игравшей тогда в местной панк-группе, напечатать его в журнале, который она издавала своими силами. Я благодарен судьбе за то, что с тех пор рассказ так часто переиздавали.

Б.П.: От лица всех читателей, обожающих «Кое-что о птицах», позвольте заявить вам, что мы бы многое отдали за цикл рассказов, построенных вокруг этой истории.

У.У.: О, я бросил писательское ремесло. «Кое-что о птицах» стал логическим завершением моей недолгой писательской карьеры и прекрасно справляется с этой задачей до сих пор, Бенджамин.

Мистер Уитли говорит:

– Ну что, вам понравилось интервью?

Уитли ниже ростом, чем Бен, но его не назовешь маленьким человеком: у него широкие, как у борца, плечи и грудь. Кожа бледная, а взгляд карих глаз сосредоточенный, внимательный и полный решимости. Темные, практически черные волосы изрядно поредели, но явных залысин не заметно. На нем твидовый пиджак, шерстяные брюки, вязаный жилет сливового цвета, белая рубашка и серо-голубой галстук-бабочка, который так плотно прижат к шее, словно это бинт, закрывающий рану. Во время интервью он улыбался. Улыбается и сейчас.

– Мистер Уитли, все было отлично. Я безмерно благодарен вам за возможность поговорить с автором моего любимого рассказа.

– Вы очень добры. – Уитли барабанит пальцами по обеденному столу, за которым они сидят, и, прищурившись, смотрит на Бена, словно пытается лучше разглядеть его. – Бенджамин, пока вы не ушли, я хочу вам кое-что дать.

Бен болтает в чашке остатки остывшего чая «Эрл Грей» и решает все же не допивать его. Бен встает одновременно с Уитли, проверяет в кармане телефон и диктофон.

– Ну что вы, мистер Уитли, вы и так были невероятно добры ко мне.

– Ерунда. Вы оказываете мне большую услугу вашим интервью. Я отниму у вас совсем немного времени. И не приму отказа. – Уитли продолжает что-то говорить и исчезает в одной из трех комнат, закрытые двери которых ведут в ярко освещенную и безупречно чистую столовую, являющуюся также и гостиной. В центре комнаты находится обеденный стол из темного мореного дерева, крышка стола держится на одной-единственной ножке, толстой, как телефонный столб. У общей с кухней стены – встроенный книжный шкаф, его полки заполнены до отказа, наверху на шкафу стоят вазы и канделябры. В дальней стене – прямоугольное панорамное окно, синие шторы раскрыты и поднимаются до самой кромки высокого потолка, где лепнина мешает их дальнейшему продвижению. С третьего этажа открывается вид на Данхэм-стрит, а когда Бен подходит к окну, он видит внизу красный свет от вывески антикварного магазина Уитли. Комната красиво и элегантно обставлена, в ней много антиквариата, но Бен этого не понимает, так как его представление о мебели и декоре ограничивается «Икеей», к тому же он отличается патологической неспособностью собрать что-либо сложнее тумбочки.

Дверь открывается, и появляется Уитли. В одной руке он держит конверт, а в другой зажат какой-то маленький, ярко-красный предмет.

– Надеюсь, вы будете снисходительны к чудачествам старика. – Он замолкает и обводит взглядом комнату. – Я был уверен, что купил упаковку маленьких бумажных пакетов. Но, наверное, ошибся. Бенджамин, вы уж простите, что у меня такая дырявая память. Мы можем купить пакет по пути отсюда. Как бы там ни было, я хочу дать вам это. Пожалуйста, вытяните руку.

– Что это?

Уитли осторожно кладет на ладонь Бена птичью голову. Голова маленькая, размером с полдолларовую монетку. Бен никогда в жизни не видел таких ярких красных перьев – только у живого существа оперение может быть таким блестящим, и на мгновение он ловит себя на мысли, что ему хочется либо погладить голову птицы и приласкать ее, либо выбросить, пока она его не клюнула. У головы вытянутый толстый желто-коричневый клюв. Длиной он как вся голова птицы от макушки до основания. По краю клюва растут короткие темные перья, точно такие же окружают глаза. Непроглядно черные зрачки птицы утопают в красных радужных оболочках, но не таких ярких, как перья.

– Спасибо вам, мистер Уитли. Даже не знаю, что и сказать. Она… она настоящая?

– Это голова андского эубукко, обитающего в северной части Южной Америки. Прелестное создание. В описании указывается, что его клюв имеет цвет слоновой кости. Кстати, он похож на рог, вам не кажется? Они питаются фруктами, но также поедают насекомых. Мне кажется, эта неистовая маленькая птичка лучше всего вам подходит, Бенджамин.

– Ничего себе. Спасибо. Но я не могу взять ее. Это уж слишком…

– Ерунда. Я настаиваю. – Он протягивает Бену конверт. – Приглашение на один из тех вечеров, которые я время от времени устраиваю здесь. Всего будет шестеро, включая нас с вами. Мероприятие состоится… ой, да… уже через три дня. Знаю, такие приглашения лучше вручать заранее. Дата, время, а также дополнительные инструкции – все в конверте. Вы должны принести с собой голову андского эубукко, Бенджамин. Она – ваш входной билет, без которого вас не пустят. – Уитли тихо посмеивается, и Бен не знает, шутит он или говорит серьезно.

Б.П.: В этом рассказе столько неопределенных моментов, оставляющих простор для различных трактовок. Давайте начнем с самого начала, со странной похоронной процессии в «Кое-что о птицах». Взрослый персонаж, мистер Х______, вероятно, отец одного из ребят, который не выдерживает и называет его «Папой».

У.У.: Да, конечно. «Папа, тут слишком жарко, чтобы надевать костюмы».

Б.П.: Эта реплика спрятана посреди целого абзаца, представляющего собой поток сознания, в котором дети с восторгом описывают прекрасный день и высохшее, изъеденное насекомыми тело мертвой птицы. Это очень сильное сопоставление, к тому же нас умело вводят в заблуждение. Мы не понимаем, от чьего лица ведется повествование: всевидящего автора или кого-то из героев. Честно признаюсь, когда я читал рассказ в первый раз, я не заметил там слова «Папа». Я удивился, обнаружив его при втором прочтении. Многие читатели говорили, что с ними происходило нечто подобное. Вы так и задумывали это изначально?

У.У.: Мне нравится, когда важные для сюжета детали подаются в непринужденной манере, без нагнетания драматизма. То, что он отец одного, а возможно, и нескольких детей, и что он просто организует похороны этой птицы – домашнего любимца или праздник в честь нее, а вся эта странность и мрачность, окружающие данное событие, существуют лишь в воображении детей – только одна из возможных трактовок. Может быть, все это лишь притворство, часть игры, и мистер Х______ – кто-то совсем другой. Простите, я не смогу дать вам однозначного ответа, и, если вы не возражаете, я сейчас намеренно буду сбивать вас с толку.

Б.П.: Приму к сведению. Мистер Х______ ведет детей в лес, находящийся за старой заброшенной школой…

У.У.: А может быть, школа просто закрыта на лето, Бенджамин?

Б.П.: Ух ты! Ну, хорошо. Кстати, я оставлю это «ух ты!» в интервью. Мне хотелось бы обсудить имена детей. Точнее имена, которые они получают, когда добираются до поляны: Адмирал, Ворона, Полицейский, Контролер и, конечно же, бедняжка Кошачьи штанишки.

У.У.: А может, Кошачьи штанишки – не такой уж и бедный?

В 00:35 ночи раздается громкий стук в дверь Бена.

Бен живет один в маленькой квартире с одной спальней в подвале аварийного дома из красного кирпича, расположенного в районе, который изначально задумывался как престижный. В квартире почти нет мебели, но его это устраивает, единственное, чего ему недостает, – это естественного освещения. Бывают дни, особенно зимой, когда он подолгу стоит, прижавшись лицом к окошку, спрятанному за черной решеткой из кованого железа, около входной двери.

Кто бы там ни был за дверью, он продолжает настойчиво стучать. Бен неуклюже натягивает джинсы, берет металлическую трубу, которая стоит около прикроватной тумбочки (не то чтобы он когда-нибудь пользовался ею, он вообще не дрался с пятого класса школы), и направляется в комнату, которая служит ему одновременно гостиной и кухней. Он не включает свет и размышляет, проигнорировать ли стук или позвонить в полицию.

Из-за массивной деревянной двери слышится голос:

– Бенджамин Пиотровски? Я прошу вас, мистер Пиотровски. Я знаю, уже поздно, но нам нужно поговорить.

Шаркая, Бен идет через комнату и включает свет в прихожей. Он выглядывает в окошко у двери. На ступенях стоит женщина, на ней джинсы и черная толстовка с капюшоном. Бену она незнакома, и он не знает, что ему делать. Он включает верхний свет в гостиной и кричит через дверь:

– Мы знакомы? Кто вы?

– Меня зовут Марни. Я подруга мистера Уитли и пришла по его просьбе. Пожалуйста, откройте дверь.

Теперь, когда она представилась и сказала, что находится здесь по просьбе мистера Уитли, все начинает обретать смысл. Бен никогда не теряет бдительности. Но, несмотря на голос разума, он отпирает замок и открывает дверь.

Марни проходит внутрь, закрывает дверь и говорит:

– Не волнуйтесь, я ненадолго. – Она идет, положив руки на бедра, ее движения легкие, уверенные, как у спортсменки. Она выше Бена и совсем немного не достает до шести футов. У нее темные волосы до плеч, а глаза расположены как-то несимметрично: левый – немного меньше и находится чуть ниже правого. Ее возраст сложно определить – где-то между тридцатью и сорока с небольшим. Как и многим людям, уверенным в своей моложавости (на его румяных щеках до сих пор не растет даже легкая щетина), Бену кажется, что она выглядит моложе своих лет.

Бен спрашивает:

– Не хотите стакан воды или еще чего-нибудь… Марни, верно ведь?

– Нет, спасибо. Собрались чинить водопровод на ночь глядя?

– Что? Ой. – Бен прячет трубу за спину. – Нет. Это… кхм… эта штука для самообороны. Я подумал, что ко мне хотят забраться воры.

– Стук в дверь для вас приравнивается к краже со взломом? – Марни улыбается, но это фальшивая улыбка, такая обычно бывает у политиков. – Простите, если разбудила вас, поэтому сразу перейду к делу. Мистеру Уитли не понравилось, что вы разместили на своей страничке в Фейсбуке фотографию вашего входного билета.

Бен яростно заморгал, как взятый в плен шпион, в глаза которого направили свет яркой лампы.

– Что, простите?

– Вы опубликовали фотографию входного билета сегодня вечером в девять сорок шесть. На данный момент у нее уже триста десять лайков, восемьдесят два комментария и тридцать репостов.

Голова птицы. В перерывах между расшифровкой интервью и настойчивым игнорированием звонков из ресторана (этот засранец Ши опять звонил, чтобы поменяться сменами) Бен с восхищением рассматривал птичью голову. Его поразило, какой она была одновременно легкой и тяжелой на его ладони. Он потратил целый час на то, чтобы сделать постановочные снимки головы, и решил использовать одну из фотографий при публикации интервью. Сначала Бен положил птичью голову на корешок раскрытого блокнота, в котором он делал заметки по ходу интервью. Чуть-чуть повернул голову, чтобы была видна длина ее клюва. Фотография получилась слишком банальной и недостаточно загадочной. На следующих снимках он стал упражняться в несоответствии образов: голова посреди белой тарелки; голова в большой ложке; голова, обвитая синими шнурками от его кедов; голова на холодильнике или на подоконнике в обрамлении черных решеток за окном. Он снял голову крупным планом на потрескавшемся паркете так, чтобы черные глаза, красные перья и клюв цвета слоновой кости заполняли собой весь кадр. Зрители не смогли бы определить настоящий размер головы ввиду отсутствия фона или предметов для сравнения масштабов. Это был самый удачный кадр. Он опубликовал его с подписью: «Читайте скоро в «Нью дарк ревью»: «Кое-что об Уильяме Уитли» (ему показалось, что он придумал нечто невероятно умное). Разумеется, многие его друзья (ведь они были его друзьями, правда же? Можно ли считать полноценными знакомыми кучку аватарок и покрытых пикселями фоток, а также суждения, высказанные людьми, которых никогда не встречал лично?) по онлайн-сообществу любителей литературы ужасов с энтузиазмом комментировали фото. Бен сидел перед ноутбуком и наблюдал, как растет число лайков, комментариев и репостов. Каждый комментарий и репост вызывал у него неподдельный интерес, и он представлял себе, сколько просмотров может быть у его «Нью дарк ревью» благодаря этой фотографии. Он понимал, насколько глупой была эта мысль, но все равно никогда еще не испытывал такого предвкушения успеха и радости.

– Ну да, – говорит Бен. – Фотография с головой птицы. Черт возьми, извините. Я не знал, что этого нельзя делать. То есть я даже не догадывался…

– Мы понимаем ваш энтузиазм относительно мистера Уитли и его творчества, но неужели перед тем, как выложить в открытый доступ фото входного билета на закрытое мероприятие, проводимое человеком, который явно дорожит своей конфиденциальностью, вам даже не пришло это в голову?

– Честно говоря, нет. Но, поверьте мне, я ничего не писал про тот вечер, хотя сейчас я все равно чувствую себя полным идиотом. – Он говорил искренне. Нет, полным идиотом он себя не ощущал, но прекрасно понимал, что Марни сейчас попросит удалить его самый популярный пост на Фейсбуке. – Я прошу прощения.

– Вы всегда реагируете подобным образом, когда вам вручают приглашение на частную вечеринку? Когда вам делают столь личный подарок?

– Нет. Боже, нет, конечно. Вы не так поняли. Я опубликовал этот пост, чтобы… ну, знаете, чтобы подогреть интерес, создать небольшую шумиху вокруг интервью, которое выйдет завтра. Чтобы привлечь читателей. Я не думаю, что мистер Уитли осознает, сколько людей в сообществе любителей литературы ужасов обожает его «Кое-что о птицах» и как сильно им хочется узнать о нем больше, почитать его рассуждения.

– Надеюсь, больше никаких проблем не будет?

– Проблем?

– Недопониманий.

– Нет. Не думаю.

– Вы не думаете?

– Нет. Никаких проблем и недопониманий, обещаю. – Бен невольно пятится назад и натыкается на свой маленький кухонный уголок. Он роняет трубу, и та со стуком падает на пол.

– Вы больше не станете размещать фотографии в соцсетях? И не включите эту фотографию или упоминание о приглашении на встречу в публикацию интервью?

– Нет. Честное слово.

– Нам бы хотелось, чтобы вы удалили фотографию. Будьте так любезны.

В душе у него все кричит от возмущения, ему хочется возразить, что они ничего не понимают, что эта фотография может привлечь внимание читателей к интервью, что все от этого только выиграют. Вместо этого Бен говорит:

– Да, разумеется.

– Тогда, пожалуйста, удалите ее. И я хотела бы увидеть, как вы это делаете.

– Да, хорошо. – Он достает из кармана телефон и подходит к Марни. Она следит за его пальцами, пока он удаляет пост.

Марни говорит:

– Спасибо. Прошу прощения, если испортила вам вечер. – Она подходит к двери. Останавливается, поворачивается и говорит: – Бенджамин, вы точно хотите принять приглашение?

– Что вы имеете в виду?

– Вы можете отдать пригласительный билет мне, если не уверены, что справитесь с ответственностью. Мистер Уитли поймет.

Ему и в голову не приходило отдавать ей подарок писателя.

– Нет, все в порядке. Я оставлю голову у себя. То есть мне бы очень хотелось ее оставить. Пожалуйста. Я понимаю, почему он расстроился, и я больше не предам его доверия, обещаю.

Марни продолжает говорить, неожиданно переходит на личные темы, и происходит все это словно во сне.

У.У.: Мне хорошо известно о том, какую важную роль играют птицы в языческом фольклоре, а также о том, что они являются как бы ключом к пониманию свободы и способности отказаться от всего бренного.

Б.П.: Я думаю, это очень точное определение фантастической литературы, мистер Уитли. Мне хотелось бы, чтобы вы немного рассказали о странных именах детей. Иногда мне кажется, что дети играют роль фамильяров[2] мистера Х______. Безусловно, они его сопровождают и помогают в некоторых делах… возможно, даже лечат, ведь в самом начале книги упоминается, что у мистера Х______ была сильная хромота, но когда он идет за детьми в лес, то, судя по всему, уже не хромает.

У.У. (смеется): Как же мне нравится выслушивать различные теории по поводу моего рассказа!

Б.П.: Вы смеетесь, потому что я заблуждаюсь?

У.У.: Нет, вовсе нет. Когда я писал рассказ, я хотел, чтобы у него возникло как можно больше разных толкований, поэтому мне приятно узнавать новые интерпретации, о которых я даже не догадывался. По крайней мере, осознанно, если вы меня понимаете. Я буду честным с вами до конца, Бенджамин, и впервые публично признаюсь, откуда я взял имена детей. Из песен, которые исполняла малоизвестная панк-группа моей подруги Лиз. Надеюсь, вы не разочарованы?

Б.П.: Нет, что вы. Мне кажется, это нереально круто.

У.У.: Да, это была такая шутка, понятная только своим. Но эти, казалось бы, выбранные наугад имена тоже обрели особый смысл. По крайней мере, для меня.

Б.П.: А как вам такое аллегорическое прочтение – я читал статью одного моего знакомого критика, который считает, что за всеми этими странными и таинственными событиями кроется классическая история. Что Адмирал, Ворона и Кошачьи штанишки – это, своего рода, синкретические воплощения Гора, Осириса и Сета из египетской мифологии, а мистер Х______ не кто иной, как Уицилопочтли – мексиканский бог войны с головой птицы. Насколько близка ее трактовка к реальности?

У.У.: Я не пытался делать конкретных отсылок ко всем этим мифам о богах с телами людей и головами птиц. Но это не значит, что они не повлияли на мое творчество. В детстве я читал мифы о древних богах, и они остаются со мной, как и со всеми нами, даже если мы и не осознаем этого. В этом и заключается истинная сила литературы. И писатель, и читатель могут быть кладезями секретов, о существовании которых они не догадываются.

Бен просыпается только в час дня. Во сне ему снился долгий полуночный разговор с Марни. Они стояли в гостиной и даже не пытались сесть и расположиться поудобнее. Ему запомнилась часть этого разговора, она была следующей:

«Когда вы впервые прочитали «Кое-что о птицах»?» – «Лет пять назад» – «Когда вы переехали в город?» – «Наверное, года три назад» – «Наверное?» – «Простите, это было два года назад, в прошлом сентябре. Мне кажется, что я прожил здесь дольше. Не знаю, почему этот вопрос вызвал у меня замешательство». – «Взрослым вы всегда жили один?» – «Да». – «Как далеко вы находитесь от вашей матери? Можете сказать точно в милях?» – «Про мили я не уверен, но она живет в другом часовом поясе». – «Скажите, почему вам так не нравится ваша работа в ресторане?» – «Приходится изображать любезность. Из-за этого я чувствую себя никчемным и одиноким». – «У вас было много любовниц?» – «Всего две. И оба раза отношения продлились меньше двух месяцев. К сожалению, это было давно». – «Что было давно?» – «Когда у меня последний раз была, как вы выразились, любовница». – «Вы когда-нибудь держали в ладонях живую птичку и чувствовали, какая она хрупкая? Или, может, большая птица сидела у вас на руке или на плече, и вы ощущали, какая сила переполняет ее?» – «Нет. Никогда». – «Что вы выберете: когти или клюв?» – «Я бы предпочел крылья». – «Вы не можете выбрать крылья, Бенджамин. Когти или клюв?» – «Ни то, ни другое? И то, и это?» И так далее и тому подобное.

Бен не вышел на работу и не позвонил. Его телефон вибрирует от бесконечного потока сообщений с вопросами вроде: «Где ты?», «Ты придешь?». Он надеется, что вместо него вызвали этого засранца Ши. «Теперь я буду работать только над „Нью дарк ревью”», – говорит он звонящему телефону. Бен решает, что если избавится от и без того весьма хрупкой финансовой поддержки, то сможет наконец преуспеть на своем любимом поприще. Он говорит: «Тони или плыви», а затем упрекает себя за то, что не смог подобрать более подходящей ассоциации, связанной с птицами. Ведь именно птицы откладывают яйца на скалах где-то у берегов Ирландии, а потом матери выбрасывают своих птенцов из гнезд, и те падают к подножию утеса, чтобы либо взлететь, либо погибнуть. Бен полон решимости превратить свой любительский журнал со статьями о необычной современной литературе ужасов и странной фантастике в дело жизни. Он не настолько наивен, чтобы полагать, будто журнал сможет поддерживать его финансово, но, возможно, благодаря ему он сделает себе имя и обретет авторитет в данной сфере, и это поможет ему добиться большего. Он сможет размещать за деньги рекламные материалы различных издательств, а также запустить подписной сервис электронных книг. Невольно он начинает мечтать о том, как «Нью дарк ревью» выиграет премию в издательской индустрии. После такого успеха он выпустит антологию рассказов, посвященных Уитли, – цикл историй, написанных другими знаменитыми писателями и сосредоточенных вокруг рассказа «Кое-что о птицах». Как жаль, что его заставили удалить фото из Фейсбука! Он боится, что упустил возможность. Сообщения и электронные письма с вопросами, почему он удалил сообщение, только усугубляли ситуацию.

Вместо того, чтобы приступить к работе, реализовать свои идеи по продвижению журнала «Нью дарк ревью» и попытаться заработать на нем, Бен ищет в интернете информацию об ирландских птицах, живущих на скалах, и находит статью о кайрах. Они не выбрасывают своих птенцов из гнезд, птенцы следуют на зов своего отца, находящегося у подножия скалы. И они не летят. Птенцы пикируют вниз, отскакивают от склонов скал, и, если им удается уцелеть, они плывут по морю вместе с родителями.

Бен расшифровывает оставшуюся часть интервью и публикует его. Он размещает ссылки на него на разных платформах, однако интервью не вызывает такой же бурной реакции, как фотография с головой птицы. Он решает продумать долгосрочную рекламную кампанию для продвижения интервью, чтобы оно еще долго вызывало интерес, использовать, так сказать, концепцию «длинного хвоста» (популярный в маркетинге и издательском деле термин, куда же без него). После интервью Бен хочет опубликовать большое критическое эссе о творчестве Уитли. Он перечитывает «Кое-что о птицах» еще восемь раз. В гостиной вешает на стену картонную доску. Расписывает на ней основные события рассказа и чертит карту местности, где разворачивается действие, составляет список всех персонажей и для каждого создает досье, использует отрезки веревок и ниток, чтобы установить связи между ними. Он прикрепляет к доске карточки, на которых выписаны цитаты Уитли. Птичью голову он тоже рисует.

В ту ночь в дверь снова стучат. Но Бен не знает, реальный ли это стук, или он ему только снится. На этот раз звук совсем легкий, похожий на едва слышные прикосновения к двери, а не на стук. В то время, когда Бен писал эссе, он, может быть, и обрадовался бы еще одному визиту Марни, но сейчас натягивает одеяло на голову. В конце концов, стук стихает.

Позже на улице усиливается ветер, начинается дождь, и квартира наполняется разнообразными звуками, чем-то напоминающими хлопанье тысяч крыльев.

У.У.: В этом ведь и заключается вопрос, не так ли? Тот самый вопрос, который фактически задает заглавие истории. Меня всегда восхищали птицы, это началось задолго до написания рассказа. Я никогда не мог сформулировать почему. Да, рассказ странный, ироничный, возможно жутковатый, но на самом деле он о моей любви – другого слова я не способен подобрать, – любви к птицам. Простите, что никак не могу толком ответить на вопрос. Попробую еще раз. Наше восхищение птицами продиктовано не только этой пошлой эзотерической душевной тоской, многие из нас, причем не самые дурные люди, считают, что эти чудесные животные служат олицетворением наших озлобленных, близоруких душ, если у нас вообще есть души. Есть в птицах нечто необычное, как будто они не из этого мира, не так ли? И хвала за это небесам! Кажется, что они обладают знаниями, которые нам абсолютно неведомы. Я не уверен, что могу хорошо объяснить, но именно поэтому я и написал рассказ. В нем мне удалось рассказать о птицах намного лучше, чем я это делаю сейчас. Я, скромный наблюдатель, всегда считал, что наиболее подходящая эмоция, которую мы должны испытывать в присутствии птиц, – это благоговение. Благоговение – смесь страха и даже ужаса с неистовым исступлением.

Бен просыпается оттого, что телефон снова вибрирует – опять звонят из ресторана. В его спальне темно. И, насколько он может судить из своего похожего на пещеру жилища, на улице тоже еще не рассвело. Бен шарит по прикроватной тумбочке рукой и включает лампу, но свет только ухудшает его состояние. В изножье его кровати стоит комод. Он с ним с самого детства, его деревянная поверхность покрыта неосторожными сколами и белыми обрывками бумаги, оставшимися от наклеек с Покемонами. Наверху комода – птичья голова, и она стала такой же большой, как и его собственная. Даже больше. Но окрас оперения все тот же, как у андского эубукко. Красный цвет больших перьев кажется еще более невероятным, как будто прежде и не существовало настоящего красного цвета и впервые он появился на этом гротескном и прекрасном оперении. Бен понимает, что цвет служит для передачи определенной информации. Это предупреждение. Угроза. Как и коричневато-желтый клюв, толстый и выдающийся вперед, словно рог у носорога, – он сурово впивается в его спальню. Глаза у птицы больше, чем его кулаки, и черные зрачки также утопают в красном цвете.

Бен вскакивает, ищет металлическую трубу, сжимает ее обеими руками, как до нелепого короткую и абсолютно бесполезную бейсбольную биту. Он выкрикивает «Кто здесь?» несколько раз подряд, как будто, если станет многократно повторять этот вопрос, на него последует точный ответ. Но ответа нет. Он вбегает в гостиную с криком: «Марни?», открывает дверь в ванную и в кладовку – но там никого нет. Проверяет входную дверь. Она не заперта. Мог ли он сам не закрыть ее на ночь? С чувством глубокого сожаления он открывает ее и выходит на пустое крыльцо. За пределами его квартиры – другой мир из нагромождения кирпичных зданий, нескончаемого потока транспорта, машин, тесно припаркованных друг к другу, насколько хватает взгляда, и тротуаров – этих рек для пешеходов, которые понятия не имеют, кто он такой и что с ним происходит, и которым на это в общем-то наплевать. Бен понимает, что зря он вышел на улицу, поэтому возвращается в квартиру и снова кричит: «Кто здесь?»

В конце концов, Бен прекращает кричать и возвращается в спальню. Он ходит кругами перед комодом так, чтобы видеть птичью голову анфас, а не в профиль. Бен фотографирует ее на телефон и делает групповую рассылку (прикрепив фото) некоторым своим знакомым из сообщества любителей литературы ужасов и вирда. Он пишет им, что это новое фото, но его нельзя публиковать в открытом доступе. Через тридцать минут он получает самые разные ответы: от «Завидую!» и «Да, видел вчерашнюю фотку, но круто» до «Вчерашнее фото было лучше. Можешь прислать мне его?». Никто не пишет, что голова нереально большая, хотя это должно быть заметно, ведь она занимает значительную часть комода. Возможно, все решили, что это фотомонтаж? Или подумали, что птичья голова на вчерашнем фото (снятая крупным планом на полу) была такого же размера? А может бить, увидев это новое фото, они пришли к выводу, что на самом деле голова не того размера, что показался им в прошлый раз? Он пишет ответ: «Вчера голова была не такой большой», но вместо того, чтобы отправить сообщение, стирает его. Бен подумывает о том, чтобы разместить фото с головой на комоде в разных соцсетях, чтобы Марни могла вернуться и снова сделать ему выговор, и вот тогда он ее спросит, почему она вломилась к нему в квартиру и оставила здесь эту чудовищную голову. Ведь это наверняка ее рук дело.

После продолжительного внутреннего диалога Бен набирается мужества и берет голову в руки. Он очень осторожен, старается не дотрагиваться до клюва. Прикасаться к нему – неправильно, неуважительно. Опасно. Он готовится к тому, чтобы поднять тяжелый груз, сгибает колени, но голова на удивление легкая. Однако это не значит, что она хрупкая. Он предполагает, что она и должна быть такой легкой, чтобы большая птица, несмотря на свои размеры, могла быстро летать и охотиться. Взяв голову, он осматривает верх комода, пытаясь найти маленькую голову, которую дал ему мистер Уитли. Но не может ее отыскать. Вероятно, Марни заменила маленькую голову на эту, но его не покидает иррациональный страх, опасение, что за ночь голова просто выросла.

Перья немного маслянистые на ощупь, и Бен старается, чтобы они случайно не застряли между пальцами, пока он осматривает голову и переворачивает ее. Он не может рассмотреть, что находится внутри головы, хотя она явно пустая. Густые заросли красных перьев скрывают отверстие у основания шеи, и, когда он пытается отогнуть их или отодвинуть в сторону, другие перья тут же закрывают обзор. Тьма под перьями словно дразнит его, и кажется, что там – бездна.

Он засовывает в голову правую руку, ожидая нащупать гипс, или пластмассу, или, возможно, проволочный каркас, изнанку затейливой маски, или, возможно, хоть это и кажется невероятным, твердые кости черепа. Его пальцы осторожно исследуют внутреннее содержимое, оно теплое на ощупь, влажное, как мягкая глина, или мастика, или плоть. Он выдергивает руку и трет друг о друга пальцы, а потом рассматривает оставшуюся на них влагу. Он говорит сам с собой, спрашивая, действительно ли его пальцы влажные, он вытирает их о свои шорты. Его начинает мутить (но, как ни странно, это приятное ощущение), когда он думает о том, что мгновение назад его пальцы исследовали содержимое открытой раны. Осмелев, он снова засовывает руку в голову птицы. Бен прижимает пальцы к внутренним стенкам головы, и они проваливаются, как будто он прикасается к коже перезрелого фрукта или овоща. Он погружает пальцы в плоть головы, его рука дрожит, а запястье начинает ныть от напряжения.

С влажным хлюпающим звуком Бен вытаскивает руку. Он грубо переворачивает голову, на мгновение забыв о размерах огромного клюва, и его изогнутый кончик оставляет красную борозду на его руке. Он держит клюв рукой у самого основания, у него не хватает длины пальцев, чтобы полностью обхватить его. Бен пытается раздвинуть половинки клюва, подобно тому как неумелый укротитель львов раздвигает ужасные челюсти, но клюв не поддается, он крепко сжат, будто стиснутые зубы.

Бен относит голову в гостиную и аккуратно кладет ее на пол. Сам ложится рядом, осторожно гладит перья, стараясь не дотрагиваться больше до клюва. Если он будет долго и пристально смотреть на голову, то сможет увидеть свое отражение, крошечное и сжавшееся в комочек, как мышь-полевка, в черных омутах птичьих глаз.

Б.П.: И давайте кратко подытожим. Пожалуйста, остановите меня, если я где-то ошибусь или допущу неточность. Дети во главе с Вороной и Адмиралом выходят из леса, в который мистер Х______ запретил им ходить, и вы чудесно описываете диссоциативную фугу – психическое расстройство Адмирала: «Его новая сущность отделилась от старой, словно он сбросил прежнее оперение». Когда кто-то спрашивает (и мы не знаем, кто это говорит, не так ли?), куда подевался Кошачьи штанишки, Ворона отвечает, что он все еще в лесу, ждет, когда его найдут и заберут, что он не улетел. Кто-то (опять же говорящий не указан) хихикает и заявляет, что его крылья сломаны. Другие дети начинают шуметь, кричать и петь, они хотят пойти за Кошачьими штанишками. Мертвая птица, которую они принесли с собой, забыта. Мне нравится, что до конца остается неясно, надели ли дети маски по ходу истории или они были на них все это время. А может быть, на них вовсе не было масок. Мистер Х______ заявляет, что они смогут уйти от него только после того, как выкопают достаточно большую яму, чтобы малыша можно было уложить в нее, не помяв его перьев. Читатели не знают, говорит ли мистер Х______ о мертвой птице или же это зловещий намек на то, что могло случиться с Кошачьими штанишками – самым маленьким в их компании. Дети тут же уходят, и неясно, выкопали они яму или нет. Мистер Х______ направляется в лес вслед за ними и находит ватагу ребятишек на поляне, солнце клонится к закату, отбрасывая тени, создавая «живые барельефы». Дети высоко подпрыгивают, широко раскинув руки, словно хотят обхватить весь мир, а потом опускаются на то, что издали кажется кучей листвы размером с маленького, свернувшегося калачиком спящего ребенка. Мистер Уитли, это чудесный образ, он невольно навевает воспоминания о веселой, безалаберной, шумной детской игре, и вместе с тем дети похожи на стаю стервятников, исступленно клюющих тушу мертвого животного. Я хочу спросить, куча листьев – действительно просто куча листьев или под ними находится Кошачьи штанишки?

У.У.: Мне нравится, что в этой сцене вы увидели такие причудливые образы, Бенджамин. Но нет, я не стану прямо отвечать на ваш вопрос. Вместо этого я предлагаю вам небольшую игру. Позвольте спросить у вас вот что: вы хотели бы, чтобы Кошачьи штанишки оказался под кучей листьев? И если да, то почему?

В конверте, который вручил ему мистер Уитли, находится список требований. Бенджамин надевает черные носки, рубашку и темные брюки, в пару к которым когда-то шел двубортный пиджак. Он направляется на северо-запад и пешком проходит двадцать три квартала. Он входит в темный антикварный магазин через черный ход, протискивается между узкими полками, заполненными различным инвентарем и чучелами, к лестнице, которая ведет к квартирам на верхних этажах. Он никого не зовет и не называет ничьих имен. Все согласно инструкции.

Дверь в квартиру мистера Уитли закрыта. Бен прижимается ухом к двери, надеясь услышать голоса людей или еще какие-нибудь звуки. Но не слышит ничего. Он держит птичью голову в левой руке, слегка прижимая ее к боку так, что клюв упирается ему в ребра. Голова плотно замотана в белую бумагу, а изогнутый кончик клюва, кажется, в любую минуту может порвать обертку.

Бен открывает дверь, входит в квартиру и осторожно закрывает дверь за собой – так он выполняет последнюю из инструкций списка, который был в конверте. Бенджамин снимает обертку и прижимает голову к груди, словно щит.

В гостиной никого нет. Шторы задернуты, а между окнами висят три настенных светильника с одной лампочкой в каждом, свет от них слабый и тусклый. Он подходит к овальному обеденному столу, за которым они с мистером Уитли сидели три дня назад.

Бен не знает, что ему делать дальше. Во рту у него пересохло, губы потрескались, он боится, что, если сейчас откроет рот, чтобы заговорить, его вырвет. Наконец он выкрикивает:

– Мистер Уитли? Это Бен Пиотровски.

Ему никто не отвечает. Во всей квартире не слышно ни шороха, который выдавал бы чье-либо присутствие.

– Я опубликовал в интернете наше интервью. Не знаю, видели ли вы его, но надеюсь, оно вам понравится. И реакция читателей пока очень позитивная.

Бен медленно идет в глубь комнаты и вдруг ловит себя на мысли, что он мог бы зафиксировать все, что с ним происходит (в том числе и то, что произойдет с ним этим вечером дальше), а потом рассказать о своих переживаниях в необычном и забавном послесловии к интервью. Это отличная идея, которая только укрепит его и мистера Уитли репутацию в сообществе любителей вирда. Да, именно так он и сделает. Бен уже представляет себе реакцию в Сети, она будет еще безумнее, чем реакция на фотографию с птичьей головой. Начнутся споры и обсуждения по поводу того, является ли это загадочное послесловие вымыслом или все произошло в действительности, и не написал ли его сам Уильям Уитли. Интервью и послесловие станут идеальным дополнением к рассказу «Кое-что о птицах». Возможно, Бену даже удастся уговорить мистера Уитли написать послесловие совместно с ним. Или он предложит свою идею мистеру Уитли, чтобы он сам написал, но не послесловие, а рассказ, тогда интервью стало бы частью этого рассказа. А возможно, это положит начало новому циклу рассказов, и Бен примет участие в его создании.

Бен говорит:

– Кстати, эта птичья голова очень симпатичная. Вы, наверное, сами ее сделали. Я не специалист, но работа выполнена мастерски. Наверняка с этим связана какая-нибудь интересная история, и потом вы могли бы рассказать ее. – Ответом служит тишина, Бен добавляет: – Наверное, голову принесла мне ваша подруга Марни. Как вы знаете, мы разговаривали с ней позапрошлой ночью.

Воодушевление Бена по поводу нового цикла рассказов и его уверенность начинают таять в абсолютной, ничем не нарушаемой тишине. Возможно, он приехал раньше остальных, или это какая-то игра, и вечеринка не начнется до тех пор, пока он не решит, какую дверь ему открыть, и вот тогда… а что случится тогда? Это какой-то обряд посвящения? Он станет членом их маленького тайного общества? Бен, разумеется, надеется на это. Какую из трех дверей ему открыть в первую очередь?

Бен спрашивает:

– Мистер Уитли, мне нужно надеть птичью голову? Я прав?

Одна только мысль о том, что он окажется в темной птичьей голове, а его щеки, губы и веки будут прижиматься к тому, что находится у нее внутри, повергает его в ужас. Но сейчас ему больше всего хочется надеть птичью голову, чтобы огромный клюв возник у него перед глазами, как дирижерская палочка, с помощью которой он будет управлять волей других. Вот только он не наденет ее до тех пор, пока не убедится, что должен сделать это.

– Мистер Уитли, что мне сейчас делать?

Дверь слева от Бена открывается, и из нее выходят четверо: двое мужчин и две женщины, все в птичьих масках. Они обнажены, а их тела гладкие, тщательно выбритые. В тусклом свете их возраст невозможно определить. Здесь есть ворона с настолько черными перьями, что кажется, будто ее клюв растет из пустоты; сова с перьями медного цвета и желтыми глазами, такими большими, что в них может утонуть вся комната; элегантный сокол, чей клюв полуоткрыт в птичьей улыбке; и четвертая птичья голова, представляющая собой нечто среднее между павлином и попугаем, с яркими синими, желтыми и зелеными перьями, торчащими над глазами, словно древние зловещие башни.

Они разделяются и идут навстречу Бену, молча, непринужденно. Пятки их босых ног тихо шлепают по паркету. Мужчина в самой яркой птичьей маске, вероятно, мистер Уитли (или мистер Х______), на его коже видны пигментные пятна, морщины и другие признаки почтенного возраста, но мускулы на удивление тугие и рельефные.

Мистер Уитли берет из рук Бена птичью голову и надевает ему на голову. Бен часто дышит, словно готовится погрузиться на глубину, перья проносятся у него перед глазами, всеобъемлющая тьма окружает его, и в этой тьме заключено тепло, которое одновременно удушает и ласкает, а потом он понимает, что может видеть, но не так, как видел прежде. В ультрафиолетовом негативном спектре вся квартира кажется погруженной во мрак, но перья птиц превращаются в потрясающий фейерверк цветов; перед ним возникают потаенные цвета, которых еще мгновение назад не воспринимали его глаза, и эти цвета не поддаются описанию. Мысль о том, что он может никогда больше не увидеть таких цветов, наполняет сердце Бена внезапной тоской. Но насколько прекрасны птичьи головы, настолько же человеческие тела их владельцев с болтающимися, раскачивающимися руками и ногами кажутся уродливыми, слабыми, ущербными и невразумительными, и Бен невольно думает о том, что мог бы оторвать своим клювом эти нежные огрызки.

Двое мужчин и две женщины быстро снимают с Бена одежду. Ворона говорит:

– Кошачьи штанишки ждет, когда его найдут и заберут. Он не улетел. – И они ведут его через гостиную к двери, из которой они появились. Бен напуган мыслью, что она говорит о нем. Он сам не знает, кто он, кем он должен быть.

Они проходят в комнату, большую часть которой занимает огромный матрас. Кровати нет, матрас лежит прямо на полу. Он не застелен, нет даже покрывала. Посреди него – куча сухих листьев. Бен внимательно смотрит на листья, и ему кажется, что он видит очертания того, кто спрятан под ними.

Бен стоит в изножье матраса, пока остальные выстраиваются в ряд с противоположной стороны. Освещение в комнате не такое, как в гостиной. Здесь темно, но видно больше деталей. Маски не кажутся больше масками. Нет явных границ между головой и телом, между перьями и кожей. Неужели перед ним боги? Цвет перьев тоже стал темнее, словно они и не перья вовсе, а кожа хамелеона. Бен испытывает облегчение, потому что не он окажется тем персонажем под кучей листьев, но вместе с тем, ему страшно оттого, что он не сможет снять с себя птичью голову.

Остальные перешептываются, хихикают, ерзают, словно чувствуют его слабость и недостаточную серьезность намерений.

Ворона спрашивает:

– Что ты выберешь: когти или клюв? – Ее клюв почти весь черный, но по краям и на кончике проступает коричневый цвет, будто черная краска начала стираться от частого использования.

Бен отвечает:

– Я все еще предпочитаю крылья.

На матрасе что-то шевелится. Что-то шелестит.

Голос мистера Уитли говорит:

– Ты не можешь выбрать крылья.

Побег

В жизни в Вормтауне есть свои особенности, которых мой старший брат Джо либо не понимает, либо, напротив, понимает хорошо, но не хочет в этом признаваться. Мы живем в Вустере, который, словно дротик, застрял прямо посреди штата Массачусетс. Это вам не Бостон. Никакого океана, только река. Никакой старомодной исторической хрени, привлекающей туристов. Сплошь холмы, колледжи, больницы и церкви, благодаря которым этот загнивающий городишко не выглядит совсем уж неказистым. Что и говорить, место здесь не самое приятное. Но Джо и другие местные богемные типы, жаждущие признания, которого им все равно век не видать, активно стараются рекламировать погонялово «Вормтаун», или «Червегород», словно это придает Вустеру значимость, и как будто от смены гребаного названия жить тут станет хоть немного легче. Они называют себя вормтаунцами, как будто они, в отличие от нас, не обречены на вечное прозябание. Вот и я тоже использую это их забавное словечко, но только потому, что оно ржачное.

Сейчас пять утра. Я сижу на водительском месте ржавого «форда эксплорера» Генри, припаркованного позади ломбарда Эйс на углу Мейн и Веллингтон-стрит. Двигатель работает, багажник открыт, свет в салоне погашен. Сижу, значит, и жду, что будет дальше.

Джо вечно жалуется, что я никогда ничего не продумываю заранее, что действую машинально и вообще у меня куриные мозги. Ну конечно. Он – художник и за свои тридцать лет жизни не продал ни одной картины. Работает посудомойкой в каком-то ресторанчике рядом с Университетом Кларка. Местечко модное, открылось совсем недавно, к концу года, наверное, закроется. Он убирает со столов посуду и не получает чаевых от богатых студентов и их преподов-яппи. У Джо перерасход на двух кредитках, и он живет у своей вечно безработной девушки вместе с ее пятилетним ребенком в квартире с одной спальней. Да уж, Джо, ты все зашибись как продумал. Я хотя бы знаю, куда двигаться, и крепко держусь обеими руками за чертов руль.

Окно в машине опущено, хотя никакой надобности в этом нет. Через стекло я все прекрасно вижу. Это из-за Майка. Он просил меня так сделать перед тем, как отправиться в ломбард.

Черт, как же холодно. Я слишком легко оделся. На мне только коричневая фланелевая рубашка, черные джинсы и ботинки, зашнурованные на лодыжках. Я не взял куртку, а черное худи оставил в своей квартире. Если это мой единственный косяк, то еще ничего. Зима в этом году пришла рано. Черные перчатки совсем не греют руки. Я убираю руки с руля и тру ладони друг о друга, затем откидываюсь на спинку сиденья.

Выстрелы. Кажется, два подряд. Затем после долгого перерыва еще один, и от этого становится немного не по себе. Выстрелы глухие, они доносятся из ломбарда, но все равно звучат так, словно на пол с огромной высоты рухнули здоровенные телефонные книги. Зачем они стреляют? Теперь жди беды. А все должно было пройти более-менее гладко.

Внезапно мне хочется в туалет, хотя я послушался Генри и не стал пить кофе с утра. Я стараюсь дышать тише. Сквозь зарешеченные окна ломбарда ничегошеньки не видно. Я по-прежнему сижу один во внедорожнике на пустой парковке. Я переключаюсь с паркинга на нейтральную скорость, нога тяжело давит на педаль тормоза, я снова кладу руки на руль, туда, где они должны быть: на десять и на два часа.

Дверь черного входа распахивается, они выбегают все разом, кучка темных силуэтов, вижу, как мелькают их руки и ноги. Никто не кричит, они же не кретины, чтобы всполошить всю округу, шипящим шепотом они отдают приказы мне, их скромному водителю. Какое-то невнятное дерьмо вроде: «Поехали, поехали, поехали» и «Валим скорее отсюда».

Будет сделано. Я спокойно поднимаю стекло и слежу за ними в зеркало заднего вида: все происходит как-то одновременно и медленно, и быстро. Эти клоуны усаживаются в машину вместо того, чтобы поскорее запрыгнуть в нее. Тяжелая задница Майка опускается на сиденье позади меня, автомобиль качается. Грег проскальзывает на соседнее сиденье, стаскивая с себя лыжную маску с таким видом, словно она обжигает лицо, и бросает ее на пол автомобиля. Хорошо бы он потом не забыл подобрать ее и выбросить. Грег ужасно рассеянный, не может ни на чем сосредоточиться. Его вообще не стоило брать в дело, тем более уж пускать внутрь. Да, он рос с нами на одной улице, но знаете, он такой недотепа. Господи, его же уволили из бара «Айриш Таймс», где он работал барменом, когда поймали на том, что он воровал деньги у клиентов во время вечерних концертов. Генри идиот, раз решил позвать его, но ему не стоит все это высказывать. Это его шоу. Кстати о Генри, лыжная маска по-прежнему на его мясистом, как окорок, лице. Он бросает брезентовый мешок в багажник и сам запрыгивает внутрь. Я снимаю ногу с тормоза и медленно трогаюсь с места, продолжая наблюдать за Генри, который то появляется, то исчезает в темноте, как мерцающий огонек. Он дергает за шнурок и закрывает за собой дверь багажника.

Я выезжаю с парковки позади ломбарда, и они начинают кричать на меня. А Майк говорит: «Дэнни, дави на газ!» Боже ты мой. Я поворачиваюсь, чтобы ответить какой-нибудь хохмой и успокоить остальных, потому что все эти понукания начинают меня бесить. От страха у меня дрожат пальцы рук и ног, дыхание перехватывает. Майк шлепает меня открытой ладонью по уху, чтобы я смотрел на дорогу. В голове звенит, и на секунду все перед глазами становится белым. Удар Майка не облегчает моего положения, но мне удается свернуть налево на Мейл-стрит и ни в кого не въехать.

Они продолжают переговариваться сзади. Ухо горит, я стараюсь смотреть на синие и белые огни Мейн-стрит, пытаюсь сосредоточиться и придумать, что делать дальше. Я кричу через плечо два раза подряд:

– Засранцы, вы не хотите рассказать мне, что случилось?

Майк отвечает:

– Все шло как по маслу, кассу открыли без проблем, а потом этот громила решил врезать старику за прилавком. – Майк сделал паузу, ожидая, что Грег попытается ему возразить. Но у Грега хватает ума промолчать.

Хоть меня там не было, я могу себе представить, как все произошло. Эти трое набросились на старика у черного входа, так ведь? Генри знал, что старик будет там. Он заранее выяснял такие вещи. Значит, они на него набросились, вошли внутрь и заставили его открыть кассу за прилавком. Генри говорил с ним медленно, спокойно, словно гипнотизируя, убеждая, что все будет хорошо. Генри это умеет. Когда мы были детьми он подговаривал нас воровать сигареты и порножурналы. В общем, Генри убеждал старика, что ничего страшного не произойдет, никто не пострадает, что он пройдет к нему за прилавок, заберет деньги из кассы, а потом – украшения и часы, которые хранились в сейфовых ячейках. Вероятно, в тот момент старик и сказал нечто такое, что не понравилось Грегу, или как-то не так посмотрел на него – Грег часто ловил на себе косые взгляды: у него были слишком маленькие для его лица глазки, а рот напоминал прорезь. Или, может, у Грега просто чесались руки набить кому-нибудь морду, или он пытался доказать Генри, какой он крутой и чокнутый. Я сейчас не буду говорить это Майку, но все равно Генри виноват в том, что позвал Грега, он же знал, на что Грег способен. В данном случае он одним ударом перекинул того дряхлого старикашку через прилавок.

Майк говорит:

– А когда старик поднялся, в руке у него…

Грег прерывает рассказ Майка криками:

– Эй! Эй!

Я снова смотрю в маленькое зеркало заднего вида и вижу только, что Грег обернулся, встал коленями на сиденье, схватился руками за спинку сверху и заглядывает в багажник. Он раскачивается из стороны в сторону, пританцовывая, как собака, радующаяся предстоящей поездке. Может, ему, как и мне, хочется в туалет?

Грег говорит:

– Куда, черт побери, делся Генри?

Здорово. Парень совсем рехнулся? Почему бы Генри не сказать ему что-нибудь? Может, он ждет, когда Грег свесит голову вниз, и тогда внезапно стукнет его так, что у того искры из глаз посыплются?

Грег начинает выговаривать мне, что мы бросили Генри, что я все просрал, раскачивается, ударяется о стены машины и о сиденье, отталкиваясь от них, как резиновый мячик вроде тех, что можно купить в магазине за четвертак. Я тоже кричу ему в ответ:

– Ты вообще о чем?

Я говорю ему, чтобы он заткнулся, прошу Майка заткнуть его. Ноль реакции. Лучше бы ответили. Затем Майк поворачивается, но он слишком громоздкий, чтобы полностью развернуться на своем сиденье. Поэтому он просто выгибается и свешивает голову через сиденье в багажное отделение.

Майк говорит:

– Его тут нет.

И он произносит слова так, словно это реплика в фильме.

– Его здесь нет, – повторят Майк самому себе.

– Подождите, подождите. – Меня все это достало. – Генри? Генри, хватит придуриваться! – Мне никто не отвечает. Он ведь просто придуривается, правда? Прячется сзади за сиденьем, прикрывшись брезентовым мешком.

Но он не отвечает.

– Что ты наделал?

Я говорю:

– Я видел, как Генри бросил в машину мешок, а потом забрался сам. Я видел его. Клянусь, вашу мать! Он убрал шнурок и закрыл дверь багажника.

Грег просовывает голову между передними сиденьями и кричит мне в ухо, по которому ударили:

– Ни хрена ты не видел! Его там нет.

– Хватит, – возмущается Майк и дергает его назад, заставляя сесть на место. – Нам нужно подумать.

О, супер! Я, конечно, ценю Майка, но он – типичный громила, из тех, кто может дать тебе по уху, а вовсе не мыслитель. Когда ему приходится думать, он начинает злиться и может наворотить дел.

– Поворачивай, Дэнни. Мы не можем бросить его, – говорит Грег.

Внутри у меня все переворачивается. Чертов Генри! Теперь я понимаю, что его действительно нет в машине с нами. Генри не с нами, и это моя вина. Но мы не можем повернуть.

– Вы думаете, это отличная идея, да? Сейчас развернемся и подберем его на ближайшем углу, какие проблемы! – Затем я обращаюсь к Майку: – Назад мы не поедем. Но я сейчас остановлюсь.

– Зачем?

– Хочу посмотреть, что у нас в багажнике.

– Приятель, мы не можем бросить Генри, – говорит Грег.

Майк смотрит на меня. Точнее, на мое отражение в зеркале заднего вида. Возможно, там я выгляжу иначе.

– Мы не поедем назад. Мы не будем останавливаться. Нам сейчас нельзя останавливаться. Поезжай дальше.

Я киваю. Может, я неправ, и мозгом всегда был Майк, а вовсе не Генри. Майк прав. Насчет всего. Но если бы Майк сказал мне повернуть, я сделал бы это. Он знает Генри так же давно, как и я, мы оба ему всем обязаны.

Мы проезжаем мимо отелей, местного стадиона и медицинского центра. Нам часто попадаются съезды на трассу. Возможно, стоит воспользоваться одним из них и уехать прочь из Вормтауна. Вместо этого я включаю свет в салоне.

– Мешок на месте?

Грег поворачивается и смотрит в багажное отделение:

– Ружье и мешок там. – Он поднимает мешок, и там что-то звенит, словно он набит мелочью. – Тут столько крови. Господи, что за хрень?

– Генри ранили? – Я так и не дослушал историю о том, что случилось в ломбарде после того, как старик упал за прилавок, а потом прозвучали три выстрела.

Майк говорит:

– Старик достал пушку – какое-то полуавтоматическое дерьмо. Но я не думаю, что он попал в Генри. Я стоял рядом с ним, и он не сказал, что его ранили.

Я не спрашиваю насчет выстрелов, которые слышал. Теперь до меня начинает кое-что доходить. Я спрашиваю:

– Ладно, а как тогда закрылась дверь багажника?

– Что? – Майк снимает лыжную маску. Он трет ладонью свою бритую налысо голову и густую щетину вокруг эспаньолки. Закрывает глаза и складывает руки на груди. Грег садится на свое место и поднимает руки, показывая свои мокрые брюки. Они перепачканы чем-то красным.

Я говорю:

– Задняя дверь. Как она закрылась? Пока я вас ждал, ребята, она была открыта. Мы так договаривались. По-вашему, мне все это привиделось? И на самом деле Генри был ранен, он забрался в машину сзади, но у него не хватило сил закрыть багажник, а я, вероятно, тронулся с места, прежде чем дверь все-таки захлопнулась, и он выпал на парковку? Но что-то здесь не сходится. Как тогда закрылся багажник? Или вы хотите сказать, что Генри потом поднялся, закрыл багажник, постучал по нему два раза и пожелал нам счастливого пути?

Грег говорит:

– Вот блин. Нет, все было не так. Генри решил прикрыть свою задницу и подставить нас, повесить на нас и ограбление, и стрельбу. Мужики, эта кровь была на мешке. Его самого не подстрелили. Мешок лежал в крови старика после того, как Генри с ним разделался. Так ведь, Майк?

Майк отвечает:

– Я не помню. Я не знаю.

Грег продолжает:

– Да, так все, наверное, и было. Он бросил здесь мешок и свой обрез, чтобы повесить все на нас, а сам смылся. Ублюдок.

Майк поворачивается к Грегу и смотрит на него, как ребенок на большого страшного жука, которого собирается раздавить.

– Если даже он так и сделал, я его не виню. Мы все влипли в дерьмо из-за тебя.

Грег не отвечает ему, он боится Майка. Как и я. Я сворачиваю в жилой квартал, на дорогах уже появляются первые местные жители, спешащие на работу. Может, оно и к лучшему. Мы сможем затеряться среди будничного движения.

Грег спрашивает:

– Что будем теперь делать, ребята? Куда поедем?

Изначально мы собиралась проехать через весь Вормтаун, а затем направиться в Оберн, где у девушки Генри был старый фермерский дом. Тогда этот план казался нам хорошим. Сейчас я вижу, что в нем полно дыр, похожих на мультяшные мышиные норки. Может, мой брат Джо был прав. Я ничего не продумываю заранее.

Майк говорит:

– Мы не поедем к ней домой. Раз Генри решил нас сдать, ему это будет только на руку.

– А если это не так? – спрашиваю я совершенно искренне. Потому что мне кажется это неправдой. Это так не похоже на Генри. Он не устроил бы нам подставу даже после того, как у Грега сорвало башню и он натворил дел. Генри всегда о нас заботился. Он был на пятнадцать лет старше меня и работал на заправочной «Мобил» в нескольких кварталах от того места, где прошло мое детство. Он рано начал седеть и был похож на чьего-нибудь папашу. Пару раз он спасал нас с Майком, когда по дороге из школы на нас нападали другие мальчишки. Во второй раз, он проломил им головы велосипедной цепью. Так что Генри защищал нас. Он возил нас по Вустеру, сидел и смотрел, как мы гнули автомобильные антенны и били стекла рядом со студенческими общежитиями Холи-Кросс и Кларк. Генри продавал нам травку и помогал сбывать ее нашим друзьям. Под «нами» я имею в виду меня и Майка. Мой брат Джо не любил Генри, не доверял ему и никогда не ходил с нами. Я пытался убедить его, что Генри – хороший парень, что он прикольный, что он один из нас, но Джо это не волновало, он меня просто не слушал. Он никогда меня не слушал. Упрямый говнюк играл роль старшего в семье и нес бред о том, что знает, как лучше всего. Поэтому я общался с Майком и Генри, а Джо оставался дома с бабушкой и писал свои чертовы картины, пока она смотрела телик.

Майк говорит:

– Даже если это не так, мы все равно не можем приехать в тот дом без него.

Грег начинает причитать и плакать, закрыв лицо руками. Час от часу не легче. Затем он заводит старую песню:

– Твою мать. А если мы его бросили? Мы не можем его там оставить. Может, он сейчас прячется в мусорном баке или еще где-нибудь рядом с ломбардом и ждет, пока мы вернемся? Давайте позвоним ему? Майк, позвони.

– Мы не можем. Никаких звонков.

Майк опять прав. Особенно если мы оставили истекающего кровью Генри на парковке. Копы или скорая наверняка уже нашли его. Нельзя допустить, чтобы нас отследили по звонку.

И вдруг меня осеняет. Куда мы можем поехать. Отличное место, где можно укрыться, если ты решил податься в бега.

Я говорю:

– Ребята, я знаю, куда можно поехать.

Ехать придется дольше, чем мы планировали. Нужно избегать Массачусетской автомагистрали с ее пунктами оплаты проезда и камерами. Поэтому мы отправимся на север по трассе 190, потом свернем на запад по трассе 2, потом – снова на север по трассе 91, переедем через реку и лес и двинемся прямиком к старому бабушкиному дому у озера в штате Вермонт, в маленьком провинциальном городке Хинсдейл неподалеку от Братлборо. Этот дом ей больше не принадлежит, впрочем, он вообще никому больше не принадлежит. Моя прабабка построила этот маленький одноэтажный дом с двумя спальнями около озера, которое находилось в частном владении. Я даже не помню, как это озеро называется. Но название длинное с большим количеством согласных.

А моей бабушке дом больше не принадлежит, потому что ее семья никогда и не владела этой землей. Они взяли ее в аренду на девяносто лет. Бабушка умерла два года назад, в том же году истек срок договора. Штат забрал себе землю, даже не предложив новой аренды, ходили разговоры, что озеро и дом перейдут в пользование какой-то электроэнергетической компании и здесь будут строить станцию или еще какое-то дерьмо. На встрече по поводу прав на недвижимость я чувствовал себя не в своей тарелке, поэтому оставил Джо разбираться с юристами. Два года назад мы с Джо были там в последний раз. Мы двое и большой мусорный бак. Даже ничего себе на память не оставили.

Насколько я знаю, этот ветхий домишко никуда не делся. Я также не могу себе представить, чтобы кому-нибудь пришло в голову им воспользоваться: он находится в ужасном захолустье, и к нему ведет однополосная грунтовая дорога в пять миль длиной. Впрочем, сейчас мы всё проверим.

Мы едем по трассе 190 уже почти полчаса. Наконец, сворачиваем на трассу 2. Телефоны выключать не стали на случай, если Генри позвонит нам или напишет сообщение. Но он так и не вышел на связь. По радио тоже никаких новостей.

Я вытаскиваю мобильный из кармана и смотрю на экран. А еще мне хочется, чтобы позвонил Джо. Я знаю, что не могу ответить на его звонок. Мы уже месяц с ним не разговаривали, после того как я позвонил ему, а он принялся отчитывать меня за то, что я не могу найти нормальной работы и по-прежнему тусуюсь с Генри.

Грег не способен долго молчать и, как всегда, принимается нести себе под нос всякую чепуху. Хорошо бы Майк оторвал ему башку, как одуванчику, если он не заткнется. Грег говорит:

– Это большая ошибка. Мы едем в какое-то место и даже не знаем, сможем ли там остановиться. Просто охренительный план!

Майк успокаивает:

– Все будет в порядке.

Грег трет затылок и лицо.

– Я и так дерьмово себя чувствую, а вы, идиоты, делаете только хуже. – Его лицо мокрое от пота, он тяжело дышит и часто моргает, словно его веки превратились в пару колибри – совершенно безумное зрелище. Грег говорит: – Может, остановимся и немного передохнем? Выбросим ружье и мешок, чтобы не таскать это дерьмо с собой? С тем же успехом мы могли бы написать на стеклах машины: «Это сделали мы».

Нам нужно подумать о том, как избавиться от улик. Майк не согласится с предложением Грега, он никогда не признает, что тот способен сказать что-то дельное.

Майк отвечает:

– Мы не остановимся. Мы выбросим всё, когда приедем на место.

Грег закрывает глаза и подносит руку ко рту. Как будто его сейчас вырвет.

– Выбросите рядом с домом на озере? Вы гребаные недоумки!

Я говорю:

– Грег, успокойся.

– Даже если мы доберемся туда, а скорее всего, у нас ничего не выйдет, даже если в доме никого не будет, а там наверняка кто-то есть, что мы будем делать? Устроим там себе уютное гнездышко, а потом сбросим это дерьмо в озеро? В то самое озеро, рядом с которым мы остановимся? Мило. И никто никогда это дерьмо не найдет, верно? – Голос Грега становится все выше и громче, срываясь на визг, его лицо краснеет.

Я поворачиваюсь, потому что хочу своими глазами, а не в зеркало заднего вида увидеть, как Майк ему врежет. И тут голос Грега резко обрывается. Он смотрит на нас, открыв рот и выпучив глаза, а его лицо начинает трескаться, расползаться, разваливаться на части, я быстро отворачиваюсь, потому что не могу видеть выражение его лица в этот момент, не могу смотреть и на то, что произойдет дальше, лучше уж наблюдать за этим через зеркало заднего вида.

И вот я смотрю в зеркало и не вижу Грега. Он будто пропал. Затем он снова появляется и начинает мерцать. В зеркале то появляется, то исчезает его отражение. Он не двигается. Он мигает, как чертова лампочка.

Я оборачиваюсь. У Грега больше нет горла. Только красное месиво. Кровь течет у Грега из глаз, носа, ушей, его рот открыт и не закрывается, словно в немом крике, – и почему он так держит рот? Глаза тоже открыты, белки стали красными, а потом раздается нечто, похуже крика – из его растерзанного горла вырывается жуткий шепот, шипение, с которым обычно выходит воздух, и он начинает меркнуть. Снова эффект мигающей лампочки. Брызги крови покрывают окно пассажирского места сзади и сиденье Грега, но он там больше не сидит. Его там нет. Он исчез.

Майк зовет Грега по имени и начинает колотить по моему сиденью, по двери и потолку. Я поворачиваюсь, давлю на педаль газа, сам того не сознавая, и едва не въезжаю в движущуюся перед нами фуру. Жму на тормоз и резко сворачиваю на обочину, под колесами – ребристые полосы на краю дороги, затем – трава и земля, наконец, мне удается остановить внедорожник. Майк по-прежнему кричит. Я смотрю на приборную панель, на спидометре – ноль, потом гляжу на дорогу, но перед глазами – только лицо Грега перед… перед чем?

Я кричу Майку:

– Что? Что с ним случилось?

– Я не знаю, Дэнни. Поехали. Поехали дальше.

– Что?

– Поехали дальше, твою мать! Поезжай, поезжай… – Майк все повторяет и повторяет эту фразу, словно разговаривает сам с собой.

Мне хочется выскочить из машины и бежать сломя голову. Но я этого не делаю. Я слушаю Майка. Завожу мотор. Выезжаю с обочины на шоссе. Я еду дальше и стараюсь не смотреть в зеркало заднего вида.

Облачно. Тучи повисли совсем низко и продолжают сгущаться. Мы едем на север по магистрали 91. Майк расположился посередине заднего сиденья и занимает собой все зеркало заднего вида. Он смотрит на свое отражение. Возможно, старается удостовериться, что он все еще здесь. Я тоже смотрю на него и на то, как он сжимает обрез Генри. Каждые пять минут его руки начинают трястись. И ружье тоже дрожит в его руках.

Я пытался сбросить скорость и свернуть с трассы на какой-нибудь пустынный участок, но Майк мне не позволил. Он грозится отстрелить мне голову, если я остановлюсь. Говорит, чтобы я ехал дальше. Не останавливался. И я еду, потому что мне страшно и я не знаю, что мне еще делать. Я уверен, что Майк меня не пристрелит, он на такое не способен. И тем не менее.

– Майк, послушай.

– Я еще здесь.

– Нам все нужно обдумать. Вспомни, что случилось в ломбарде. Старик стрелял в Генри?

– Все произошло так быстро. Он вскочил и наставил на нас ружье и… я не помню, Дэнни.

– В Грега он тоже стрелял?

Майк качает головой, затем пожимает плечами, а потом его руки снова начинают дрожать.

Я не спрашиваю Майка, не кажется ли ему, что с Генри случилось то же самое, что и с Грегом. Я не спрашиваю Майка о тех трех выстрелах, которые слышал. Я не спрашиваю Майка, не боится ли он, что с ним может произойти то же самое, что и с Генри. Я знаю, что ответит Майк на все эти вопросы. И я знаю, что бы ответил я сам.

Мы пересекаем границу штата Вермонт. В машине какая-то странная атмосфера. С воздухом что-то не то. Он слишком разреженный. Или наоборот, слишком плотный.

Майк говорит:

– Помнишь, как однажды летом твоя бабушка разрешила мне поехать в дом на озере?

– Что? Да, конечно, помню. Бабушка не предупредила твою маму, и ты тоже не сказал ей, куда уезжаешь, и, когда мы вернулись, копы оклеили половину телефонных столбов в Вормтауне твоими фотографиями.

Майк шумно шмыгает носом. Этот звук похож на смешок. Он говорит:

– Тогда я в первый раз оказался в Вермонте. Сегодня я тут во второй.

Я смотрю в зеркало заднего вида на говорящего Майка. Возможно, если я буду очень внимательно наблюдать за ним, он не исчезнет.

– Нам нужно почаще куда-нибудь выбираться.

– Генри и Грег когда-нибудь были у тебя?

– Нет, блин. Грег спалил бы весь дом, пытаясь приготовить тосты. Как, впрочем, и ты, приятель. А про Генри бабушка ничего не знала.

– Знала. Она говорила мне, что мы не должны шляться с непонятным типом, который намного старше нас. Она считала, что это неправильно.

– Когда она тебе это сказала?

– В доме на озере. Это был единственный раз за всю неделю, когда она общалась со мной. – Теперь Майк действительно смеется. – Мне там понравилось, Дэнни. Очень. Но знаешь, это было так странно. Твоя бабушка готовила нам еду, убирала за нами постели, но я не помню, чтобы она с нами много разговаривала. Она почти все время сидела на мостках у озера, курила сигареты «Лаки страйк» или гуляла в одиночестве, предоставив нас самим себе.

Я говорю:

– Дома она вела себя точно так же.

Бабушка кормила нас с Джо, но старалась выпроводить из квартиры, куда мы возвращались только с наступлением темноты. Джо предпочитал гулять самостоятельно и не разрешал мне ходить с ним. Если же на улице шел дождь или по какой-то другой причине мы не могли пойти гулять, она сидела в своей комнате, читала книгу или смотрела свой старенький черно-белый телевизор. И с нами не общалась.

– Дэнни, мне нехорошо. – Майк трет рукой лоб, но по-прежнему крепко сжимает ружье. Его голос звучит тише, как будто доносится из другой комнаты.

– Майк, мы почти приехали, – машинально говорю я. Ума не приложу, что мне делать.

– Знаю, твоя бабушка не обращала на нас внимания, когда мы бывали у тебя дома. Но тогда, вдали от города и всего остального, все было иначе. Там мне показалось это странным. Пару раз утром я просыпался раньше вас с братом и следил за ней. Она долго смотрела на горы или в пустоту. Как будто нас там вовсе не было, Дэнни. И мне, блин, становится страшно, может, нас и впрямь там не было. Вот черт, Дэнни, что-то мне совсем нехорошо.

– Майк, я сейчас остановлюсь. А ты расслабься и продолжай разговаривать со мной. – До съезда с трассы всего миль десять, впрочем, какое это теперь имеет значение? Я медленно съезжаю на обочину. Мне хочется верить, что если мы выйдем из машины, то с нами все будет хорошо, с ним все будет хорошо. Но я слышал три выстрела.

Глаза Майка закрыты, и он явно на чем-то сосредоточен. Лоб покрывается складками и словно живет своей жизнью, губы сильно дрожат. Он говорит:

– Не понимаю, как она могла не обращать внимания на ваши с Джо постоянные стычки. Вы спорили из-за всего. Если честно, мне было не по себе. Может, мне и не стоит об этом говорить. Но не знаю, чувак, как-то это было неправильно. К концу каникул мне вас обоих хотелось избить.

– Это в благодарность за все хорошее, так? Майк, послушай, машина остановилась. Сейчас мы выйдем, прогуляемся. Подышим свежим воздухом, идет? – говорю я, а потом лгу ему: – Это поможет.

– Как называлась та карточная игра, в которую вы, ребята, все время играли?

– Криббедж. Джо постоянно пытался мухлевать.

– Нет, ты был слишком тупым, чтобы правильно сосчитать очки, а Джо ругал тебя за это и… – Майк замолкает и начинает медленно исчезать.

Я кричу его имя, и он возвращается. Он выглядит так же, как Грег. Отовсюду сочится кровь. Во лбу у него дырка размером с монету, и она продолжает разрастаться. Он открывает рот, но ничего не может сказать.

Я снова называю его имя, но имя больше не помогает, так ведь? Я спрашиваю, здесь ли он, со мной. Прошу сказать хоть что-нибудь.

Майк скулит, как чертова собака, которой наступили на лапу, и соскальзывает из своего сиденья, вываливается из двери на обочину дороги, продолжая сжимать в руках ружье.

Я выбираюсь из машины, обегаю ее спереди, в ушах звенит, но не от затрещины, которую он мне отвесил когда-то. Майк спотыкается, бесцельно вертится на месте, его ноги подкашиваются. Глаза закатываются. Он вставляет дуло обреза себе в рот. Нажимает на спусковой крючок и исчезает. Он исчезает и нажимает на спусковой крючок. Что он сделал в первую очередь? Да откуда я, блин, знаю? Но от него не остается ничего, кроме облака из мелких брызг крови, а ружье невероятным образом повисает в воздухе на несколько секунд, после чего падает на асфальт.

Когда я только рассказал Грегу и Майку план побега, я немного переживал, что забыл дорогу к дому на озере. Но теперь все вспомнил. Каждый поворот.

Мне нехорошо. Возможно, из-за того, что случилось у меня на глазах с Грегом и Майком (и с Генри, черт бы его побрал, я же помню, как мерцало в темноте его отражение в зеркале заднего вида, точно помню), я только боюсь, как бы со мной не случилось того же, что и с ними. Джо всегда говорил, что я способен лишь следовать за остальными. Иди ты на хрен, Джо.

Вот как-то так, и сейчас я думаю о выстрелах, которые слышал. Было ли их три? Или четыре? Два первых прозвучали друг за другом, одной очередью. Потом был перерыв. После него – третий выстрел. Но не могло ли выйти так, что в той очереди было три выстрела? И как долго продлилась пауза? Этого я уже не помню.

Я еду по длинной грунтовой дороге. Я здесь один. Вдали уже виднеется озеро и дом, но дорогу перегораживает невысокий проволочный забор. Я тараню его и останавливаюсь около дома. Белая кровля стала зеленой от плесени. Кое-где черепица отлетела, и вместо нее виднеются заплатки из толя. На крытой веранде в окнах пропали все стекла. Если дом развалится на части, пока тут никого нет, станет ли кто-нибудь сожалеть о нем?

Я провел здесь так много тихих, одиноких летних недель вместе с бабушкой и Джо, хотя трудно сказать, что мы были вместе. Джо писал картины, бабушка курила и гуляла. Именно здесь я научился их ненавидеть.

В Вормтауне все обстояло иначе. Там у меня были Майк и Генри. Я был занят, и не оставалось времени подумать о том, какая все это лажа. Я скучаю по Майку. Уже скучаю по нему, как будто с момента его исчезновения прошло несколько лет, а не несколько минут.

Теперь дом пугает меня. Как будто, если я буду слишком долго смотреть на крыльцо, то смогу увидеть там бабушку, которая сидит в кресле и смотрит на озеро, разглядывает там что-то и курит «Лаки страйк». И вдруг прямо сейчас, в этот момент, она повернется и посмотрит на меня?

Я разворачиваю машину и паркую ее так, чтобы видеть озеро, а не дом. Это не помогает. Я чувствую, что дом и бабушка где-то позади меня.

Я не уверен, есть ли здесь связь, но все равно достаю телефон и набираю Джо. Звонок проходит. Он отвечает:

– Привет.

– Привет.

Больше мы ничего не говорим. Сидим и маринуем друг друга в тишине. Я чувствую себя – даже не знаю – как-то по-дурацки. Так всегда было. Возможно, Джо разделяет мои чувства. Как там сказал Майк? Рядом со мной и Джо ему было не по себе. Да, так и есть.

Он говорит:

– Дэнни, что тебе нужно? Хочешь попросить взаймы денег, которых у меня нет? Или тебя опять нужно вытащить из тюрьмы? Обратись за этим к Генри.

– Джо, – говорю я. – Послушай, Джо, мне нужно тебе кое о чем сказать. Это важно.

Я делаю паузу, представляю, что чувствовали Генри, Грег и Майк после того, как в них выстрелили, и до того момента, пока они не исчезли. – Джо, послушай, – повторяю я. – Послушай внимательно. Я сейчас в Вермонте. В нашем старом доме.

Я опускаю окно. Черт, как же здесь холодно! Я уже говорил, что оделся не по погоде. На мне только коричневая фланелевая рубашка, черные джинсы и ботинки со шнуровкой на лодыжках. Я так и не взял куртку и оставил черное худи у себя в квартире. Все, что остается после меня, к сожалению, не исчезает так же, как они. Как могу исчезнуть и я. Так все-таки три было выстрела или четыре?

– Что?

– Да, Джо, я здесь. Один. Дом выглядит совсем хреново. Почти весь сгнил.

– Что ты там делаешь?

– Не знаю. Наверное, пытаюсь убежать. Но не получается. Неважно. Я здесь и решил тебе позвонить. Потому что, мне кажется, я давно должен был тебе кое-что сказать. Ты меня слышишь? Так вот: иди ты на х… Джо.

Я бросаю телефон. Он исчезает где-то внизу. Черные перчатки, которые по-прежнему на мне, не греют руки. Я тру ладони друг о друга и откидываюсь на спинку сиденья. Как же мне плохо. И становится все хуже. Озеро расплывается перед глазами.

Обрез лежит на сиденье рядом со мной. Я могу взять его, а потом… исчезнуть.

Девятнадцать снимков, сделанных в Денниспорте

Один

Это я, стою на крыльце дома, который мы обычно снимали на лето. Сегодня я проезжал мимо этого старого коттеджа. На Сансет-лейн, неподалеку от Депо-стрит. Стены до сих пор выкрашены в цвет морской волны. Рядом еще четыре летних коттеджа, они стоят совсем близко и как будто бы пытаются взять в кольцо наш дом или наоборот защитить его. Я не помню, чтобы дома там стояли чуть ли не друг на дружке и занимали весь переулок. Мне кажется, что раньше там было намного просторнее, чем сейчас.

Посмотрите на меня. Трудно поверить, что когда-то я был таким тощим. Моей сестры Лиз нет на фото, она была на год младше меня, но намного выше и весила на целых двадцать фунтов больше. Вы только взгляните на этого мальчишку. У него ноги тоньше и белее, чем перекладины на крыльце. Этот снимок был сделан в 1986 году, мне только исполнилось тринадцать. Это первая фотография за те каникулы. Я всегда старался, чтобы на первой фотографии был именно я. Мне казалось это очень важным.

Два

Это моя мама, она несет полотенца. У нее уже очень недовольный вид. И я могу ее понять. Мы, дети, не помогли ей разобрать вещи. Вторая женщина – ее младшая сестра, моя тетя Кристина. Она была самой крутой тетей на свете. Она жила в Бостоне и любила играть с нами или водить нас в кино. Кажется, под мышкой у нее торчит коробка с пазлами, которые мы любили собирать дождливыми днями. Тете Кристине и моим родителям здесь где-то около тридцати пяти. Боже, какими молодыми они все были. Сейчас все по-другому, правда? Детей уже так рано не заводят.

У меня был дешевый фотоаппарат, поэтому все снимки немного нечеткие. Он сломался, прежде чем закончилось лето. С правой стороны к дому бегут какие-то люди, их лица трудно разобрать, но на плечах у папы висит мой младший брат Ронни. Он стащил у папы с головы панаму и собирается по-тихому сбежать. Можно рассмотреть панаму, зажатую у него в руке. Ронни было восемь и внешне он напоминал хоббита. Лиз щекочет Ронни и пытается помочь папе. Она всегда вставала на его сторону, а не на нашу.

Три

А это Ронни, остриженный под машинку, стоит посередине большой ямы в песке, которую мы раскапывали почти весь день. На фотографии этого не видно, но справа на голове у него остался клок светлых волос. Ронни так коротко подстригли, что его макушка стала похожа на карту какого-нибудь островного государства.

Песок на дне ямы был мокрым и холодным. Я не мог признаться в этом Ронни, но в тот момент, мне не хотелось продолжать раскопки, не хотелось видеть, что там внизу. Я всегда был трусишкой. Особенно в сравнении с Ронни.

Мы – на одном из пляжей Нантакет-Саунд, что находятся в стороне от Олд-уорф-роуд. Я помню эту дорогу с безымянными отелями, мотелями, ресторанами и пляжами вдоль нее, которые напоминали квадратики на шахматной доске. На этом фото мы – на общественном пляже рядом с курортом, он теперь носит название «Пляж у воды». Но я не помню, что там было тогда. Какой кошмар, правда? Многие мелкие детали забываются безвозвратно. Возможно, если бы я не был так занят фотографированием, то запомнил бы намного больше.

Смотрите: я заснял это случайно, но вот здесь, в правом верхнем углу – ноги моего отца. Он шел с тетей Кристиной к воде, а потом остановился, чтобы поговорить со здоровенным парнем в тренировочных штанах, ботинках и желтой рубашке. Эта желтая рубашка особенно врезалась мне в память. Я его не особенно хорошо рассмотрел, но запомнил, что он был выше и старше отца.

Я спросил у Ронни, с кем папа разговаривает. Ронни не знал. Мы ждали, пока вернется папа, нам хотелось закопать его в этой яме, которая оказалась слишком глубокой для нас обоих. Когда он вернулся и мы спросили его, кто это был, папа ответил: «Да так, один парень». Мы привыкли, что папа мог завести разговор со случайными людьми в продуктовом магазине, на бейсбольном матче, просто на улице, у него с этим не было проблем. Нас это всегда ужасно смущало (особенно Лиз). А он как ни в чем не бывало болтал с незнакомцами, вызывая у них смех или по крайней мере улыбку.

Мы с Ронни попытались зайти папе за спину и столкнуть его в яму. Вместо этого он сам столкнул туда нас. Я стукнулся головой о голову Ронни. Мы не пострадали, но я рассердился на отца, так сильно, как на это способны только подростки. Однако папе было все равно. Он стал забрасывать нас песком.

Четыре

Фотография сделана дождливым днем. Выбор у нас был следующий: пойти с папой за продуктами или остаться дома и собирать пазлы с остальными. Я остался, но так как терпеть не мог пазлы, слушал в плеере Def Leppard и Scorpions.

На самом деле, пазлы никому не нравились. У мамы, тети Кристины, Лиз и Ронни вид тоже не особенно радостный или довольный. Это заметно по тому, как мама сложила на груди руки и отвернулась от стола. Они уже потеряли всякое терпение и сильно злятся друг на друга.

Помню, эта история с пазлами закончилась тем, что они ничего толком не собрали и разошлись, бормоча себе что-то под нос.

Пять

Здесь мы играем в бейсбол с мальчишками, которые остановились в соседнем доме. Я не помню, как их звали. Они были из Джерси. Высокий и рыжий – мой ровесник, у него были ужасные прыщи. Его кожа все время выглядела воспаленной. Рыжий коротышка был на пару лет старше Ронни, он носил большие очки в круглой оправе, как у мультяшного персонажа мистера Пибоди, а вместо прыщей его лицо усеивали веснушки. Вел он себя еще более странно, чем я, а это о многом говорило. Дома мои одноклассники и соседские мальчишки постоянно издевались надо мной, а я был робким и не мог дать сдачи. Но Денниспорт – это не дом, а совсем другое место, и там я, по сути, стал лидером нашей маленькой летней компании, состоявшей из меня, моего брата (сестра Лиз не любила гулять с нами) и рыжиков из Джерси.

Первые пару дней мы пытались приударить за девчонкой из Италии, которую звали Изабеллой. Вот ее имя я хорошо запомнил. Ей было только двенадцать, то есть она была моложе меня, тринадцатилетнего, но выглядела старше. Она совсем не говорила по-английски, у нее были кудрявые светло-каштановые волосы до попы, а носила она совсем коротенькие шортики, отделанные белой тесьмой. Какое-то время она нас терпела, но потом стала гулять с ребятами постарше.

В общем мы либо ходили по пятам за Изабеллой, либо шпионили за моим отцом.

Шесть

Да, я снял свою руку, которая держит стеклянную бутылку с кока-колой. Рядом с одним из общественных пляжей на Олд-уорф-роуд был маленький мотель. И там стоял автомат, продававший колу в старых бутылках. Она была дорогой, а бутылки – маленькими, и колы в них было меньше, чем в банках, но я считал, что в стеклянных бутылках кола вкуснее.

Я как раз находился около автомата, когда нам пришла мысль последить за отцом. Ронни видел, как он шел по песчаной парковке около мотеля. У него была густая черная борода и поджарое мускулистое тело, уже покрывшееся загаром. Меня всегда поражало, насколько я был непохож на отца.

Мы, ребятишки, инстинктивно спрятались за припаркованной машиной. Даже не договариваясь, мы решили, что выскочим оттуда и напугаем папу или попытаемся затащить его на ближайший песчаный холм. Хотя у нас четверых это вряд ли бы получилось.

Только он не пошел в нашу сторону. Вместо этого он направился к дверям в номера мотеля. Словно наугад остановился перед синей дверью и постучал. Дверь открылась, и он вошел внутрь. Никаких приветствий, он просто вошел, и дверь за ним закрылась.

Конечно, шпионить за родителями – это развлечение для совсем маленьких детей. Но мы были на отдыхе, вдали от дома, и словно перестали быть теми, кем были на самом деле (и это особенно приятно, если тебе совсем не нравится то, какой ты на самом деле), так что у нас было оправдание для такого детского поведения. Разумеется, в присутствии Изабеллы все было иначе.

Мы пытались дождаться, пока папа вернется, но он так и не вышел из той синей двери. В конце концов, нам надоело, и мы убежали на пляж.

Семь

Ронни сфотографировал меня исподтишка. Младший рыжик из Джерси сказал, что, возможно, папа обманывает маму и встречается с одной из горничных мотеля. Я набросился на него, обхватил его шею рукой и макнул головой в воду. Не помню, чтобы испытал тогда какой-то особенный прилив сил, но он позволил схватить себя и надавать тумаков.

Восемь

Эта фотография сделана около того же мотеля, где продается кока-кола. Рано утром папа сказал, что собирается на пробежку. Мы с Ронни последовали за ним, и оба вели себя тихо, так как воспринимали нашу игру слишком уж серьезно.

Я пытался сделать фото синей двери, когда она открывается, надеялся разглядеть, кто за ней стоит, но у меня ничего не получилось. То есть я сделал это фото как раз в тот момент, когда дверь открылась. Вы даже можете увидеть едва различимое плечо отца, исчезающее в темной комнате. Но больше ничего не видно.

Девять

Здесь мы в каком-то магазине пластинок в центре Ярмута. На снимке – стена, на которой висят футболки. Вот посередине футболка с эмблемой группы Scorpions, но я не смог ее купить. Я уже потратил все свои деньги на коллекционную карточку с бейсболистом Сэнди Коуфаксом в соседнем магазине. Эта карточка была выпущена не во время его первых игр, а позже, в 1962-м, но все равно я очень радовался, что купил ее.

В тот день мы решили обойти сувенирные лавки и всякие интересные магазинчики. Мы играли в правильных туристов. Было жарко, на улицах – много народу, и нам всем хотелось пойти в разные места, разве что кондитерский магазин ни у кого не вызвал возражений (там я пополнил запасы ирисок и драже). Я ругался с Лиз, которая вообще никуда не хотела идти. Мама с папой спорили насчет того, где нам поесть. Тетя Кристина тоже, видно, была на взводе, потому что взяла Ронни и ушла с ним куда-то. Потом Лиз спорила с мамой, но, по-крайней мере, они делали это тихо, а затем тоже ушли. Мы с папой отправились в лавку, где продавались бейсбольные карточки, потом – в музыкальный магазин, но там папа мне так ничего и не купил.

Затем мы все снова встретились, Ронни улыбался и держал в руках постер какого-то фильма с монстрами. Он стал хвастаться им передо мной. Я начал ныть папе, что он не купил мне ту паршивую футболку. Папа спросил, сколько мне лет, причем таким тоном, что все тут же замолчали.

Десять

Эту фотографию я переместил в конец альбома. Видите, как пустой прямоугольник по цвету отличается от остальных страниц? Он такого же зеленого цвета, но намного темнее. Забавно, как фотографии, эти фрагменты прошлого, способны сохранить истинный цвет альбомных страниц.

Одиннадцать

Этот снимок нечеткий, потому что Ронни толкнул мой локоть в тот момент, когда я снимал киноафишу. Он сделал это не специально, но я толкнул его в плечо в ответ и едва не подрался с ним прямо в очереди. Мы оба были сильно взволнованы, так как не знали, насколько страшным будет фильм. По крайней мере, я точно волновался. Ронни видел множество фильмов ужасов по кабельному телевидению, но это был его первый поход в кино. Для ребенка он вел себя в кинотеатре очень тихо, зато потом весь день говорил об увиденном фильме.

Папа и тетя Кристина повели нас смотреть ремейк «Мухи». Мама осталась дома в одиночестве и раскладывала пасьянс. Она сказала, что не любит фильмы ужасов, и вообще почти весь отпуск просидела дома.

Я устроил все так, чтобы Лиз села у прохода, рядом с ней – Ронни, а потом – я, папа и тетя Кристина. Во время фильма Лиз и Ронни нашептывали друг другу на ухо всякие шуточки, и папа с тетей Кристиной делали то же самое. Я прижал колени к груди, крепко обхватил ноги и просидел так с побелевшими костяшками до конца фильма. История о медленном неотвратимом превращении хорошего парня и чокнутого ученого Сета Брандла, которого сыграл Джефф Голдблюм, в ужасную и отвратительную Брандл-муху вызвала у меня необъяснимую грусть. Я исподтишка посматривал на папу, желая убедиться, что он не превратится в кого-нибудь, не начнет распадаться у меня на глазах и что в его внешности ничего не изменится.

В конце фильма была та ужасная сцена, в которой Брандл-муху стошнило пищеварительным ферментом на руку одного парня, и она растворилась. Знаете, у меня в тот момент перехватило дыхание, а ноги задергались так, словно я собирался вскочить и броситься прочь из кинотеатра.

Я отвернулся и стал наблюдать за папой, который смотрел фильм. И среди всех этих воплей и других ужасных звуков, раздававшихся во время сцены гибели Брандл-мухи где-то на экране, я едва удержался от того, чтобы не спросить папу, с кем он встречался в том мотеле.

Двенадцать

На Мейн-стрит неподалеку от дома, который мы снимали, рядом с пересечением 28-й и 134-й улиц был небольшой закуток со всякими развлечениями для детей. Там был киоск с мороженым, автодром и батуты. Разумеется, я, Ронни и папа пошли туда. Батуты были вкопаны в землю, которую затем присыпали гравием. Когда мы приземлялись, то чувство было такое, словно ты сжимаешься или начинаешь распадаться на части, как Брандл-муха.

На этом фото парковка рядом с автодромом. Мы пошли прокатиться на автодроме после батутов и перед тем, как съесть мороженое. Я сделал это фото вскоре после того, как всякие незнакомые мне люди стали сталкиваться с машинкой отца, а он смеялся громче остальных, весело общался с другими людьми, дурачился. Как я и говорил, все его обожали.

Мы с Ронни заняли очередь на автодром, чтобы прокатиться еще пару раз. Папа отправился на парковку. Я не мог пойти за ним, тогда бы он меня заметил. Вместо этого я попытался сфотографировать его со своего места в очереди. Я не видел, с кем он разговаривал, но слышал его голос. Смотрите, вот здесь витрина, около нее на парковке стоят несколько машин. С самого автодрома было намного лучше видно, но всякий раз, когда я пытался рассмотреть, с кем говорил отец, кто-нибудь загораживал мне обзор, и обычно это был Ронни.

Тринадцать

Эта фотография с первой и единственной встречи нашей летней компании у меня в комнате. Получился отличный динамичный кадр. Размытое белое пятно – это подушка, которую я бросил в рыжиков из Джерси перед тем, как сделать фото.

Мы начали обсуждать музыку. Они любили рэп – правда, довольно типично для жителей Джерси? Потом мы говорили об Изабелле и о том, что неплохо бы пригласить ее в кафе-мороженое на Си-стрит. Затем стали обсуждать наших подружек, которые остались дома. Ни у кого из нас девушки не было. Но на меня вдруг нашла какая-то совершенно неуместная откровенность, и я рассказал, что был ужасно, безнадежно влюблен в девчонку по имени Джей Джей Кац. Рыжики из Джерси решили, что это самое смешное, что они когда-либо слышали, и минут десять кричали мне: «Динааамщица!», подражая герою телесериала «Хорошие времена». В тот момент я потерял статус лидера в нашей компании.

Затем мы стали делиться соображениями о том, чем занимается мой отец. Я рассказал только свое мнение, а про версию Ронни не упомянул. Он сидел вместе с нами, но ничего не говорил. Большинство теорий были несерьезными, шутливыми, вроде того, что мой папа – секретный агент и тому подобное, а потом я открыл рот и слишком разоткровенничался со всеми, кто находился в комнате. Я рассказал им, как осенью отец ставил деньги на футбольные матчи, как приносил с работы то, что он называл футбольными карточками. Это были белые картонные прямоугольники с названиями команд и турнирными таблицами. Он выбирал четыре команды или десять команд, а иногда и то и другое. Бывало, что он просил меня выбрать за него.

Я ничего не знал о том, что происходило с папой, но рассуждал так, будто мне все известно.

Помню, я чуть не рассказал им, как примерно за четыре месяца до отпуска, когда я был в своей комнате наверху, я услышал, как родители ругались на кухне. Папа говорил: «Все будет хорошо» и «Прости», а у мамы случилась истерика, и я не понял, что она говорила, а потом она крикнула: «Да пошел ты!», выбежала из кухни и разбила ударом ноги одно из маленьких стеклянных окошек на входной двери.

Затем рыжик в круглых очках опять начал рассказывать свою теорию о том, что мой отец якобы встречается с другой женщиной. Он заявил, будто отец выглядит как мужчина, который может уговорить женщину пойти с ним в отель. Ронни опять промолчал, но я видел, что он расстроен. Если честно, я даже гордился тем, что мой отец так выглядит, и в какой-то степени подобные размышления придавали мне уверенности в себе.

Я достал камеру и сказал рыжикам из Джерси, что мой отец не встречается с другой женщиной и у меня есть доказательства. Они спросили, нет ли у меня фотки динамщицы Джей Джей. И вот тогда я бросил подушку и сделал фото.

Четырнадцать

Папа пришел домой с утренней прогулки с подбитым глазом. Он смеялся и говорил, что поскользнулся на песке, упал и ударился о почтовый ящик. Я даже удивился, что он разрешил снять себя. Мне кажется, ему не хотелось, чтобы я его фотографировал, но что он мог сделать, когда все на кухне смеялись и показывали на него пальцами?

Пятнадцать

Так, на этой фотографии та итальянка – Изабелла, она идет и машет нам рукой. Мы выследили ее и спросили, не хочет ли она с нами поесть мороженого. Она сделала вид, будто не понимает, о чем мы ее спрашиваем, хотя рыжики из Джерси пытались жестами изобразить мороженое, и вышло у них это весьма непристойно. Было весело. Как бы там ни было, фотку я сделал.

Шестнадцать

Между этой и предыдущими фотографиями прошло некоторое время. Не помню, может, были и другие снимки, но я их потерял, или я вообще ничего больше не фотографировал. Иногда я задаюсь вопросом, как много мне удалось бы запомнить, если бы не было фотографий, этих доказательств того, что все случилось на самом деле?

На этом фото мы завтракаем в «Яйцо и я». У всех понурый и усталый вид, ведь до конца отпуска осталось всего несколько дней. Рыжики из Джерси уехали. Остались только мы. И мы вечно ссоримся и злимся друг на друга. И опять же, возможно, только сейчас, когда смотришь на те события через призму прошедшего, начинаешь понимать, что мы все были на пределе. С папой творилось что-то не то, но никто из нас не понимал, что именно, и мы не говорили об этом.

Тетя Кристина и мама отворачиваются от объектива и друг от друга. Мама, вероятно, смотрит на пепельницу, которую наполнила окурками. Лиз закрывает руками лицо, а Ронни, никогда особенно не любивший позировать, сидит с отсутствующим видом. У него такое лицо с того самого утра, когда папа вернулся домой с синяком под глазом, и тем же утром я рассказал ему о большой ссоре между папой и мамой и о том, как мама разбила окошко ногой.

Все злятся на меня из-за того, что я делаю это глупое фото с ними за столом. А может, они думают о папе и спрашивают себя, почему из всех телефонов-автоматов он выбрал для звонка самый дальний.

Семнадцать

Посмотрите на этот кадр. Здесь был крохотный частный пляж для тех, кто жил в нашем маленьком районе между Депо-стрит и Сансет-лейн, – клочок крутого песчаного склона рядом с большим рестораном «Океанский дом». Во время прилива он даже не был похож на пляж, а скорее, на дюну или песчаный утес. Я ходил сегодня на пляж и не знаю, может, дело в эрозии, или моя память все сильно преувеличила, но теперь там остался только небольшой, едва заметный склон.

В предпоследний день отпуска Ронни бегом взбирался по крутому склону, прыгал вниз, взмывая в воздух, и приземлялся в песок, погружаясь в него по колено. Он так много прыгал, что у него потом все ноги были в ссадинах.

Я прыгнул с ним несколько раз, но после таких приземлений у меня заболели лодыжки. Склон был слишком крутым для меня. Я спустился и забрался на каменный волнорез, а затем спросил Ронни, что, по его мнению, происходит с папой, и он ответил: «Я не знаю». Я спросил, не хочет ли он завтра встать пораньше и вместе со мной последить за ним, когда он отправится на пробежку. Ронни ответил: «Я не знаю». И все. Он спрыгнул, снова забрался наверх и опять спрыгнул.

На этом замечательном фото мне удалось запечатлеть Ронни во время прыжка. Его руки заведены назад, ноги впереди, глаза закрыты. Если смотреть на него достаточно долго, то невольно начинаешь ждать, когда же он наконец приземлится.

Восемнадцать

Правда, здесь почти ничего не видно? Слишком темно.

Я проснулся, услышав, как захлопнулась входная дверь. Она с силой ударилась о дверной короб, заскрипели ее петли. Насколько я могу судить, дверь до сих пор скрипит. Было темно, но я не посмотрел на часы и не стал будить Ронни или еще кого-нибудь. Я быстро надел кроссовки, взял свой фотоаппарат с прикроватной тумбочки и выбежал из дома.

Ночь была облачной: ни луны, ни звезд. Папы нигде не было видно, и я испугался, что слишком замешкался. Улицы были пустынными, так же как пляж и парковка перед рестораном. Я направился к мотелю, где покупал колу, но и там его не нашел. Однако дверь в номер, куда он обычно ходил, была открыта настежь, и свет внутри не горел. Стараясь двигаться как можно бесшумнее, я побежал по Олд-уорф-роуд, затем – через парковку к другому корпусу мотеля, который находился справа от того, где была открыта дверь. Я прижался спиной к стене и крадучись пробрался к двери, держа перед собой камеру. Я уже собирался войти внутрь, сфотографировать то, что там было, и убежать.

Но тут я кое-что услышал. Звук доносился издалека, как будто его принесли океанские волны. Кто-то плакал. Я сразу понял, что это папа, хотя никогда не слышал от него ничего подобного.

Я побежал на пляж перед мотелем, но никого не увидел, поэтому пошел обратно к ресторану «Океанский дом», к нашему маленькому частному пляжу с крутым склоном и каменным волнорезом, тут-то я и увидел его и сразу спрятался за волнорезом. Он был не один. Другой мужчина вел его в воду.

Было слишком темно, чтобы рассмотреть все в деталях, но, кажется, на голове у папы был мешок. Другой мужчина держал что-то в руке, возможно, пистолет. Я не знаю. Был отлив, и они шли долго, миновали волнорез, и лишь после этого оказались по пояс в воде.

Я не знал, что делать, поэтому сфотографировал их. Понятия не имею, заметили ли они вспышку от фотоаппарата.

И я не видел, чем все закончилось. Было слишком темно, а они – слишком далеко. Но когда другой мужчина вернулся на пляж, я снова спрятался за волнорезом. Он прошел всего в нескольких футах с противоположной стороны от камней волнореза. Я слышал его тяжелое дыхание.

Я плохо помню дальнейшие события той ночи. Не знаю, пытался ли я найти папу на пляже. Как долго просидел, сжавшись в комок, около волнореза, как добрался до дома и как лег в постель к Ронни? Именно там я проснулся на следующее утро. Я никому не рассказал о том, что видел. Я был в шоке. Мне было всего тринадцать.

Два дня спустя волны выбросили его тело на берег. Во всех газетах писали о туристе, утонувшем во время ночного заплыва.

После того, как мы вернулись домой, после похорон, я забрал из проявки мои фотографии и хотел пойти в полицию и все им рассказать, все показать. Но на снимках ничего такого не было, к тому же прошло много времени, я был напуган и, если честно, злился на отца за то, что с ним случилось такое.

И вот эта фотография. На ней почти ничего не видно, не так ли? Слишком темно. Когда я смотрю на нее – а я много лет подряд смотрел на нее каждую ночь перед сном, – то как и в случае с фотографией, на которой была запечатлена уже знакомая вам дверь мотеля, мне кажется, что если хорошенько вглядеться в нее, то можно увидеть его. Но здесь лишь черная вода, очертания пляжа и волнореза. И ничего больше. Ничего не видно.

Однако есть еще одна фотография, на которую я также смотрел все эти годы.

Десять

Я переместил ее на последнюю страницу. Этот снимок я сделал после того, как мы ушли из магазина, где продавалась та футболка, и перед тем, как мы снова собрались все вместе. Мы тогда были вдвоем с папой. Здесь просто мой отец, который идет по тротуару в центра Ярмута, не так ли? Но приглядитесь. Вот здесь, у него за левым плечом. Видите здоровенного парня через две витрины от отца? Он скрылся под навесом, хотя нельзя сказать, что он прячется. Он наблюдает из-за своих зеркальных солнечных очков. На нем облегающее белое поло, и выглядит оно угрожающе, точно так же, как и желтая рубашка. Это тот самый парень в желтой рубашке, с которым папа разговаривал на пляже в первый день каникул.

Я рассматривал вашу фотографию почти двадцать пять лет, четверть века. Сложно представить себе, как быстро пролетело это время. В какой-то степени я все тот же мальчишка, прячущийся за волнорезом. Но, вместе с тем, я сильно изменился.

Самое забавное, что я никогда этого не планировал. И я не скажу, будто искал вас все это время. Даже когда я увидел вас, я не занимался вашими поисками.

Девятнадцать

Честно говоря, я даже не хочу знать, почему вы это сделали. Конечно, для меня это было важно, но вместе с тем, какая теперь разница? Ладно, мне кажется, я знаю, почему вы на это пошли. Догадаться было совсем несложно. Несколько лет назад я спросил маму о той ссоре, которую случайно подслушал, и о том, почему она разбила окошко на входной двери. Она сказала, что папа спустил в букмекерской конторе четыре куска, а в 1986 году это были большие деньги, не так ли? Да, разумеется.

Видите этот фотоаппарат? Он принадлежал моему деду. Вам сейчас примерно столько же лет, сколько и ему, когда он умер. Как бы там ни было, но я поддерживал фотоаппарат в рабочем состоянии. Помните «Поляроиды»? Наверняка помните. Я думаю, вы много чего помните.

Ну что ж, сейчас вы сидите в номере отеля, примотанный скотчем к стулу. Ваш рот заклеен скотчем, повсюду синяки, запекшаяся кровь, и трудно рассмотреть лицо, но это вы. Знаю, в сравнении с вами на той, другой фотографии, вы теперешний похожи на гротескного Брандл-муху. Но это вы, пусть раньше вы и казались мне выше ростом.

Я привез вас обратно в Денниспорт. Как в старые добрые времена, правда? Мы сейчас в отеле «Ракушка» рядом с рестораном «Океанский дом». Я оплатил номер вашей картой, но не волнуйтесь, сейчас не сезон, поэтому цена была просто замечательная.

Это последняя фотография на последней странице моего альбома. Я снял ее, пока вы еще не проснулись. Для человека вашего преклонного возраста у вас отличный сон.

Я пока еще не принял окончательного решения. Могу оставить вас здесь и вернуться домой к жене и ребенку. Вы вызовете полицию или будете преследовать меня сами, или обратитесь к кому-нибудь за помощью, чтобы они разобрались со мной. Или вообще ничего не станете предпринимать. Может быть, я просто развяжу вас, взгляну, как вы, старый, изрядно помятый человек, хромая на обе ноги, уходите отсюда, и этого мне окажется достаточно. И все будет хорошо.

А может, сегодня ночью я возьму вас за руку, за ту, которая дрожит даже сейчас, когда она примотана скотчем у вас за спиной, и вместе мы войдем в воду, в ту самую воду. Конечно, это уже не та вода, она другая. Но может, оно и к лучшему.

Так что, не исключено, что мы выйдем отсюда, пройдем вдоль волнореза, окажемся по пояс в воде и постоим там, чувствуя, как холод окутывает нас. И тогда, возможно, вы хотя бы признаетесь, кто вы, что сделали с ним и что сделали со мной.

Где все мы будем

Зейн лежит на диване, накрывшись только вылинявшей желтой простыней, в комнате работает телевизор, но звук выключен. Удивляют его не столько боли в спине и тяжесть в голове, сколько то, что он совершенно не помнит, как переместился сюда, на этот диван, из своей спальни.

Обшивка старого дивана протерта до дыр, кое-где из нее торчат пружины. Всякий раз, когда он пытается пошевелиться, до него доносится странный звук, словно удар металлического гонга, разносящийся по пещере, а источник этого звука запрятан где-то глубоко за обтрепанными подушками.

Слабый свет утреннего зимнего солнца окрашивает комнату в приглушенные тона. Он мог бы снова уснуть, но ему кажется, что спать в гостиной, куда в любой момент могут войти, – это как-то неправильно.

Зейн зевает, кутается в простыню и бредет на кухню. Он хочет кофе, который заменяет ему стимуляторы после того, как с конца весны он перестал принимать риталин. Кофе нет, придется довольствоваться апельсиновым соком с мякотью. Он пьет сок из стакана, глядя в кухонное окно. Вероятно, родители уже уехали на работу. На дорожке перед домом не видно их машины.

Зейн думал, что родители устроят перестановку в доме сразу, как только он уедет в колледж. Он не ожидал, что дом словно законсервируется и покроется толстым слоем нафталина. Здесь изменилось все и вместе с тем ничего. Неужели даже диван вызывает у них сентиментальные чувства? Возможно, то, что они оставили его в гостиной у всех на виду, свидетельствует о каком-то психозе, а вовсе не о желании сохранить его.

Зейн приехал домой из Ассампшен-колледжа на свои первые зимние каникулы. Ему нравятся занятия и преподаватели, он даже не ожидал, что к нему проявят столько участия и будут помогать в учебе.

Два его соседа по комнате в общаге – испорченные богатенькие засранцы, окончившие престижную частную школу, но совершенно безобидные. Зейн, как всегда, легко нашел себе новых друзей. Своих друзей Зейн описал бы теми же словами, что и себя: расслабленные на грани отрешенности, чем нередко вызывают у окружающих досаду и раздражение; прилежные, но не амбициозные; преданные самым близким людям, но крайне ненадежные для остальных.

Иногда, на одном из мероприятий, которые им приходилось посещать в течение семестра, они стояли кружком и держали в руках пластиковые стаканчики с пивом или растворимой шипучкой, смешанной с дешевой водкой, и Зейн ловил себя на мысли, что они все смотрят друг на друга и думают: «Что мы вообще тут делаем? Почему я здесь с вами? Что мы будем делать дальше?»

Зейн возвращается на кушетку со стаканом апельсинового сока, включает звук телевизора. Какая-то британка учит двух пожилых толстеньких супругов, как дрессировать их своенравного йоркширского терьера. Вероятно, до сна он смотрел «Энимал плэнет».

Странно, что родители не выключили телевизор перед тем, как уехать на работу. Возможно, не хотели тревожить его.

Он переключается на один из круглосуточных новостных каналов. Изображение почти все время статичное: два дергающихся кадра по очереди сменяют друг друга. На обоих – женщина-репортер стоит на улице. Позади нее на поле или каком-то другом большом участке собралась толпа. Над ее головой – бескрайнее серо-голубое небо.

Светлые волосы репортерши взъерошены, или ему так кажется из-за того, что картинка все время дергается. Женщина смотрит в камеру, а на другом кадре ее голова уже повернута, или этот кадр сделан как раз в тот момент, когда она поворачивала голову. Женщина пытается посмотреть, что находится позади, у нее за спиной.

Ее руки также меняют положение. На одном кадре она держит у подбородка большой микрофон, который кажется размытым, на следующем – ее руки опущены вдоль тела и никакого микрофона нет. Бегущую строку внизу экрана невозможно прочитать. Желтые буквы и символы размыты и сливаются друг с другом.

Зейн переключается на другой канал, а потом снова возвращается на предыдущий, но перед глазами – все та же безумная сцена. Он пытается посмотреть другие новостные каналы, но там только пустой черный экран. Зейн быстро прощелкивает разные платные каналы. В половине случаев натыкается на тот же черный экран.

Пока Зейн переключает каналы, в дом неожиданно врывается отец, он стремительно проходит через гостиную в кухню. Отец идет быстро и целеустремленно, и Зейн реагирует так, будто его застукали за чем-то нехорошим. Он бросает пульт и живо садится, выпрямив спину, стакан качается у него в руке, и апельсиновый сок проливается на простыню.

– Господи, пап. Ты что-то забыл? – Зейн стряхивает капли сока, комкает желтую простыню и вместе с ней идет на кухню.

Отец работает учителем истории в старших классах и тренером по легкой атлетике. Он занимается и тем и другим больше двадцати лет и за все это время лишь однажды пропустил занятия в школе – в день рождения сына. Так почему же он теперь дома?

Отец быстро ходит по кухне, открывает шкафчики и ящики и так же быстро закрывает их. Увидев наконец Зейна, он говорит: «Я не… Я не…». Его лицо искажено мучительной гримасой, он проводит ладонями по своим седеющим волосам.

Зейн мысленно подсчитывает в уме, что отцу всего сорок два года. Для болезни Альцгеймера рановато, хотя он не уверен в этом. Обеспокоенный и сбитый с толку поведением отца, Зейн хочет ему как-то помочь. На ум приходит только один вопрос:

– Слушай, пап, кажется, с кабельными каналами что-то не то. Ты не знаешь, куда нужно позвонить? Хочешь, я сам этим займусь?

– Что? Нет, нет. – Лицо отца краснеет от ярости. Вид у него всегда был, мягко говоря, жутковатый и грозный. Хотя с годами угловатые черты лица немного смягчились. – Не… что – я не… Мы. Мы не…, то есть мы да… – Затем он вздыхает. Снова хмурится, а потом выходит из кухни и направляется в свою спальню.

В ужасе Зейн следует за ним, размышляя о том, что, возможно, у отца инсульт или аневризма, или редкая форма дегенеративного когнитивного расстройства. Он должен найти мобильный, позвонить маме и спросить ее, что делать.

В родительской комнате все ящики комода открыты, носки и футболки свисают с них, как раздутые языки. Отец наполовину скрылся в гардеробе.

– Пап? Ты хорошо себя чувствуешь? Тебе не нужна помощь?

Отец отходит от шкафа и хватает Зейна за плечи. Его руки все еще холодные после улицы.

– Папа? С тобой все хорошо?

Руки отца крепко сжимают плечи Зейна. Он по-прежнему очень сильный мужчина. Отец качает головой и говорит:

– Со мной все в порядке. Просто… просто нам нужно уехать, Зейн. Мы должны уехать. Прямо сейчас. – Его тень падает на Зейна, окутывая его и повисая на нем, словно костюм с чужого плеча.

Зейн резко дергает головой, и длинная волнистая челка падает ему на глаза.

– Куда?

Отец вздыхает и раздраженно ворчит. Он разводит руками, явно недовольный тем, что Зейн его не понимает и никогда не понимал. Он говорит:

– Пойдем. Ты… ты знаешь. Туда, где все мы будем.

Это случилось девять лет назад, в начале декабря, когда Зейн и его родители пришли на вводное занятие в Центр детского развития. Зейну было десять, он учился в четвертом классе и с большим трудом справлялся со школьными заданиями. У него также появились проблемы с поведением, он никому не причинял вреда, но учитель постоянно говорил о том, что мальчик «импульсивен».

Центр занимал три крошечных кабинета в углу трехэтажного кирпичного здания в небольшом городе, где Зейн никогда прежде не бывал. Ковры там были зеленые, как сукно на бильярдном столе.

Доктор Колтон попросила Зейна снять бейсболку, пока он находится в ее кабинете. Она улыбнулась, сказав, что это ее персональное требование. Зейн попытался улыбнуться в ответ, но у него не получилось и он лишь пожал плечами.

Он положил бейсболку на колени. Во время беседы в один из моментов все трое взрослых кивнули в сторону Зейна, наблюдая за тем, как он трогал и теребил бейсбольные значки, приколотые к козырьку, словно нашли доказательство того, кто он такой и кем собирался стать.

Вопросы доктора вызвали у него чувство неловкости, потому что она спросила, не требуется ли ему помощь в учебе. Зейн сказал, что нет, не требуется; многозначительное молчание родителей ощутимо наполнило комнату и как будто обрело физические очертания.

После первой серии вопросов доктор Колтон достала раскрашенный во все цвета радуги мозг, сделанный из пенопласта. Каждый цвет обозначал определенный участок, и она объяснила Зейну, какой из участков какие функции контролирует. Она сказала, что, возможно, некоторые части его мозга функционируют не так, как у остальных людей.

Ему понравилось, что она обращалась непосредственно к нему, но ее взгляд был слишком уж пристальным. Почти весь разговор он держал голову опущенной и смотрел на зеленый ковер.

Они говорили о навыках самоорганизации, об обучаемости, кратковременной памяти и самоконтроле. Доктор Колтон расспросила Зейна о его интересах, а затем отправила в комнату ожидания, чтобы поговорить с его родителями.

Сидя в приемной, Зейн представил себе, как начинает уменьшаться, а затем и вовсе исчезает в своих ботинках. Когда родители выйдут за ним, они не поймут, где он, и, возможно, просто заберут домой его пустые ботинки.

Вся беседа заняла час. Она закончилась обменом рукопожатиями, улыбками и заверениями. Разумеется, необходимо было пройти тесты, ради которых ему придется несколько раз пропустить занятия в школе и приехать в город, где Зейн никогда прежде не бывал.

Зейн с отцом поехали домой. Мама отправилась на своей машине на работу, а по дороге домой она собиралась заскочить в аптеку. Отец разрешил Зейну ехать на переднем сиденье. Он похлопал Зейна по ноге и взъерошил его волосы. С помощью этих жестов он проявлял свои теплые чувства и теперь, когда Зейн подрос.

Отец сказал:

– Ты отлично справился. Правда отлично.

Зейн пожал плечами.

– Ага.

– Мне кажется, даже хорошо, что твой мозг не такой, как у всех остальных.

Губы Зейна на мгновение изогнулись в улыбке, но он спрятал ее под козырьком бейсболки.

– Ну, дружище, что ты скажешь? Доктор милая, правда? Как думаешь, она поможет тебе?

Зейн снова сказал: «Ага», хотя и не был уверен, чем ему сможет помочь доктор и какая помощь ему была нужна. А то, о чем он на самом деле думал, было слишком серьезным, страшным и отвратительным, чтобы описывать это. Зейн выглянул из окна машины и рассеянно дернул ремень безопасности.

– Знаешь, я тобой горжусь.

– Ага. – Если отец не перестанет говорить, то он заплачет. Зейн не знал почему, но не сомневался, что именно так и поступит.

К счастью, отец почувствовал, какая буря эмоций переполняет Зейна, и прекратил расспросы. Он снова похлопал Зейна по ноге и позволил выбрать песни, которые Зейн хотел бы послушать. Зейн предпочел самые громкие в жанре хеви-метал.

Они больше не разговаривали друг с другом до тех пор, пока не подъехали к дому. Когда они свернули на свою улицу, уже почти стемнело.

– Пап, включи дальний свет. – Зейн выпрямил спину и соскользнул на самый край сиденья. Он положил обе руки на приборную панель, а ремень безопасности туго натянулся у него на груди.

То, что у машины был дальний свет, Зейн выяснил совсем недавно и просил включать его всякий раз, когда они сворачивали на свою улицу, это стало для него чем-то вроде навязчивой идеи. Он представлял себе, как этот яркий свет освещает темные участки в его голове. И по необъяснимой причине ему очень нравилась синяя кнопка на приборной панели, зажигающая дальний свет.

Отец выполнил его просьбу, но сказал:

– Ты меня с ума сведешь с этим твоим дальним светом.

Вместо того, чтобы осветить участок леса, находившегося напротив их маленького дома, свет отразился от бесчисленных белых точек, парящих в воздухе. Однажды отец сказал, что дальний свет не стоит включать во время снежной бури, что дополнительное освещение не поможет лучше видеть дорогу, поскольку снег будет закрывать обзор. Но сейчас снега не было.

– Ты только взгляни на этих ночных мотыльков! – сказал отец, сбавляя скорость и медленно сворачивая во двор.

– Ух ты! Почему их так много? – Зейн прижался правой щекой к стеклу, пытаясь рассмотреть, как высоко они поднимались. Воздух был полон тысячами белых мотыльков, каждый – размером с маленькую монетку. Они были похожи на дрожащие на ветру клочки бумаги, на наполнитель, вылетающий из разорванного плюшевого медведя.

– Сейчас слишком тепло. У нас, в Новой Англии, декабрь, верно? И сейчас, – отец постучал пальцем по индикатору температуры, – тринадцать градусов тепла. Просто бред какой-то.

Зейну даже нравилось, что на улице не холодно. Но, слушая отца и видя его раздражение, он уже не был так уверен в этом. В свои десять лет Зейн по-прежнему считал отца самым умным человеком на Земле. И если он говорил, что с погодой творится что-то неладное, значит, так и было.

– Сейчас намного теплее, чем следовало, и мотыльки решили проснуться от зимней спячки, отложить яйца или что они там делают. В это время они не должны тут летать.

Они доехали до парковки, но отец не стал глушить двигатель. Они просто сидели в машине и ничего не делали.

Дальний свет все еще был включен, и фары выхватывали из темноты кружащееся облако мотыльков, словно притягивающий луч из фантастического фильма. Какое-нибудь невероятное объяснение устроило бы Зейна намного больше, чем то, которое дал отец: с погодой происходит что-то странное, здесь вообще что-то не так.

Зейн внезапно почувствовал, что снова проваливается, но на этот раз не в кроссовки, а в сиденье машины. Он спросил:

– Что случится со всеми этими мотыльками?

В безумной спешке, пытаясь угнаться за отцом, Зейн забывает мобильный телефон. Он успевает только натянуть джинсы и надеть кроссовки, затем хватает черную толстовку с капюшоном и бежит к входной двери.

Очевидно, что отец ни при каких обстоятельствах не должен садиться за руль. После их бессмысленного разговора в родительской спальне и после того, как отец велел Зейну собираться, так как им «нужно уехать», Зейн согласился поехать с ним, но только при условии, что вести машину будет он. Но, конечно же, в итоге за рулем сидит отец и сигналит проезжающим автомобилям.

Двадцать минут спустя они выезжают на магистраль между штатами и застревают в пробке, хотя еще даже не час пик. В оба направления – и на север, и на юг – все полосы забиты автомобилями, включая обочины.

Вероятно, случилась авария. Зейн пытается настроить радио, но слышит только помехи. Он оставляет радио включенным, надеясь, что последует хоть какая-то реакция от отца. Непрерывное шипение сводит с ума.

Зейн нервно стучит пальцами по приборной панели, ему ужасно хочется, чтобы сейчас в руках оказался стаканчик с дымящимся кофе. Он не сказал родителям, что кофеин теперь – его лекарство; они думают, что он справляется с учебой благодаря дополнительным занятиям и системе академической поддержки.

Зейн говорит:

– Пап, ты должен сказать мне, что происходит.

– Все будет хорошо. – Паузы между словами очень длинные. И шипение радио заполняет эти пустоты, засоряя фразы как неуместные знаки препинания. – Ты поймешь, когда мы приедем.

– Папа!

– Это важно. Понятно? Дело в том… Это нечто… Это нечто такое, что мы должны сделать… – Его голос срывается, и он снова начинает бормотать что-то неразборчивое. До Зейна доносятся обрывки бессмысленных фраз и фрагменты исковерканных слов – имитация человеческой речи; высказывания, которые он слышал от отца когда-то давно.

Зейн не понимает, почему ему так трудно перебить отца и сказать ему, что он нездоров, потребовать, чтобы он остановился и позволил отвезти его домой или в больницу. Он не понимает, почему не в силах просто сказать отцу, что с ним что-то не то.

Из-за его неуверенности снова возвращается прежнее чувство вины и растерянности. И творящаяся вокруг бессмыслица: неработающий телевизор, шипящее радио, бесконечные пробки на дороге – всё только усугубляют.

Кроме того, в глубине души у Зейна уже давно зреет зернышко сомнения – ему хочется поверить отцу, ему хочется поверить в отца, он хочет вернуться в те времена, когда они ездили вдвоем на машине и отец рассказывал, как все на свете устроено, даже если Зейн не хотел его слушать.

– Эй, а где мама? Что случилось с мамой?

Отец отвечает:

– Она будет… – Далее следует долгая, ужасная пауза. Радио все еще включено, шипение становится громче, как будто один из них прибавил звук. Однако никто не дотрагивался до кнопки регулировки громкости.

Зейн заканчивает фразу:

– С ней все хорошо? С ней точно все будет хорошо?

– Нет! – Отец хлопает ладонью по рулю. Он вздыхает. Его вздох превращается в бормотание, а бормотание превращается в слова: – Она будет там. Она уже там.

– Там? – Теперь Зейн кричит, он уже на пределе, еще немного, и он потеряет над собой контроль.

– Там! – Отец поворачивается к Зейну. У него безумные глаза и улыбка до ушей, он напоминает маньяка. – Там. Ты… ты ведь понимаешь? Ты должен.

– Нет. Не понимаю. Скажи мне, папа. Где это «там», папа? Куда мы едем? Куда все едут?

Зейн смотрит в окно на другие машины и их водителей. Многие едут в одиночестве и глядят прямо в лобовые стекла. Другие разговаривают сами с собой, их губы двигаются, но слова так и не вырываются за пределы автомобилей.

Мотыльки. Их было так много, они порхали, сталкивались друг с другом. Они летали так, словно были охвачены паникой, как будто знали, что теплая погода – на самом деле какая-то подлая шутка.

Отец сказал:

– Возможно, они проснулись от зимней спячки? А может, и нет, кто их разберет. Завтра должно снова похолодать. И погода опять станет нормальной.

Он потом еще что-то говорил, какие-то совершенно очевидные, но вместе с тем ужасные в своей очевидности вещи; секретные знания, которые никогда не были настоящим секретом.

Слова отца заставили Зейна пулей выскочить из машины и побежать по усыпанной гравием дороге. Камешки хрустели у него под ногами.

Он старался бежать как можно быстрее, чтобы ни один из мотыльков не коснулся его кожи. Их было слишком много. И невозможно было избежать их прикосновений. Их крошечные тельца сталкивались с его головой, легко касались кожи и губ и застревали в складках куртки.

Зейн знал, что так не должно быть, все это неправильно, и он был уверен, что мотыльки своим нечеловеческим разумом тоже это понимали. Зейн не мог выразить словами своих чувств, как не мог прежде рассказать родителям и доктору Колтон о своих переживаниях.

Он остановился под лампочкой над входной дверью. Вокруг нее летали мотыльки. Они садились на дверь и прилипали к стеклянным оконцам, на которых выступил конденсат из-за необычайно теплой и влажной погоды.

Зейн попытался убрать мотыльков со стекла. Они были слишком хрупкими и распадались на части в его неуклюжих пальцах.

Зейн стоял под лампой, окруженный облаком мотыльков, и представлял себе, что коллективное биение их крыльев рождает примитивную песню с одним и тем же все время повторяющимся ритмом и простой мелодией – приятной, на удивление знакомой и быстро забывающейся.

Позже, тем же вечером после ужина с пиццей, Зейн сидел на диване рядом с матерью, ел попкорн и смотрел повторение выпуска телешоу «Самые смешные видео Америки». Она не стала мучить его расспросами. Они еще долго не ложились спать, сидели у него на кровати, накрывшись одеялом. Включив маленький фонарик, они читали комикс про мальчика и тигра и тихо разговаривали, пока он не уснул.

Зейн не стал передавать матери слова, услышанные от отца в машине, о том, как хорошо, что его мозг не такой, как у всех. Не рассказал Зейн и о мотыльках, и о том, что, по мнению отца, большинство мотыльков умрут через несколько часов. И к утру они все будут мертвы.

Пробка больше не двигается с места. Они выходят из машины, как и остальные.

Идут по шоссе вместе с сотнями и тысячами других людей. Зейн пытается заставить отца остановиться, чтобы тот объяснился, вступил с ним в полемику, отмахнулся от него или просто повернулся. Но он ничего этого не делает.

Зейн следует за отцом, и наконец сдается. Явная, четко выраженная целеустремленность людей вокруг лишает его всякого желания сопротивляться.

Не слышно ни шума, ни глухого монотонного гула разговоров. Никто не разговаривает. Раздается лишь топот многочисленных ног, шум дыхания и стоны тех, кому тяжело идти так долго. Они идут много часов подряд.

Небо из голубого становится пурпурным, из пурпурного – серым. Потом – черным, как чернильная клякса, как экран неработающего телевизора. Зейн теряет счет времени. Ему кажется, что солнце должно быть сейчас выше, что оно просто скрылось за грядой облаков, висящих над горизонтом.

Наконец толпа сходит с шоссе и направляется на восток. Люди игнорируют съезд с трассы и просто перелезают через опрокинутые шумозащитные экраны, которые уже сломаны, разбиты на куски и не подлежат восстановлению.

Неумолимая толпа сметает припаркованные машины, оказавшиеся на пути. Она движется вперед через детские площадки, складские помещения и сады. Только большие строения и высокие деревья способны стать серьезным препятствием этому неотвратимому движению на восток.

Это напоминает великое переселение: люди прокладывают себе путь через небольшие леса, через дворы загородных домов, через промзоны и парковки торговых центров. Элементы благоустройства территорий, заборы и другие хлипкие творения человеческих рук на общественных и частных владениях, а также культурные объекты – все уничтожается, втаптывается в землю, и не остается ничего, кроме омертвевшей кожи истории.

Зейн пытается поспеть за отцом. Несколько раз он спотыкается и хватает отца за руку. Отец даже не осознает, что сын все еще с ним. Он что-то бормочет и покачивается из стороны в сторону, словно следуя какому-то тайному ритму.

Зейн не отличается высоким ростом и не может видеть, что происходит вверху или впереди. Чтобы разглядеть хоть что-нибудь, ему нужно подпрыгнуть или попытаться заглянуть в образовывающееся время от времени пространство между покачивающимися в такт ходьбе головами и телами людей. Толпа продолжает разрастаться. В какую бы сторону Зейн ни посмотрел, он не видит ей конца.

По пути попадается очень мало ориентиров, которые указывают направление движения, а также помогают определить место, где они находятся. Они могут быть где угодно. Или вообще нигде.

Внезапно в атмосфере происходит какая-то перемена. Воздух уже не спертый и неподвижный, использованный тысячами пар беспорядочно работающих легких. Теперь он приходит в движение. Сильный ветер дует им в лица, свистит над головами, ветер с востока. Ветер приносит хорошо знакомый запах и вкус соли и морской воды. Океан совсем близко.

Земля под ногами Зейна становится мягкой, но в гуще толпы он уже не видит своих ног. Люди впереди него начинают медленно подниматься на большой холм. Возможно, на песчаную дюну.

Зейн тянет руку влево к отцу и хватает его за рукав. Но этот рукав принадлежит кому-то еще – высокой худой женщине с острым носом, в очках и черном плаще.

Он думает о своей матери и испытывает чувство вины из-за того, что не заботился о ней. Ему становится горько, он тут же извиняется перед женщиной за то, что схватил ее за рукав. Она ничего не отвечает и даже не смотрит на него.

Зейн кричит: «Папа!» – и начинает высматривать его в толпе. Но вокруг слишком много людей, чтобы разглядеть среди них одного-единственного. От паники у Зейна подгибаются колени, хотя ему кажется, что он видит отца впереди, почти на самой вершине дюны.

Зейн пытается протиснуться сквозь идущих впереди людей, но, как говорил отец, задача эта непростая. Взбираться на холм по песку невероятно трудно. Со всех сторон его толкают и прижимают, и ему тяжело удерживать равновесие.

Наконец Зейн поднимается на вершину дюны, и там на него обрушиваются различные звуки. Это не только шум волн, но и низкий вибрирующий гул, который издают окружающие его человеческие массы, это их стоны и крики.

И внизу, за этой стеной звука Зейн слышит слабый шум, похожий на резкий и отрывистый свист микрофона. Он пытается определить источник и отследить в этих сигналах какую-то закономерность, но звук едва различим. И непонятно, откуда доносится.

Наконец на самой вершине дюны на одно краткое мгновение ничто не заслоняет ему обзор. Люди, шедшие впереди, теперь спускаются вниз. Внизу он не видит ни берега, ни волнорезов, а только людей, которые бродят по берегу и мечутся среди ледяных волн.

Зейн снова теряет отца из виду. Он чувствует мощный напор сзади, наклоняется вперед и прижимается к спине идущего впереди него человека. На мгновение у него перехватывает дыхание, грудь сводит судорогой при каждой попытке вздохнуть.

Давление ослабевает, когда человек, к которому его прижало, падает, и его тут же проглатывает наступающая толпа. Зейн быстро наклоняется и протягивает руки, пытаясь помочь ему, и в этот момент он, к своему ужасу, видит берег, который и не берег вовсе. Та мягкая субстанция, по которой он идет, на самом деле и не песок вовсе.

Приливная волна подхватывает его и тащит за собой. Впереди слышится громкий, все время нарастающий рев: шум прибоя, последние вздохи, хрипы и резкие выкрики: «Там. Там».

Ледяная вода лижет его лодыжки. Он пытается вытащить из воды ноги, но ему их больше некуда поставить. Он зовет отца. Вокруг все пульсирует и сливается.

Когда он оказывается по колено в воде, ноги коченеют. Идущие впереди него люди не оборачиваются и не пытаются выйти из воды. Они словно утратили инстинкт самосохранения и не предпринимают никаких попыток спастись.

Большая волна ударяет в ту часть толпы, где находится Зейн. Ему удается устоять, остальные же падают, как кегли. Кто-то поднимается. Кто-то – нет. Женщина в черном плаще исчезла.

Зейн шарит руками по сторонам и, чтобы обрести опору, прижимается спиной к уцелевшим людям, которые шли впереди него. Теперь он развернулся и оказался лицом к лицу с толпой. Со всех сторон на него смотрят их одинаковые немигающие глаза.

Волна тащит его за ноги в море. Он спотыкается, начинает заваливаться назад и едва не падает в воду. У него под ногами кто-то есть. Но он не видит, кто именно.

Зейн больше не смотрит им в лица. Он больше не может этого выносить. Вытянув вперед руки, он кладет их на чьи-то плечи и начинает подпрыгивать, сучить ногами и подтягиваться. Он старается выбраться из воды, подняться наверх, опираясь руками и ногами на их тела. Наконец он полностью вылезает из воды и оказывается над толпой.

Зейн двигается против течения. Порывы ветра помогают ему, пока он подтягивается и отталкивается. Толпа с легкостью удерживает его, словно он для нее ничего не весит, и несет, как река одинокое бревно. Но вскоре его мышцы начинают болеть от напряжения.

Он перекатывается на спину и обнаруживает, что почти не продвинулся. Море по-прежнему забирает мертвецов. Продолжая лежать, отдыхать и наблюдать, Зейн старается не задерживаться взглядом подолгу на каждом из плывущих по воде тел из страха, что найдет одного из своих родителей, из страха, что захочет присоединиться к ним.

Зейн обводит взглядом небо цвета экрана неработающего телевизора и смотрит на потемневший горизонт. Цвет совсем не тот, который должен быть. Теперь он замечает тени продолговатой формы, окрашивающие океан в чернильные цвета, раздувающиеся и опускающиеся под воду. Каждая из этих теней размером с подводную лодку.

Он переворачивается на живот. Позади него в воде слышатся громкие всплески или треск, похожий на звук взрыва. А потом раздаются крики, и фоновый шум микрофона меняет громкость и частоту.

Зейн больше не оглядывается. Он решил, что будет бороться за жизнь, поэтому барахтается и ползет обратно к берегу, к дюнам и дальше. Он мечтает о том, чтобы вернуться обратно во времени, в тот день, когда познакомился с доктором Колтон, а вечером увидел мотыльков. Зейн так отчетливо запомнил тот день (и вечер), что, кажется, он точно найдет способ вернуться туда.

На следующее утро будет темно-пурпурный восход, и весь день небо останется пунцовым. Начнется прилив, и волны будут вздыматься на небывалую высоту, а вода окрасится в кроваво-красный цвет. И по-прежнему будет полна бесчисленными телами, а внизу под ними будут виднеться темные тени.

Зейн вернется на берег. Он уберет мертвые тела с вершины самой высокой дюны – они покатятся вниз по склону и упадут в бушующее море. Он останется один. Вспомнит слова отца о том, как это хорошо, что его мозг не такой, как у остальных. А затем, когда мир вновь погрузится в тишину, он сядет и начнет слушать пронзительные сигналы, источник которых по-прежнему будет находиться вне его досягаемости.

Учитель

Мы полюбили его прежде, чем он вошел в кабинет. Мы полюбили его, когда увидели его имя в нашем расписании. Мистер Сорент сказал: «Итак, у нас будут необычные уроки». Мы любим его за музыкальные постеры и киноафиши на стенах его кабинета, за черную серьгу-гвоздик в левом ухе, за волосы до плеч. Мы любим его, потому что он носит такие же очки в черной роговой оправе, какие носят люди в телешоу и фильмах. Мы любим его, потому что он похож на нас.

Он стоит за своей кафедрой. Мы любим его за то, что его кафедра вся в наклейках для автомобильных бамперов, многие из которых с политическими лозунгами, и нам очень хочется понять, что они значат. Он говорит: «Вы, ребята, скоро закончите школу и выйдете отсюда вон туда, – и указывает на окно своей миниатюрной бейсбольной битой, за которую мы его тоже любим, – поэтому вы должны знать больше, чем предполагает углубленный курс истории Соединенных Штатов». Мы любим его, потому что он носит джинсы. Мы любим его, потому что он шутит над учителями, которые нам не нравятся. Мы любим его, потому что он играет на гитаре и знает песни, которые мы обожаем.

На его специальные занятия ходят всего восемь человек. Четыре девушки и четыре парня. Мы сидим за круглым столом. Здесь нет доски. Его кабинет единственный в школе обставлен подобным образом. Он улыбается всем нам, сидящим за столом. Мы улыбаемся в ответ, и каждому из нас кажется, что улыбка учителя адресована только ему. Он говорит: «То, что мы будем с вами изучать, вы не найдете в учебниках, это особые уроки. И проводить я их буду не каждый день и даже не каждую неделю, но они очень важные. В них заключен особый смысл, и они уж точно будут значить гораздо больше, чем итоговый тест по истории, который вам предстоит сдавать в мае».

Мы любим его, потому что он говорит нам правду. Мистер Сорент спускается с кафедры и садится на стул. «Хочу, чтобы вы знали, что на наши особые уроки будут распространяться те же правила, что и на внеклассные занятия». Мы любим его, потому что он разговаривает с нами после уроков. Потому что он хранит в тайне наши беседы. Он позволяет нам говорить о пиве и вечеринках, о наркотиках, родителях и абортах. «Это очень интересно. Мне самому не терпится их начать. Возможно, сегодня я проведу один из таких уроков». Мы любим его, потому что он пообещал нам, что, даже постарев, мы не превратимся в ничтожества.

За обедом мама спрашивает меня, как прошел футбольный матч, в котором я участвовала, хотя она сама смотрела его. На ней спортивный костюм такого же ярко-желтого цвета, как и наша кухня. Она склоняется над своей тарелкой, чтобы выслушать мой ответ. Вид у нее такой увлеченный, будто ей хочется, чтобы тренер и ее взял в команду. Я говорю ей, что все было хорошо, потому что мы выиграли. Тогда мама отвечает на свой собственный вопрос, заявляя, что девочки в другой команде играли нечестно. Папа извиняется, что пропустил первую игру в сезоне. На нем тоже желтый спортивный костюм. Он не хочет отставать от коллектива. Я говорю ему, что в этом нет ничего страшного, будут и другие матчи. Моему братишке Лэнсу шесть лет, и он ковыряет вилкой стручковую фасоль, которую ужасно не любит. Я смотрю на его тарелку с динозаврами и вилку с Человеком-пауком, и мне становится интересно, почему все на свете должно иметь какое-то значение. Теперь моя очередь спросить у Лэнса, как он провел день. Такая у нас традиция за обедом. Мы расспрашиваем друг друга, как провели день, как будто это – какая-то действительно важная тема, которую можно было хорошенько подготовить, а затем представить окружающим. Лэнс хихикает, закрывает руками лицо и говорит, что все было нормально. Все улыбаются, хотя мы не знаем, что именно он имеет в виду под словом «нормально». Отец продолжает расспрашивать меня, я пытаюсь отшучиваться. Говорю: «Разве смогу я подобрать слова, чтобы доподлинно описать мой личный опыт и воззрения на произошедшее в определенный период времени?» Родители смеются и всем своим видом дают мне понять, что мой ответ произвел на них впечатление. Отец говорит: «Кейт, ты этому сегодня в школе научилась?» В его голосе звучит сарказм, и мне это нравится. Мама качает головой, а потом хватает меня за нос. У нее холодные пальцы. Я похожа на маму. И прямо сейчас, когда я обедаю жареным мясом, я торжественно клянусь, что никогда не буду красить мои каштановые волосы в рыжий цвет или носить желтые спортивные костюмы.

После обеда я иду в свою комнату, делаю уроки и общаюсь с друзьями по Снэпчату. Мы не печатаем заглавными буквами, но специально пишем безграмотно и используем разные кодовые словечки. Мы переписываемся о том, кто кого видел и как идут дела у знакомых любовных парочек. Обсуждаем сериалы и мистера Сорента. Чем занимались в прошлые выходные, и что будем делать в следующие, треплемся ни о чем, и это нас успокаивает. Я не слышу голоса моих друзей, но знаю все их секретные имена.

Вместо кафедры в классе появляется телевизор на тумбочке с колесиками. Мистер Сорент – сама энергия. Его руки, словно рассерженные птицы, которые то садятся на его лицо, то снова взмывают ввысь. Мы сидим и шепотом обмениваемся шутками про короткую юбку Молли и про то, что у Майлза усы, как у порноактера, но сами не сводим глаз с мистера Сорента.

Он говорит:

– Мы будем смотреть фильмы, а иногда даже проводить наглядную демонстрацию. Сегодняшний видеофрагмент станет связующим звеном для всего курса.

Кто-то из нас гасит свет, хотя мистер Сорент не просил об этом, и тут же включается телевизор.

Это черно-белая видеозапись с камеры наблюдения в классной комнате. По стенам развешаны детские рисунки и плакаты с большими яркими буквами. Стопки кубиков и игрушки разложены на стульях, но выглядят они так, словно на самом деле разбросаны по полу. Видеозапись без звука, и мы тоже сидим молча. Пять дошколят бегают по комнате, двое – стоят на стульях и пытаются столкнуть друг друга. Воспитательница – молодая женщина. На ней – белые помятые летние брюки и сорочка с логотипом школы на груди. Ее волосы собраны в тугой узел на затылке и напоминают пучок фортепьянных струн. Она разнимает дерущихся на стуле детишек, а затем еще один ребенок врезается ей в ногу и падает на пол. Она хватает извивающегося ребенка за руку и за ногу, начинает раскручивать его, а затем отпускает. Мистер Сорент ставит видео на паузу, и мы понимаем, что учительница не просто отпустила руки.

Мистер Сорент молчит до тех пор, пока мы не устремляем на него наши взгляды. Тогда он говорит:

– Я не хочу ничего особенного говорить по этому поводу.

Он перемещает изображение вперед на один кадр. Ребенок, которого раскрутили и отпустили, – мальчик с прямыми светлыми волосами. На этом черно-белом кадре мы не видим его лица, он находится в горизонтальном положении и завис в воздухе в трех футах от покрытого ковром пола.

– Ваша личная реакция будет вашим проводником, вашим учителем.

Видео перемещается еще на один кадр вперед. Одноклассники мальчика пока не успели отреагировать. Воспитательница все еще стоит, вытянув руки. Если бы в этот момент кто-нибудь вошел в класс, думаю, они решили бы, что она пытается поймать мальчика, а совсем не наоборот, – не то, что случилось на самом деле. Мистер Сорент переключается на следующий кадр, и мы видим стену с левой стороны. Урок заканчивается, и никто из нас не пытается встретиться с мистером Сорентом после школы.

За обедом я ем спагетти, и мы все сидим молча, не хотим выдавать секретную информацию о том, как провели день. Родители пропустили мой матч, и, когда они спрашивают о нем, я говорю им, что забила гол, хотя это неправда. Кажется, они раскусили мой обман, у меня умные родители, но они мне ничего не говорят. На них все еще деловые костюмы, а не домашняя одежда. Мама сидит, выпрямив спину, и я почти слышу звук, с которым ее позвоночник вытягивается в струнку, чтобы придать ей идеальную осанку. Папа сгорбился за своим стаканом воды. Лэнс с нами не разговаривает. Он пожимает плечами и кряхтит всякий раз, когда я задаю ему вопрос. Папа вздыхает, это значит, он недоволен. Мама говорит Лэнсу, что нет ничего страшного, у всех бывают неудачные дни. Я представляю себе, как Лэнс летит по воздуху к стене, и внутри у меня все сжимается – точно такое же чувство я испытываю, когда думаю о будущем.

Почти ничего не съев, я встаю и ухожу к себе в комнату. В телефоне множество сообщений от друзей. Никто не обсуждает видео. Мы хорошо знаем правила. Но никто не знает, что написать в своих блокнотах. Мистер Сорент раздал нам блокноты для особых занятий и сказал, что мы должны их как-нибудь оформить. Мы можем делать там дневниковые записи, писать наши размышления, рассказы или рисовать наброски – все что угодно, лишь бы это отражало наши впечатления от уроков. Мой блокнот раскрыт, но в нем ничего нет, ручка лежит между страницами. Я пытаюсь что-нибудь написать, но не могу, меня снова охватывает чувство страха перед будущим.

Проходят дни и недели без особых уроков. У нас уйма времени, которое будет потрачено на всякую ерунду. Мы закончили первый семестр с хорошими оценками и с головой уходим в подготовку к окончанию школы: собираем рекомендации для поступления в колледжи, подаем заявки на поступление и получение стипендии.

В первый день зимнего семестра в кабинете снова появляется телевизор. Мистеру Соренту не нужно говорить нам, что делать. Мы ставим стулья в ряд и откладываем учебники. Мистер Сорент говорит:

– Урок второй, ребята.

Он показывает нам нарезку из видео и фотографий, сделанных на месте автокатастроф, – каждое изображение задерживается на экране не больше двух секунд. Некоторые из нас видели нечто подобное на курсах вождения. Снимки изуродованных тел, лишенных конечностей или голов, чередуются с кадрами похорон, на которых родственники с красными от слез глазами, еще недавно даже не предполагавшие, что случится нечто подобное, рыдают, кричат и полностью раздавлены горем. Нарезку завершает видео с мальчиком-подростком. Он у себя в комнате. Звук отсутствует. Его голова обрита почти налысо, видна только коротенькая черная щетина, на парне белая футболка. В комнате темно, его лицо нахмурено. Затем без предупреждения он вставляет себе в рот дуло пистолета и нажимает на спусковой крючок. За его головой появляется темная дымка, и он выпадает из кадра. Мистер Сорент переключается на видео, снятое в дошкольной группе, оно по-прежнему стоит на паузе на том самом месте, где он его остановил в прошлый раз. Он перемещает видео на следующий кадр, затем – еще на один. Мальчик все еще парит в воздухе в горизонтальном положении, но теперь он уже ближе к стене. У висящих на стенах детских рисунков края завернулись вверх, к потолку, как будто все они стремятся взлететь. Одноклассники мальчика по-прежнему не понимают, что происходит. Но мы знаем.

Мистер Сорент говорит:

– Не забудьте сделать домашнее задание.

Как-то раз я ждала, когда мама вернется домой. Через час у меня была игра в Детской лиге. На мне была моя белая форма и черные бутсы, а из-под моей бейсболки торчал хвостик. Я была во дворе, прыгала через скакалку. Я не любила скакалки, но мне нравились звуки, которые издавали мои бутсы, когда я опускалась на тротуар. Мне было девять, но когда у меня спрашивали про мой возраст, я утверждала, что мне уже десять. Пришли трое соседских мальчишек, игравших в одной команде, на них была белая бейсбольная форма. Они схватили меня и потащили во двор дома, где жил один из них. Я не особенно сопротивлялась, тем более что они связали мне руки скакалкой за спиной, но немного покричала, показывая, что мне это не очень нравится, тем более, они никогда не рассказывали мне о своих бейсбольных тренировках или играх, потому что я – девчонка. Они привели меня на какой-то странный лесистый участок, к поленнице, засыпанной сухими сосновыми иголками и покрытой паутиной. К одному из поленьев они подвесили за шею на веревке лягушку-быка. Она была большой, как щенок, отчаянно сучила лапками и была вся в паутине и опилках. Скакалка на моих руках стала развязываться, но мальчишки даже не обратили на это внимания. Они велели мне смотреть. И стали кидать камни. У них был пневматический пистолет, и они отстрелили лягушке один глаз. Они по очереди дергали, щипали лягушку и плясали около поленницы в своей ярко-белой бейсбольной форме. Все казалось таким белым. У них был коробок со спичками.

Я оставила развязавшуюся скакалку, похожую на мертвую змею, на траве, вернулась домой и села перед телевизором. Но там не было ничего интересного. Мама пришла домой поздно, и мы пропустили первый иннинг игры. Когда приходила моя очередь быть питчером и бросать мяч, я закрывала глаза перед каждой подачей из страха перед тем, что могло произойти.

Джейк сидит на стуле перед аудиторией. Джейк уже немолод, и у него нет волос. Его лицо напоминает сгнивший фрукт, и он двигается, как марионетка, веревочки которой туго натянуты. Он ухмыляется. Крупные желтые зубы мелькают между его фиолетовыми губами. На нем больничная одежда, бело-голубые носки и коричневые тапочки. Никому из нас не хотелось бы оказаться на его месте. Джейк говорит:

– Спасибо за теплую поддержку родных и друзей, даже если мне не удастся победить болезнь, я все равно останусь в выигрыше. Вы ведь понимаете, о чем я?

Мы не знаем, что он имеет в виду. Даже представить себе не можем. Он продолжает говорить разные высокопарные вещи, впрочем вызывающие к нему симпатию, рассуждает о несгибаемом человеческом духе, про который мы постоянно слышим, его слова вдохновляют нас, побуждают стать лучше, поверить в себя.

Затем мистер Сорент говорит:

– Хорошо, Джейк.

Джейк опускает занавес своих губ на желтые зубы и ссутуливается на стуле, его веревочки марионетки безвольно повисают. Он заявляет нам, что все сказанное им – чушь. Говорит нам, чтобы мы сваливали отсюда куда подальше. Он ненавидит нас всей своей гребаной душой, потому что мы здоровые, молодые и красивые. Он ненавидит нас, потому что мы ждем и требуем от него, чтобы он мужественно переносил свое жалкое существование, в сравнении с которым наша жизнь покажется намного лучше или, по крайней мере, терпимее. Он говорит нам, что мы эгоистичны и он умрет злым и ожесточенным, если ему так захочется, но не будет умирать прямо здесь перед нами, и вообще, пошли мы все куда подальше; он говорит, что ему на нас наплевать и что мы умрем точно так же, как и он. В одиночестве. Прихрамывая, он выходит из комнаты, все его тело дрожит, движения неуклюжи.

Мистер Сорент говорит:

– Посмотрите сюда, – и указывает своей битой. Теперь мы ненавидим эту глупую биту. Нам хочется украсть ее, или сломать, или сжечь. Нам все равно. Бита указывает на экран телевизора, стоящего в углу кабинета, где висят афиши, которые теперь уже не кажутся нам крутыми, скорее, фальшивыми. Их мы тоже хотим уничтожить. Мы хотим все уничтожить. Мистер Сорент по-прежнему указывает своей нелепой битой на видео с летящим мальчиком. Он переключает запись на один кадр вперед. Урок заканчивается.

Я помогаю Лэнсу делать домашнее задание. Всякий раз, когда Лэнс решает очередную задачу, он вздыхает, как папа, словно только что разобрался с самой важной мировой проблемой. Я говорю ему, что пора ко всему этому привыкать. Его брови похожи на пару маленьких гусениц, ползущих по лбу. Мне хочется рассказать ему о лягушке и о том, как я подавала мяч с закрытыми глазами.

Звонит мой мобильный, и Лэнс ныряет в подушки на диване. Он думает, что это весело. На экране высвечивается номер Тома – моего парня, и я забираюсь под подушки рядом с Лэнсом. Лэнс смеется и пытается оттолкнуть меня, брыкается, бьет по голове и груди. Том не звонил мне неделю. Я прижимаю звонящий телефон к уху Лэнса, и притворные крики смешиваются с хихиканьем. На нашем с Томом последнем свидании мы ходили в кино. Мы сосредоточенно смотрели анонсы новых фильмов, а во время сеанса я не разрешила ему засунуть руку ко мне в джинсы. Я сказала ему, пусть лучше сует руку себе в штаны. Оставшуюся часть вечера он дулся на меня. После этого я не стала отвечать на его звонки и сейчас не отвечу. Я собираюсь с ним порвать. Он начал пугать меня. Мы с Лэнсом выбираемся из-под подушек, когда телефон перестает звонить. Лэнс быстро доделывает домашнее задание. Его восьмерки напоминают разрушающиеся здания.

Я поднимаюсь наверх и начинаю переписываться в Снэпчате. Рассказываю всем, что собираюсь порвать с Томом, прежде чем сообщить об этом ему самому. Том узнает это от кого-то еще и кричит на меня через киберпространство: заглавными буквами с большим количеством восклицательных знаков и без единого смайлика. Я шучу, что он мастурбирует под порнушку. Я отпускаю шутки по поводу размера его члена и запаха, который от него исходит. Я не делаю домашнюю работу, которую задал нам мистер Сорент.

У нас восьмерых, кто ходит на особые уроки мистера Сорента, испортились отметки. Возникли проблемы с успеваемостью. Некоторые из нас начали пить. Другие – курить. Кто-то трахается направо и налево. А еще мы либо деремся и крушим все подряд, либо гоняем по ночам на бешеной скорости, либо сидим, закрывшись у себя в комнате. Учителя в открытую говорят о произошедших с нами переменах, о проблемах переходного возраста, о том, что весенняя лихорадка случилась у нас раньше времени, и при этом строят из себя таких всезнающих, хотя на самом деле ничего не знают и ничего не будут предпринимать.

Мистер Сорент перестает преподавать нам историю Америки, потому что мы его не слушаем. Большую часть дня он сидит за своим столом и читает газету, от которой пахнет старыми сигаретами и еще каким-то органическим запахом, но нам наплевать, каким именно. Его волосы сальные и непричесанные. Джинсы болтаются на талии, они не подрезаны по росту, а их стиль нам совсем не нравится. Учитель не бреется, и борода растет у него жесткими клоками. Теперь он носит старые очки со слишком большими линзами. Он – старик, который пытается вести себя как молодой. Он – подделка. Он ничего не знает и ничему не сможет нас научить. Раньше мы этого не понимали, зато теперь знаем. Мы ободрали наклейки с его кафедры, украли его CD-диски и миниатюрную биту.

Мы слушаем мистера Сорента только во время специальных уроков. На одном из занятий он показал нам выполненную в «Пауэр-Пойнт» презентацию с фотографиями, сделанными на месте преступлений: там был мужчина, забитый насмерть битой так, что опознать его можно было только по толстым, как сосиски, губам, потому что остальная часть лица превратилась в лепешку. Были старик, зарубленный самурайским мечом, и женщина, которая выстрелила себе в грудь из ружья. Последняя была наркоманкой и такой исхудавшей, что невозможно было понять, мужчина это или женщина, даже без рубашки. На другом занятии нам показывали кадры, снятые на войне: солдаты и гражданские, разорванные на части, или сгоревшие, или уничтоженные химическими веществами, которые официально не использовала ни одна из воюющих сторон. На другом уроке демонстрировали снафф-видео с убийствами и пытками, и самым ужасным в них был звук. Еще были уроки, на которых мы смотрели видеозапись убийств в школе «Колумбайн», видео с террористами, отрубающими головы своим жертвам, старые новостные репортажи из Чернобыля и Хиросимы, а также из Аушвица, Камбоджи, Руанды и Косово с бесконечными горами трупов.

И всегда все заканчивалось видео с летящим мальчиком. Каждый урок мистер Сорент перемещал его на один кадр вперед. Иногда нам казалось, что не происходит никакого прогресса, что мальчик навсегда застрял внутри телеэкрана, но это было не так. Он двигался. Он был уже почти около стены.

За обедом никто не разговаривает. Только вилки стучат по тарелкам. Мама говорит, что она уже поела, и уходит. На ней туфли на шпильках и солнечные очки, она больше не носит желтый спортивный костюм. Папа ослабляет узел галстука, расстегивает рубашку и сажает Лэнса перед телевизором вместе с его тарелкой с динозаврами и вилкой с Человеком-пауком. У Лэнса под глазами фиолетовые круги, и кожа опухла. Мне становится интересно, не видел ли Лэнс летящего мальчика за все те часы, что он провел у телевизора. Отец исчезает в своей комнате, затем идет в ванную. Обе двери хлопают одновременно. Я остаюсь обедать за столом одна. А может, так было всегда? Я поднимаюсь наверх. Обнаруживаю в телефоне сообщения от друзей, спорю с ними. Завтра наш последний урок с мистером Сорентом. Его наступление внезапно и неизбежно. Я до сих пор ничего не написала в моем блокноте. Не могу решить, хочу ли я это вообще делать. Если мне и пришлось бы что-то написать, я бы рассказала мистеру Соренту про лягушку. А может, о том, как была питчером в играх Детской лиги. Я бы рассказала ему, как закрывала глаза и надеялась, что мяч остановится между мною и кетчером и зависнет в воздухе. Я так сильно старалась и верила, что это в самом деле может случиться. Мои глаза были закрыты, и я представляла себе, как мяч, крутясь, зависает в воздухе, и я вместе с остальными смотрю на ярко-красные стежки на нем; мы все глядим на мяч часами, даже после того, как становится темно. Но потом я слышала, как мяч ударялся о перчатку кетчера, или о биту, или с глухим стуком врезался в спину бэттера, и открывала глаза.

Мистер Сорент побрился и привел себя в порядок, у него новая указка мини-бита, а его кафедра опять вся в наклейках для бамперов. Он напоминает цикаду, пробудившуюся от семилетнего сна. Мистер Сорент говорит:

– Вам кажется, будто вы знаете, почему я это делаю. Но это не так. – Эти слова произносятся таким менторским тоном, что не вызывают доверия и кажутся совершенно бессмысленными. – Так что давайте начнем сначала.

Мы чувствуем себя усталыми и старыми, мы многое пережили и знаем больше, чем он. Он понимает, что мы не можем начать сначала. Мы сдаем ему наши специальные блокноты. Они все украшены и заполнены нашей кровью, за исключением одного блокнота, который так и остался пустым. Один из нас закрывает глаза после того, как сдает пустой блокнот, отказываясь смотреть на то, что с ним происходит на учительском столе.

Мистер Сорент включает телевизор, и снова появляется видео с летящим мальчиком. Голова мальчика всего в дюйме от стены. Теперь некоторые одноклассники смотрят на него, но, возможно, они не понимают, что происходит на самом деле и что сейчас должно случиться. Воспитательница опустила руки и смотрит на мальчика и стену. Ее лицо размыто, и поскольку мы не смогли посмотреть все видео целиком на нормальной скорости, нам неизвестно, пытается ли она отвернуться или это помеха видео, есть в этом какой-то другой непонятный нам смысл или же никакого смысла вообще нет.

Мистер Сорент отматывает видео назад, и мальчик летит обратно в руки воспитательнице. Мы знаем, что скоро все закончится. Он говорит:

– Мне нужен доброволец.

Так нечестно. Он пытается нас разобщить. Превратить «нас» в «меня». Разве он не знает, что мы будем ненавидеть этого добровольца? Доброволец не сможет вернуться в состояние «мы». Мы никогда уже не будем прежними. Возможно, мы слишком драматизируем, но нам плевать. Мы считаем, что если кто-то из нас станет добровольцем, случится нечто необратимое, и нельзя уже будет начать сначала. Мистер Сорент, как вы не можете этого понять? Но я все равно вызываюсь добровольцем.

Я покидаю наш круг, и он становится «их» кругом. Я выхожу, становлюсь перед классом рядом с телевизором и представляю себе, как летящий мальчик наконец-то врезается в стену, а потом пробивает телевизор с правой стороны и падет мне на руки.

– Встань вот здесь лицом к стене.

Я делаю, как он сказал. Я чувствую, что они смотрят на меня. «Они», которые только что были «нами».

– Пожалуйста, пройди половину пути до стены. Все остальные – смотрите видео.

Я делаю четыре шага и останавливаюсь; телевизор позади меня, и я не вижу экрана.

– Кейт, пожалуйста, пройди еще половину пути.

Я делаю еще два шага. Пока я иду, я слышу, как DVD-плеер шумит, начиная работать, а потом снова останавливается в тот же момент, когда останавливаюсь я.

– Еще раз, Кейт.

Я делаю один шаг. Теперь я могу дотронуться до стены рукой и содрать киноафиши, которые мы уже однажды срывали.

– Кейт, если ты будешь все время проходить только половину дистанции, дойдешь ли ты до цели? Или она всегда будет одновременно так далеко и так близко? Что вы думаете, ребята? – Он говорит «ребята» так, будто это самое грязное слово на свете.

Я закрываю глаза и делаю полшага, затем – четверть шага, потом – одну восьмую шага, но все никак не могу добраться до стены.

– Замечательно, Кейт.

Я не двигаюсь с места, но не потому, что он мне так сказал.

– Теперь возвращайся на свое место. Я предоставляю вам решить, ударится ли этот мальчик о стену или нет.

Я не двигаюсь. Мои глаза все еще закрыты. И я буду стоять здесь, пока меня не унесут отсюда. Я еще не дотронулась до стены, но она так близко. Это неминуемо, и так всегда было. Мистер Сорент что-то говорит мне, но я не слушаю его, я не сдвинусь с места. Я останусь здесь, буду стоять с закрытыми газами и делать вид, что всегда здесь находилась. Где я? Я сижу за обеденным столом и обсуждаю прошедшие дни с моими вечно недовольными родителями. Я помогаю Лэнсу с его бровями-гусеницами сделать домашнюю работу. Я сижу с телефоном и отправляю одно секретное сообщение за другим моим друзьям.

– Кейт, возвращайся на свое место, чтобы мы могли посмотреть видео.

Нет. Я останусь там, где я сейчас. Я – бейсбольный мяч, который завис в полете. Я – пустой блокнот. Я – половина дистанции до стены. Я – видео, конец которого никогда не увижу.

Заметки к «Амбару в лесу»

Короткое примечание редакторов:

При перепечатывании рукописных страниц блокнота, текст которых приведен ниже, пометки, сделанные автором на полях и между строк, были перенесены в сноски. Курсив указывает на смену почерка. Все остальное было оставлено в точности без изменений, с сохранением всех подчеркиваний, зачеркиваний и грамматических особенностей.

Если вы найдете этот блокнот, пожалуйста, верните Нику Браху, ________ Недерленд, Колорадо, 46926, электронная почта: n.brach@gmail.com

Мисс или мистер, Нашедшие Этот Блокнот, могу я быть откровенен с Вами? Если этот блокнот потерялся, значит, и я пропал. И нет, я не преувеличиваю. Пожалуйста, спасите меня[3].

СИНИЙ блокнот. Заметки для романа (рабочее название) «Амбар в лесу».

Я надеюсь, что СИНИЙ блокнот принесет мне больше удачи, чем КРАСНЫЙ на Эвересте†[4].

Когда двадцатипятилетний Томас Овсепян, или просто Томми, учился на математическом факультете, он подавал большие надежды. Однако он бросил учебу в Университете Вермонта 5 марта 2013 года за две недели до устных выпускных экзаменов, никому не сказав о своих планах[5], даже друзьям и родным. Его родители (а также преподаватели в университете) думали, что Томми продолжит обучение и получит научную степень. Томми нельзя было назвать типичным кандидатом на получение ученой степени в области математики. Он был родом из маленького городка (Райдер в штате Пенсильвания, с населением в 8450 человек), и, несмотря на невысокий рост, он стал настоящей звездой школьной баскетбольной команды. В университете он пытался попасть в студенческую команду, но не прошел отбор. Томми не подстригал своих светло-каштановых волос, был большим фанатом рок-группы Greatful Dead, работал барменом в популярном музыкальном клубе под названием «Метроном» и развел маленькую плантацию марихуаны у себя в квартире в центре Берлингтона. Томми был общительным, дружелюбным, харизматичным. Его сосед по общежитию (Роб Пудиак) как-то сказал мне, что Томми мог бы баллотироваться на пост мэра Берлингтона и выиграть выборы†[6], вместо того чтобы слоняться по континентальной части Соединенных Штатов (как обычно поступает двадцатилетняя молодежь, считающая себя свободолюбивой. Я сам так делал в этом возрасте… Боже, я сейчас рассуждаю, как мой отец!), Томми отправился на север, в Канаду. Почему именно в Канаду? И почему, в конце концов, он оказывается именно на этом чертовом полуострове Лабрадор? Какой-нибудь грошовый романтик тут же поднимет вверх большой палец и скажет: «Ну конечно, к черту солнечное побережье Калифорнии и дикую Аляску Джека Лондона! Едем на Лабрадор, не так ли?» Томми перебивается случайными заработками, живет в дешевых отелях и отправляется на север через провинцию Квебек. 4 мая он оказывается в городе Хэппи-Вэлли-Гуз-Бэй.

нужно: Составить отчет по расходам на путешествие, найти контакты и поговорить с коллегами, связаться с Королевской полицией Ньюфаундленда, поговорить с гидом по диким местам на полуострове? объяснить Скотту, что я больше не пойду в поход один[7].

30 июня

Всем привет из библиотеки в Хэппи-Вэлли-Гуз-Бэй! Климат здесь субарктический, но солнечно и хочется ходить в одной футболке. Город расположен к юго-востоку от озера Мелвилл (этот город и озеро придутся по душе разве что кальвинистам) и в устье реки Черчилл. Город не назовешь большим, численность населения примерно такая же, как и в Райдере – родном городе Томми. Хэппи-Вэлли-Гуз-Бэй был основан во время Второй мировой, когда здесь построили авиабазу. Взлетная полоса на ней такая длинная, что эта база некогда служила запасным посадочным аэродромом для космических шаттлов НАСА. Первые гражданские здесь появились после того, как преподобный Лоуренс Б. Клейн был назначен первым представителем Объединенной церкви Канады (1953–1954). Преподобный Клейн и его жена Джоанна стали проводить в этих краях внеконфессиональные общинные собрания, и в конце концов, в 1953 году Хэппи-Вэлли был официально зарегистрирован как муниципальное образование. На тот момент в нем насчитывалось 106 семей: 45 принадлежали к объединенной церкви, 24 – к англиканской, 21 – к моравской, 12 – к пятидесятнической, 4 – к католической. В данный момент почти 40 % населения города составляют эскимосы и метисы.

1 июля

Джеффри Стивенс из Королевской полиции Ньюфаундленда: высокий, худой, как жердь, бледный, жмет руку так, словно участвует в конкурсе на самое крепкое рукопожатие. Темно-синяя сорочка слегка примялась под светло-голубой полицейской нашивкой на его правом рукаве. Из большого окна, расположенного позади его стола у него за спиной, открывается вид на залив. Стивенс довольно приятен в общении. Разговорчив. Немного запинается, когда рассказывает о том, как ему понравилась моя книга об Эвересте, но та часть, в которой многие из альпинистов погибли, произвела на него гнетущее впечатление. «Да, это было жестко. Когда начался весь тот ад и по дороге в лагерь в снегу вы споткнулись о тело мертвого альпиниста… знаете, я до сих пор не могу забыть этот эпизод». Я сказал ему, что да, это было жестко, и поблагодарил за то, что он прочитал мою книгу. Чтобы разрядить обстановку, я показываю на фотографию его молодой жены с ребенком и говорю, что у него красивая семья. Он не спрашивает меня о моей семье, и видно, что ему не хочется говорить со мной о Томми. Хотя, возможно, я придаю слишком большое значение собственной интуиции и тому, что своей позой он как будто пытается отгородиться от меня (Скотт[8] говорит, что это одна из моих самых неприятных особенностей, но я журналист и ничего не могу с этим поделать).

Тело Томми обнаружили 24 марта Антуан и Брэндон Лафоржи (отец и сын, катавшиеся на снегоходах). Стивенс показывает мне фотографию тела. Томми лежит, сжавшись в тугой комок и полностью затерявшись в своей объемной куртке. Рядом с ним – остывшие угли и пепел от потухшего костра. Вероятно, Томми умер от голода прошлой осенью. Все пять пальцев на его правой руке отсутствовали. Тело сильно разложилось, и следователь не смог выяснить, отгрызли ли пальцы Томми хищники после его смерти, или он потерял их при жизни.

Еще какие-нибудь части тела пропали?

– Нет.

Разве не странно, что животные ни на что больше не покусились?

– В поступках животных иногда сложно разобраться.

Руки Томми сильно скрючены из-за трупного окоченения. Стивенс соглашается с моими доводами. При вскрытии выяснилось, что пальцы на ногах Томми пострадали от обморожения, и Стивенс предполагает (хотя он и сомневается в этом), что, возможно, Томми сам отрезал себе пальцы рук, так как они были сильно обморожены[9]. Дальше он показал мне подробный перечень скудного имущества, найденного рядом с Томми, включая его фотокамеру. Удалось получить лишь несколько кадров с фотопленки, оказавшейся в его сумке, а также с той, что была в камере, – остальные не подлежали восстановлению. На одной из фотографий была женщина в маленькой кухне, она прятала лицо за кухонным полотенцем[10]†; на трех других фотографиях запечатлено следующее: на первой – лес с пешеходными тропами, едва виднеющимися среди кустов; на второй – большое поле и амбар в виде маленькой точки на горизонте, а на последней фотографии Томми попытался снять самого себя, сидя около амбара: его волосы взъерошены, детское лицо, заросшее бородой, худое и изможденное, в нем нет ни жира, ни мышц, остались только острые углы под кожей[11]‡. Однако это лицо не искажено мукой боли; у Томми довольный, даже дикий и исступленный взгляд фанатика. Он сидит, прижавшись спиной к стене амбара и повернувшись лицом к зрителям. Над его головой, в правом верхнем углу, над входом в амбар, виднеется какое-то декоративное украшение, напоминающее профиль оленя, мне кажется, это что-то вроде животного-покровителя или тотема, только его шея слишком сильно вытянута, на голове нет рогов и ушей, а морда – совсем короткая, овальная, постепенно сужающаяся и закругляющаяся книзу. Человек?

Что это такое над дверью в амбар?

– Трудно сказать. По краям все дерево продолбили дятлы.

В городском архиве нет точной информации о том, кто построил этот амбар и расчистил участок вокруг него, но один из основателей города[12] присвоил его себе и использовал в качестве места для летнего отдыха. В середине 1980-х семья отказалась от его содержания; официально участок был заброшен, но амбар остался стоять, поэтому заблудившиеся охотники, путешественники и любители снегоходов могут укрыться в нем от непогоды; он находится слишком глубоко в лесу, дороги к нему давно заросли, и, честно говоря, это затрудняет подъезд аварийной техники для демонтажа.

– Мы постоянно находим там ребят вроде Томми, которые отправились на поиски свободы, приключений и тому подобного, лишь бы заполнить пустоту в своей жизни. Многие уходят в лес. И некоторые из него не возвращаются. (Подтекст: не знаю, что в этом Томми такого особенного, если знаменитый писатель решил о нем написать.)

Как вы думаете, Томми знал о существовании амбара?†[13]

– Сомневаюсь.

Ланч в «Сильвертоп-дайнер»‡[14]. Томми работал здесь посудомойкой чуть больше месяца, время от времени ночевал у кого-нибудь из коллег или снимал номер в дешевом мотеле[15]. Я сижу за барной стойкой и расспрашиваю местных о Томми. Некоторые вспоминают его как дружелюбного улыбчивого молодого человека, с заразительным смехом. Гаррет Лэнган – владелец заведения (толстые стекла очков и еще более толстые руки) смог сказать лишь следующее: «Хороший парень. Не боялся тяжелой работы. Я знал, что он долго у нас не продержится. Он был немного чокнутым».

Сегодня в шесть вечера – встреча с поваром Надей Балкин. Еще один бывший коллега Томми – Стив Странцас (я так и не понял, кто он: повар, посудомойка или официант) не захотел со мной встречаться†[16]. «О чем тут говорить? Он показался мне милым человеком, но я понятия не имею, во что он ввязался и почему умер. И вообще дело давнее»‡[17]. Я попытался надавить на него, и он повесил трубку. (Подтекст: иди-ка ты куда подальше, Ник.)

Надя. Пьем пиво с Надей в «Таверне на лугу». Она последней видела Томми живым. Он вышел из ее квартиры 14 июня и отправился в лес в одиночестве. Наде 34 года, она обожает занятия спортом на открытом воздухе (лыжный кросс, каякинг и в особенности – альпинизм). У нее загорелое лицо. Сдержанная улыбка. В ней удивительным образом сочетаются бодрость, оптимизм и уверенность в себе с нервозностью и даже издерганностью. Говорит, что следующей весной собирается перебраться в Ванкувер. Она сказала мне об этом сразу же после того, как мы обменялись рукопожатиями, и поведала, что застряла здесь на четыре года. Она познакомилась с Томми в тот самый вечер, когда он появился в ресторанчике. Он напоминал ей «лохматого, своенравного пса, только еще более непредсказуемого». Он выпил три чашки кофе и съел два стейка. Ей так и не удалось разговорить его, но он спросил насчет работы посудомойкой. На следующее утро, когда он пришел на работу, он показался ей намного более приятным, а в течение следующего месяца он всех изумлял историями о своих путешествиях и хвастался, что собирается один прожить в лесу целый год. Он хотел доказать, что сможет сделать это. Очень добрый, искренний, полный энтузиазма парень, хотя и немного беспокойный. «Понимаете, у меня сложилось впечатление, будто он что-то скрывает». Надя знала, что денег у него было мало, поэтому разрешила пожить у нее.

Она замолкает и болтает на дне стакана последний глоток портера.

Вы с Томми были близки?

– Да. Да, можно сказать и так.

Я говорю ей, что мне жаль. Я знаю, как это тяжело.

– Да, это так. Я ведь сказала вам, что следующей весной уезжаю в Ванкувер? Черт возьми, я сделаю это. Непременно.

В квартире Нади. Одна спальня. Кухня, совмещенная с гостиной. Квартира чистая, но давно не видевшая ремонта. Лыжи, ботинки, зимние вещи и альпинистское снаряжение – все свалено в кучу у входной двери.

– Я хотела, чтобы он остался. Я уже думала, что так и будет. И нет, я не обманывала себя. Я чувствовала, что ему этого хочется. Что в какой-то мере так будет проще, но было нечто такое, что не позволило ему остаться. Что заставило уйти в лес.

Что именно?

– Ему хотелось побыть одному. Ему нужно было остаться в одиночестве. Когда он первый раз пошел к заливу, было видно, что он, как батарейка, заряжался от окружавших его людей. Первые несколько недель он был просто как сумасшедший. Но затем стало понятно, что он опять начинает затухать, терять энергию. Нас всех оказалось недостаточно, чтобы поддерживать его.

Он не предлагал вам пойти с ним?

– Он спросил меня, но не думаю, что ему действительно этого хотелось. И я сама не хотела. Что-то там было не так. Я никогда особо не полагалась на интуицию, но тогда почувствовала это.

Я очень аккуратно пытаюсь выяснить, удивилась ли она, когда Томми нашли в заброшенном амбаре всего в нескольких днях пути от цивилизации.

– Я знала, куда он пойдет.

Куда? К амбару? Но откуда?

– У него была книга[18]. Та глупая книга.

Она у вас?

– Да.

Можно взглянуть на нее?

– Только если вы заберете ее с собой, когда будете уходить.

Томми сказал ей, что купил эту странную книгу в букинистической лавке в Берлингтоне. Он не вдавался ни в какие подробности, но именно благодаря этой книге ему захотелось отправиться в путешествие. Книга «Черный гид» («Morderor de Caliginis»)[19], это путеводитель. Тонкая бумага, мелкий шрифт, как в газете. В оглавлении все восточное побережье Северной Америки разбито на подразделы. Время от времени в книге попадаются зернистые черно-белые фотографии, примитивные иллюстрации, нарисованные от руки карты, но главная изюминка книги заключается в написанных живым образным языком историях о разных местных странностях, о «спрятанных от посторонних глаз загадочных местах» (точная цитата), которые представляют интерес для «взыскательного путешественника». Я много путешествовал по данному региону (в том числе ходил в пеший маршрут по Аппалачской тропе от начала и до конца), но ни одно из указанных в оглавлении мест не было мне знакомо. Одна из глав носит следующее название: «Лабрадор. Амбар Клейна».

Вы не отдали книгу полиции?

– Нет.

Почему?

Надя пожала плечами и ответила, что «вроде бы» говорила им про нее. И о том, как Томми рассказывал ей, что прочитал об амбаре в путеводителе, в котором упоминалось, что он служил укрытием для путешественников в плохую погоду.

– Они даже не спросили, у меня ли книга†[20].

Я спрашиваю, могу ли одолжить книгу на несколько дней‡[21].

– Я же сказала: я хочу, чтобы вы ее забрали. Вечером, накануне своего ухода, Томми пообещал мне. Он пообещал[22], что останется со мной, что не пойдет туда один. Мне так хотелось поверить ему, когда он это говорил. Казалось, он чувствовал облегчение, словно с его плеч упал тяжелый груз. Мы легли спать. Он проснулся посреди ночи с криками, ему приснился кошмар. Он орал, как безумный. И я очень долго не могла разбудить его. Томми так и не поделился со мной, что ему снилось, только сказал, что это было нечто ужасное, но волноваться не стоит, этот кошмар уже снился ему прежде, и с ним все будет хорошо. Следующий час он провел в ванной с включенным светом, я слышала, как в раковину беспрерывно стекала вода. Я не могла уснуть и смотрела на то, как его тень заполняет полоску света под дверью ванной. Вернувшись в постель, он ничего не сказал. Я пыталась с ним поговорить, но он ответил, что не желает это обсуждать, что ему хочется спать. На следующий день мы встали, молча позавтракали, и, допивая свой кофе, он объявил, что должен идти. Вот как он сказал: «Надя, мне нужно идти. Прости». Он встал и собрал вещи. Я выбежала из квартиры на пробежку и босиком пробежала две мили. Он крикнул мне вслед: «Я вернусь весной». Когда я прибежала назад, его уже не было. Он оставил книгу на кухонном столе.

После того, как он ушел, вы не пытались отыскать его? Найти тот амбар?

– Нет. Я была зла на него. Все лето я старалась его забыть. Он этого хотел, а я не из тех, кому нравится выживать в экстремальных условиях. Что бы я стала делать там, с ним? И он бы все равно не вернулся сюда, ко мне.

(Снова в отеле)

Я немного поискал в интернете и обнаружил, что на интернет-аукционе «Ибей» продается одна копия «Черного гида». Но и там нет никакой информации об издателе. Придется подождать, пока Трейси выяснит какие-нибудь детали. Большинство глав в книге намекает на связь с оккультизмом.

Вот что написано в главе «Черного гида» под названием «Лабрадор. Амбар Клейна»:

«Амбар Клейна был построен в течение весны и лета 1955 года через два года после того, как преподобный Лоуренс Б. Клейн и единомышленники из числа последователей Объединенной церкви Канады официально зарегистрировали Хэппи-Вэлли как самостоятельный город. Они хотели создать религиозный центр на лоне природы вдали от любопытных глаз военных, размещенных в районе Гуз-Бэй. Во время короткой, но невероятно познавательной поездки в Париж зимой 1956 года Клейн увлекся парижским театром «Гран-Гиньоль». К тому времени театр начал терять свою популярность, но его история заинтересовала Клейна, в особенности работы Андре де Лорда, который совместно с психологом-экспериментатором Альфредом Бине написал почти 100 пьес. В некоторых из них одним из персонажей было безымянное прожорливое древнее божество, чьи фанатичные последователи превращались в гротескных чудовищ, имевших сходство с этим самым божеством. Клейн признавался, что эти пьесы повергли его в глубочайший ужас, однако его чрезвычайно заинтересовала идея совместить шокирующую эстетику «Гран-Гиньоля» с религиозным экстазом, с историями о божьей каре. Вернувшись из Франции, Клейн стал писать пьесы в жанре моралите, которые всегда заканчивались кровавыми пытками в аду, где Сатана представал ненасытным, похожим на червя чудовищем. Неизвестно, сколько из его пьес в итоге было поставлено в театре. В любом случае, они быстро сходили со сцены и трансформировались в странные церемонии и ритуалы, посвященные безымянному божеству. Причудливое существо, вырезанное над входом в сарай, вероятно, имело с ним сходство. Джоанна – жена Клейна и несколько участников церемоний получили серьезные повреждения из-за неудачных трюков с огнем, а вскоре после этого переехали в Европу, где их следы затерялись».

Выпиваю один, два, три стакана виски после разговора со Скоттом. Простите. Список дел: выпить еще виски, к черту ожидания, надо позвонить издателю, организовать поездку в оба конца, пополнить запасы запасы запасы, еще виски[23]

3 июля

Стивенс подбросил меня до опушки леса, тянущейся вдоль трассы Транс-Лабрадор, и высадил около одной из многочисленных дорог, по которым зимой ездят снегоходы и вездеходы. Я отметил в моем навигаторе точку, в которой мне предстояло встретиться со Стивенсом через семь дней. Два дня пути туда, два дня – обратно, три дня в амбаре. Отправил сообщение Скотту (он не отвечал на звонки) и сказал ему, что во время похода в лес меня будет сопровождать гид. Это нельзя назвать совсем уж ложью. Ведь со мной «Черный гид»[24]†. Запасов продовольствия хватит больше, чем на неделю. Погода обещает быть хорошей (хотя говорят, что в этих местах она переменчива). Как же здорово снова почувствовать за плечами рюкзак! Я думаю, что у нас с Томми, возможно, было много общего. И это сходство можно описать строкой из учебника по популярной психологии: властный и чрезмерно требовательный отец, который распланировал для него всю жизнь еще до его рождения, а Томми, прочитав Воннегута, разные книги поколения битников и Хантера С. Томпсона, решился на протест. Так? Скотт часто спрашивает меня, почему я все это делаю. Я вот про что: бросил колледж и отправился путешествовать по США, Европе, Южной Америке, коллекционировал друзей, впечатления и истории, а потом – горы; я коллекционировал скалистые вершины, как будто это были монеты, и каждое следующее восхождение становилось все более экстремальным и опасным, чем предыдущие. Меня не остановил даже тот случай, когда я сорвался в расщелину на горе Мак-Кинли и меня эвакуировали оттуда вертолетом, или когда на Эвересте у меня на глазах погибли несколько человек. Мне сорок пять, и это приключение должно стать для меня последним[25].

Ночь. Палатка. Еще один кошмар. Дрожь все не унимается. Я оказался в амбаре с Томми. Он лежал, свернувшись калачиком, у потухающего костра. Я пытался помочь ему, растирал снегом лицо, и вдруг он превратился в погибшего на Эвересте немецкого альпиниста из другой экспедиции, которого я встречал на базе. Я звал его по имени – Карл Зиденберг†[26] – повторял это имя до тех пор, пока оно не зазвучало как нечто совсем иное, я перестал контролировать свой язык, послышались ужасные звуки: тяжелые, затем хлюпающие, его замерзший рот распахивался все шире и шире, пока не проглотил все вокруг.

4 июля

Куда подевались все петарды? Утро выдалось пасмурным. Никак не могу отделаться от воспоминаний о прошедшей ночи. Настроение улучшается после того, как я нахожу поляну с пожелтевшей травой, репейником и одуванчиками, высокими, как кукурузные стебли. Поляна взбирается вверх по небольшому холму, на котором стоит амбар, а за ним виднеются еще холмы. Амбар больше, чем я ожидал. Странно обнаружить такое большое строение посреди леса. Я подошел к нему с торца. С трудом подавил в себе желание крикнуть: «Эй!», чтобы убедиться, не проник ли я без спроса на чью-либо территорию. Сероватые деревянные доски выцвели, но сам сарай прекрасно сохранился, учитывая, сколько суровых зим канадского севера ему пришлось пережить. Крыша местами деформировалась, на ней появились углубления и волны, словно рябь на дремлющем пруду, но, насколько я могу судить, лишь несколько серых кровельных плиток треснуло и отвалилось. Амбар отлично выглядит, за исключением резьбы над двойными входными дверями. Резьба ужасна. На V-образной голове глубокая выемка, возможно, рот. Остальные черты лица стерты или превращены в дыры дятлами. Шея длинная, толстая и имеет откровенно непотребный вид, а сама голова повернута в противоположную от амбара сторону.

Внутри. Итак, я осторожно вхожу в помещение, отгороженное от непогоды крепкими стенами. Это все равно что оказаться внутри скелета. Ни чердака, ни комнат, ни стойла для животных. Просто большое свободное пространство. Я поднимаю глаза к потолку: балки на крыше напоминают грудную клетку и живот чудовища. Что, опять белый кит и Мелвилл? Неужели моя жизнь начинает превращаться в такую очевидную литературную метафору? Черт. По периметру – толстые опорные столбы. Дольше Больше напоминает шапито, шатер цирка, а не амбар. Пол – хорошо утоптанная земля, кое-где пробивается сорная трава. Повсюду – свидетельства того, что сарай использовали для ночлега. Пустые бутылки из-под воды, пивные банки, куски брезента, пакеты, ржавые капканы, стреляные гильзы от патронов, рваные одеяла и носки. От последнего визитера – Томми – посреди пола осталось окруженное камнями кострище, похожее на черную кляксу, дыру.

Дальняя стена покрыта граффити с датами и именами тех, кто путешествовал по лесу. Более старые надписи похожи на каракули, сочетание плавных размашистых линий с резкими штрихами, повсюду на стене – круги-точки размером с кулак, некоторые из них закрашены, другие – процарапаны в стене и напоминают дырки, а еще там сломанные кольца вроде того, что на обложке «Черного гида». Цитаты из Воннегута («Такие дела»), Хемингуэя, Плат, ода Джеку Лондону[27], фрагмент из книги Иова: «Можешь ли ты удою вытащить Левиафана… и веревкой схватить за язык его? Будет ли он умолять и будет ли говорить с тобой кротко?» (sic)

Большими заглавными буквами: «Томми О. отправился в лес в июне 2013 года навсегда».

Развел костер. Устал. Еще час придется просидеть без солнечного света. А потом, надеюсь, усну. Завтра тщательно обследую окрестности. Поищу в лесу что-нибудь съедобное, что мог бы съесть Томми (и несъедобное тоже), постараюсь думать, как Томми, не буду просто полагаться на свои запасы. Займусь делом. Когда ты остаешься вот так, совсем один, главное – не заблудиться в своих мыслях. Надо найти другое место. Похоже, СИНИЙ блокнот[28]† тоже превращается в дневник… Боже, я до сих пор веду себя как жалкий страдающий подросток! ИДИТЕ ВСЕ НА ХРЕН! НЕЛЬЗЯ ДОВЕРЯТЬ ТЕМ, КТО СТАРШЕ 30 50! Ночь прохладнее, чем я думал. Снаружи насекомые исполняют симфонию. Так красиво. Мне всегда это нравилось.

5 июля

Встал на рассвете. Обошел территорию вокруг амбара. Прохладно и облачно. Ничего необычного. Найти съестное в лесу оказалось совсем несложно, но сейчас июль. Через несколько месяцев отыскать здесь еду будет гораздо труднее.

вводный параграф? Мы с Томми Овсепяном оба дали обещания тем, кого мы любим. Мы не лгали и в те моменты говорили искренне, от чистого сердца. Откуда я это знаю? Все эти обещания «Я остаюсь» – одинаковые и даются для того, чтобы их нарушить. Мы уже были обещаны (нечитаемо)

Наверное, придется выбросить все это дерьмо. Издателю не понравится такой гибрид мемуаров и документальной прозы.

Думаю, нужно будет расставить маленькие ловушки вроде натяжной проволоки и тому подобного, если не получится ничем больше занять голову. У меня достаточно еды. Нет нужды охотиться на какую-нибудь живность. Вместо этого все утро провел за чтением «Черного гида». Как говорил один из моих любимых преподов – профессор по литературе и большой сквернослов: «Похоже, у нас тут полная задница». Мне не терпится поскорее вернуться и поговорить с Трейси, интересно, что ей удалось нарыть по этой безумной книжке.

Ладно. Черт. Я напуган и взбудоражен. Смеркается, я листаю мой старый СИНИЙ блокнот и нахожу много пометок, которых не делал. Они не мои. Это не мой почерк. Бля. Я не помню, чтобы оставлял свой блокнот где-нибудь на виду в Хэппи-Вэлли. Может, это горничная в мотеле решила так странно подшутить? Нет. Нет, тут еще какие-то гребаные символы, темные круги и сломанные кольца, как на стене амбара, и фраза «он так голоден» была написана между строк в записи от 3 июля. Я писал это в палатке. Уже здесь. Выходит, я уже начал писать во сне? Что за дерьмовая жуть! Но иначе и быть не может. Здесь никого нет. За мной никто не следил. Я пишу во сне или что-то в этом роде. И при этом левой рукой? Это моя левая рука. Похоже, тут есть еще пометки. Да. Есть. Бля! Скотт был прав. Мне больше не стоило одному ездить в подобные места. А я думал, что еще способен на такое. Завтра утром нужно собраться и валить отсюда. Только бы удалось связаться со Стивенсоном, чтобы он забрал меня на день раньше. Разберусь со всем этим, когда вернусь в Хэппи-Вэлли. Бля, бля, бля.

Уснул около костра, и меня разбудили хлюпающие звуки из предыдущих снов. Они наполнили собой весь амбар. Какие-то мокрые извивающиеся существа стали вылезать из-под земли. В голове шумело. Меня стошнило прямо на собственную грудь. Я вытащил из кармана маленький походный топорик и закричал. Кто-то зашевелился. Тени ожили. Я ходил вокруг костра, пытаясь рассмотреть, что там такое и куда мне бежать. Я в любой момент мог убежать. Убежал же я на Эвересте. Я присел на корточки рядом с рюкзаком, стал вынимать из него все, оставляя только то, что может мне пригодиться после того, как я выбегу отсюда через дверь. Два длинных абсолютно белых отростка обвились вокруг моих лодыжек, рывком опрокинули на землю и потащили прочь от костра. Свет и тепло остались где-то далеко, мне стало очень холодно, я снова оказался на белой горной вершине. Я размахивал и колотил руками, но затем и их тоже прижали к земле. Я не мог пошевелиться. Затухающий костер отбрасывал дрожащие тени, белые чудовища извивались вокруг меня, их руки, ноги, шеи переплетались, словно клубок червей. Круглое, искаженное, изуродованное и расплавленное лицо Томми нависло над моими ногами. Мою правую руку они держали у меня над грудью рядом с лицом. Еще одно лицо возникло из клубка извивающихся чудовищ, и это лицо было уже и не лицом вовсе. Оно было каким-то дурацким: слепым и все состояло изо рта – широкой черной дыры, которую невозможно заполнить целиком. Это лицо когда-то принадлежало мертвому альпинисту, которого я оставил на Эвересте. Я прокричал его имя – Карл, извинился перед ним за то, что не помог ему, хотя он просил о помощи, его обмороженные губы почти не могли двигаться, но он просил меня о помощи. Очень медленно он поднес мою руку к своему рту, я почувствовал, как кончики пальцев прикоснулись к невероятно холодному нёбу, я снова закричал, что мне очень жаль, что если бы я остановился и попытался ему помочь, мы бы оба погибли, что его уже было не спасти, что я был недостаточно сильным, чтобы помочь ему спуститься вниз, что все равно ничего бы не получилось, он бы не выжил, и у меня не было выбора. Рот заглотнул мои пальцы по костяшки, а потом в мягком, мокром, холодном рту появились зубы, и это было восхитительно.

25 июля

В больнице «Лабрадор-Гренфелл-Хелс»[29]

Спасательная группа во главе со Стивенсом явилась в амбар через два дня после того, как нам не удалось встретиться в условленном месте. Меня вывозили оттуда на вертолете. Смутно помню яркий солнечный свет, шум вращающегося винта и то, как вызванный им поток воздуха бил мне в лицо. Больше я ничего не помню о спасении. Стивенс сказал, что моя правая рука сильно обгорела, так сильно, что пальцы превратились в почерневшие огарки, в дымящиеся угли; вероятно, я уснул, засунув руку в костер, и проспал так всю ночь. В рану проникла инфекция, у меня была лихорадка, я бредил и бормотал что-то бессвязное. Врачи были вынуждены ампутировать всю кисть. Я до сих пор чувствую руку, которой у меня больше нет.

Я не стал отвечать на вопросы Стивенса и остальных. Сказал им, что ничего не помню о случившемся, о том, как обгорел, и уж точно не помню, как делал последнюю запись в моем СИНЕМ блокноте. В конце концов, сегодня утром они вернули мне мой СИНИЙ блокнот. Стивенс заявил, что не нашел «Черного гида». Думаю, Стивенс забрал его себе. Уверен, так и есть.

Неважно. Моя старая книга, которую я хотел написать о Томми и о себе, умерла. Теперь я не буду ее писать. СИНИЙ блокнот сыграет другую роль. Возможно, он станет чем-то вроде руководства к действию.

Мой дорогой Скотт спит на стуле рядом с моей больничной койкой. Он как будто постарел лет на десять с тех пор, как я уехал от него в июне. Я пообещал Скотту, что больше никогда не оставлю его. Хочу построить кое-что на заднем дворе, и ради этого мне придется остаться дома. Мы будем устраивать там вечеринки, встречи с местными писателями, художественные чтения, будем приглашать фолк-исполнителей и, возможно, актеров из каких-нибудь очень экспериментальных театров.

(примечание редакторов: блокнот заканчивается нарисованным от руки планом дома и обширного участка Ника Браха, на нем схематично изображено прямоугольное здание: двадцать футов в ширину и пятьдесят – в длину. Оно обозначено просто: «АМБАР»).

«_____________»

Посвящается Лэрду Бэррону

Она говорит «Привет, дорогой» достаточно громко, чтобы все мамочки на маленьком пляже около пруда повернули к нам головы.

Я смотрю на нее нарочито-удивленным взглядом. Она садится рядом со мной и быстро целует. Будь я сейчас подростком (увы, тот зануда-ботаник навсегда потерян для мира, теперь его заменила более старая и ущербная модель), я бы поклялся, что ни за что не буду мыть эту щеку, а потом заперся бы в ванной и вовсе не для того, чтобы вымыть ее.

– Мм, ух ты! Э-э-э… привет! – Я по-прежнему сижу на своем стуле в тени чахлого дерева, ссутулившись, как раненый йети.

– Я тоже рада встрече с тобой, – смеется она. – Неужели ты совсем не удивился, когда увидел меня?

– Ну что ты, конечно, удивился. – Щека, которую она поцеловала, как будто начинает распухать. Но это приятное ощущение.

– Так здорово, что удалось выбраться погулять. Я тебе завидую – по средам ты можешь прохлаждаться здесь, пока я торчу на работе. Вот я и ушла. Я прогуливаю. Только тсс, никому ни слова. – Она подмигивает и улыбается.

– Не скажу. Кстати, зря ты не захватила купальник.

– Ха-ха, шутник. Я, между прочим, бежала сюда трусцой. Четыре целых шесть десятых мили. Ты ведь гордишься мной, правда? – Выпрямившись в солнечных лучах, проникающих сквозь редкие ветви дерева, она принимает позу бегуньи. Я улыбаюсь. Или ухмыляюсь. Нет, я одновременно улыбаюсь и зловеще ухмыляюсь, словно тупой пьяненький мальчик-студент. Серьезно, я понятия не имею, что сейчас происходит, что она тут делает и что здесь делаю я. На ней черные легинсы для занятия йогой или бегом (понятия не имею, какая между ними разница) и мешковатая белая футболка, скромно прикрывающая прекрасную (ну скажите, что я не веду себя как совсем уж тупой мальчик-студент) выпуклость ее попки. На груди у нее какой-то логотип, но я не знаю, что это за марка. Ее каштановые с проседью волосы собраны в хвост, и мне хочется увидеть, как они будут выглядеть, когда она их распустит. Она подтянутая, хорошенькая в своей спортивной одежде и совсем не похожа на мою жену Шелли.

Я отвечаю:

– Еще бы. Я в восторге. – С этими словами я, изображая ликующую толпу зрителей, начинаю яростно хлопать руками над головой, но тут же прекращаю, застеснявшись своей бледной кожи, дряблых хилых рук и даже вылинявшей футболки, купленной на концерте давным-давно забытой рок-группы. Да, ленивые отжимания и берпи три раза в неделю едва ли помогают поддерживать себя в форме. Я сижу, выпрямив спину, и притворяюсь, что не слышу, как скрипит и стонет раскладной стул. Неуклюже сложив руки на груди, я говорю: – Я бы выдохся, даже если бы проехал эту дистанцию за рулем.

– Как жарко. Почему ты сидишь здесь, в тени под деревом? Зачем вообще приходить на пляж?

– Что ты имеешь в виду? Я за разумное потребление солнечной энергии. И я защищаю мою драгоценную нежную кожу. К тому же я не вижу тут очереди из желающих намазать меня солнцезащитным кремом. «Оно кладет лосьон в корзинку», – говорю я, пытаясь подражать голосу маньяка Буффало Билла из «Молчания ягнят» и испытывая легкое разочарование, так как понимаю, что мои остроумные отсылки к поп-культуре уже изрядно устарели.

– Фу. Какой ты мерзкий! – со смехом отвечает она.

– Когда мы приезжаем сюда, детишки бегут впереди, сбрасывая на ходу шлепанцы, снимая и швыряя свои шмотки перед тем, как войти в воду. А если я заору им вслед как сумасшедший: «Деееерево!», они хотя бы оставят все вещи здесь. – Я говорю уже целую минуту. Это самый длинный диалог, который был у меня со взрослым человеком на этом пляже.

Я стучу рукой по дереву рядом с моим стулом. По стволу, покрытому трещинами и выбоинами, ползут большие черные муравьи. Словно по сигналу, я вздрагиваю, заношу вверх руку и смахиваю с ноги муравья, здоровенного, как такса. При этом выгляжу прямо как настоящий мачо.

– Милый, не нужно оправдываться предо мной за выбор, который ты сделал в этой жизни. Как уроки плавания?

– Отлично. Но я уже умею плавать.

– Где Майкл? Там, по ту сторону от мостков, со старшими ребятами? Отсюда не рассмотреть. Вижу только волны на воде. А где Оливия? Да вот же она. Как думаешь, она заметила, когда я пришла? – Она машет рукой.

В этот момент Оливия смотрит на нас обоих. Она неуверенно и смущенно машет в ответ. Оливия всегда дружелюбна в общении, я бы даже сказал, слишком дружелюбна; обычно она машет в ответ с большим энтузиазмом, и этот жест у нее получается на автомате без особых раздумий.

Женщина говорит:

– О боже, она прямо как маленький подросток. И так смутилась, когда я ее окликнула. Ей еще рано так себя вести.

Оливия ныряет под воду по команде тренера.

Женщина кричит:

– Милая, у тебя отлично получается!

Я морщусь от ее громкого крика и стараюсь избавиться от неприятного осадка, возникшего из-за ее легкой фамильярности в поведении, из-за поцелуя и из-за того, что она знает моих детей. Незнакомые люди на пляже – это одно (мне плевать, что они подумают), но что я скажу Оливии и Майклу об этой женщине? Возможно, они встречались на вечеринке у Мэттьюсов, а я просто этого не помню? Такое ведь возможно, не так ли? Я надеюсь. Но все равно это не объясняет того, почему она ведет себя как моя жена, как ласковая мамочка, и почему я ей подыгрываю.

Мы оба ведем себя странно, и это неправильно, совсем неправильно, однако я не могу избавиться от чувства приятного головокружения, которое все это вызывает у меня.

Оливия старается плыть кролем по направлению к молодому тренеру. Женщина говорит шепотом, так, чтобы только я мог ее слышать:

– У Оливии руки прямые, как доски. Почему тренер не сказал ей, чтобы она их немного согнула? – Она жестами показывает, как плыть правильно. – Но от этих пятидесятидолларовых уроков плавания на пруду Эймс большего ждать и не приходится, правда?

– Да. Где еще у детишек есть возможность две недели подряд загорать на солнышке, плавать по-собачьи и подцепить кишечную палочку?

– Ты так это описываешь, будто предвкушаешь удачную сделку.

– Ох, я больше не могу на это смотреть. Может, спуститься и помочь ей?

– Она отлично справляется.

– Как думаешь, сколько лет ее тренеру?

– Не знаю. Восемнадцать?

– Размечталась!

Инструктор Оливии по плаванию, как и остальные спасатели на пруду (работающие также тренерами по плаванию), – худой, загорелый, носит облегающие красные плавки, а его резкие размашистые движения сочетают в себе неуклюжесть и грацию старшеклассника или студента-первокурсника. И меня угнетает мысль, что моего сына Майкла от ужасной разверстой пропасти пубертата, который превратит его в одного из них, отделяет всего несколько лет. Доходит до того, что я боюсь смотреть на него, когда он без рубашки, опасаясь, что увижу темные волосы под мышками. Потому что тогда все будет кончено.

Я говорю:

– Не буду обращать внимание на это подленькое, хотя и точное замечание. Но, честно говоря, я не хочу, чтобы мне опять было восемнадцать.

– Да, я тоже. – С уверенным видом она встает напротив моего стула, а затем садится справа от меня на одеяло Майкла и Оливии. Одеяло розовое и в свернутом виде напоминает кусок арбуза. В этом одеяле все продумано. Она рассматривает людей и говорит:

– А ты и правда единственный парень и единственный папаша на пляже. Везет тебе. Но, знаешь, в этих твоих темных очках ты похож на какого-нибудь извращенца. Или нарика.

К лицу приливает кровь, и я срываюсь на смех, который вроде бы должен продемонстрировать мою способность к самоиронии, но на деле звучит как болезненный кашель. Боже, я сейчас расплавлюсь на этом стуле, словно тазик мороженого. Я чувствую смущение и не потому, что она замечает, с каким… скажем так… нездоровым любопытством я разглядываю подростков-спасателей и пляжных мамочек, а потому, что я настолько предсказуем и очевиден в своей ничтожности.

Я чувствую себя смертельно уязвленным и отвечаю:

– Сейчас уже никто не использует слово «нарик». Оно немодное. А солнечные очки – это окна души.

Она протягивает руку и игриво щекочет мне колено. От ее мягкой руки пахнет сливами, или сладким чаем, или теми фиолетовыми цветами, которые росли на изгороди дома моих бабушки с дедушкой. Я не помню, что это за цветы, но бабушка называла их садовыми хризантемами. Не знаю, почему мне вспоминаются бабушкины цветы, когда я должен испытывать восторг и волнение от этих не таких уж и невинных прикосновений посторонней женщины.

– Мой мужчинка, грязный старикашка. – Она поднимает руку и едва ли не кричит на весь пляж: – Назад, леди! Он мой! – и смеется над собственной шуткой.

Мамочки, сидящие неподалеку от нас на пляже, либо делают вид, что смотрят на своих детей, бегающих среди расстеленных на песке полотенец и бросающих друг в друга песок (этот чертов мальчишка с акулами на плавках такой засранец, я даже думаю завтра тихонько подставить ему подножку); либо сидят, уткнувшись в журналы или потрепанные книжонки в мягких обложках, которые купили в бакалейной лавке; либо не сводят глаз с пруда и притворяются, будто внимательно наблюдают за тем, как их дети шалят и не слушаются своего тренера по плаванию; либо просто смотрят в голубое небо, ожидая, что на нем появятся облака. Я не параноик (хотя кого я обманываю?), но они намеренно не обращают внимания на меня и на женщину. Честное слово, они стараются не смотреть на нас. Я чувствую, что они не глядят именно на меня, и это означает, что они меня осуждают и мысленно пытаются сказать: «Мы тебя не знаем и, возможно, никогда раньше не встречались с тобой, но нам известно, что она не твоя жена». Я и сам об этом знаю, но, черт возьми, это не такое уж неприятное чувство.

Я говорю:

– Грязный старикашка считает, что ты очень плохо себя ведешь, и снимает с тебя футболку. – Мне тоже хочется дотронуться до нее. Похлопать по плечу и, может быть, задержать на нем руку, проверить, отличается ли оно на ощупь от плеча Шелли.

Она отвечает:

– Да, я плохая, но поэтому ты меня и любишь.

– Думаю, так и есть.

– Эй, почему ты такой мрачный, маньяк? А помнишь игру, в которую мы играли, когда только начали встречаться? Мы сидели в баре, и один из нас говорил, что наступил конец света, все исчезли или умерли, или что-то еще в том же духе, уцелели только мы и та кучка неудачников, которые остались в баре. – Она делает паузу, чтобы я вспомнил, чтобы мысленно присоединился к ее воспоминаниям. Разумеется, я не могу вспомнить то, чего не было, но все равно киваю. Я киваю так, словно рад и доволен, что сказанное или сделанное мной в самом начале наших отношений все еще стоит вспоминать. Я киваю, так как она предлагает мне доказательство того, что я все еще значу для нее что-то.

– Да, круто. Помню.

– А затем мы должны были оценить друг друга как потенциального сексуального партнера.

– Ты всегда выглядела на пять с плюсом, – говорю я и добавляю одну деталь, маленький анекдот, известный только нам с Шелли: – Особенно на свадьбе друга, где эта женщина появилась в мини-юбке вырвиглазного бирюзового цвета и розовой кофточке.

– Какой же ты противный! Нельзя над ней смеяться, у нее были… сложности.

– Как и у всех нас.

– Оглянись по сторонам. Если сейчас наступит конец света и уцелеют только те из нас, кто находится сейчас на этом пляже, то тебе сильно повезет. Ты легко бы вошел в тройку лидеров.

– Ух ты, спасибо. Значит, я буду третьим в забеге из трех участников после тех юных Адонисов – спасателей?

– Ты сам в какой-то степени Адонис. Такой усредненный показатель их двоих.

– Значит, я усредненный Адонис?

– Можешь не сомневаться.

– Ладно. Хотя не думаю, что им понадобится моя помощь в создании новой популяции людей.

– Ну мало ли? Спорим, некоторым здешним мамашам нравятся мужчины постарше. И тройка лидеров – это все-таки тройка лидеров. А что ты обо мне скажешь? Только честно. Какую оценку ты бы поставил?

До сегодняшнего дня я видел ее только один раз – в прошлые выходные на вечеринке в доме Мэттьюсов (и под «видел» я имею в виду, что действительно видел, как она стояла в противоположной стороне комнаты, но не подошла ко мне, и уж тем более у нас не было свиданий и романтических отношений). Мэттьюсы были первыми, с кем мы подружились после того, как переехали в Эймс три года назад. Майкл и Оливия были примерно того же возраста, что и их дети, и они отлично поладили. Эмили Мэттьюс нравится Шелли, и мы с Ричардом тоже подружились, даже планировали вместе тренировать команду по флаг-футболу, в которой играют наши сыновья, хотя я ничего не знаю ни про футбол, ни про флаги. Эта история с флаг-футболом кажется забавной затеей, однако наш переезд в Эймс не оправдал ожиданий. Дети без проблем привыкли к новому городу и нашли себе друзей, но нам с Шелли оказалось непросто подружиться с местными родителями. Так что одна из целей, которую наша семья поставила перед собой на лето – расширить круг знакомств и вести более социально активную жизнь (мы такие милые недотепы – даже выписали наши цели на листок желтой бумаги и прикрепили его магнитом к холодильнику).

Итак, мы пошли на ту вечеринку, и я изо всех сил старался улыбаться и болтать о садоводстве и строительстве, хотя вообще ничего не умею строить. Не знаю, почему мне было так тяжело. Нет, неправда, знаю почему: каждый раз, когда меня спрашивали, чем я зарабатываю себе на жизнь (папа-домохозяин, подрабатывающий репетиторством), мой ответ вызывал непонимающие взгляды и разные шуточки. Поэтому я почти все время держался особняком и следил, чтобы у меня под рукой всегда был полный бокал с пивом. Так что к концу вечеринки я был уже изрядно бухим. И как раз в этот самый момент дверь распахнулась, и вошла эта женщина вместе с парнем по имени Терренс. Если верить Ричарду, то Терренс – хороший человек и недавно развелся. Развод был нелегким. Мэттьюсы и почти все их гости были хорошими друзьями Терренса и его бывшей жены – Мэри. Мэри не пришла, к большому огорчению Эмили Мэттьюс (я слышал, как она жаловалась моей Шелли, пока они распивали на двоих бутылку красного вина).

Как бы там ни было, я помню, как эта женщина вошла в комнату; на ней были короткие джинсовые шорты и белая футболка, ее волосы были собраны в хвост, как и сейчас, и она держала Терренса за руку. После неуклюжего представления («Все, это _______; _______ – это все»), вечеринка продолжилась, как будто эти двое и не появлялись вовсе. Я серьезно. Признаюсь, к тому моменту я был уже совсем хороший (видите, я времени даром не терял, да и какой смысл быть хорошим наполовину?), но я не преувеличиваю, когда говорю, что все люди на вечеринке сторонились новоприбывших, словно те были Димсдейлом и Прин[30]. Терренс и женщина уединились в углу. Помню, что единственной, кто заговорил с той женщиной, была Шелли. Шеллс просто подошла к ней, и они немного поболтали, пока я бродил вокруг в поисках своих ботинок (вечеринка была еще та) и детей, причем не обязательно именно в такой последовательности. Я хотел спросить Шеллс, о чем они говорили с той женщиной, когда мы садились в машину, но забыл.

Я говорю женщине:

– На этом пляже, да и на любом другом во всем мире ты – номер один.

– Ура! – Она торжествующе поднимает вверх большой палец. – Ты ужасный врунишка, но так и быть, я не стану возражать.

– Хочешь сказать, что я не только врунишка, но еще и ужасный, или что я профессиональный лжец?

– И то и другое.

– Честный ответ.

Наша игривая беседа заканчивается со свистком спасателя. Урок плавания окончен. Половина ребятишек выбегает из воды с таким видом, словно кто-то заметил там акулу; вторая половина продолжает плескаться на мелководье. Оливия стоит по пояс в воде, обхватив себя руками. Она дрожит, у нее посинели губы, но из воды она не выходит. Ее придется вытаскивать, или, по крайней мере, развернуть перед ней полотенце.

Заливистая трель свистка спасателя разрывается у меня в голове и острыми осколками впивается в уши. Внезапно голова становится тяжелой. Может, я подхватил то, что называется летней простудой? В такой неподходящий момент. Я пытаюсь покашлять – это как предлог для последующих оправданий. Звучит наигранно и натужно, как и робкое пожимание плечами, а также улыбка, которую я дарю этой женщине. И, похоже, она тоже начинает испытывать неуверенность в себе.

По телу пробегает дрожь, словно я чувствую, как сильно замерзла Оливия. Я говорю:

– Ну ладно. Думаю, сейчас нужно обсохнуть и возвращаться домой. Уже полдень. Что там у нас осталось? Пакеты с соком, сэндвичи, два куска пиццы… – Мой голос обрывается на высокой ноте. Речь превращается в странную игру в ассоциации на тему обеда, в которой участвует человек, страдающий биполярным расстройством. Я беру полотенце Оливии с Гарри Поттером и стряхиваю с него муравьев. – Было мило… – Я хочу добавить: «поболтать с тобой».

Женщина встает и быстро смахивает песок с ног, а затем говорит:

– Все хорошо. Подожди здесь, я отнесу ей полотенце. – Она берет полотенце Оливии из моих рук, а затем достает второе из моей пляжной сумки.

Она быстро выходит из тени, где мы сидели, а я стою, вытянув руку, словно хочу схватить ее, вернуть обратно, усадить на полотенце рядом с собой, продолжить болтать с ней, продлить это невинное развлечение. Здесь мы оба чувствовали себя защищенными. А теперь все, что произойдет дальше, кажется неотвратимым. И пока она уходит, и ее фигурка становится все меньше и меньше из-за расстояния и закона перспективы, я на мгновение загораживаю ее ладонью и устраиваю небольшое затмение. И теперь я больше не вижу ее, а значит, ее на самом деле нет, и я просто ее придумал. И это единственный сценарий, у которого не будет плохого конца.

Гул в голове усиливается, а перед глазами все плывет. Может, я и правда превращаюсь в ипохондрика, как всегда говорила Шеллс? Я открываю и закрываю рот, пытаюсь избавиться от заложенности в ушах, трясу головой, но ничего не помогает. Мышцы на шее напряжены и натянуты, а связки будто превратились в бамбуковые стебли.

Оливия выбегает из воды прямо в раскрытое полотенце, которое держит в руках женщина. Оливия не противится. Женщина целует ее в макушку, а затем закутывает в полотенце и начинает растирать.

Она говорит:

– Беги к папе. Он поможет тебе одеться. – Она заворачивает Оливию потуже в полотенце, убирает с лица пряди волос и заправляет их за уши. Женщина указывает на меня, сидящего на своем стуле, – а я только и делаю, что сижу и смотрю на них. Оливия начинает неуклюже взбираться вверх по песку, закутанная в кокон полотенца. Когда она добирается до меня, я вижу, что ее бьет дрожь. Зубы стучат друг о друга.

Я говорю:

– Лив, послушай, твои зубы не должны так стучать, они не для этого созданы.

– Я замерзла. – Она вытаскивает из-под полотенца одну руку и чешет за ухом. Волосы падают ей на лицо. Она не смотрит на меня. И я ее не виню.

– Давай одеваться. Поедим дома. Хорошо?

Я прикрываю ее полотенцем, пока она снимает свой раздельный купальник и натягивает на себя белье, шорты и футболку. Она по-прежнему вся мокрая.

Женщина все еще стоит на пляже. На расстоянии десяти футов вокруг нее – никого. Она словно человеческое воплощение круга на полях. Забавная шутка, можно было бы рассказать ей, – вот только это не шутка. Мне хочется схватить Оливию и бежать со всех ног. К черту машину и к черту этот город, просто бежать, не останавливаясь, пока не окажусь там, где меня никто не найдет, и тогда я, может быть, позвоню Шеллс и скажу, что мне бесконечно жаль.

Майкл выходит из воды, и женщина робко машет ему рукой. Он отвечает ей ухмылкой, показывая, что заметил ее, но не хочет разговаривать, по крайней мере, у всех на виду, однако все же рад встрече. Женщина в мгновение ока оказывается рядом с ним, накидывает на его уже начавшие раздаваться вширь плечи полотенце и украдкой обнимает за шею. Он уже почти одного роста с ней. Майкл говорит: «Перестань», но улыбается и издает короткий смущенный смешок. С растерянным видом он трет шею. Он всегда был рассеянным, нервным маленьким ребенком, а сейчас он – очаровательный в своей рассеянности нервный большой ребенок, прямо как Шеллс. Удивительно, как внешне и своим поведением он на нее похож. Майкл снимает с плеч полотенце и обматывает его вокруг головы. Женщина идет рядом с ним и толкает его бедром. Он смеется под своим импровизированным капюшоном из полотенца и снова говорит: «Перестань».

Я поворачиваюсь к ним спиной; не могу больше смотреть и не могу больше думать. Быстро сворачиваю «арбузное» полотенце, но делаю все неправильно, и вместо арбуза у меня получается бесформенный астероид. Я складываю оставшиеся детские вещи в зеленую пляжную сумку. Если я сейчас схвачу Оливию за руку и брошусь бежать, поймет ли Майкл, что он должен последовать за нами? Такое ощущение, будто левая сторона лица распухла, как от удара, и в то же время обвисла. Господи, неужели у меня инсульт?

Тень Майкла падает на меня. Он тут единственный, кто отбрасывает тень. Я думаю, что он один. Если она и здесь, то ничего не говорит. Я не стану ее искать. В какой момент все (и это существо, не знаю, что оно такое на самом деле… что я вообще наделал?.. Не знаю… не знаю…) превратилось в шоу ужасов? Или оно было шоу ужасов с самого начала?

Я говорю детям, что мы едем домой. И заявляю это тоном, не допускающим возражений. Оливия и Майкл бродят передо мной, но ничего не говорят и не смотрят на меня. На глаза наворачиваются слезы, а грудь сжимает паника, в голове все кружится так быстро, что мне, пожалуй, остается только слететь с катушек и разбиться на миллион осколков.

Майкл даже не удосуживается переодеться в сухие шорты и футболку. Он садится в машину в мокром полотенце. Оливия переоделась, но мокрое полотенце все еще свисает с ее плеч, словно поношенный потерявший форму плащ.

– Пойдемте, – говорю я им. Меня охватывает нетерпение. Вот так я им лгу: да, папа сделал нечто глупое и безрассудное, но я могу все исправить после того, как мы уедем отсюда и вернемся домой. – Ну-ка, быстро собирайтесь. Пошли. Шевелитесь. Возвращаемся домой, понятно? – Я не прошу их помочь мне и сам несу все вещи. Мы взбираемся на маленький песчаный холм, а затем проходим через ворота на парковку.

Сзади слышится голос женщины. Мы останавливаемся. Она стоит около одного из валунов, которыми размечены участки парковки. От нашего автомобиля нас отделяет пять машин. Она поднимает руки вверх, показывая, что сдается. Ее улыбка растягивается через весь этот ленивый день, но да, есть в этой улыбке нечто печальное. И взгляд, который словно говорит, что все хорошее должно однажды закончиться. Да, я знаю этот взгляд, знаю.

Она говорит:

– Ребята, вы ничего не забыли? Или вы хотите, чтобы я бежала до дома трусцой?

Мы ждем, пока она догонит нас. Она говорит:

– Хорошо же вы обращаетесь с мамочкой! – Она хлопает меня по заду и засовывает руку в карман моих плавок, чтобы достать оттуда ключи от машины. – Я поведу.

Мы идем с ней в ногу. Она открывает багажник, и я бросаю туда складной стул и остальные вещи. Дети послушно забираются на заднее сиденье. Обычно они спорят по поводу того, кто первым залезет в машину и кто с какой стороны будет сидеть, но в этот раз ничего подобного не происходит.

Когда я приехал сюда и припарковался, то неплотно закрыл окна. В машине парилка. Я тяжело опускаюсь на пассажирское сиденье, и на лице тут же выступают капли пота. Я мельком смотрю на свою левую щеку в боковое зеркало: она надулась, как подушка, и стала красной, словно вареный лобстер. Мой правый глаз начинает заплывать.

У меня по ляжке ползет муравей. Я пытаюсь зажать его между пальцами, но все время промахиваюсь. Я смахиваю его с ноги на пол машины. Мы уже выехали с парковки и свернули на улицу. Я даже не заметил, когда мы тронулись.

Окна в машине опущены. Женщина сидит за рулем. Я смотрю на нее. Она начинает плакать или давно уже плачет, потому что сейчас стирает слезы с лица. Она ужасно похожа на Шелли, когда та пытается скрыть, что плачет.

Она говорит:

– Мм… кхм… дети, как вам урок плавания? – Ее голос громкий и веселый.

Они ничего не отвечают. Я оборачиваюсь и смотрю на Майкла. Он сидит выпрямившись, словно проглотил жердь, его глаза широко распахнуты и похожи на два океана, он не сводит взгляда с женщины на водительском сиденье. Шея у него вся красная, как будто он разворошил улей, и, несмотря на жару, его бьет дрожь. Его плавки потемнели в паху, и моча капает с сиденья на пол.

Я кричу:

– Господи, Майкл! С тобой все в порядке? Кажется… у него неприятности? – Мой голос звучит как будто откуда-то издалека. Я смотрю на Оливию, и она выглядит так же, как ее брат. Они корчатся и извиваются, как партнеры по танцу. И ее шорты…

Острое жало впивается мне в шею. Перед глазами все начинает темнеть, а по краям – расплываться. Я откидываюсь на спинку сиденья. Женщина в нерешительности возвращает руку на руль, и пока она не успела обхватить его, мне кажется, я замечаю, что из подушечки ее большого пальца что-то торчит.

Она говорит:

– Не переживай, все будет хорошо. У них все будет замечательно. – Ее голос дрожит и едва не срывается. Она зажимает ладонью рот и моргает, смахивая слезы.

Меня трясет, дрожь такая сильная, что болят кости; кажется, еще немного, и я развалюсь на части.

Она глубоко вздыхает, собирается с силами и говорит бодрым тоном:

– Наверное, им нужно попить и поесть. Никто не проголодался? Не знаю, как вы, ребята, а я просто умираю с голоду.

Монстр нашего города

Словно по команде последние солнечные лучи проникают сквозь кроны деревьев и окрашивают застекленную террасу в сдержанные золотистые тона. Риелтор улыбается молодой паре и готовится высказать решающий аргумент для покупки дома.

– Потрясающий вид, не так ли? Позади участок граничит с северо-восточной частью Тиллерского болота. Болото довольно большое, площадью около двух квадратных миль.

Молодожены улыбаются, обнимаются и нежно воркуют, как будто им только что показали невероятно милого щенка. На мужчине – костюм с безупречно гладким черным галстуком без единой морщинки или изгиба. Его зовут Брент, у него густые и жесткие каштановые волосы, выдающие в нем волевую натуру. Женщину зовут Ханна, на ней платье спокойных оттенков, которые подойдут к любому интерьеру – весьма разумный выбор. Обувь тоже весьма практичная для осмотра домов. Хотя если она собирается приблизиться к Тиллерскому болоту и уж тем более погулять по нему, этот выбор уже не назовешь таким разумным.

Дом был выставлен на продажу пять месяцев назад, что вызывает большое неудовольствие у Риелтора. Это старинный особняк в колониальном стиле, построенный еще в 18-м веке. Кухня модернизирована, на полу – паркет и плинтусы из клена, снаружи особняк выкрашен в аристократичные серо-голубые тона.

После пустого трепа о том, что в городе время от времени проводят массовые опыления территорий против москитов из страха перед восточным лошадиным энцефалитом, Риелтор говорит:

– На болоте живет монстр. Он ест кошек и собак, а также маленьких никому не нужных детей – ну вы знаете, бывают такие. А еще изредка он пожирает красивых женщин. Совсем редко, примерно раз в сто лет, он проглатывает злобных местных жителей с факелами – ваших потенциальных соседей. – Лицо Риелтора светлеет и буквально начинает сиять при мысли о подобной перспективе. – Обычно монстр предпочитает держаться особняком и терпит наше присутствие. Можно сказать, что он довольно очаровательный. И благодаря ему наш город имеет особый колорит.

Пара смеется. Брент спрашивает:

– Как он выглядит?

– Кажется, он отдаленно напоминает человека. По крайней мере, передвигается на двух ногах. У него две руки, две ноги и тому подобное. Широкие плечи и грудь. И он весь такой мрачный и темный, его окрас можно охарактеризовать как «цвет упадка».

Ханна хмыкает, возможно, от скуки, и говорит:

– Так, значит, он не зеленый?

– Нет, в данный момент он не зеленый. – Риелтор растягивает предложение, как будто эти пустоты между словами и протяжные гласные могут немного смягчить ее разочарование.

Ханна продолжает:

– Но не значит ли это, что атмосферу на болоте не назовешь здоровой? Что скажешь, милый?

Брент отвечает:

– Ох, я даже не знаю, есть ли здесь какая-нибудь связь.

– Я уверен, что никакой связи нет. Болото так и пышет здоровьем, вода из него регулярно проходит все бактериальные тесты. И, разумеется, наш город гордится этим.

Ханна говорит:

– Мне кажется, нормальные болотные монстры должны быть зелеными.

Риелтор улавливает легкий британский акцент в ее речи, но делает вывод, что, скорее всего, он фальшивый, поскольку изучил личное досье этой пары, приложенное к заявке на кредит, которую он, по правде говоря, не должен был видеть. Риелтор также предполагает, что супруги не протянут вместе дольше двух лет, но допускает, что личная неприязнь может помешать ему сделать правильные умозаключения.

– Я не эксперт в данном вопросе, но думаю, цвет может варьироваться в зависимости от региона.

Брент едва не срывается на крик:

– Экваториальный?

– Возможно, – отмечает Риелтор, хотя и не понимает, что означает эта странная ремарка мужчины.

Затем Ханна задает самый уместный, как ей кажется, вопрос:

– А что насчет секса?

– Прошу прощения?

– Болотный монстр интересуется сексом?

– Если честно, такой вопрос мне еще не задавали. Но я бы не советовал вам это уточнять.

Брент смеется и говорит:

– Ну вы и говнюк! Она не имела в виду, что один из нас собирается заниматься сексом с этим монстром.

Ханна наклоняется к Риелтору и широко раскрывает рот. На ее лице читается явная издевка.

– Так вот о чем вы подумали?

Все смеются, как будто поблизости нет никаких монстров и участок, на котором стоит предлагаемый к продаже дом, не граничит с болотом.

Ханна продолжает начатую тему:

– Я хотела узнать, не потревожит ли монстра наша, скажем так, интимная жизнь?

Риелтор по-прежнему немного растерян и позволяет себе совершенно непрофессиональную и неуклюжую шутку:

– Под «нашей интимной жизнью» вы имели в виду нас с вами?

Следующие две с половиной минуты Риелтор тратит на то, чтобы оторвать пальцы Брента от лацканов своего пиджака. Риелтор начинает заискивать, пытается убедить эту брызжущую слюной упрямую гору тестостерона, что то была просто безобидная шутка, старая добрая игра слов на основе возникшей ранее двусмысленной ситуации по поводу секса с монстром, которую все сочли забавной.

С трудом избежав побоев, Риелтор, раскрасневшийся и униженный, поскольку он ужасно не любит, когда к нему прикасаются посторонние, говорит:

– Еще раз приношу свои извинения. Не понимаю, почему ваши интимные отношения должны потревожить монстра. Думаю, будь у него выбор, он не одобрил бы этого, поскольку отличается весьма сварливым нравом. Однако я сомневаюсь, что он, в общем-то, станет возражать против секса. Нет никаких свидетельств подобным возражениям. – Под свидетельствами Риелтор подразумевает информацию из открытых источников: собранные поколениями анекдоты, легенды и показания очевидцев относительно поведения монстра. Он не раскрывает свою трактовку данного слова, надеясь, что оно звучит достаточно научно и способно убедить собеседников, что за ним стоит истина, подкрепленная фактами.

Ханна замечает:

– Я тут вспомнила, что во всех тех фильмах, как только молодая привлекательная пара – вроде нас – начинает заниматься сексом, на них обязательно нападает монстр. – Она разглаживает свое платье на бедрах, подчеркивая таким образом свою неоспоримую привлекательность.

Риелтор отвечает:

– Да, я вас понимаю. Однако мне кажется, вы путаете фильмы о монстрах с фильмами про маньяков. Это довольно распространенная ошибка.

Брент отмахивается от его слов и, вероятно, от самого Риелтора.

– А разве это не одно и то же?

Вместо того чтобы продолжить дискуссию, Риелтор предпочитает завершить ее:

– Как бы там ни было, я могу гарантировать, что болотный монстр не сожрет вас только из-за того, что вы решите заняться любовью. Я не обсуждал эту тему с обитателями нашего славного городка, но уверен, что многие, если не большинство из них, спокойно занимаются сексом, и сексуальная жизнь наших горожан только способствует появлению новых поколений жителей, и пока что это не пробуждало чудовищной ярости у… если так можно выразиться, монстра.

Пара покупает дом и счастливо живет в нем две недели.

Помимо болота и небольшого «туристического бизнеса», связанного с монстром и включающего в себя экскурсии, ночные дежурства на болоте, ежемесячные встречи фан-клуба и сувенирную лавку с самым невероятным набором товаров, единственной достопримечательностью нашего города является здание старой школы. Это довольно простое строение красного цвета с одним-единственным классным залом и собственной колокольней, на которой до сих пор звонит колокол.

На редкость энергичный для своих ста двух лет мистер Уильям Батлер – последний из учителей этой школы (по крайне мере, так написано в рекламных буклетах и на сайте города) – проводит там экскурсии и показывает милую презентацию, сделанную в программе «Пауэр-Пойнт». В Маленькую красную школу съезжаются дети со всего штата. Учитывая расположение нашего города и его историю, разговоры всегда плавно переходят от прежней системы образования в сельских школах, в рамках которой все дети учились в одном классе, к обсуждению монстров.

Мистер Батлер говорит:

– В школе живет монстр. Кто-нибудь видел его?

Дети сидят за старыми деревянными партами, шаркают ногами и с трудом сдерживают смех. А также крики. Их глаза широко распахнуты, и в них читается некоторая надежда, ведь они уже хорошо знают, что в мире полно монстров.

– Я говорю не о нашем знаменитом болотном монстре. И вам может показаться, что здесь слишком мало места, где можно было бы спрятаться. О нет, я не вижу, чтобы монстр притаился у кого-нибудь из вас под стулом. Но вдруг именно с вашей помощью мне удастся его найти?

Мистер Батлер сидит за ужасно маленьким учительским столом. Ранее он объяснил, что стол такой маленький, потому что раньше люди были ниже ростом. И начинает он как будто с середины своей речи, в ней нет вступления, он не прибегает к помощи демонстрационных материалов.

– Тело постепенно начинает принимать чудовищный вид. – Его голос по-прежнему сильный, и паузы звучат уверенно, в них нет отголосков старческой нерешительности. – Наша кожа обвисает, покрывается морщинками, высыхает, теряет свой блеск, становится бесцветной. Повсюду появляются шишки и наросты, как будто они с самого начала были на нас, только прятались под кожей и ждали своего часа. Наше тело трансформируется в нечто чуждое и незнакомое.

На самом деле, мистер Батлер никогда не был школьным учителем. Он сорок лет отработал на бумажной фабрике. В отделе техобслуживания. Следил за тем, чтобы конвейерная лента работала исправно, фронтальный погрузчик отгружал, а грузоподъемники поднимали. Его жена Вера была последней учительницей в Маленькой красной школе. У Батлеров не было своих детей. Вера говорила, что все городские ребятишки были и ее детьми. В действительности последние годы своей жизни Вера постоянно жаловалась на то, какими жестокими стали дети, и пыталась найти утешение в обществе своего супруга. Нередко она называла своих учеников монстрами. Через десять лет после того, как она оставила педагогическую деятельность, Вера первой начала проводить экскурсии в нашей школе. После ее смерти члены городского совета единогласно приняли решение, что мистер Батлер был последним учителем в школе, и изменили все официальные записи, отражавшие эту информацию.

– У тех из нас, кому посчастливилось дожить до преклонного возраста, первые признаки их монструозности появляются именно на коже. Я уже давным-давно старик, но временами, меня охватывает такое чувство, будто это не моя кожа вовсе. Будто еще вчера или даже сегодня утром моя кожа была такой же, как у вас сейчас. Будто вся моя жизнь прошла как один день. Еще утром после завтрака я бегал с моими друзьями, а мои коленки и локти были покрыты синяками и ссадинами, и я носил их, как особые знаки почета. Затем перед ланчем моя кожа стала грубее, под ней начали перекатываться крепкие, не знающие слабости мускулы. А всего час назад моя жена обнаружила у меня на спине маленькие пятна, и это привело меня в ужас.

Сначала мистер Батлер выступал против городского указа – этого бессердечного бюрократического вымарывания имени его жены из истории города. В конце концов, он согласился с их пожеланиями, но лишь для того, чтобы не остаться на старости лет совсем не у дел. Разумеется, когда он умрет, его имя также будет удалено из всех городских документов, а его место займет новый последний учитель. Мистер Батлер с нетерпением ждет, когда его имя, а также все сведения о том, что он самым позорным образом присвоил дело всей жизни Веры, будет стерто из покрывшихся плесенью коридоров городского фольклора. На прошлой неделе он встретился с двумя кандидатами в преемники. Несмотря на данные медосмотра, согласно которым эти кандидаты сохранили свои собственные зубы и тазобедренные кости, выглядели они очень больными. Мистер Батлер не врач, как, впрочем, и не учитель, но, судя по их виду, со здоровьем дело у них обстоит еще хуже, чем у него.

Мистер Батлер говорит:

– Бывают моменты, когда я уверен, что произошла какая-то ошибка, ужасная, кошмарная ошибка, и у меня по непонятной причине выросла кожа монстра. Как бы там ни было, я не уверен, что заслужил подобную честь.

Некоторые дети нервно смеются, они поняли далеко не все слова, которые использовал в своем рассказе мистер Батлер, но смысл сказанного им ясен. Большинство не слушают его, а смотрят на большую черную впадину его левой щеки, похожую на дыру.

Сопровождающие группу взрослые ерзают на стульях, как и ученики, им хочется поскорее уйти из Маленькой красной школы. Хочется, чтобы экскурсия и презентация поскорее закончились, потому что у них начинают затекать суставы и усиливаются боли в пояснице после долгого сидения на одном месте.

Взрослые не перебивают мистера Батлера. Они вежливо улыбаются и потирают руки, как будто те чем-то испачканы.

Старший брат по имени Тедди старается вести себя как типичный трудный подросток. Его родители не без помощи многочисленных безликих помощников скатились в полнейшую нищету. Отчаянное положение, которое нередко толкает их на жестокое и пренебрежительное поведение, видно невооруженным глазом, как колею на лесовозной дороге.

Темные сальные волосы Тедди падают ему на глаза, синяки под этими глазами придают ему сходство с хорьком. У него длинные и худые руки и ноги. Он старается одеваться, как подростки из телесериалов, только все его шмотки куплены в супермаркете «Уолмарт». Тедди громко ругается в публичных местах, особенно когда рядом пожилые люди и дети. Они с друзьями курят марихуану, пьют пиво, и если не подворачивается занятий поинтереснее, то нюхают клей, бензин и Бактин. Разумеется, занятий поинтереснее никогда не находится.

Тедди никак не удается соответствовать выбранному им стереотипу подростка, и это вызывает у него глубокое чувство стыда. Однажды его дружки поймали бельчонка, взяли кусок веревки, ведро и одноразовые зажигалки и стали мучить зверька. После этого Тедди заперся у себя в комнате и плакал, потому что больше не мог выносить запаха паленой шерсти.

Сегодня днем Тедди встречает своего семилетнего брата Калеба на игровой площадке перед школой и ведет его на городское кладбище. Это кладбище не назовешь большим или особенно ухоженным, на нем нет богатых надгробий. Сорняки и сухая трава окружают маленькие могильные плиты, многие их которых потрескались или упали. Здесь постарались на славу целые поколения вандалов – типичных трудных подростков.

По периметру маленького кладбища – умирающие сосны и березы. Братья сидят на могильной плите, настолько старой, что имена усопших и даты их смерти давно уже стерлись.

Тедди прогулял школу и все утро скрывался от своих дружков. Эта маленькая банда по непонятным причинам ополчилась против него. Тедди всегда боялся, как бы однажды они не догадались, что он не такой, каким кажется, и не сожрали его заживо, но все равно он не может понять, что на них нашло. Они все вместе гуляли по Элм-стрит[31], бросали камни в почтовые ящики и обзывали друг друга слабаками; а потом он вдруг оказался на земле, пытался подняться и при этом не свалиться в большую кучу собачьего дерьма. Его локти и колени оказались все в ссадинах от падения на асфальт.

Самолюбие Тедди сильно уязвлено, и он, как и подобает старшему брату, собирается выместить злость на младшем и напугать его до усрачки. По долине эхом разносится жуткий грохот. Упало прогнившее дерево, а может, какое-нибудь чудище продирается через лес. В любом случае, этот шум служит отличной прелюдией.

Тедди говорит:

– На кладбище живет монстр.

Его брат Калеб даже не поднимает на него взгляда и продолжает играть в свою карманную игровую консоль «Нинтендо». Звуки выстрелов и визг тормозов доносятся из крошечного встроенного динамика консоли. Он играет в какую-то игру со взрослым рейтингом, присвоенным ей из-за нецензурной брани, насилия и откровенных сексуальных сцен. Тедди украл ее из «Уолмарта». Он думал, что эта игра, в которой гангстеры стреляют в лицо копам и избивают битами проституток, наведет страха на его младшего братишку. Но Калеб теперь играет в нее с тихой одержимостью.

– Послушай меня, маленькое чмо. Я серьезно. Здесь живет монстр, и он появится, как только опустится тьма. Как только стемнеет. Понял? Он ненавидит всех и вся и к тому же жутко голоден.

Калеб совсем кроха, он буквально тонет в поношенной футболке с логотипом Диснея – футболке, которую носило уже не одно поколение детей

Калеб отвечает:

– Этот монстр ничем не отличается от остальных. Ты же знаешь, что за всю историю человечества каждая цивилизация изображала своих врагов, своих противников, иноверцев и тех, кого она ненавидела, как чудовищ, либо наделяла их чудовищными чертами. Воюющие страны, религиозные фанатики, конкурирующие политические партии, фанаты разных школьных футбольных команд – все неизменно сводится к противостоянию. «Мы против них», и они – это всегда монстры.

Тедди возражает:

– Ты знаешь, у этого монстра вместо рук и ног щупальца. И глаза охренеть какие огромные, во всю голову! – Он вскакивает и едва не опрокидывает плиту на могиле женщины, умершей больше ста пятидесяти лет назад. На ней есть краткая надпись, когда-то читавшаяся как «Любимой матери и жене». Там еще сорок семь похожих надгробий. Они все похожи тем, что на них указана одна и та же дата смерти.

Встав, Тедди говорит:

– Значит, так, обычно он ест мертвецов. Обычно. Но не сегодня. Сегодня у него, братишка, в меню свежее мясо!

Калеб проворно двигает пальцами: пиксельный персонаж-аватар, которым он управляет, безо всякого сожаления выбивает кому-то зубы цепью. Он говорит:

– Еще совсем недавно люди считали монстрами детей, которые появлялись на свет с врожденными патологиями. Сам подумай, как в давние времена обычный человек мог объяснить наличие лишней руки или ноги, отсутствие одного глаза или появление сиамских близнецов? Или рождение младенца с энцефалитом? Если такой ребенок выживал, то впоследствии к бедняге относились как к уроду и выставляли на ярмарках словно настоящего монстра.

Тедди тихонько подкрадывается к Калебу сзади, хватает его за плечи и трясет.

– Ррраааа! Послушай, монстр сильно разозлился. Я прямо чувствую это. А ты нет? Он на куски разорвет каждого, кого найдет на этом долбаном кладбище. Так что не стоит тут засиживаться. Пойдем! – Тедди бросается бежать, но, сделав пару шагов, падает. Он корчится на земле, держась руками за лодыжку. Он не знает, получится ли у него задуманный розыгрыш, но точно следует плану, как будто в его исполнении есть какая-то заслуга.

В игре аватар Калеба добывает гранатомет.

– Я не сомневаюсь, что здесь есть монстр. Ведь монстры повсюду. Монстр – это наше подсознание. Наше внутреннее «я». Это философия, религия и коллективная воля. Это ты, я, они. Это мы.

Тедди кричит:

– Кажется, я сломал лодыжку! Беги домой за подмогой. Скорее. Пожалуйста, Калеб. Я не придуриваюсь! – Это его последняя попытка. Если Калеб обогнет кладбище с другой стороны, Тедди выскочит перед ним и напугает. А если он не убежит, Тедди хорошенько отмутузит его.

Калеб спрыгивает с надгробия, выключает свою консоль, подбегает к брату и кладет маленькую ладошку на грудь Тедди. Он говорит:

– Тсс. Послушай. Я тоже знаю историю про монстра. И она короткая. Представь, что кроме нашего города ничего не существовало. Везде был только наш город.

Тедди прекращает кататься по земле. Он вдруг понимает, что меньше всего ему хочется торчать на этом кладбище и слушать своего чудаковатого младшего брата.

– Что? Давай просто…

Калеб толкает его на землю. Сильным его не назовешь.

– Лежи здесь и жди. Понял? Просто попробуй представить, что на свете существует только наш город. И это прекрасное утопающее в зелени место со всех сторон окружено бескрайней пустыней. Представил? Ладно. Так вот, город и есть монстр.

Тиллерское болото и окружающая его низменность возникли десять тысяч лет назад после того, как отступили ледники. В местных научных кругах до сих пор ведутся споры о том, является ли Тиллерское болото в действительности болотом, или это всего лишь топь, представляющая собой одну из разновидностей трясины. Разумеется, вся эта классификация – полная бессмыслица, в особенности для монстра.

Насколько можно судить по нашим ревностно охраняемым архивам, подлинная история Тиллерского болота и его монстра берет свои истоки не в ледниковом периоде. Все началось в середине 19-го столетия, с истории Джозефа Тиллера, потомка квакеров. У этого маленького грубоватого мужчины левая нога была на три дюйма короче правой. В нашем Болотном музее можно увидеть его левый ботинок со скрытым каблуком из дубленой кожи, который помогал ему сохранять равновесие. Вдохновившись масштабными проектами по освоению земель, благодаря которым возник его любимый родной Бостон, Джозеф набрал группу из простых неотесанных добровольцев и вместе с ними помогал осушать часть Великого черного болота в Индиане. Впоследствии эта территория была превращена в плодородные фермерские земли. Тиллер и его люди вместе с тысячами других рабочих рыли дренажные канавы. Причем все работяги из «Компании Тиллера» отличались тем, что копали очень быстро и не болели лихорадкой, возникновение которой приписывали плохому воздуху на болоте. Впоследствии врачи выяснили, что причина крылась не в болотном воздухе, а в тучах москитов и других кровососущих насекомых, распространяющих заразу. Как бы там ни было, но «Тиллер стал одним из важных винтиков в великом механизме человеческого прогресса» (цитата с таблички, которая находится рядом с его левым ботинком в нашем музее).

Услышав о Тиллере и его героических деяниях, наши горячие, жадные до славы предки придумали план: они официально пригласят Джозефа и его людей приехать и поселиться в нашем городе. Городской совет предложил три свободных участка, на которых можно было построить фермы, а также распространил весьма сомнительные слухи о том, что в городе якобы невероятно много молодых незамужних женщин, которые жаждут познакомиться с хорошим мужчиной, точнее, с мужчинами.

Их задумка увенчалась успехом: Джозеф и его люди приняли приглашение и приехали сюда из Индианы. Оказавшись на месте, они выяснили, что все три предложенных им участка располагаются на безымянном болоте, которое, по иронии судьбы, в то время считалось всего лишь топью или даже вязью. Численность незамужних женщин также была сильно преувеличенной. Тиллер и его люди, уставшие после работы на Великом черном болоте и тягот длительного путешествия – а в середине 19-го века путь из Индианы был неблизким, – пожали плечами, с досадой махнули рукой и все-таки остались, предполагая, что им удастся облагородить полученные в совместное пользование участки.

Замыслив заняться мелиорацией земель и пытаясь привлечь внимание общественности (а также молодых одиноких людей, которые проживали в соседних поселениях), Джозеф вместе с городским советом договорился устроить праздник в честь начала осушения болота.

Дальнейшее, как говорится, вошло в историю. В архивах сохранилась информация о том, что вино и сыр кончились еще до начала праздника, что вызвало большое смятение, и его отголоски до сих пор влияют на уклад жизни наших горожан, которые не мыслят жизни без достойных запасов вина и сыра.

Кроме того, монстр обезглавил Джозефа Тиллера, прежде чем первая лопата церемониальной земли была брошена в болотную жижу. Затем монстр устроил погром, разворотил весь город (пощадив только Маленькую красную школу) и уничтожил все живое, попадавшееся ему на пути. Атака длилась целых два дня. К счастью, неизвестный отважный горожанин решил спасти левый ботинок Джозефа Тиллера и сохранить его для следующих поколений.

Но для монстра нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. Время для него не существует, по крайней мере, он воспринимает его не так, как мы. Монстр измеряет время слоями грязи и кровью.

Пускай в местных легендах и содержатся намеки на то, что монстр якобы является территориальным существом, а также приводятся потрясающие воображение и порой скабрезные истории о том, как он вершит месть, можно сказать, что особенности его сознания, а также мотивация поступков остаются для нас абсолютно неведомыми (более удачного термина не получается подобрать). Честно говоря, мы вынуждены признать: нам неизвестно, о чем и как он думает, если он вообще думает, по крайней мере, в том смысле, в каком мы привыкли понимать мыслительный процесс. Давайте скажем так: задавать вопрос, почему монстр выбирает тот или иной момент для появления из недр Тиллерского болота, равносильно попытке поинтересоваться у землетрясения, какой у него любимый цвет.

Сегодня монстр двигается как тектоническая плита. Он сбрасывает с себя древнюю кожу из тины и торфа, почвы и водорослей. Зеленая стоячая вода, кажущаяся загустевшей из-за ряски и кувшинок, расступается, когда со дна появляется монстр. Болото выходит из берегов и заливает окрестные холмики и маленькие островки суши, затапливая кусты и молодые деревца, у которых нет шансов уцелеть.

Наконец, монстр полностью выбирается на сухой участок земли. Он похож на огромную бесформенную жуткую гору. К встрече с ним невозможно подготовиться. Большинство из нас сдались бы ему с такой же легкостью, как и затопленные кусты и деревья. Лишь немногие, самые достойные, способны понять, чем на самом деле является монстр. Брент и Ханна – наши новые «счастливые» домовладельцы, не входят в число этих немногих.

По иронии судьбы, во время нападения монстра Брент и Ханна трахаются, как животные, в гостевой спальне на втором этаже. Как уже упоминалось прежде, мы не можем сказать наверняка, но, скорее всего, их трах не оказывает никакого воздействия на монстра. Их трах для него так же несущественен, как усевшаяся на его плечо стрекоза.

В самый разгар их, без преувеличения, страстного и горячего соития (не последнюю роль в этом сыграла бутылка дешевого мерло и просмотр документального фильма о порно на канале HBO) супруги не слышат, как монстр выбирается из болота и ломает стену их дома. Они занимаются сексом в миссионерской позе, но отдаются этому делу со спортивным азартом. Глаза Ханны закрыты, ей не хочется видеть, как морщится лицо Брента во время занятий любовью: он выглядит старым, на лбу четче проступают залысины; к тому же у него ужасно сердитый вид: зубы сцеплены, на шее вздуваются вены, похожие на корни деревьев; и вообще, в такие минуты он кажется ей чужим, незнакомым и совсем не похожим на романтического незнакомца или просто привлекательного незнакомца вроде того же Риелтора. Хотя, если на то пошло, она уже привыкла к этим превращениям Брента в незнакомца. И этот незнакомец с тупым видом гладит ее бедра, неуклюже лапает за груди, так что у нее возникает только один вопрос: «Кто этот мужчина?» Поэтому обычно она закрывает глаза, и тогда все проходит хорошо.

Но мы знаем, что в этот раз ничего хорошего не произойдет. Прежде чем принять ужасающую смерть, Ханне на краткий миг улыбается удача. Она не видит, как монстр раскрывает свою похожую на широченные ворота пасть и как верхняя часть тела ее мужа (выше солнечного сплетения) исчезает. Сквозь тьму, в которую она сама себя погрузила, Ханна чувствует, что Брент становится каким-то маленьким, а затем вообще падает с нее. А после сильного удара по голове, который раскраивает ей череп, она и вовсе теряет способность что-либо чувствовать. По крайней мере, мы на это надеемся.

Монстр быстро разбирается с сувенирным магазином, музеем и зданием, где находится фан-клуб. Следующая остановка на его пути ярости – кладбище. Надгробия, которые служат своего рода итоговым отчетом обо всех, кто жил и умер в нашем городе, последним упоминанием о них, сделанным любящими и помнящими людьми, – все это превращается в пыль под ногами монстра.

Калеб заканчивает рассказывать Тедди свою короткую историю о монстре.

– Представил? Ладно. Так вот, город – и есть монстр. Он похож на монстра Франкенштейна, потому что мы сами его создали. Дома и прочие здания – это его тупые зубы, и однажды он захлопнет свою огромную пасть и проглотит нас целиком, сожрет всех и вся.

Монстр слышит этот рассказ, но он его совсем не трогает. Он хватает Тедди и отрывает ему голову и конечности, как ребенок отрывает лепестки у цветка.

Калеб снова начинает играть в приставку, но удача отворачивается от него. Он говорит:

– Я знаю еще одну историю: ты, монстр, причинил нам так много бед, что невозможно описать их все. И вместо этого мы предпочли смаковать подробности о гибели лишь нескольких жертв. Нескольких «счастливчиков», правда? Почему мы так поступаем? Мы боимся, что не справимся с грузом накопившейся за все это время горечи утрат и печалей? Или, возможно, в тени разрушений и хаоса, которые ты с собой несешь, мы боимся не ответственности, а нашей безответственности? – Калеб бросает свою приставку перед собой, протягивает маленькую руку и касается монстра. – Или же мы рассказываем лишь о некоторых жертвах не потому, что нас пугает наша безответственность, а потому, что мы боимся рассказать слишком много, боимся потерять то извращенное ощущение тайны, ведь тогда ты и мы – твои жертвы – перестанем быть особенными?

Монстр топчет ногой сложный и ужасный мозг Калеба. Плоть Калеба смешивается с пылью, в которую превратились могильные плиты, становится кровавым месивом и остается на дороге, ведущей к Маленькой красной школе.

Мы не будем особенно задерживаться в школе, где никто не выживет. Взрослые погибнут первыми, самоотверженно защищая детей. Голос мистера Батлера, встретившегося с настоящим монстром, а не с порождением жалости к самому себе, утонет в оглушительных криках. Смирившись с неизбежным, он подойдет к монстру и скажет «Уходи!» таким тоном, словно это финальная реплика длинного и не очень смешного анекдота. Он умрет в лапах монстра, думая о Вере и о том, как сильно тоскует по ней.

Каким бы омерзительным и недопустимым это ни казалось, но дети умрут страшной смертью. Не будет никаких Гензелей и Гретель. Большинство детей умрут, не понимая, как такое могло с ними случиться. Некоторые до конца будут верить в спасение, вспоминая сказанную ранее фразу мистера Батлера: «Наверное, это какая-то ошибка». Тех, кого съедят последними, будут особенно жестоко страдать, ведь у них на глазах монстр сначала съест их одноклассников. И не воображайте, что их страдания будут ненапрасными, однако эти последние дети окажутся теми немногими достойными, которые поймут, кто такой монстр и что все это значит.

Возможно, если бы мы действительно хотели рассказать настоящую историю о монстре и подробно поведать обо всех трагедиях, упомянутых выше, мы узрели бы ужасную, прекрасную и самую непостижимую истину: как можно любить и сосуществовать друг с другом и с жуткими знаниями о таинственном, безучастном и уничтожающем всех без разбора монстре.

Разумеется, стоит упомянуть о том, что в последующих, отредактированных официальных данных городского архива не будет никаких документальных свидетельств о нападении на школу. Дальнейшие архивных записи сообщат, что школа уцелела. Так было и в предыдущих записях, которые содержали вымышленную, ошибочную информацию о том, что монстр пощадил школу. Выжившие члены городского совета и, как всегда, высокопрофессиональный Риелтор придумают историю о том, как вера и стойкость горожан помогли отразить еще одну атаку. Следующие поколения горожан годами будут обсуждать и осмысливать подвиги нового члена городского правления и священника методистской церкви, которые в последний момент спасли город.

В новой официально истории события будут развиваться следующим образом: эти двое наполнили сырым мясом двадцатилетний пикап американского производства, принадлежащий члену городского совета, и увели монстра подальше от школы, пока двадцать шесть счастливых детских мордашек улыбались им и радостно махали вслед. Священник неистово молился, пока член городского совета гнал машину до самого болота, где была расставлена ловушка. Монстр прыгнул на крышу, и под его весом прекрасный пикап и двое героев ушли на самое дно болота, где остаются по сей день.

Новые горожане сочинят подробности о жизни чиновника и священника, будут упиваться описаниями их прошлых грехов и слабостей, которые добавят их жертвенности и последующему искуплению еще больше сентиментальной привлекательности. Кое-кто из будущих жителей города начнет утверждать, будто он слышал, что чиновник и священник уцелели и счастливо живут в другом месте, где про них никто не знает. В наших пабах и семейных ресторанчиках грядущего будущие завсегдатаи станут вести разговоры о том, произошел ли мощный взрыв, как в голливудских фильмах в тот момент, когда монстр и пикап уходили на дно болота.

А вот в чем никто не станет искать подвоха, в чем никто не усомнится в будущем, так это в морали новейшей официальной истории о монстре: не волнуйтесь, мы все спасемся и все будет хорошо.

Дом с привидениями – это колесо, в котором что-то сломалось

ПРИБЫТИЕ

Фиона позаботилась о том, чтобы в доме никого не было и дверь оставалась незапертой. Она всегда жила вблизи дома. Он был для нее утешением, угрозой, напоминанием, Стоунхенджем, тотемным воплощением того, что происходило с ней в действительности. Даже в ее детстве дом был уже старым. Ее тело старело быстрее, чем дом (годы бывают разными: годы собачьей жизни, годы человеческой жизни, годы жизни дома, геологические годы и космические годы), она воспринимает это как шутку, над которой смеется, хотя все шутки жестоки. Дом построен в ново-английском колониальном стиле – голубые стены, бело-красные ставни; недавно его покрасили, а окна второго этажа украшены ящиками для цветов. Она стоит в густой тени, которую отбрасывает дом. Когда-то она была совсем маленькой, потом – стала большой, а теперь снова становится маленькой, этот процесс причиняет боль и в то же время приносит радость и животное чувство удовлетворения от близости заслуженного скорого конца. Она думает о началах и концах, когда поднимается по лестнице из пяти ступенек на крыльцо. У входной двери, слева от нее – старинная табличка с указанием даты постройки – 1819 – и названия дома. Ее старший брат Сэм сказал как-то, что имя дома никогда нельзя произносить вслух, иначе разбудишь призраков, поэтому она так ни разу и не сделала этого. Но призраки все равно были здесь. Фионе никогда не нравилось название дома, она считала его глупым. А что еще хуже, название существовало до ее рождения и будет существовать после ее смерти, а значит, этот дом никогда ей толком не принадлежал. Однако, несмотря ни на что, ей всегда хотелось, чтобы это был ее дом.

Фиона не знает – открыть ей дверь или нет. (Ступайте на стр. 197 ВХОДНАЯ ДВЕРЬ)

Фиона решает не входить в дом и возвращается к своей машине. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

ВХОДНАЯ ДВЕРЬ

Фионе кажется, что она всю жизнь стояла на пороге перед входной дверью и навечно обречена здесь оставаться. Она кладет руку на дерево и задается вопросом, что там, по другую сторону, что изменилось, а что осталось прежним. За дверью всегда ждут перемены. Открываешь дверь. Закрываешь дверь. Входишь. Выходишь. Повторяешь все сначала. Это круг или колесо. Фиона не открывает дверь, вместо этого она представляет себе, как распахнула ее и вошла, как осторожно заходит в каждую из комнат, стараясь ничего не потревожить, находит там каждого из призраков и вносит их в воображаемый список. Она старается уловить, что, по ее мнению, она должна в этот момент почувствовать, и быстрее всего покидает подвал и комнату родителей; в конце концов она выходит из дома – все это по-прежнему происходит в ее воображении – закрывает дверь, поворачивается и останавливается на том же самом месте, на котором стоит сейчас, положив руку на деревянную дверь и думая о том, что находится по другую сторону от нее, что изменилось, а что осталось прежним.

Фиона открывает дверь. (Ступайте на стр. 198 ПРИХОЖАЯ)

Фиона не готова открыть дверь. (Ступайте на стр. 197 ВХОДНАЯ ДВЕРЬ)

Фиона решает не входить в дом и возвращается к своей машине. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

ПРИХОЖАЯ

Фиона слегка толкает дверь и закрывает ее за собой, смотрит, как она плотно прилегает к дверной раме, и слышит, как щелкает замок, затем она поворачивается и сосредотачивает все свое внимание на доме. Дом. Дом. Дом. Сэм говорил, что поскольку дом очень старый и у него своя длинная история (он произносил это слово как «из-то-рия», рифмуя его с «эйфория»), то призрак есть в каждой комнате. Он был прав. Дом – сам по себе призрак. Это очевидно. Вся его мебель, светильники и отделка стали другими (почти все в доме было антикварным или выглядело как антиквариат; предыдущие хозяева очень серьезно воспринимали роль хранителей дома-музея, которую сами для себя выбрали), и планировка дома тоже изменилась с тех пор, когда она там жила, но это неважно, она здесь не для того, чтобы выискивать все эти различия. Этот особняк интересует ее только в качестве дома с привидениями. Фиона говорит: «Эй?», потому что хочет услышать, как звучит в доме ее голос теперь, в этом ужасном настоящем. Она снова говорит «эй», и ее крик взлетает вверх по лестнице, несется по балюстраде, отскакивает от штукатурки на потолке, от лепнины и настенных бра. И Фионе нравится, как звучит в этом доме ее теперешний голос, он подобен действенному противоядию от отравы ностальгии и сожалений, поэтому она еще раз говорит «эй», на этот раз громче. Снова с удовольствием послушав свой голос, Фиона спрашивает: «Ладно, и куда мы пойдем сначала?»

Фиона сворачивает направо и идет в гостиную. (Ступайте на стр. 199 ГОСТИНАЯ)

Фиона идет прямо в столовую. (Ступайте на стр. 200 СТОЛОВАЯ)

Это место и вся его история слишком сильно угнетают ее. Фиона резко поворачивается и уходит из дома. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

ГОСТИНАЯ

Папа разжигает камин старой газетой; кусочки светящейся оранжевым цветом бумаги отрываются и поднимаются вверх, к дымоходу – они словно живые и сами выбирают, куда им лететь. Фиона и Сэм, шаркая ногами, бегут по ковровой дорожке, а затем дотрагиваются до чугунного радиатора. Разряд статического электричества иногда такой сильный, что видна синяя дуга. Мама сидит на полу, и Фиона может забраться на кушетку и прыгнуть ей на спину. Она повисает на ней тяжелым мешком, обнимает за шею и клюет в щеку. Огонь в камине погас, а они сидят рядом, и Сэм ворошит прутиком пепел. Сэм говорит, что Маленький Лоуренс Монтегю был лучшим трубочистом – самым лучшим и самым маленьким в городе, он всем чистил дымоходы, но потом застрял и умер в этом самом камине. При этом он застрял так, что извлечь его тело можно было, лишь разобрав весь дом, поэтому домовладельцы сильно растопили камин, и он горел двадцать два дня подряд, пока от Маленького Лоуренса не осталось ничего, даже ужасного запаха. Сэм говорит, что здесь можно увидеть Маленького Лоуренса или его останки, черные и обуглившиеся; он разбирает пепел в камине, ищет свои недостающие фрагменты, и если ты зазеваешься, он оторвет какой-нибудь кусочек от тебя. Фиона старается не приближаться к камину ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Из всех призраков Маленький Луоренс пугает ее больше всего. Но ей нравится смотреть, как он копается в пепле, и она надеется, что он найдет все свои потерянные кусочки. Ведь их там так много.

Фиона идет в столовую. (Ступайте на стр. 200 СТОЛОВАЯ)

Фиона идет на кухню. (Ступайте на стр. 201 КУХНЯ)

Это оказалось намного тяжелее, чем она думала. Просто невыносимо. Фиона понимает, что она не сможет продолжить, и покидает дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

СТОЛОВАЯ

Фиона и Сэм сидят под столом, а родительские ноги свисают сверху подобно ветвям деревьев, спускающимся к реке. Половицы под их ногами скрипят и что-то шепчут, дом будто разговаривает с ними, и они понимают его, они изучили его хорошо, как музыкальный инструмент. Папа сидит в одиночестве и хочет, чтобы Фиона и Сэм вылезли из-под стола и поговорили с ним; дети выполняют его просьбу, но он не знает, что сказать и как сказать. Ее отец совсем молодой, Фиона никогда не осознавала, насколько он молод. Мамы здесь нет. Она не захотела с ними сидеть. Сэм рассказывает про восьмилетнюю девочку по имени Мейзи, у которой были очень строгие родители, они запрещали разговаривать за обедом, и когда бедняжка Мейзи подавилась куском картофеля, пока ела рагу из говядины, она так испугалась, что не издала ни звука, сидела молча и, наконец, задохнулась и умерла. Сэм говорит, что можно увидеть ее за столом, лицо у нее начинает постепенно синеть, глаза вылезают из орбит и становятся белыми, как вареные яйца. И если подойти к ней поближе, она схватит тебя за горло и ты никого не сможешь позвать на помощь, вообще не проронишь ни слова, пока не будет слишком поздно. Из всех призраков Фиона особенно боится Мейзи, она с ужасом смотрит на Мейзи, которая сидит за столом и пытается вести себя как хорошая девочка.

Фиона идет прямо, на кухню. (Ступайте на стр. 201 КУХНЯ)

Фиона поворачивает направо и направляется в гостиную (Ступайте на стр. 199 ГОСТИНАЯ)

Фиона проходит мимо двери в кухню и спускается в подвал. (Ступайте на стр. 203 ПОДВАЛ)

Это оказалось намного тяжелее, чем она думала. Просто невыносимо. Фиона понимает, что она не сможет продолжить, и покидает дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

КУХНЯ

Папа готовит свежую камбалу, но называет ее не рыбой, а «жареными чипсами», поэтому Фиона будет ее есть. Все четверо играют в карточные игры (в основном в криббедж) за кухонным столом, и Фиона уходит из кухни в слезах после того, как на нее накричал отец (он говорит, что не кричал, а это совсем не то же самое, что извиниться) за то, что она все время собирала определенную последовательность карт, которая позволяла маме и Сэму получать очки. Мама сидит за столом в стороне ото всех, курит сигарету и говорит, что чувствует себя замечательно. Ее мама такая молодая, Фиона никогда не осознавала, насколько она молода. Сэм кричит, плачет, бросает стаканы и тарелки на паркет, но никто даже не пытается его остановить. Фиона и мама стоят у двери черного хода и выглядывают из-за нее, ждут, когда птицы прилетят и склюют крошки черствого хлеба, которые они разбросали по маленькому двору. Сэм говорит, что на свете жил мальчик по имени Перси, он был еще меньше ростом, чем Маленький Лоуренс. И таким маленьким он был, потому что ел только маффины с голубикой, он так любил эти маффины, что однажды даже залез в духовку – так ему хотелось увидеть, как тесто для маффинов поднимается и покрывается золотистой корочкой. Сэм говорит, что его можно увидеть в духовке, он лежит там, свернувшись калачиком, и если подойти слишком близко, он затащит тебя к себе. Из всех призраков Фиона боится Перси больше всего, потому что он совсем маленький; Фиона знает, что это невежливо, но не может не смотреть и не поражаться тому, насколько он крошечный.

Фиона решает оставить подвал на потом и идет через столовую в гостиную, а затем – в кабинет. (Ступайте на стр. 204 КАБИНЕТ)

Фиона возвращается в столовую. (Ступайте на стр. 200 СТОЛОВАЯ)

Фиона идет в гостиную. (Ступайте на стр. 199 ГОСТИНАЯ)

Фиона спускается в подвал. (Ступайте на стр. 203 ПОДВАЛ)

Это оказалось намного тяжелее, чем она думала. Просто невыносимо. Фиона понимает, что она не сможет продолжить, и покидает дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

ПОДВАЛ

Фиона пока что не готова спуститься в подвал.

Фиона решает оставить подвал на потом и идет через столовую в гостиную, а затем – в кабинет. (Ступайте на стр. 204 КАБИНЕТ)

Фиона идет на кухню. (Ступайте на стр. 201 КУХНЯ)

Одной только мысли о том, что ей придется спуститься в подвал, достаточно, чтобы она отказалась от осмотра дома и покинула его. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

КАБИНЕТ

Сэм никогда особенно не церемонится с застекленными дверями и захлопывает их так, что в маленьких прямоугольных оконцах дрожат стекла. Фиона переставляет книги во встроенных книжных шкафах, поднимающихся до самого потолка: сначала по авторам в алфавитном порядке, потом – по названиям, затем – по цвету корешков. Папа погасил освещение в остальной части дома, и только в кабинете все еще горит свет. Он спрятался и ждет, пока дети выйдут из кабинета, чтобы напугать их, и смеется, когда они кричат: отчасти притворно, отчасти – от искреннего ужаса. Папа и мама отвели Сэма и Фиону в кабинет и закрыли за ними застекленные створчатые двери (тихо и осторожно), потому что им хочется поговорить с глазу на глаз. Мама смотрит вечерние новости и пьет чай. Она приглашает Фиону и Сэма посмотреть телевизор вместе с ней, чтобы они знали, что происходит в мире. Сэм и Фиона лежат на полу на животе, накрывшись с головой одеялом и смотрят страшный фильм. Сэм стоит перед телевизором и не подпускает к нему Фиону, не позволяет ей переключить на другой канал. Мама разрешает Фионе затянуться ее сигаретой, и легкие Фионы обжигает словно огнем, она кашляет, кричит, ее едва не выворачивает наизнанку, а мама трет ей спину и приговаривает: «Хорошенько все это запомни и никогда больше так не делай!» Сэм рассказывает про девочку по имени Оливия, которая любила залезать на самый верх книжных шкафов, и даже когда родители попросили ее не делать этого, она все равно продолжила взбираться по полкам. Тогда родители, чтобы помешать этому ее увлечению, заполнили полки самыми тяжелыми книгами в кожаных переплетах и с самыми толстыми корешками, какие им только удалось туда втиснуть. Оливия все равно хотела лазать по полкам и как обычно дотрагиваться до потолка. И она почти добралась до самого верха, но то ли ее нога соскользнула, то ли она больше не могла нормально уцепиться за полку, только она упала и сломала себе шею. Сэм говорит, что здесь можно увидеть Оливию, наверху, под потолком. Оливия бросает в тебя самые тяжелые книги, которые могут нанести серьезную травму. Из всех призраков Фиона боится Оливию больше всего, но ей хочется прочитать книги, которые бросит в нее Оливия.

Фиона возвращается в прихожую и идет к парадной лестнице. (Ступайте на стр. 206 ЛЕСТНИЦА)

Фиона идет на кухню. (Ступайте на стр. 201 КУХНЯ)

Первого этажа достаточно. Фиона понимает, что не может идти дальше, и покидает дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

ЛЕСТНИЦА

Сэм привязывает своих зеленых игрушечных солдатиков к нитке от бумажного змея и свешивает их вниз с балюстрады второго этажа, а Фиона на первом этаже притворяется, будто она тигр, который охотится на солдат. И если кто-то из них опустится слишком низко, она тут же проглотит его. Фиона считает ступеньки и пытается сложить из этого счета стишок. Папа падает с лестницы (после того, как Сэм подразнил его, что он не сможет спуститься вниз, прыгая на одной ноге) и ударяется плечом о стену так, что с нее сыплется штукатурка. Папа отряхивается, качает головой и, показывая на дырку в стене, просит ничего не говорить маме. Мама в последний раз самостоятельно поднимается по лестнице (Фиона знает: это вообще последний раз во всех смыслах слова), она идет медленно, дышит тяжело и оглядывается на Фиону, которая идет следом и делает вид, будто не пытается следить за ней. Мама говорит, что, похоже, за ней увязался маленький котенок, а остановившись на втором лестничном пролете, замечает, что котенок по-прежнему идет по пятам. Сэм рассказывает про мальчика по имени Тимоти, который любил взбираться по лестнице с внешней стороны перил. Он становился носками на край ступеней и представлял, что лезет на высокую гору. Сложнее всего было перебраться через перила балюстрады на втором этаже, и однажды утром он упал, зацепился за перила и рухнул головой вниз на пол прихожей. И после этого он уже не смог подняться и отряхнуться. Сэм говорит, что если зазеваешься на лестнице, Тимоти постарается столкнуть тебя вниз. Из всех призраков Фиона боится Тимоти больше всего, но по-прежнему не держится за перила, когда поднимается по лестнице.

Фиона поднимается по лестнице, не держась за перила (и улыбаясь самой себе) и направляется в свою комнату. (Ступайте на стр. 207 КОМНАТА ФИОНЫ)

Вид лестницы наполняет сердце Фионы непреодолимой, необъяснимой грустью; ей больше не хочется идти дальше, и она покидает дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

КОМНАТА ФИОНЫ

Фиона выглядывает из окна, которое находится над крыльцом. Их дом расположен на вершине холма, откуда открывается вид на город. Она выбирает себе тот участок города, который едва может разглядеть, и задается вопросом, чем там занимаются люди и о чем они думают. Папа читает «Историю мистера Джереми Фишера», пародируя британский акцент; это единственная сказка, которую он читает с акцентом. Мама убирает холодную салфетку со лба Фионы, вытаскивает у нее изо рта градусник и говорит: «Подвинься, я буду болеть вместе с тобой, хорошо?» Однажды вечером Фиона не разрешает папе войти к ней в комнату, и он тихо стучит и извиняется за то, что напугал ее в подвале, просит прощения за обед, говорит, что он его прямо сейчас готовит, – «только, пожалуйста, открой дверь и дай мне войти», – его голос звучит жалобно, она не злится и не боится (она просто голодная), но все равно просит его уйти. Сэму тоже не позволено входить в ее комнату, но он всякий раз заходит и улыбается той улыбкой, которую она терпеть не может. Теперь она сильно скучает по этой улыбке. Да, в детстве он был еще той занозой в заднице, но все равно, несмотря на свою меланхоличность, оставался верным, заботливым, нежным человеком. Сэм говорит, что в шкафу Фионы живет призрак – это девочка по имени Ванда, и никто не знает, что с ней случилось и как она туда попала. Она просто всегда была там. Из всех призраков Фиона боится Ванду больше всего, потому что как она ни старалась, ей так и не удалось с ней поговорить.

Фиона собирается обследовать все комнаты на втором этаже в определенной последовательности, пока не будет готова к тому, чтобы войти в комнату родителей. (Ступайте на стр. 208 КОМНАТА СЭМА)

Ей невыносимо находиться на втором этаже. Фиона понимает, что не может продолжать, и покидает дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

КОМНАТА СЭМА

Фиона сидит перед комнатой Сэма. Дверь закрыта, а внутри Сэм и его друзья обсуждают бейсбольную команду «Бостон Ред Сокс» и сестер Уинн, живущих через две улицы от них. Фиона находит под кроватью Сэма журнал, в котором много фотографий голых женщин. Папа в комнате Сэма кричит на брата (и, может быть, даже бьет его), потому что Сэм ударил Фиону за то, что она взяла несколько его зеленых солдатиков и спустила их в канализацию, ведь Сэм не захотел с ней играть. Сэм разрешает Фионе спать на полу в спальном мешке (она всегда просила его об этом), потому что они смотрели страшный фильм, и она не может уснуть, но не из-за того, что боится. Просто она старается как можно дольше не заснуть, чтобы понять: спать в комнате Сэма – это то же самое, что спать в ее комнате, или нет. Мама прячется под покрывалом и одеялом на кровати Сэма. Дети заманивают папу в комнату Сэма, и тогда она выпрыгивает и пугает его так сильно, что он падает на пол и хватается за грудь. Сэм просит Фиону зайти к нему, она боится, что он исподтишка нападет на нее или ударит, но вместо этого он начинает плакать и говорит, что больше никогда не выйдет из дома. Сэм заявляет, что в его комнате нет никаких призраков, и просит, чтобы она перестала спрашивать про них, тогда Фиона сочиняет свою историю. Она рассказывает о мальчике, которого раздавила гора грязной одежды, выросшая до потолка, и этого мальчика так никто и не смог найти. И Сэм никогда больше не носит свою грязную одежду вниз, потому что страшится этого мальчика. Из всех призраков Фиона боится его больше всего, потому что забыла дать ему имя.

Фиона идет в ванную. (Ступайте на стр. 209 ВАННАЯ КОМНАТА)

Ей невыносимо находиться на втором этаже. Фиона понимает, что не может продолжать, и покидает дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

ВАННАЯ КОМНАТА

Папа оставляет дверь в ванную открытой, когда бреется. Он говорит: «Вот мой нос, ой, а губ больше нет, и подбородок мне тоже не нужен». Пена для бритья белая и густая, Фиона намазывает ее себе на лицо и жадно вдыхает ее мятно-ментоловый запах. Сэм очень, очень долго сидит в ванной и говорит, что взял с собой комиксы. Мама сильная, она не плачет в других комнатах, особенно на глазах у Фионы и Сэма, но рыдает, когда принимает ванну в одиночестве, а из крана бежит вода. Шум воды, наполняющей ванну, всегда напоминает Фионе о маме. Все остальные – в родительской комнате, а Фиона, к своему бесконечному стыду, заперлась в ванной, сидит попой на холодной и твердой плитке, вода льется, но в ванне не закрыто отверстие для слива воды, поэтому она не наполнится. Фиона плачет, и папа тихо стучит в дверь и спрашивает, все ли с ней в порядке, просит ее выйти, но она сидит в ванной много часов подряд, пока все не заканчивается. Сэм рассказывает про мальчика по имени Чарли, который любил принимать ванну и сидел в ней до тех пор, пока его руки и ноги не покрылись морщинками, а потом и все тело скукожилось и растворилось, и его смыло в канализацию. Сэм говорит, что если сидеть в ванне слишком долго, то Чарли затащит тебя в слив. Из всех призраков Фиона меньше всего боится Чарли, и она разговаривает с ним через сливное отверстие.

Фиона идет по коридору и останавливается перед дверью в комнату родителей. (Ступайте на стр. 210 ДВЕРЬ В КОМНАТУ РОДИТЕЛЕЙ)

Фиона остается в ванной, как она сделала это много лет назад. (Оставайтесь в ВАННОЙ)

Фиона понимает, что не сможет продолжить, и покидает дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

ДВЕРЬ В КОМНАТУ РОДИТЕЛЕЙ

Дверь закрыта. Это единственная запертая дверь в ее доме с привидениями. Даже дверь, ведущая из кухни в подвал, открыта. А эта – нет. Сейчас субботний день, и дверь в комнату родителей закрыта и заперта изнутри. Фиона стучит, и мама просит оставить ее в покое на несколько минут, а потом из глубины ее комнаты доносится смех, и Фиона снова стучит, тогда папа кричит, чтобы она исчезла. Дверь заперта, потому что совсем скоро Рождество, и она больше не верит в Санту, но никому об этом не говорит, и все же знает, что ей нельзя входить в комнату, потому что около одной из стен сложены упакованные подарки. Дверь закрыта, и мама очень тихо говорит ей, чтобы она входила, но Фиона не хочет. Фиона кладет руку на деревянную дверь, и эта рука – призрак ее маленькой детской ручки. Ей интересно, что там, по другую сторону, что изменилось, а что осталось прежним. За дверью всегда ждут перемены. Открываешь дверь. Закрываешь дверь. Входишь. Выходишь. Повторяешь все сначала. Это как круг или колесо. Из всех призраков те, что живут в комнате родителей, пугают ее больше всего, потому что, может быть, ничего не изменилось, а она уже взрослая (Фиона предпочитает определять свой возраст как «пожившая», потому что в этом слове заключен более возвышенный и уважительный смысл, чем в определении «пожилой»), но все равно боится, что снова примет те же самые решения.

Фиона открывает дверь (Ступайте на стр. 211 КОМНАТА РОДИТЕЛЕЙ)

Фиона возвращается в ванную. (Ступайте на стр. 209 ВАННАЯ КОМНАТА)

Фиона чувствует, что не может идти дальше, и покидает дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

КОМНАТА РОДИТЕЛЕЙ

Сэм и Фиона борются с папой на кровати. Папин коронный прием – набросить на них одеяло, словно сеть, чтобы потом безнаказанно щекотать их. Фиона говорит маме, что папа не должен бить Сэма, потому что она получила от него за дело, после того, как смыла его солдатиков в канализацию. Мама стоит в комнате в одном нижнем белье, лифчик болтается на ее груди, она кричит, что одежда, разбросанная по комнате, лежащая кучей на краю постели, больше ей не подходит, что все вещи спадают с нее. Сейчас рождественское утро, Фиона и Сэм сидят в темноте на полу рядом с родительской кроватью, с той стороны, где спит мама, смотрят на часы и ждут, когда наступит шесть утра, чтобы спуститься вниз. Мама лежит в кровати, она приехала домой из больницы и говорит, что больше не вернется туда. Несмотря на удушающую жару, во время грозы Фиона лежит, вклинившись между родителями, и считает секунды после очередного разряда молнии. Фиона дает маме ледяную стружку, потому что она ничего больше не может есть, и мама благодарит ее после каждого кусочка, который дочь просовывает между ее сухими потрескавшимися губами. Папа ставит зеркало поменьше напротив другого зеркала в полный рост и фотографирует Фиону и ее отражение с разных углов своим новым фотоаппаратом (она не помнит, чтобы видела те фото). Кожа у мамы стала желтовато-зеленой, цвета горохового супа (который Фиона терпеть не может), а ее глаза, когда они открыты, большие и страшные и пугают, потому что это больше не мамины глаза, это глаза Мейзи, но тело скукожилось, как у Чарли, и отдельные кусочки его исчезли, как будто она – Маленький Лоуренс, и она молчит, как Мейзи или Венди, ничего не говорит; Сэм стоит в углу комнаты, обвив себя руками, которые напоминают удава, а папа сидит на кровати, гладит мамину ладонь и спрашивает, не нужно ли ей чего-нибудь, а когда приезжают сестра и врач (она не помнит их имен и хочет назвать их именами призраков), Фиона не остается в комнате вместе с семьей, она выбегает, запирается в ванной, садится на пол и включает воду. Она до сих пор не простила себя (хотя была тогда совсем юной, еще ребенком, напуганным, убитым горем, растерянным и озлобленным ребенком) за то, что не осталась в комнате с мамой до самого конца. Сэм рассказывает про девочку по имени Фиона, которая была очень похожа на нее и вела себя точно так же, и однажды родители перестали о ней заботиться, после чего Фиона стала постепенно исчезать, а потом и вовсе пропала. Сэм говорит, что если Фиона продолжит ходить в комнату мамы и папы, то Фиона-призрак заберет ее, и она тоже исчезнет, пропадет. Из всех призраков она боится Фиону-призрака больше всего, хотя знает, что Сэм просто пытается напугать ее, чтобы бороться с папой один на один. Ей кажется, что временами Фиона-призрак вселяется в ее тело, а настоящая Фиона исчезает. Иногда ей хочется, чтобы именно так и произошло.

Фиона собирается закончить обход дома и спускается по лестнице вниз, идет по первому этажу до кухни, не обращает внимания на Перси, а затем спускается в подвал. (Ступайте на стр. 213 ПОДВАЛ)

Фиона воспроизводит события той ночи, когда умерла мама, и возвращается в ванную. (Ступайте на стр. 209 ВАННАЯ КОМНАТА)

Фионе не нужно ходить в подвал. Она покидает дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

ПОДВАЛ

Фиона обходит подвал. Время от времени она поднимает руки над головой или крепко прижимает их к бокам, чтобы не задеть забытые здесь коробки, козлы для распилки дров, стопки досок и черепицы, и старается не заходить на папину рабочую территорию (туда ей вход воспрещен) с разными кусачками и скользкими опилками. Но ей нужно торопиться – Сэм продолжает считать, и, если она не вернется на лестницу, прежде чем он досчитает до двадцати, он выключит свет (впрочем, он все равно его выключит). Фиона идет за мамой к огромному серебристому холодильнику и смотрит, как она с трудом открывает морозильную камеру, где хранится мясо. Сэм выстраивает своих зеленых солдатиков на сушильной машине, и они с Фионой делают ставки: кто из этих пластиковых человечков простоит там дольше всего, но Фионе наплевать, выиграет она или нет, ей просто нравится вдыхать теплый, мягкий, влажный запах сушильной машины. Папа сидит в подвале весь день, они не обедают, Сэма нет (она забыла, куда подевался Сэм, но его точно нет в доме), после смерти мамы прошел ровно год, Фиона не зовет папу, вместо этого она спускается по лестнице в подвал, стараясь ступать как можно тише. В подвале горит только одинокая лампочка, свисающая с потолка над папиным рабочим местом, потрескивает радио, звучит мелодия в стиле соул, Фиона находится внизу лестницы и не видит папу, только свет над ним. Она тихонько пробирается в темноте между стиральной и сушильной машинами и холодильником, а папа сидит на своем стуле спиной к ней, расставив ноги, его правая рука поднимается и опускается, будто он забивает гвоздь, только она не слышит стука молотка. Он тяжело дышит, весь стол заставлен пивными банками. Фиона говорит: «Папа, мы будем обедать?», хотя понимает, что не должна ничего говорить, что нужно подняться по лестнице и самой найти чего-нибудь съестного; он вскакивает со стула (не поворачиваясь к ней лицом), и пивные банки, и журнал летят на грязный пол (кажется, это тот же самый журнал с голыми девушками, который Фиона нашла в комнате Сэма, или очень на него похожий), а еще падают фотографии мамы, черно-белые, на них только она одна, молодая и смеющаяся на пляже, бежит навстречу фотографу, вскинув руки над головой. Фиона всегда любила эти фотографии. Папина рубашка не заправлена, она свисает над его расстегнутыми штанами, и вместо того, чтобы накричать на нее, как он обычно делает, когда Сэм нашкодит, он голосом маленького мальчика спрашивает, что она здесь делает, подбирает журнал и фотографии, не поворачивая к ней лица, а когда она интересуется, что он делал, тяжело опускается на стул и плачет. Потом он начинает швырять пивные банки (пустые и полные) в стену, и Фиона убегает из подвала куда быстрее, чем за двадцать секунд. Сэм говорит, что призраки всех, кто когда-либо жил в доме, в конце концов приходят в подвал, и в подвалах некоторых домов так много призраков, что их можно выстроить в ряд вдоль всех стен или положить друг на друга и сделать из них поленницу.

Фиона наконец-то увидела всех призраков и провела с ними достаточно времени, теперь она может покинуть дом. (Ступайте на стр. 215 ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ)

Фиона поднимается вверх по лестницам и останавливается перед комнатой родителей. (Ступайте на стр. 211 КОМНАТА РОДИТЕЛЕЙ)

ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ

С того момент, как она приехала сюда, похолодало. Фиона идет к машине и не позволяет себе остановиться, обернуться и посмотреть на дом. Даже за время этого короткого визита она понимает, что призраки не заперты в доме, он не удерживает их, как она наивно надеялась. И призраки не следуют за ней гуськом, по одному, дисциплинированной шеренгой, как крысы за Крысоловом, чтобы их можно было пересчитать, а затем сдать в архив и забыть. Призраки все время с ней и останутся с ней навсегда. Это не приносит ей успокоения, потому что она не позволит себе обрести его подобным образом. Да и как она может? Фиона, как обычно, сурова к самой себе, она остается призраком самой себя, призраком, который пугает ее больше всего.

Фиона не прощает себя. (Ступайте на стр. 197 ВХОДНАЯ ДВЕРЬ)

Фиона возвращается в дом. (Ступайте на стр. 197 ВХОДНАЯ ДВЕРЬ)

ВЫ ПОКИДАЕТЕ ДОМ

С того момент, как она приехала сюда, похолодало. Фиона идет к машине и не позволяет себе остановиться, обернуться и посмотреть на дом. Даже за время этого короткого визита она понимает, что призраки не заперты в доме, он не удерживает их, как она наивно надеялась. И призраки не следуют за ней гуськом, по одному, дисциплинированной шеренгой, как крысы за Крысоловом, чтобы их можно было пересчитать, а затем сдать в архив и забыть. Призраки все время с ней и останутся с ней навсегда, и, возможно, это принесет ей успокоение, утешение, если она позволит. Фионе было десять, когда ее мама умерла от рака. Отец умер от муковисцидоза через тридцать семь лет после этого. Он так больше и не женился и, заболев, переехал во Флориду, а Фиона писала ему письма (папа отвечал на них, пока у него хватало сил); она разговаривала с ним по телефону раз в два дня и проводила с ним три из четырех недель своего отпуска, а ее любимый брат Сэм заботился об отце в последние два года его жизни. Бедняга Сэм умер от пневмонии после того, как перенес серию инсультов пять лет назад. Она не знает, что делать, поэтому начинает говорить. Она обращается к отцу (которого знала намного дольше, чем мать, и с которым была намного ближе, и все же ей кажется, что она знала его очень плохо, как будто все многочисленные факты, известные об отце, перепутались и стали противоречить друг другу): «Прости нас за то, что в твоей жизни было столько неискренности и безразличия, и прости, что я никогда не говорила тебе об этом, но я не виню тебя за то, что ты делал и говорил в минуты горя. Я так и не сказала этого, но хочу, чтобы ты знал: теперь, когда я сама пережила Марси, я все поняла». Затем она обращается к маме (которую знала всего десять лет, даже меньше, ведь отрезок ее памяти, связанный с матерью, все время сжимается, но, вместе с тем, ей кажется, что мама всегда была с ней): «Прости, что не осталась, мне так хотелось остаться с тобой. Я могу остаться с тобой теперь, если ты этого хочешь». Фиона оплакивает прошлое теми слезами, которые хранились в бездонном колодце ее бездонного детского горя. Она плачет, вспоминая ужас и красоту прошедшего. Она упрекает себя за то, что поступает, как старая сентиментальная дура, хотя и позволила себе таковой быть. Фиона, как обычно, сурова к самой себе, она остается призраком самой себя, призраком, который пугает ее больше всего.

Фиона все еще стоит спиной к дому и чувствует, как невидимые пальцы хватают ее сзади за пальто, пытаются утащить обратно в дом, чтобы она снова обошла каждую его комнату. Фиона по-прежнему не может простить себя за то, что не осталась в родительской комнате с матерью до самого конца. Она боится, что смерь ее матери – и все смерти, если уж на то пошло, – жестоки в своей вечности, и что ее мать все еще там, в одиночестве, и ждет, когда Фиона наконец вернется и останется с ней навсегда. (Ступайте на стр. 197 ВХОДНАЯ ДВЕРЬ)

Фиона все еще стоит спиной к дому и чувствует, как невидимые пальцы хватают ее сзади за пальто, пытаются утащить обратно в дом, чтобы она снова обошла каждую его комнату, а может быть, утащить ее прочь от всего, утащить раз и навсегда, чтобы она заблудилась и не нашла обратной дороги. Но она не хочет заблудиться. Фиона направляется к машине, проводит рукой по холодному металлу, нащупывает ручку водительской двери, садится в салон, заводит двигатель, и усталый механизм начинает свою работу. Она включает первую передачу. Колеса проворачиваются, очень медленно, но все-таки они проворачиваются. (Ступайте на стр. 217 КОНЕЦ)

КОНЕЦ

Она не покинет меня

Мое повествование состоит из фрагментов. Только они и сохранились. И каждый из них становится все неопределеннее день ото дня или даже с каждым часом, как будто воспоминания – это какое-то тайное действо, как будто попыткой все осмыслить ты лишь усугубляешь ситуацию.

Последний фрагмент мне доставили сегодня.

Девять дней назад я получил по почте письмо от Питера. Это произошло ровно через месяц после того, как он совершил самоубийство. Я уже десять недель жил в новой квартире. Время не прямая стрела, а бездонный мешок, в который мы собираем все то, что вскоре будет забыто.

Письмо было в голубом конверте размером с поздравительную открытку. Поверх моего старого адреса – абонентского ящика, что я арендовал в течение тех тринадцати месяцев, которые провел словно в тумане, скитаясь по разным гостиницам в районе Хадсон-Вэлли вместе с другими писателями и художниками, – по диагонали была приклеена желтая наклейка с надписью «Сообщить отправителю новый адрес». Имя и адрес Питера были нацарапаны черными чернилами в левом верхнем углу, и прочитать их почти не представлялось возможным из-за кляксы, напоминавшей первое из многочисленных пятен Роршаха. Я видел много его писем, написанных от руки, поэтому решил, что он просто спешил и был невнимателен, когда писал свой адрес. Или же его мысли были заняты чем-то еще, и он писал на автопилоте. Или ему было стыдно, а этот конверт и его содержимое – крик о помощи, который никто не услышал до тех пор, пока не стало уже слишком поздно. Я стал одновременно экспертом и полным профаном в попытке отыскать смысл там, где его по сути нет.

И снова о времени: дата на почтовом штемпеле говорит, что письмо было отправлено за шесть дней до того, как он совершил самоубийство, и за четыре дня до того, как я уехал на мероприятие в Провиденс. От моей дерьмовой квартирки-студии в еще более дерьмовом районе в Кингстоне – городке в штате Нью-Йорк – до его красивого нового дома в окрестностях Бостона меньше 225 миль пути. (Хотя бывает, что и больше.) И если бы он отправил письмо на мой новый адрес, я получил бы его, прежде чем встретился с Питером в те выходные.

Воскресным утром, перед тем как посвятить себя чтению и написанию книги, всего за несколько часов до его смерти я завтракал с Питером, Лорен и их чудесными детьми (один из которых уже был подростком, а вторая приближалась к этому этапу своей жизни): Стивом и Мэгги. Мы со Стивом немного поболтали про игру «Нью-Йоркских Янки» с «Бостон Ред Сокс», хотя ни он, ни я не были фанатами бейсбола. Стив вымахал больше шести футов и совсем недавно покрылся броней мускулов, накачать которые ему не составило особого труда, но вел себя по-прежнему как маленький ребенок. Он был сдержан, говорил тихо, старался не смотреть в глаза и улыбался легкой, едва заметной улыбкой, исчезавшей через несколько секунд после того, как она появлялась на его губах. Мне стало интересно, каким отцом был Питер, и был ли я лучше или хуже его, хотя и знал ответ: не лучше, но и не хуже. Мэгги была очень энергичной и маниакально-дружелюбной, как взбудораженный электрон, который стремится заряжаться и отскакивать. Когда Мэгги была меньше, она любила рисовать мои портреты с невероятно длинной бородой и оставляла свои рисунки на полу, чтобы я мог увидеть их, пока гостил в их доме. В то утро она только что покрасила волосы в розовый цвет и хотела обсудить со мной, какие фильмы ужасов, по моему мнению, ей уже можно было смотреть.

Питер заплатил за мой кофе и небольшую горку оладий. Я пытался всучить ему десять долларов, но он отказался их брать. Этот щедрый жест был немного унизительным для меня, хотя он и не стремился меня обидеть.

Я встал из-за стола последним. Питер ушел вслед за детьми, за ним отправилась и Лорен. Она погладила Питера по спине. Тот повернулся и улыбнулся ей. Могло ли это краткое проявление физической нежности заставить его передумать, изменить свои планы? Питер быстро обвел взглядом маленький зал ресторана и его посетителей, склонившихся над своими яичницами и чашками с кофе, а потом снова взглянул на меня так, словно на пустом стуле слева сидел кто-то еще.

Я подумал, что в конверте письмо, в котором подробно объяснялись причины его поступка, и решил, что потом покажу его Лорен, а также сотрудникам полицейского департамента Провиденса.

Нераспечатанный конверт я отнес на кухню и положил на стол. Всплакнул и сказал «Какой же ты засранец!» несколько раз подряд. Я понимал, что это несправедливо. Он покончил с собой, потому что химический коктейль в его мозгу превратил его в подлого грязного мошенника и лжеца.

В конверте была поздравительная открытка. На зеленом фоне голубым неоновым курсивом было написано: «Спасибо». Я развернул открытку, и из нее выскользнула фотография. Вероятно, эта открытка с благодарственной надписью не содержала никакой скрытой издевки: Питер просто машинально взял первую попавшуюся, чтобы сохранить фотографию. Сама фотография была напечатана на обычном белом листе, а не на глянцевой фотобумаге. Изображение было зернистым, а по краям лист заворачивался от переизбытка краски.

На фотографии Питер был запечатлен в одиночестве. Он стоял перед зеркалом в ванной, держа в одной руке мобильный телефон; маленькая, похожая на звездочку вспышка закрывала левую половину его бесстрастного лица. На Питере были только черные трусы-боксеры. Его белую кожу покрывали багровые шрамы от прыщей. Он стоял ссутулившись, сильно сгорбив спину, словно у него не было сил расправить грудную клетку, содержимое которой казалось слишком уязвимым. Он был худым, жилистым мужчиной, но вследствие чрезмерной сутулости создавалось впечатление, что его кожа обвисла и превратилась в валики, которые нависали над резинкой трусов. Он будто намеренно стремился придать себе такой уродливый, изможденный и гротескный вид. Увидев его таким, мне снова захотелось плакать. Я не понимал, зачем он снял себя в таком виде. Я пришел к выводу, что он страдал от какого-то ужасного психического недуга и видел себя именно таким, а также был уверен, что и окружающие воспринимали его подобным образом. Затем внутри открытки я обнаружил короткую записку и прочитал ее:

«В правом нижнем углу фото. Ты видишь это? Никому больше это не показывай».

Мы с Питером виделись два или три раза в году на различных писательских мероприятиях и авторских чтениях, которые устраивались на северо-востоке страны. Каждый год в феврале я проводил одни выходные дома у Питера, а потом мы ехали в Бостон на небольшой научно-фантастический фестиваль, куда нас, авторов литературы ужасов, всегда приглашали для выступлений. Раз в неделю мы разговаривали по телефону. В недели, предшествовавшие моему разводу и сразу после него, мы стали созваниваться гораздо чаще. Во время этих бесед он всегда выслушивал меня, утешал, говорил, что я смогу поддерживать отношения с моим сыном Домиником. До моего развода Питер иногда приезжал ко мне на несколько дней, обычно во время весенних каникул, и Доминик с удовольствием демонстрировал ему недавно выученные приемы карате. Доминик – добрый, чрезмерно активный и любопытный, но боюсь, что такой же социально неприспособленный, как и его отец. Теперь я вижусь с Домиником только раз в две недели, и вид у него всегда очень встревоженный. Пока пруды и реки не покрылись льдом, я беру его на рыбалку – это оправдывает наше молчание и не терзает мне душу слишком сильно.

У меня много знакомых и коллег, возможно, даже слишком много. Большинство из них виртуальные: коллекция аватарок, лайков, репостов и электронных писем, на которые я в последнее время нечасто отвечаю. Мы с Питером были друзьями. Мне нелегко об этом говорить. Он назвал меня братом меньше чем за минуту до того, как свел счеты с жизнью.

Почему он не прислал мне фотографию по электронной почте или на телефон? Почему не показал, когда я гостил у него дома или когда мы были в Провиденсе?

Почему я сам не увидел это на фото (ведь это видно невооруженным глазом) до того, как прочитал надпись на открытке?

Второй конверт примерно того же размера, что и первый, доставили также утром несколько дней назад. Я пока что не вскрывал его. В то утро, когда его принесли, я положил его поверх распечатанных мной фотографий, включая те, на которых был запечатлен я. И все эти снимки как слой пепла покрывали фотографии, на которых был Питер. Фото Питера были порезаны на кусочки, а затем соединены и склеены скотчем, и где-то под ними, в самом низу находилось то первое фото, которое он прислал мне, под ним – благодарственная открытка и первый конверт, а под ними – кухонный стол, и все это связано и тесно переплетено, как в том детском стишке про «кота, который пугает и ловит синицу, которая часто ворует пшеницу, которая в темном чулане хранится…»

Новый конверт. На почтовом штемпеле дата – за четыре дня до того, как он покончил с собой, через два дня после того, как он отправил первый конверт, за два дня до того, как я уехал в Провиденс.

Время не похоже на прямую стрелу. Иногда оно – колода карт. Ты можешь перетасовать ее, а потом снять часть карт.

В какой-нибудь другой вселенной, где я получил бы открытку и фотографию до того, как уехал в Провиденс, я мог бы предположить, что Питер решил провести новую и довольно странную вирусную маркетинговую кампанию. Он гораздо активнее меня осваивал социальные сети. Питер был легок в общении, быстро заводил знакомства, такому человеку не составило бы труда заняться своим продвижением в сети, удержавшись на той тонкой грани, которая отделяет искреннего и восторженного пользователя от злостного спам-бота.

Героям его последнего романа, написанного всего несколько месяцев назад, кажется, что они видят неуловимые темные силуэты, которые прячутся в углах их комнат или заглядывают в окна. Эти темные тени могут быть предвестниками неумолимого рока или призраком живого человека, они воплощают будничную природу зла, самого дьявола или же служат отголосками стыда, олицетворением жестокости, которая преследует персонажей (даже умерших) в их загробной жизни, а может быть, это всего лишь игра воображения и чувство вины, или же что-то совсем иное, то, чего вообще не существует.

На той фотографии, справа от Питера, под мраморной раковиной, в углу между стеной и дверцей бельевого шкафа виднеется как раз такой темный силуэт. При первом, да и при втором и даже третьем взгляде можно подумать, что это ошибка печати, что принтеру не удалось в полной мере передать эффект от вспышки в темной ванной комнате. Я много раз рассматривал эту фотографию, и мне казалось, что чем дольше я на нее смотрю, тем более размытую форму принимает эта чернильная клякса, как будто бы теряет узнаваемые очертания живого объекта и на глазах начинает постепенно превращаться в нечто иное. Но потом я моргал или отворачивался, и силуэт вновь становился таким же, каким я увидел его изначально.

Я переворачивал фотографию, вращал, подносил к свету в надежде увидеть границу, линию, определить, где тьма начинается и где заканчивается.

Я приехал в Провиденс в субботу примерно в час дня и встретил Питера и Фрэнсис в пабе «Троица», находившемся всего в квартале от библиотеки, где в числе прочих мест проводился Лавкрафтовский кинофестиваль. Фрэнсис тридцать с небольшим, она на десять с лишним лет моложе нас с Питером. Работает независимым кинорежиссером и снимает фильм по мотивам одного из моих рассказов. Она хотела, чтобы я забрал домой кое-что из предметов реквизита, сделанного для ее фильма: изогнутое ребро, длина которого от кончика до кончика составляла шесть футов. В моей квартире для него не было места, но я подумывал о том, чтобы отвезти его Доминику. Возможно, я бы так и поступил, если бы не дальнейшие события, которые произошли в воскресенье.

Питер и Фрэнсис уже заняли столик и успели выпить по кружке пива. Мы обнялись в знак приветствия – у меня это всегда выходит крайне неуклюже, особенно когда я устал, голоден или нахожусь в стрессе после долгой поездки. Если честно, то именно моя социофобия стала причиной того, что я стал редко посещать различные фестивали и встречи с читателями. Другая причина заключается в финансах. А еще я надеялся, что если я навсегда осяду в районе Хадсон-Вэлли, укоренюсь там, как старый каменный забор на всеми забытом лесном участке, то это воспрепятствует моему неминуемому отдалению от Доминика.

Питер часто шутил над моими неуклюжими приветствиями, но в тот день не стал этого делать. Он лишь сказал, что рад меня видеть, и замер. Он замер, положив свою большую, похожую на паука ладонь мне на плечо. Я смахнул ее и сказал, что мне не терпится отведать нормальной человеческой пищи. Он спросил, не получал ли я от него писем.

Теперь, вспоминая случившееся, мне кажется странным, что он спросил об этом тогда, потому что в зависимости от моего ответа, ему бы, вероятно, пришлось рассказать о письме Фрэнсис. Или, возможно, он рассчитывал на мое замешательство либо осторожность и нежелание рассказывать в подробностях, что именно я от него получил.

Я ответил Питеру, что на неделе не получал от него никаких писем и поинтересовался, что он мне послал.

Питер усмехнулся и посмотрел на меня лукавым взглядом. Возможно, он не поверил, что я сказал ему правду. Он махнул рукой, предлагая мне сесть за их столик, а потом солгал. Сказал, что там не было ничего особенного, просто сборник рассказов начинающего писателя.

Мы втроем начали обсуждать фильмы и книги, и Фрэнсис рассказала о том, как писала сценарии к своим предыдущим картинам. Питер с интересом слушал ее, но сам говорил мало, пока Фрэнсис не спросила его, над чем он работает. Он упомянул, что планирует написать новый роман, но не стал раскрывать детали сюжета и подробности о главных героях предстоящей книги. Не помню, чтобы мы задавали ему наводящие вопросы, но Питер вдруг сказал, что никак не может найти идею для следующего романа, что пытался отыскать ее всю весну и теперь продолжает поиски летом. Он заметил, что иногда идеи бывают неуловимыми, недосягаемыми, словно они принадлежат кому-то другому. Что иногда кажется, будто идея сопровождает тебя с самого твоего появления на свет, но медлит, терпеливо выжидает удачного момента, чтобы заявить о себе. Он сказал, что иногда идея бывает агрессивной, берет тебя в заложники, и ты вынужден все время ее обдумывать и волноваться за нее.

Я остановился на пять дней в доме Фрэнсис и Виктории в восточном Провиденсе и вернулся домой только после отпевания и похорон Питера. Я жил у них в гостевой комнате и выходил только для того, чтобы поесть, воспользоваться ванной комнатой, а также извиниться, что выпил все их виски. Оставшееся время я проводил в интернете.

Смерть Питера и то, как он совершил самоубийство, вызвало настоящий шквал критики и в интернете, и за его пределами. Маленькое сообщество писателей литературы ужасов было потрясено, опустошено, сбито с толку, Как он мог так поступить с собой, ведь его жизнь и карьера были не просто успешными, но и вызывали зависть у большинства? Последние два его романа ужасов опубликовало «ХарперКоллинс» – одно из самых крупных издательств в мире. Права на обе книги были куплены известными голливудскими кинокомпаниями. Хвалебные рецензии на его романы публиковали журналы «Паблишерс-Уикли» и «Буклист»; в «Нью-Йорк таймс», «Энтертейнмент уикли» и на радиостанции Эн-пи-эр регулярно можно было прочитать или услышать восторженные отзывы на его книги. Многие лидеры мнения в области культуры хвалили его работы. Его книги хорошо продавались, хотя случалось, что некоторые преувеличивали результаты продаж, а сам Питер сразу дал понять, что не считает себя автором бестселлеров и не собирается бросать работу школьного учителя, и впоследствии он не отказался от своей позиции. Как бы там ни было, но со стороны казалось, что жизнь Питера была воплощением практически недостижимой мечты любого писателя в жанре ужасов.

Соцсети и электронные ящики были переполнены сообщениями с вопросами от других писателей и читателей. Неужели Питер был несчастен? Не был ли он болен? Возможно, причиной стало какое-то событие? Возможно, мы чего-то не знаем о нем? Были ли какие-нибудь сигналы? Мне нечего было им ответить, я не мог ответить даже на вопросы, мучившие меня самого.

Поскольку я был другом Питера и мы всегда вместе выступали на фестивале в Провиденсе, меня буквально забросали предложениями об интервью представители самой разной прессы. Почти на все запросы я ответил отказом. В первую ночь, вернувшись в свою квартиру пьяный в дымину, я отвечал по телефону на вопросы репортера Си-эн-эн, хотя впоследствии почти не помнил содержания этого разговора. Когда он спросил, не могло ли, по моему мнению, наше творчество так повлиять на Питера, не похожа ли эта ситуация (долбаный придурок так и сказал: «ситуация») на те случаи, когда люди, слушающие хеви-метал, убивали себя или других, я послал его, повесил трубку и перебил все стаканы и тарелки в квартире.

Питера, его жизнь и работу, ужасы как жанр искусства и как вид развлечения обсуждали на кабельных каналах, в интернете и в прессе. Со всех сторон, словно сорняки, стали появляться различные нелепые домыслы. У всех было свое мнение о случившемся, и большая часть этих мнений сводились к ленивой диванной психиатрии и пошлому морализаторству. Я отвечал руганью на присылаемые мне сообщения в социальных сетях и заводил аккаунты на новостных сайтах и платформах, чтобы высказать накипевшее в комментариях.

В течение нескольких дней новостной цикл прожевал Питера с потрохами, а затем выплюнул его. Писатели поспорили, поплакали, порефлексировали, пообещали выпустить отдельные рассказы и целые антологии в память о нем (средства, вырученные от их продажи, было решено перечислить семье Питера), и через несколько недель жизнь потихоньку вернулась в прежнее русло. После смерти Питер стал для сообщества любителей ужасов загадочной фигурой, мучеником, чья жизнь служила предостережением и сама по себе была романом ужасов, неожиданным сюжетным поворотом в избитом клише на тему «будьте осторожны в своих желаниях».

А затем четыре дня назад общественность снова всколыхнуло известие о том, что один из посетителей тех авторских чтений покончил с собой. Его звали Уилл, он отвечал за звук в зале, где проходили встречи. Уилл перерезал себе вены на запястьях, пока его девушка была на работе.

Закончив изучать фотографию, открытку с благодарственной надписью и ее содержание, я открыл бутылку виски «Мейкерс Марк» и остаток дня провел, просматривая страничку Питера в Фейсбуке. Там были сотни фотографий, которые размещал он сам или на которых его отмечали другие. На экране передо мной возникал Питер, выступавший на различных авторских встречах, книжных фестивалях и прочих мероприятиях. Вот он стоит за кафедрой, сидит за длинным столом перед микрофоном, сжимает в руке ручку, а перед ним, словно карта со спрятанными сокровищами, лежит раскрытая книга. Вот он улыбается широкой улыбкой, его рука обнимает чье-то плечо или высоко поднимает стакан с янтарной жидкостью. А вот – Питер с Лорен на пляже, глупые селфи с Мэгги, сидящей на большом зеленом диване, семья проводит отпуск в арендованном доме у озера; вот фото с одной из баскетбольных игр Стива, фото дома у родственников, фото с дней рождений племянниц. Я постепенно опустошал бутылку и все глубже погружался в эти разноцветные фрагменты и образы из его жизни. Я невольно ловил себя на мысли, что он слишком уж старательно выставлял напоказ себя и свою семью, чтобы любой мог на них поглазеть. Я осуждал его за это и в то же время завидовал его умению быть открытым и делиться событиями своей жизни. У меня на телефоне – только три фотографии, на которых мы с Домиником вместе.

В первый раз я увидел тень на фотографии Питера, которая была сделана в тот день, когда устраивался вечер в честь выхода его последнего романа, ровно за два месяца до его самоубийства. Фото было снято до начала вечера и встречи с читателями. Питер был у себя дома, одетый в черную рубашку и джинсы. Он стоял у красной стены в гостиной, брови изогнуты над очками в черной оправе, на губах – кривая усмешка, в одной руке – его новая книга, в другой – банка пива «Наррагансетт». Питер был большим фанатом фильма «Челюсти», на прошлый Хеллоуин он оделся Квинтом, и банка пива была частью его образа. Под его правым локтем виднелась тень от его руки. Тень выглядела несколько необычно, как будто находилась немного в отдалении и не совсем умещалась в предназначенном для нее пространстве. И чем дольше я на нее смотрел, тем сильнее крепла моя уверенность, что я неизбежно должен был совершить это открытие, но дальше этого ощущения уверенности дело не пошло.

Я во второй раз просмотрел сотни его фотографий на страничке Фейсбука. Потом – в третий. В снимках, сделанных за те два месяца, что прошли между выходом книги и авторской встречей в Провиденсе, прослеживалась определенная закономерность. И это относилось к тем фотографиям, на которых Питер был запечатлен в одиночестве. Где-нибудь с краю, в стороне от точки фокусировки, которая менялась от фото к фото, в зависимости от фона, декораций, позы, выражения лица, угла съемки, освещения, окружающей обстановки, то здесь, то там появлялись темные участки, черные пятна, которые на первый взгляд могли показаться обычными тенями или дефектами фотографии, но при более тщательном рассмотрении становилось ясно, что это нечто иное. Там, на фотографиях, рядом с Питером что-то было. В этом не оставалось сомнений.

Я распечатывал фотографии до тех пор, пока у меня не закончились чернила в принтере.

Я не стал рассказывать Лорен и полиции Провиденса об открытке и фотографии, которые он прислал. Меня мучила вина из-за того, что я ничего не сообщил Лорен, но в то же время мне не хотелось, чтобы она видела тот снимок Питера. Знаю, что не должен был принимать такого решения, но все же я его принял. Он просил меня никому не показывать фото, и я чувствовал, что должен выполнить его просьбу.

Сегодня еще одна посетительница чтений покончила с собой. Рейчел недавно окончила колледж и жила в Коннектикуте с родителями. Она была начинающей писательницей и проглотила горсть снотворных таблеток своей матери.

Тем вечером в субботу мы уехали из Провиденса рано. После чудесного дня, который мы с Фрэнсис и другими писателями и просто любителями ужасов провели за беседами и прогулками по центру города, мы решили пропустить показ десяти короткометражек и вечеринку в местной пивоварне, где должны были представить новое пиво «Лавкрафт». Я не большой любитель пива. Предпочитаю виски.

Мы с Питером поехали в его дом, находившийся в сорока пяти минутах неспешной езды. Ели пиццу с его семьей, а потом пытались потихоньку улизнуть в гостиную, но Стив хотел показать мне новую популярную видеоигру. Наконец, вскоре после полуночи Питеру удалось выпроводить Стива в его комнату.

Мы оба допивали уже по третьему стакану виски и без особого энтузиазма продолжали обсуждать книги, фильмы и различные сплетни нашей индустрии. Не знаю, собирался ли Питер в конце концов рассказать мне об открытке и фотографии, которые я на тот момент еще не получил по почте, но я просто не дал ему шанса сделать это. Я опьянел, впал в меланхолию и, несмотря на то что впервые за несколько месяцев провел день в приятном и расслабленном состоянии, а может быть, именно из-за этого, начал изливать Питеру душу и жаловаться на мое финансовое положение.

Я рассказал ему, что оплаты за два курса писательского мастерства, которые я преподавал в местном муниципальном колледже, а также авторских вознаграждений, получаемых от различных мелких издательств, едва хватает на аренду жилья, коммунальные услуги и алименты, которые мне теперь приходилось платить. Питер выразил сочувствие, и, прежде чем он успел произнести что-либо еще, я пришел ему на помощь, чокнулся с ним стаканами и сказал, что все будет хорошо, просто в ближайшее время я редко смогу выезжать на различные мероприятия. Потом я поблагодарил его за то, что выслушал меня, похвалил его выбор виски (односолодовое, если верить этикетке, четырнадцатилетней выдержки, хранившееся попеременно в дубовых бочках для виски и дубовых бочках для хереса). Питер обвел взглядом свою огромную гостиную, которая располагалась прямо над гаражом на две машины. Затем поскреб щеки и, вздохнув, едва слышно произнес: «Спасибо». Мне показалось, что он смутился, хотя я и не собирался вгонять его в краску.

Теперь, разумеется, я уже не уверен, что это было смущение. Возможно, своими жалобами я помешал ему рассказать о том, что с ним происходило?

Не знаю, о чем он думал в ту ночь и о чем – на следующее утро за завтраком или во время очередной поездки в Провиденс. Мне страшно строить предположения, точнее, я боюсь, что теперь могу узнать, о чем он думал или что мог увидеть, пока находился в той комнате вместе с нами.

Пэтти позвонила, заявила, что я опаздываю, и поинтересовалась, где я, собственно, нахожусь.

Доминик. Эти выходные я должен был провести с Домиником. Я извинился и сказал, что заболел, что плохо себя чувствую и не хочу заразить его. Я лгал и в то же время не лгал. Я попросил ее позвать Доминика, но вместо этого она повесила трубку. Тогда я позвонил ему, но он не ответил. Я оставил голосовое сообщение и сказал, что люблю его и постараюсь загладить свою вину. Я не лгал и в то же время лгал.

Я израсходовал еще три картриджа с черными чернилами. Снова просмотрел все фотографии (включая те, на которых Питер был не один), сделанные в период между выходом его книги и авторскими чтениями в Провиденсе, нашел все темные участки и вырезал их. Неприкосновенным остался только тот снимок, который он прислал мне по почте. Я разложил все вырезанные кусочки, как фрагменты головоломки. Они складывались в силуэт, но чего-то в нем недоставало. Я прикрепил к стене фотографии с вырезанными участками, чтобы понять, какие снимки уже использовал. Я склеивал скотчем темные бумажные фрагменты. Испытав прилив вдохновения, попытался воссоздать трехмерную модель этой неизменно возникающей на всех фотографиях тени. Сначала у меня получился многоквартирный дом, затем – обелиск, потом – башня, заваливающаяся на бок. И тем не менее что-то было не так. Я все порвал. Распечатал еще фотографии. Затем у меня получилась маска. Мне показалось, будто я начинаю что-то нащупывать, но все равно этого было недостаточно.

Я сфотографировал на телефон распечатанные фотографии. В один из моментов нечаянно включил фронтальную камеру и сфотографировал свое лицо. Глаза были красными и слепыми. Я давно уже не брился, и губы скрылись под лавиной усов. С нижнего ракурса кожа на шее собиралась складками, словно у меня было несколько подбородков. Я взглянул на фото и не стал его удалять. Затем посмотрел еще раз и сосредоточился на тени, которая, будто туман, висела над левым плечом или лежала у меня на плече абстрактным воплощением усталости.

У меня на компьютере хранилось несколько моих фотографий. Я просмотрел их все. С ними все было в порядке, то есть на них я не увидел того, что было на фотографии Питера или на моем случайном селфи.

Возможно ли, что Питер почувствовал или увидел эту странную тень перед тем, как сфотографировал себя в ванной? Или он заметил ее уже после?

Я пошел в ванную, выключил свет, стал искать по углам, осматривать себя, и увидел одновременно все и ничего. А затем направил камеру на зеркало.

Супермаркет «Аркада» в Провиденсе считается чуть ли не старейшим торговым центром в Соединенных Штатах. Вдоль фасада в ряд стоят греческие колонны, а мраморные лестницы ведут в освещенный естественным светом атриум. В хорошую погоду солнечные лучи проникают через стеклянный потолок в металлической раме и, отражаясь от белой плитки пола, создают впечатление, словно ты очутился в вольере с экзотическими птицами. На втором и третьем этажах располагаются модные современные квартиры, выходящие окнами на галереи торгового центра. Владельцы называют их «микролофтами». Разнообразные магазины и рестораны на первом этаже торгового центра являются настоящим воплощением хипстерского шика. Между кафе и винным магазином затесалось крошечное помещение «Музея и книжной лавки Лавкрафта». В магазине продают книги в жанре ужасов и оккультную литературу, а также различные сувениры, связанные с Лавкрафтом и вирдом.

За час до начала чтений примерно пятьдесят зрителей – сценаристов, художников, друзей и фанатов – собрались около книжного магазина и обменялись приветствиями. Мы с Питером сидели в кафе напротив магазина. Пожимали руки, подписывали книги и фотографировались с читателями. Я не ожидал, что встреча будет воспринята с таким энтузиазмом, ведь мы были единственными писателями, выступавшими на этом мероприятии, формально называемом кинофестивалем. Яркий свет в атриуме соответствовал нашему приподнятому настроению.

За десять минут до начала встречи Найл (один из владельцев книжного магазина и устроителей кинофестиваля) спросил, в какой последовательности мы собираемся читать свои произведения. Питер тут же ответил, что хотел бы выступить вторым. Он принялся рассуждать о том, что обычно ему все равно, и сразу извинился передо мной за то, что придал этому такое большое значение, но сегодня он хотел бы выступать вторым. Питер был встревожен и напуган, весь напрягся и как будто хотел поскорее уйти из-за столика в кафе, где состоялась наша с ним последняя беседа. Я сказал Питеру, что не возражаю и выступлю первым, но, по правде говоря, меня это встревожило.

Чтения проходили в небольшой общественной зоне позади магазинов на первом этаже. Там стояли черный диван и похожие на скелеты серые складные стулья, на которых можно было рассадить не более тридцати человек. Несмотря на два ряда окон, освещение было тусклым. Низкий белый потолок, стены из темного сланца. У дальней стены была оборудована зона для чтения, где стояли кресло, обитое красным бархатом, и черный микрофон на изогнутой металлической подставке.

Найл быстро представил меня, я сел в кресло и принялся читать. Я прочитал фрагмент длинного рассказа, который написал для антологии ужасов, посвященной птицам. Слушатели смеялись в правильных местах, и, поднимая голову, я видел, что их глаза устремлены на меня, а не в пол или в окно, и не закрыты. Я читал двадцать минут, затем ответил на два вопроса слушателей: один был про экранизацию и еще один о том, над чем я тогда работал. На этот вопрос у писателя всегда должен быть заранее приготовлен ответ, даже если правдивее всего было бы сказать «ни над чем». Затем пришла очередь Питера.

Я отправился в ту часть комнаты, где у стены рядом с единственной дверью стояли зрители. Когда Питер проходил мимо, он похвалил мое выступление и похлопал меня по плечу. Я поблагодарил его, хотя в глубине душе мне хотелось сказать: «Да пошел ты! Я не нанимался работать у тебя на разогреве!» Я не должен был сердиться и быть таким мелочным, но ничего уже не изменить. Я стоял позади зрителей и чувствовал себя не в своей тарелке, несмотря на то что мое выступление закончилось, а предшествующая ему автограф-сессия прошла успешно. Я вел себя как капризный маленький засранец, и мне было все равно.

На Питере были синяя футболка с кадром из «Челюстей» и шорты до колен. Он не стал садиться, а вместо этого встал перед микрофоном и буквально навис над сидевшими в первых рядах зрителями. Он стал благодарить аудиторию и шутить, но я почти не слушал его. Кажется, он отпустил какую-то остроту в мой адрес, которая вызвала смех, но затем признался, что на самом деле считает за честь выступать вместе с Джаредом, что я для него как брат. Эти его слова тоже разозлили меня. Было что-то фальшивое в этой дани уважения, в этой чванливой лести, которую он высказывал теперь, когда его стали публиковать как знаменитого автора.

Питер снял с плеча черную сумку и положил ее в красное кресло, затем нагнулся и стал что-то искать в ней. Он вытащил руку, сжимавшую черный малокалиберный пистолет. Я не видел, как он достал оружие, так как был уверен, что он извлечет из сумки книгу, которую собирался читать, а потому безучастно разглядывал собравшихся, пытаясь вспомнить, кому из них я продал и подписал свои книги.

По комнате разнеслось несколько нервных смешков, которые тут же стихли, словно их и не было. Я поднял взгляд и увидел, что Питер засунул дуло себе в рот и закрыл глаза. Я посмотрел на него в тот самый момент, когда он положил палец на спусковой крючок; его рука, плечо и губы напряглись, словно он готовился.

Послышался громкий хлопок, и я вздрогнул так сильно, что лязгнули зубы. Его тело упало, и дым повис в воздухе в том самом месте, где он только что стоял, а потом – пуф, абракадабра! – исчез! Питер упал навзничь, опрокинув красное кресло перед тем, как рухнуть на пол. Ногой он, вероятно, смахнул стойку микрофона, которая полетела на зрителей в первом ряду, затем и сам микрофон отскочил от пола, а из динамиков послышался пронзительный скрежет. Кто-то из зрителей вскочил со своего места, стараясь держаться подальше от Питера и пистолета; другие кинулись к его неподвижному телу, и вскоре оно скрылось из вида. Все кричали. Я стал протискиваться через толпу, перешагивая через опрокинутые складные стулья. На каменной стене на высоте роста Питера была кровь. Кровь также забрызгала спинку красного кресла, в которое он так и не сел. Кровь была под повернутой головой трупа и его левой рукой. В моих воспоминаниях растекающаяся лужа крови напоминала постоянно меняющий свои очертания силуэт.

Прошло два дня с тех пор, как я получил второй конверт. Я пока не открывал его.

За эти два дня я нашел фотографии двух присутствовавших на чтениях зрителей, которые покончили с собой, – фотографии, сделанные до и после мероприятия. Я не мог без слез просмотреть обе подборки. На снимках, сделанных до, ничего нет. Зато тень есть на тех снимках, которые сделаны после.

Два дня. Я сделал сотни фотографий самого себя и все их распечатал. На каждом снимке были эти неизменные, тихо затаившиеся тени, словно с картин Эшера, темные силуэты или очертания пустого пространства, которых не было на моих предыдущих фотографиях. Их не было, а теперь они появились. Они присутствуют на всех моих новых снимках, независимо от того, в какой момент и в каком месте те были сделаны, независимо от ракурса и освещения. Они и теперь со мной, даже если я с трудом могу их рассмотреть.

Я аккуратно вырезал все эти тени с каждой фотографии. Я не тешу себя надеждой, что их можно удалить с меня, словно раковые клетки. Но, возможно, я могу помешать их дальнейшему распространению. Не исключено, что Питер думал точно так же, когда послал мне свое фото. Я хотел позвонить Доминику и рассказать ему, что делаю, но не мог рисковать, не мог рисковать им.

Я могу назвать происходящее предчувствием, интуицией. И от этой мысли невозможно отделаться, избавиться; у меня нет выхода, осталось только пройти это все до конца. Иногда идеи бывают именно такими.

Я разделся до трусов и приклеил скотчем вырезанные кусочки фотографий к своему телу, покрыл ими себя фрагмент за фрагментом так, чтобы края идеально соединялись друг с другом. Бесшовно. Как будто отсутствуют стыки. Я стал обклеивать правую руку, и она превратилась в тень, в пустое пространство, в ничто. Я потратил много часов, чтобы покрыть этими фрагментами все тело – только глаза остались открытыми, затем я направился в ванную, медленно, но неотвратимо, как плывущий по океану айсберг. Я встал перед зеркалом. Меня там не было. Я не видел себя.

Я сделал фотографию, и на ней меня тоже не было. Я уже исчез.

Теперь я не отвечаю на звонки. Телефон совсем разрядился. Несколько часов назад мне в дверь стучали, но я не ответил. Я сижу за столом в моей маленькой кухне. Меня найдут или не найдут в этом моем панцире из чешуек тьмы.

Наконец я решился открыть второй конверт, который доставили после первого, хотя Питер отправил его мне двумя днями ранее. Время не прямая стрела и никогда таковым не было, оно разбито на кусочки, которые в свою очередь разбиваются на новые фрагменты и так далее, и так далее.

Мои пальцы-тени неуклюжи, но настойчивы в своей работе. В конверте похожая открытка с благодарственной надписью, как будто из одного набора. Но никакой фотографии нет. Внутри, в открытке – два предложения:

«У меня появилась идея. И она не покинет меня».

Записки выгульщиков собак

В понедельник, 21 авг. 20__, в 14:22, <littlezees2@_____.___> написал:

Привет!

Меня зовут П___ _______, я учитель в муниципальной школе и писатель. У меня есть рыжий метис карликового пинчера семи лет, весом примерно пятнадцать фунтов. Мы забрали ее из приюта, и она живет с нами уже почти год. Людей она любит, а других собак не очень. Весной днем ее выгуливал один старшеклассник, но этой осенью он не сможет этого делать. Я живу в ______, менее чем в двух милях от вашей собачьей гостиницы.

Мы ищем людей, которые гуляли бы с Холли со вторника по четверг. Пожалуйста, позвоните, когда сможете, нам по номеру ________. Спасибо!

П____

В понедельник, 21 авг. 20__, в 19:25, <janeR@happydogservices.com> написала:

Здравствуйте, мистер _______!

Спасибо, что написали нам. Я бы с удовольствием приехала к вам в гости и познакомилась с вашим мохнатым любимцем. Напишите, когда вам будет удобно встретиться со мной.

С уважением,

Джейн

Джейн Роджерс

Служба «Счастливая собака»

СЧАСТЛИВАЯ СОБАКА каждый день!

Во вторник, 22 авг. 20__, в 08:30, <littlezees2@_____.___> написал:

Чудесно! Как насчет среды или четверга в 15:30 или позже? Если эти дни вам не подходят, можем встретиться в пятницу.

(адрес вымаран)

Отправлено с электронного устройства, подключенного к сети Скайнет.

Во вторник, 22 авг. 20__, в 09:46, <janeR@happydogservices.com> написала:

Среда в 15:30 мне отлично подходит! Пожалуйста, заполните анкету, прикрепленную к письму, чтобы мы могли выставлять вам электронные счета. Если вы сделаете это заранее, я смогу забрать анкету при встрече.

До среды.

Джейн

В четверг, 24 авг. 20__, в 10:12, <janeR@happydogservices.com> написала:

Рада была познакомиться с вашей малышкой Холли. Она просто куколка.

Я также подтверждаю, что вы заказываете у нас двадцатиминутные прогулки. Забыла сказать: выгульщики будут оставлять вам записки и рассказывать в них о том, как прошла прогулка.

Хороших вам выходных по случаю Дня Труда и передайте Холли, что мы увидимся с ней через несколько недель!

Джейн

12/9

С 12:04 до 12:24

Холли сегодня отлично погуляла. Она такая душка.

Джейн

Пописала: √

Покакала:

13/9

С 13:23 до 13:44

Сегодня шел дождь, и Холли не хотела уходить далеко от дома. Зато, когда мы вернулись, она получила двойную порцию ласк, например, почесывания животика.

Элиза

Пописала: √

Покакала:

14/9

С 12:20 до 12:40

После того, как Холли немного привыкла ко мне, мы отлично погуляли с ней по району. Она обожает наблюдать за другими животными.

Джефф

Пописала: √

Покакала: √

19/9

С 12:49 до 13:09

Погуляли с Холли. Она боится листьев, которые кружатся на ветру. Много писала и какала.

К.Б.

Пописала: √

Покакала: √

20/9

С 12:50 до 13:10

Мы чудесно погуляли вдвоем. А по возвращении домой Холли ждала самая любимая часть прогулки – почесывание животика! Хорошего дня.

Элиза

Пописала: √

Покакала:

21/9

С 12:19 до 12:39

Холли всего боится. Будь я такого роста, меня бы, наверное, тоже от всего бросало в дрожь. Хотя, возможно, благодаря мозгу самого развитого млекопитающего мне удалось бы состряпать какой-нибудь компенсаторный механизм, который помог бы адаптироваться к существованию в миниатюрной форме.

К.Б.

Пописала: √

Покакала: √

26/9

С 13:30 до 13:50

Из-за дождя Холли не захотела уходить далеко, и мы вернулись домой, а оставшееся время потратили на почесывание животика. И мы с ней так мило пообщались. Я привыкла рассматривать все с разных сторон: видеть и хорошее, и плохое, и светлые, и темные моменты. Поэтому сказала ей, что хоть и не знаю, в какой семье она жила прежде, но, судя по всему, ее нынешний дом – отличное место. Я вовсе не утверждаю, что осмотрела весь ваш дом. Но мне пришлось обойти первый этаж, пока я ее искала. Она сидела в гостиной на диване, как кошка. Это так мило! А еще я сказала ей, что ваша семья ее очень любит, что она замечательная собака, такая милая, но мир все равно жесток. Я не хочу ее обманывать. Никому от этого не будет лучше, особенно Холли.

Элиза

Пописала: √

Покакала:

27/9

С 13:01 до 13:21

Сегодня Холли не была расположена к прогулке, поэтому мы быстро сделали свои дела, а потом занялись дрессировкой. С моей помощью она научилась лаять на всех, кто носит головные уборы в помещении.

К.Б.

Пописала: √

Покакала:

28/9

С 13:16 до 13:36

Честно говоря, Холли по-прежнему пугается меня, когда я захожу в дом. Мы с ней пытаемся это преодолеть, она стойкий оловянный солдатик. Дело в том, что я – большой парень с длинной бородой, и люди говорят, что у меня очень пристальный взгляд. Интересно, Холли вообще не любит мужчин или дело именно во мне? Ха! Кажется, я понял. Знаю, при первой встрече мой вид может показаться жутковатым. Поверьте, я постоянно слышу это от разных людей, но они быстро понимают, что на самом деле я – милый плюшевый мишка, а вовсе не свирепый гризли. Холли позволила пристегнуть поводок, когда я спел ей песенку: «Плыви, капитан, плыви» какой-то классической рок-группы. Мелодия очень привязчивая, но успокаивает. Мои родители – коллекционеры, у них дома стоит антикварный музыкальный аппарат для виниловых пластинок, и есть пластинка с этой песней. Я тоже собираю винил, но все больше метал или дэткор. Может быть, в следующий раз я проиграю для Холли «Плыви, капитан, плыви» на моем телефоне. Это будет нашей фишкой. У каждых отношений должны быть подобные фишки, правда?

Джефф

Пописала: √

Покакала: √

03/10

С 13:46 до 14:06

У Холли есть заклятый враг, и, мне кажется, вас он тоже недолюбливает. Я уверена, что вы встречали его: это пожилой мужчина с морщинистой кожей и малюсенькими глазками, гуляет с голдендудлем. Нет, я люблю всех собак и вообще всех животных, но мне не нравятся дизайнерские породы, а эта – в особенности. Кажется, этот человек выучил распорядок прогулок Холли и старается выходить одновременно с нами. Его пес лает, рычит, скалится, кидается, подпрыгивает и рвется с поводка, чтобы наброситься на бедную Холли. Он издает странные гортанные звуки, словно у него бешенство или в него вселился какой-нибудь собачий демон, и это ужасно, хотя внешне он напоминает здоровенного пуделя: пушистого и кучерявого. Я думаю, в этом есть определенный смысл. Пес впадает в дикую ярость и превращается в настоящего берсеркера – неистового воина. Я не знаю, есть ли скандинавские корни хотя бы у одной из пород, в результате скрещивания которых он появился на свет, зато у меня они есть, если верить набору для установления ДНК, подаренному мне на прошлое Рождество (его можно приобрести в интернете). После этого я стала тщательно изучать скандинавский фольклор. Бедняжка Холли стоит на земле и тоже лает. Но это все равно, что вооружиться пращой во время атомной войны. Простите за столь ужасающую картину, но в их противостоянии есть нечто апокалиптическое. Однако меня больше всего пугает «папаша» этого пса – морщинистый мужчина. Он начинает так дико хохотать, будто агрессивная реакция его пса на Холли – это самое смешное, что он когда-либо видел. Он смеется как суперзлодей, радующийся, что его подлые планы наконец-то увенчались успехом.

Элиза

Пописала: √

Покакала:

04/10

С 12:58 до 13:18

Я дрессирую Холли так, чтобы она начинала дрожать и скулить, когда слышит фразу «интеллектуальная собственность». А еще она научилась фыркать, когда ей скучно.

К.Б.

Пописала: √

Покакала:

05/10

С 13:16 до 13:36

Холли понравилась песня, которую я проиграл для нее на моем телефоне, но все равно она немного нервничала, пока я пристегивал к ней поводок. Пожалуйста, передайте ей, что мне ужасно жаль, но я такой, какой есть, и не могу выглядеть иначе. Прогулка прошла отлично, хотя меня немного мучили тревога и сожаления.

Джефф

Пописала: √

Покакала:

06/10

С 13:02 до 13:22

Я обучаю ее начинать рыть землю всякий раз, когда кто-нибудь говорит: «Не правда ли, сегодня прекрасный день?» А еще крутиться на месте и показывать задней левой лапой на явных лицемеров.

К.Б.

Пописала: √

Покакала:

11/10

С 13:30 до 13:50

Ваши соседи (я имею в виду не только людей из соседних домов, но и тех, кто живет в близлежащих окрестностях) довольно наплевательски относятся к выгулу своих собак. На обочинах много собачьих какашек, особенно на грунтовой дороге, которая ведет к озеру. Ваши соседи, местные жители, являются частью нашего большого общества и, следовательно, обязаны выполнять требования этого общества, однако даже не удосуживаются убирать за своими питомцами. Это отвратительно и вызывает у меня сильное разочарование. Уверена, что мужчина с голдендудлем – самый главный виновник этих безобразий. Я отказываюсь убирать за этими людьми, однако решила послужить им примером для подражания. Сегодня, перед тем как выйти из дома на прогулку с Холли, я положила горсть сухих листьев в один из ваших биоразлагаемых пакетов для сбора собачьих экскрементов. Я не стремилась добиться особого сходства, потому что комок листьев вряд ли можно принять за собачьи какашки. Смысл в том, чтобы продемонстрировать людям, выгуливающим собак, определенные правила поведения. Я несла этот обвисший, наполовину наполненный листьями пакет, как несут национальные флаги на открытии Олимпийских игр, и нет, я ни в коем случае не поддерживаю идеи национализма. Все, кто проходил или проезжал мимо нас, кто открывал шторы или приподнимал жалюзи, чтобы посмотреть, что происходит у них под окнами, видели, как я несу мешочек с экскрементами Холли. Они видели, что я проявляю ответственность и все убираю, чтобы никто случайно не наступил. Они наверняка подумали, что я хорошая и благонадежная представительница современной молодежи, раз поступаю подобным образом. И я надеюсь, что мой поступок вдохновит их последовать моему примеру, когда они будут выгуливать своих собак. Холли вела себе замечательно, все время играла, хотя вид у нее был немного робкий, словно этот мешочек напоминал ей о каком-то ужасном поступке.

Элиза

Пописала: √

Покакала:

12/10

С 13:12 до 13:32

Мне нравится плащик Холли. В нем она выглядит просто очаровательно! Слушайте, что ей такого сделали белки? Ха-ха! Она ведет себя так, словно хочет поймать белку и порвать ее на клочки.

Джефф

Пописала: √

Покакала:

17/10

С 13:33 до 13:53

Теперь Холли научилась какать прямо под почтовыми ящиками соседей. Кстати, вы продолжаете заниматься ее дрессировкой? Навыки можно закрепить только благодаря постоянным тренировкам. Еще я учу ее скалить зубы, когда кто-нибудь говорит неправду. Во время моих тренировок я могу ненароком научить ее неожиданно кусать вас или других людей, гуляющих с собаками. Но не переживайте, она будет кусать вас только в том случае, если вы того заслуживаете.

К.Б.

Пописала: √

Покакала:

18/10

С 12:31 до 12:51

Если честно (а я говорю вам правду, потому что серьезно отношусь к своей работе и ценю вас как родителей этого спасенного мехового существа), то сегодня Холли не получила от прогулки никакого удовольствия. И я не могу ее в этом винить. Возможно, у нас с ней было одинаковое настроение, но по дороге нам попадались только незнакомые люди, и никто из них не вызвал у нас доверия. Все дома, мимо которых мы проходили, выглядели пустыми и зловещими, как будто за их стенами в темных комнатах творилось нечто кошмарное. Ужасное происходит или может произойти в любом доме, это лишь вопрос времени. Я сейчас словно рассказываю одну из многочисленных страшилок, преследующих жителей загородных домов, не так ли? Даже милый пруд неподалеку таит в себе угрозу. Да, было пасмурно, но очень тепло (и это неправильное тепло, такое тепло заставляет задуматься о таянии ледников, повышении уровня воды в океанах, засухе и подступающей пустыне, а также об апокалипсисе, который уже не за горами), на пруду были утки и лебеди, но утки крякали и косо смотрели на нас, а лебеди шипели и наступали, словно собирались схватить и утащить под воду на холодное илистое дно, где лежат, затаившись, огромные, как валуны, черепахи и дремлют сном динозавров. Если хорошенько задуматься, то прогулка таит в себе множество опасностей. И то, что нам удается выживать каждый день, – просто чудо. Простите, но сегодня я ничего не могу с собой поделать, потому что чувствую себя маленькой и уязвимой, как Холли, перед большим миром. Мне стоило бы платить больше минимального тарифа. Я решила отдохнуть один год от учебы, чтобы «разобраться в себе». Ох, терпеть не могу такие клише, но я обещала вам говорить правду. Я даже не уверена, что хочу вернуться к учебе. Я училась в маленьком гуманитарном колледже, однако он недостаточно маленький. Ненавижу, когда нас, словно скот, сгоняют в общежития. Терпеть не могу быть запертой в одном помещении с людьми, которых не выбирала себе в соседи. Возможно, мне не хватает больших пустых пространств. Я фантазирую, что меня отправляют на несколько месяцев или даже лет в научную экспедицию в какие-нибудь изолированные уголки земного шара, которые находятся так далеко, что на них не распространяется порожденное государственным строем неравенство, что о них все забыли, потому что никто о них не вспоминает, и даже если весь цивилизованный мир взлетит на воздух, я не узнаю об этом, так как буду находиться слишком далеко от него в полном уединении. Мне нравится это слово. Уединение. Интересно, остались ли на свете такие места? Иногда во время наших прогулок я представляю, что мы с Холли – единственные существа на всем свете, и меня успокаивает эта мысль, но потом сказку разрушает какой-нибудь изрыгающий выхлопные газы автомобиль или придурок с голдендудлем. Когда мы с Холли вернулись сегодня в дом, то прижимались друг к дружке, словно только что пережили что-то ужасное. Холли очень эмоциональная и чуткая. Она настоящий подарок. Хотя, раз уж я пообещала вам говорить правду, это скорее не дар, а проклятие.

Элиза

Пописала: √

Покакала:

19/10

С 12:19 до 12:39

Если Холли не поумнеет, то живущие в пруду лебеди когда-нибудь точно надерут ей зад. Бросаться на них, вооружившись лишь своим слабым тявканьем, – не самая разумная затея.

К.Б.

Пописала: √

Покакала:

24/10

С 12:23 до 12:43

Сегодня вывозили мусор, и хочу отдать Холли должное – вела она себя довольно мужественно. Она не любит мусоровозы. Даже ненавидит их. Она боится мусоровозов еще больше, чем меня. (Но мы стараемся преодолеть этот страх!) Когда мимо нас с грохотом проезжал мусоровоз, она будто теряла весь свой собачий разум и пыталась умчаться куда-нибудь подальше, где не было никаких мусоровозов, поэтому мне пришлось следить за тем, чтобы она не забежала к кому-нибудь во двор или не выскочила на дорогу. Я ей так сочувствовал. Вероятно, в прошлом она пережила какой-то неприятный инцидент, связанный с мусоровозом. Но какой именно? Вряд ли он ее сбивал. Холли слишком маленькая и точно не выжила бы. Хотя она могла пробежать под мусоровозом, а тот лишь слегка задел ее, но не раздавил. Я видел, как подобным образом из-под машин выскакивали белки. Маленьким созданиям приходится тяжело в этом мире. А может, Холли просто не нравится, что эти машины такие большие и шумные, для нее они словно огромные монстры, которые бродят по улицам. Попробуйте взглянуть на все ее глазами. Как она может воспринимать мусоровозы? Как больших вонючих существ, из которых идет дым, которые с рычанием ползут по улицам и пожирают весь мусор. А потом из боков такого монстра появляются здоровенные мужики. Они спрыгивают на асфальт, чтобы помочь монстру уничтожать мусор, бросают его прямо ему в брюхо. Мусорные баки Холли тоже не особенно любит. Почему – я не могу понять. Но она старается обходить их стороной. Один такой бак завалился, и ветер перекатывал его с боку на бок, Холли попятилась и начала лаять на него, как сумасшедшая. Мне даже интересно, как она воспринимает мусорные баки. Или она боится того, что может находиться у них внутри? Или же она знает нечто такое, что неизвестно нам?

Джефф

Пописала: √

Покакала:

25/10

С 13:11 до 13:31

Вы когда-нибудь рассматривали эволюцию с точки зрения того, как первые млекопитающие стали волками, а затем волки в процессе многолетней генетической селекции, анализа и отбора превратились в canis familiaris, в том числе и в вашу веселую, страдающую небольшим излишком веса пятнадцатифунтовую Холли? Сегодня я отвела ее в ванную комнату, прилегающую к спальне, и взвесила на весах. Она оказалась недостаточно тяжелой, чтобы на весах сразу появились данные, и сидеть спокойно тоже не захотела. Я не виню ее в этом. Поэтому сначала я взвесилась сама (не волнуйтесь, я была полностью одетой), а потом встала на весы с Холли на руках и произвела вычисление. Холли нужно сбросить примерно три фунта. На первый взгляд кажется, что это совсем немного, но если учитывать, какой процент это составляет от веса ее тела, работа предстоит серьезная. Прежде всего для вас. Вы должны больше гулять с ней. Стараться, чтобы в течение дня она бегала. Не кормить жирным попкорном – его рекламируют как здоровый перекус, но это все вранье. Я нашла пару кусочков у вас под диваном в гостиной. Во всех этих телешоу про ремонт, которые в последнее время стали такими безумно популярными, гостиную теперь называют «залом» из-за размеров и высоких потолков. Может быть, у вас в семье ее тоже называют «залом», однако это всего лишь гостиная, куда приглашают гостей. Надеюсь, вы понимаете, что называть это помещение «залом» несколько высокомерно? Так обычно говорят люди, которых во время революций первыми ставят к стенке. Но не волнуйтесь: судя по тому, как выглядят остальные комнаты вашего дома, вы явно не из тех, кто кичится своим статусом. Разумеется, это комплимент. Никакой элитной бытовой техники или нелепой и ненужной кухонной утвари. Мне понравился тот уютный беспорядок в комнате, которая, вероятно, является рабочим кабинетом П___, а также чудесные, забитые до отказа книжные шкафы из «Икеи». Видно, что вас более-менее устраивает текущее положение вещей, и вы не воспринимаете себя чересчур серьезно. Я написала «более-менее», потому что нельзя сказать, что вы совсем не испытываете дискомфорта и тревоги, свойственной представителям вашего класса, а также чувства вины. Например, складывается впечатление, что кухонный стол завален рекламными письмами, проспектами и тому подобным нарочно, чтобы привлечь внимание нанятых вами помощников, которые приходят в ваш дом, чтобы выгуливать вашу собаку и убирать за ней. Так вот знайте, я выбросила попкорн и не позволила Холли его съесть, хотя и разрешила облизать мои пальцы. Она не особенно разборчива по части того, что или кого ей лизать. Возвращаясь к волкам и генетике: каким образом подобный тип поведения (в дополнение к рабской услужливости, готовности работать и выполнять малейшие прихоти своего хозяина) формируется – простите, не могу подобрать лучшего термина – на клеточном уровне? Да, я пытаюсь подойти к более важной теме. Знали ли вы, что у Холли тот же генетический код, что и у бернских зенненхундов, или у леонбергеров, или у Мармадюка и Клиффорда (если бы, конечно, Мармадюк и Клиффорд существовали на самом деле)? Но поверьте мне, сегодня Холли оставила на лужайке перед соседским домом подарочек размером с Клиффорда – большую красную собаку. Я не ожидала, что она окажется такой вместительной. Честное слово!

К.Б.

Пописала: √

Покакала: √√√

26/10

С 12:46 до 13:06

Сегодня на пруду одна старушка кормила уток и лебедей. Не иначе как всех разом и на всем белом свете! Она бросила в воду столько хлеба, что им можно было бы накормить каждую водоплавающую птицу в мире. Я серьезно. Казалось, она решила покрыть хлебными крошками всю поверхность воды. Я даже испугалась, что старушка перекормит пернатых, что их маленькие желудки наполнятся хлебом, а потом взорвутся прямо у них под клювами. Да, наверное, это уже перебор (такое даже представить себе страшно), но я помню, как прочитала где-то, что белый хлеб не самая подходящая еда для утки и птиц вообще. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, ведь нам тоже лучше не злоупотреблять такой пищей. Мне было непросто удержать Холли, чтобы она не ела хлеб, не лаяла и не бросалась на уток. Когда она начинает свирепо подпрыгивать на своих негнущихся лапах, это вызывает одновременно и умиление, и грусть. К счастью, больших лебедей в тот момент на пруду не было. Когда они вытягивают свои шеи, то становятся почти одного со мной роста. Даже не поздоровавшись, пожилая женщина сразу перешла к самому для нее важному и рассказала мне, что все родившиеся весной лебедята умерли. Боже мой, и это вместо приветствия: у меня все хорошо, а как у вас дела? Знаю, вы можете подумать, что у меня предубеждение против пожилых людей, но у этой старухи ужасно зловещий вид. Клянусь, дело не в том, что она старая, седая, сутулая и вся трясется, а в том, как она на меня смотрела. Ее глаза нельзя назвать пустыми, но было в них какое-то безумие. Ее взгляд был устремлен сквозь меня, в то ужасное будущее, где мы все обречены на страдания, а голос был похож на глухое эхо скрипящего стула в пустом доме. И, честно говоря, от одного только вида хлебных крошек, рассыпанных на земле, мне стало не по себе, словно это было какое-то дурное предзнаменование. Мы постарались поскорее пройти мимо и не ввязываться в долгую беседу, которую совсем не хотелось вести. Я улыбнулась, кивнула и сказала пожилой женщине, что мне очень жаль лебедят. Она ответила, что зато каймановые черепахи сохранили почти все свое потомство (и от этих слов мы с Холли опять испугались, что нас утащат под воду, в темную тину), к тому же прошлой ночью она слышала вой койота и уверена, что именно он съел последнего лебеденка. Я сказала ей, что все это ужасно, и была совершенно искренней, но мне не хотелось выслушивать подобные истории сегодня, когда в воздухе чувствовалась прохлада, а солнечные лучи едва пробивались сквозь облака. Когда я уходила, она крикнула мне вслед, чтобы я следила за собакой и не отпускала ее далеко от себя. Обычно мы обходим пруд, а затем сворачиваем к вашему дому, но сегодня гуляли меньше обычного. Я не могла больше думать ни о чем, кроме как об огромных голодных койотах размером с автомобиль, о том, как они воют и рвут на части маленьких Холли своими окровавленными пастями. Мы вернулись домой, но у нас обеих совсем не было настроения чесать животик. Мы сидели рядом, и я разрешила Холли повыть от души.

Элиза

Пописала: √

Покакала:

31/10

С 12:23 до 12:46

Мне нравится Холлин костюмчик рефери (точнее, «рррафери»). Черно-белые полоски стройнят ее фигуру, и она щеголяет в своем наряде по округе, показывая, какая она красивая. Холли все это абсолютно безразлично, а вот я не знаю, сказать вам или нет, но, в общем, я взял конфету из ведерка для сладостей в виде хеллоуинской тыквы. У моей мамы есть похожее, но ваше намного круче, улыбка позубастее, и в целом оно больше похоже на настоящую тыкву. Так что сознаюсь, я взял у вас шоколадку. Честное слово, в этом не было никакого злого умысла, я действовал совершенно машинально. И я в курсе, что должен относиться к вашему дому и вашим вещам бережно, как и подобает настоящему профессионалу. Конечно, мое поведение было странным, но вполне естественным: я открыл входную дверь и вдруг – бам! – увидел эту шоколадку в блестящей обертке. Она практически вываливалась из ведерка, висевшего на столбике внизу лестницы. Я не говорю, что в этом есть ваша вина, я даже не виню Холли, хотя иногда мне бывает непросто входить к вам в дом, потому что она все еще лает, убегает от меня и сжимается комочком на своей маленькой собачьей лежанке, будто увидела самого страшного парня на свете. Во всем виноват я сам, и от этого мне не легче. Но что есть, то есть. Я проснулся в отличном настроении. Ведь наступает Хеллоуин – и все такое, но именно сегодня я особенно расстроился из-за того, что меня облаяли, хотя я всего-то-навсего открыл дверь, улыбаясь самой широкой и дурацкой улыбкой, а Холли все лаяла и никак не переставала. Даже наша песенка не помогла. Я чувствовал себя немного глупо из-за того, что приходилось одевать собачку в костюм футбольного рефери, пока она продолжала лаять, повернув ко мне покрытую шерстью мордочку, а я, знаете ли, не люблю чувствовать себя дураком: мне, как и всем, хочется, чтобы было приятно, хочется быть уверенным в себе, в том, что я делаю, и в том жизненном пути, который мне еще только предстоит выбрать. И да, я взял шоколадку, чтобы восполнить недостаток эндорфинов. И знаете что? Когда я стал вскрывать упаковку, Холли это тоже помогло. Нет, я не угощал ее, но она перестала лаять, учуяв запах шоколада. Как бы там ни было, но мне стыдно за то, что я съел конфету, хотя, думаю, у вас она была не последней, есть и еще такие же, и, возможно, вы даже не заметили бы пропажи. Я бы не стал вам говорить, и, полагаю, вас бы это не особенно взволновало, но, с другой стороны, я же не знаю, сколько конфет вы обычно даете детям, которые приходят просить у вас сладости. Одну? Две? Горсть? Пока мы с Холли гуляли, я воображал себе, что у вас кончаются конфеты как раз в тот момент, когда вам в дверь звонит какой-нибудь бедный ребенок в самодельном костюме мумии. Когда-то у меня был такой наряд, так как мама сказала, что я слишком высокий и она не может подобрать мне костюм в магазине. Она меня обманула, и не потому, что у нас не было денег. Мама просто не хотела идти со мной в магазин. И все. Ей было лень – это одна из ее любимых фраз. Я понял это по ее ссутуленным плечам и тяжелому вздоху, с которым она мне ответила, когда я спросил о наряде. Папе тоже было лень ехать со мной в магазин карнавальных костюмов, поэтому я стал обматываться туалетной бумагой, и это еще больше разозлило родителей, ведь я израсходовал почти все рулоны, которые были у нас в доме. Но самое ужасное заключалось в том, что костюм получился отстойным. Туалетная бумага совсем не походила на пыльные бинты древней мумии. Я был похож на парня, обмотавшегося туалетной бумагой. Слишком белой, мягкой и легкой. К тому же она не вполне хорошо на мне держалась. В последнюю очередь я обмотал голову и приклеил концы скотчем к лицу. Поскольку я хотел передать сходство с настоящей мумией, я сделал так, чтобы бумага закрыла рот и частично глаза, поэтому не мог нормально дышать и плохо видел, а когда вышел на улицу, то пару раз едва не упал. Вот почему я переживал, что какой-нибудь соседский мальчик в костюме мумии не получит последнюю конфету, потому что я ее съел, и из-за меня этому мальчику станет еще хуже. Я возненавижу себя, если он потом в отместку сделает какую-то гадость в вашем доме. Угощай или пожалеешь, так ведь? Простите меня, в следующий раз, когда я к вам приду, обязательно куплю мешочек с конфетами и высыплю их в ваше ведерко.

Джефф

Пописала: √

Покакала:

1/11

С 13:13 до 13:33

Сегодня после того, как я перемерила всю вашу одежду и устроила для Холли показ мод (шутка!), она повела меня на экскурсию в кабинет, где вы пишете книги. Мне понравились красные стены, афиши фильмов ужасов, которые вставлены в рамки, но так и не развешаны по стенам (особенно хороша точная копия афиши фильма «Носферату») и вместо этого стоят на спинке маленького дивана, а также деревянный стол, заваленный заметками и разными безделушками. Приятный, сдержанный и функциональный декор. Кстати, я не поняла, по какому принципу расставлены книги в книжном шкафу. Если не принимать во внимание полку, на которой собраны графические романы, и еще одну – «почетную» – с вашими книгами, а также полку с кривой стопкой зарубежных изданий ваших произведений, располагающуюся в самом верху шкафа, над «почетной» полкой, то можно сказать, что книги расставлены без какой-либо явной системы и в произвольном порядке. Не по названию, не по авторам, не по жанрам или дате выхода. Ведь вряд ли вы ставили их по дате приобретения? Но я рада, что вы хотя бы не стали располагать их по цвету обложек или корешков. Книги не фрагменты мозаик. Каждая – сама по себе мозаика. Хотя это и не совсем точное сравнение, но истории, рассказанные отдельными людьми, являются кусочками единого целого, что и представляет собой нашу коллективную культуру. Впрочем, возможно, эту дискуссию стоит отложить на потом. Я хочу сказать, что цвет обложек книг и рисунки на них не стоит использовать в качестве элементов оформления интерьера личного кабинета. Кстати, как вам удается отыскать новую книгу, если они расставлены без всякого порядка или системы? Вы стоите перед книжным шкафом, скрестив на груди руки, и изучаете корешки, как скучающий божок? Или же невозможность сделать выбор приводит вас в замешательство и вы часами рассматриваете книги? Вы никогда не отходили от шкафа, раздавленные тяжестью такого выбора? Не приходилось ли вам брать из шкафа не какую-то конкретную книгу, а первую попавшуюся? Случалось ли вам аккуратно проводить пальцами по корешкам, заново знакомясь с каждой книгой и с ее положением на полках, пока вы не находили ту единственную, которая вам нужна? Мне даже нравится, что содержимое вашего книжного шкафа совсем неорганизованно, ведь это заставляет вас проводить много времени у полок всякий раз, когда вам нужна одна из них. Возможно, у вас в голове спрятана невероятная карта расположения книг, и эта карта понятна только вам, лишь вы можете ее прочитать, она подобна живому организму, который каждый день меняет свои очертания и разрастается как какие-нибудь зловещие грибы? Считайте, что вы меня заинтриговали!

Сегодня на улице было холодно, и Холли чуть-чуть прихрамывала, как будто ее маленькие сухожилия и кости уже предчувствуют близость долгой суровой зимы.

К.Б.

Пописала: √

Покакала:

2/11

С 13:04 до 13:24

Очевидно, что френология – полнейшее шарлатанство (и это еще мягко сказано), а ее применение на практике – чудовищно. Хиромантия – для неудачников, как и гадание на картах Таро, а также попытки распознать ауру. Тассеография – всего лишь обман, но безвредный, и мне нравится рассматривать содержимое моей чашки чая по утрам. Жаль, нет термина для попыток определить характер человека с помощью книжного шкафа; понять по набору книг и их расположению внутренний мир и состояние ума его владельца! Если и существует такой термин для книгоискательства и гадания по книгам, то мне он неизвестен. Рассматривая эти два понятия, я бы сказала, что «книгоискательство» в некоторой степени преуменьшает мой талант, ведь оно подразумевает лишь поиск одной конкретной книги на полках, а не попытку распознать подлинную натуру владельца домашней библиотеки. Хотя, в конечном итоге, когда любой из нас смотрит на полки в книжном шкафу, он всегда ищет только одну книгу; ту, которую хочет прочитать или которая поможет ему сформулировать какое-нибудь радикальное суждение. Иногда мы отмечаем отсутствие определенной книги или отсутствие книг вообще. Признаюсь, здесь играет роль классовый фактор, и хочу заверить вас, что когда я оказываюсь в домах без книг, я не делаю выводов, будто их обитатели, обладая достаточными средствами для покупки домашней библиотеки, вместо этого предпочитают тратить деньги на более легкие развлечения и удовольствия, и я не считаю, что обитатели домов, в которых нет книг, не являются читателями по своей натуре и не посещают местные библиотеки. Когда речь заходит о гадании на книгах, я всегда действую с большой осторожностью. Итак, я хочу сказать, что «Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса была далеко не первой книгой, на которую я обратила внимание в вашем книжном шкафу, и далеко не первой, которую я пролистала, однако это именно та самая книга, которую я искала, даже не осознавая, что ищу именно ее. Эта книга – ключ, позволяющий расшифровать вашу библиотеку. Все началось с того, что я обнаружила «Бесконечную шутку». Если вы вдруг не знаете (но я уверена, что вы прекрасно об этом осведомлены), книга стоит во втором книжном шкафу слева от стола, на третьей полке, в правом углу, прижимаясь к стенке шкафа и робко и едва заметно выглядывая из-за краешка черного дерева. Такое расположение может означать, что вы пытались спрятать книгу. Она не выставлена в центр полки на всеобщее обозрение так, чтобы надпись на ее широком корешке можно было увидеть с любого расстояния и из любой части вашего кабинета. (И между прочим, от моего взгляда не ускользнуло то, как вы расположили четыре высокие черные книжные полки над письменным столом с ноутбуком и прочей техникой, в этом явно ощущается кинематографическая отсылка к монолиту из фильма «Космическая одиссея 2001 года».) Я не думаю, что вы специально прятали «БШ». Ее скромное, если сравнивать с остальными книгами, местоположение отчасти демонстрирует ваш практицизм. Просто этот роман лучше всего было поставить именно сюда – прислонив к стенке шкафа так, чтобы он служил надежной подставкой, ведь книга достаточно большая и прочная и вполне может поддерживать остальные, она кажется мне своего рода стражем книжного шкафа. Она не заслоняет собой другие книги, не пытается эгоистично приковать к себе внимание, не позволяя рассмотреть корешки соседей по полке. Ее расположение в галактике ваших книжных шкафов весьма любопытно, но, разумеется, не настолько интересно и впечатляюще как то, что я обнаружила внутри ее. Думаю, не стоит говорить о том, что именно я нашла. На самом деле, я бы не удивилась, если бы вы смогли назвать номера страниц, где заложена закладка. Первое значение закладки (которая представляет собой прямоугольный обрывок проспекта, рекламирующего сбор пожертвований [одежда, обувь, книги] и напечатанного на зеленом картоне): очевидно, вы дочитали до страниц 126–127, а потом бросили эту книгу. «Бросили» – довольно громкое слово, и мне пока еще только предстоит понять мотивы этого вашего поступка, но вы улавливаете, что я хочу сказать. Вероятно, вы были воодушевлены: мы все испытываем подобное чувство, когда приступаем к чтению новой книги. Вы знали, что вас ждет, и свыклись с мыслью, что в течение нескольких месяцев вам придется выделять время, чтобы прочитать этот знаменитый, в том числе и своим огромным объемом, роман. Поначалу книга читалась легко, но затем вы потеряли запал; возможно, вам оказалось непросто читать подобную книгу на ночь перед сном – если вы предпочитаете именно такой тип чтения; эта книга не из тех, которые можно читать в течение двадцати – двадцати пяти минут зараз. Возможно, вы потеряли нить повествования (это одна из моих любимых вежливых отговорок на случай, если утрачиваешь интерес к сюжету, персонажам, теме, стилю и к самой книге в целом), а может быть, у вас скопилось слишком много книг, которые вы запланировали прочитать (полагаю, это та внушительная стопка на полу рядом с книжными шкафами? Для них то ли не осталось места, то ли они еще не прочитаны, не так ли?), и вы уже испытывали легкое волнение, вам не терпелось начать читать новую книгу, или же вы не могли смириться с мыслью, что если не уделить этой стопке внимания, она будет расти, но вам придется игнорировать ее, пока вы не закончите этот невероятно длинный роман. Какова бы ни была причина(ы), но вы поставили «БШ» обратно на полку (специально выбрав для нее нынешнее место) и пообещали себе, что вернетесь к ней, когда у вас будет больше времени. Разумеется, если бы книга увлекла вас, вы нашли бы для нее время. Но теперь прошел уже внушительный срок, и, если вы снова возьметесь за этот роман, вам придется начать его сначала, потому что невозможно в достаточной степени запомнить содержание первых ста двадцати с небольшим страниц, чтобы возобновить чтение с того места, где вы его прервали (возможно, вы помните что-то про университетскую среду, теннис, а также содержание некоторых сносок, но на этом – все). Закладка служит вашим признанием, и, должна сказать, весьма благородным. Когда вас спросят, читали ли вы «БШ», полагаю, вы не станете притворяться, что осилили книгу до конца, а ответите на вопрос честно, независимо от того, кто будет с вами находиться в одной комнате, на вечере или конференции. Вы скажете правду, потому что должны сделать это, у вас нет другого выбора, ведь закладка находится здесь, и она не солжет. Человек, который стал бы притворяться, что прочитал «БШ» до конца (а таковых довольно много), поставил бы книгу на видное место, чтобы все сразу могли увидеть, что он ее читал, и окружил бы ее другими книгами, более тонкими, с плохо читаемыми корешками, которые покажутся жалкими в тени этого великого и ужасного литературного труда. Но вы так не поступили. Полкой ниже я нашла «Бледного короля» Уоллеса в мягкой обложке. Эта книга тоже не стоит посередине полки, но и не ютится в углу. Среди ее страниц не спрятано никаких закладок. Можно предположить, что вы просто не прочитали ее, как не смогли закончить «БШ», но я присмотрелась внимательно и увидела явные признаки того, что книгу читали, например, три подчеркнутых абзаца, последний – на странице 423. Остается вопрос: смогли ли вы проникнуться более «доступным», хоть и незаконченным «БК», в котором кафкианская казенщина помножена на неврозы двадцать первого века, или же вы прочитали книгу от начала и до конца в качестве наказания за то, что бросили «БШ»? Вы всю жизнь прожили в Новой Англии, и я не удивлюсь, если пуританский стыд и чувство вины оказывают большое влияние на принимаемые вами решения. После того как я нашла «БК», я принялась отыскивать литературные труды, не принадлежащие к одному конкретному жанру, а также популярные бестселлеры, которые вы не закончили, поскольку в них оказались похожие закладки. Я была рада найти еще несколько примечательных произведений, и мне показалось, что эти закладки подобны своего рода читательскому вирусу, который заражает и распространяется. Также меня поразило то, в каких книгах одного и того же автора имеются закладки, а в каких – нет. Вы прочитали «Тайную историю» и «Маленького друга» Донны Тартт, но в ее «Щегле» между страницами 188–189 лежит закладка-фотокарточка, на которой ваша дочь позирует с футбольным мячом («Щегол» находится рядом с «Портативным атеистом» Кристофера Хитченса, в котором нет никаких закладок, хотя я не уверена, что эту книгу в мягкой обложке вообще читали, так как ее корешок в идеальном состоянии); в книге «Только революции» Марка Данилевского есть закладка (но не из ленточек, а купленная в независимом книжном магазине в Кембридже) на страницах 92–93, а вот «Дом листьев» зачитан так основательно, что потрескавшийся корешок распадается на части и страницы выпадают из книги; «Диких детективов» Роберто Боланьо вы дочитали до страниц 244–245 (закладкой служит обрывок сложенного вдвое зарплатного чека), но полностью прочитали «2666» (много подчеркнутых абзацев по всей книге). Среди выдающихся произведений с закладками также «Благослави меня, Ультима», «Любовь гика», «Избранные рассказы» Антона Чехова и «Киска, король пиратов»; в то время как «Миссис Дэллоуэй», «1Q84», «Возлюбленная» и «Джейн Эйр», очевидно, прочитаны. Хотя я не уверена, что «Джейн Эйр» читал именно П___: это довольно старое академическое издание, и в нем есть заметки, сделанные, судя по почерку, рукой Л_____. Однако гадатель по книгам должен принимать во внимание следующее (особенно учитывая, какими долгими были ваши семейные и партнерские отношения): все, что принадлежит вам, принадлежит и ей, и все, что принадлежит ей, принадлежит и вам, если только в ближайшее время не появится информация, опровергающая данное утверждение. Вы можете назвать меня романтиком, но я убеждена, что даже если вы, П____, не читали «Джейн Эйр», вам все равно известно, что Л_____ прочитала этот роман. О, вот она магия печатного слова! Кстати, заметьте, что до сих пор я обращала свое внимание только на внежанровые книги (или, по крайней мере, книги, которые не были написаны в жанре ужасов). Разумеется, большую часть книг в вашем кабинете можно отнести если не к литературе ужасов, то к странной фантастике, этого и следовало ожидать, учитывая характер и особенности вашей литературной деятельности. И мне бы хотелось лично ознакомиться с ней, прежде чем давать дальнейшие комментарии.

Холли стоически вынесла прогулку и лишь изредка проявляла энтузиазм.

К.Б.

Пописала: √

Покакала:

7/11

С 11:08 до 11:28

Сегодня прогулка получилась грустной, ведь это была моя последняя встреча с Холли. Думаю, она чувствовала – происходит что-то не то. Сначала она, как обычно, лаяла и дрожала, но затем мы вместе прошлись по округе, расправив грудь и гордо подняв головы. Я вспомнил все то время, что мы провели вместе, как оказались в порочном кругу нашей негативной энергии и взаимно подпитывались ею друг от друга, несмотря на все старания преодолеть эту ситуацию, и решил, что будет лучше, если мы расстанемся именно сейчас. Никаких обид, мне было очень приятно приходить в ваш милый дом, в ваш мир, в вашу семью. Пожалуйста, не переживайте за меня, со мной все будет замечательно, и я оставляю Холли в надежных руках. Остаются еще два выгульщика, которые, похоже, соревнуются за право почаще гулять с Холли. Честно говоря, если бы я добровольно не отказался выгуливать Холли, они бы сами выжили меня с этой работы. Ха-ха! Как бы там ни было, но я уговорил одну из них позволить мне поработать этот последний день. Ее было непросто убедить, но я объяснил, как это для меня важно. Спасибо вам, семья ________. Я повзрослел и немного разобрался в себе, разумеется, с помощью Холли. Я ее никогда не забуду. Она – особенная собака. Надеюсь, вам понравятся конфеты, пакет с которыми я оставил на кухонном столе. Пожалуйста, передайте Холли, что их купил ее заботливый друг, чтобы угостить всю семью. Берегите себя.

Джефф

Пописала: √

Покакала: √

8/11

С 14:05 до 14:35

Прошу прощения за то, что сегодня мы с Холли гуляли позже обычного. Я записалась пораньше на прием к дантисту, но пациентов было очень много, и мне пришлось ждать больше часа, пока меня примут. Я решила извиниться за свое опоздание перед Холли, поэтому провела в доме дополнительное время и почесала ей животик. Она казалась счастливой, но меня этот день вымотал. Не знаю, может быть, все дело в моем настроении, а может, в предчувствии, что должно произойти что-то ужасное. И это гнетущее ощущение не покидает меня, оно словно решило навсегда поселиться во мне. Я не считаю себя особенным или единственным человеком, который испытывает нечто подобное, и не пытаюсь утверждать, будто владею телепатией или любой другой сверхъестественной способностью. Мне кажется, все чувствуют: должно случиться что-то серьезное и нехорошее. Так я для себя это определила. Я читаю это на лицах всех: улыбки уже не остаются на наших губах так же долго, как прежде. Это видно в растерянном взгляде наших остекленевших глаз. В том, как иногда срывается наш голос, как мы стали чаще мычать, пытаясь подобрать слова, и вставлять слова-паразиты; в том, какими громкими и злобными стали наши крики, каким тихим и отчаянным – наш шепот. Мы все знаем – грядет что-то серьезное и нехорошее, и мы никак не сможем его остановить, однако продолжаем ходить на работу, болтать о всякой ерунде с коллегами, обедать, делать покупки в торговых центрах, записываться на прием к дантисту, выбирать продукты, строить планы, как провести время с друзьями и семьей, гулять, заботиться о наших питомцах, смотреть телевизор, читать или просто сидеть, уткнувшись в светящиеся экраны наших смартфонов – все это мы делаем на автомате, потому что не можем остановиться, подумать и понять, что тот колодец ужаса, который возник на дне наших желудков, на самом деле, колодец знаний. Грядет нечто серьезное и нехорошее. И Холли тоже это чувствует. Конечно, иначе и быть не может. Во время прогулки Холли часто останавливалась, смотрела вдаль, нюхала воздух, а затем отворачивалась или старалась потихоньку свернуть в другую сторону, прижимала свои огромные, как спутниковые тарелки, уши, будто услышав, как что-то приближается к нам издалека, и начинала дрожать. Я пытаюсь описать вам ощущения, которые походят на те, что появляются благодаря мозговой деятельности животного, это не тактильное восприятие, которое в жестокую постиндустриальную эпоху было полностью искоренено в людях. Но сейчас сигнал настолько сильный и настойчивый, что даже такие недалекие существа, как мы, начинаем его улавливать. Я особенно ясно осознала это, когда находилась в кабинете дантиста. Конечно, я переживала из-за того, что моя плановая чистка зубов закончилась на час позже, и да, я злилась, но это ведь не главное, правда? Я бы справилась с мелкими неурядицами, и все снова пришло бы в норму. Я сказала себе: «Все будет хорошо», но ощущение, о котором говорила выше, ответило: «Нет, не будет». Медсестра извинялась за то, что собралась такая очередь, и я возразила: «ничего страшного», хотя это было ложью, а на самом деле я на нее злилась. Во время процедуры она не пыталась разговаривать со мной, а я просто сидела молча в кресле и смотрела в потолок. В подростковом возрасте у меня были большие проблемы с зубами (кариес, брекеты, больные зубы мудрости… полный набор), поэтому на приеме у дантиста я привыкла смотреть в потолок и считать дырочки и углубления в потолочной плитке. Кстати, я только что набрала фразу «потолочная плитка» в поисковике на моем телефоне и нашла ее в продаже на сайте по ремонту домов: акустические потолочные панели, в декоративных трещинках, сделанные из минерального волокна. Мне особенно понравились те, что в трещинках. Каждая панель имеет прямоугольную форму и размером примерно как поднос для кофе. Как бы там ни было, но я считала углубления не из страха перед тем, что мои зубы скоблят и чистят, а потому что искала секретные знания. Нет, я серьезно. Никому не известно, сколько этих черных точек на каждой плитке, и сколько на всех плитках, которые были в комнате. Да, это совершенно бесполезная, случайная информация, но мне хотелось ее узнать. Я надеялась, что когда умру, то попаду в какой-нибудь загробный мир, где мне станет известна вся эта странная статистика. Например, сколько всего ударов совершило мое сердце за жизнь, или сколько раз я вздохнула, или сколько раз сказала слово «помидор», или сколько человек считали меня хорошей, или сколько дырочек было в потолочной плитке в кабинете моего дантиста. Но сегодня я не считала отверстия и щели. Теперь, когда на нас давит что-то большое и плохое, считать дырочки стало еще более бессмысленным занятием, да и сама идея подсчета представляет собой полную бессмыслицу. Я пыталась освободиться от мыслей, постоянно крутившихся у меня в голове, и вместо этого сосредоточилась на лампе, которая была прикреплена к потолку механическим фиксатором. Логотип фирмы – какое-то название, подчеркнутое снизу, было добросовестно нанесено на пластиковый патрон лампочки, находившейся посередине прозрачного пластмассового плафона. Я никогда не слышала об этой компании и уже забыла ее название. Но пока я сидела там, откинувшись назад и раскрыв рот, в котором орудовали руки врача в латексных перчатках, мне стало интересно, где находится эта компания, производящая лампы. Может быть, у них несколько офисов? Сколько ламп они производят и кто те люди, которые делают эти лампы или детали к ним, заказывают детали, общаются с различными складами и магазинами, собирают лампы? И вся это точно выверенная схема, благодаря которой лампа оказалась у меня над головой, сплелась в тонкую паутинку в моем сознании, а затем я представила, как эти нити рвутся, и с какой легкостью все это может рухнуть (а именно так непременно и произойдет), и никто не вспомнит ни названия компании, ни людей, которые там работали. Я устремила свой взор в далекое будущее и увидела, как какая-нибудь новая форма жизни находит эту самую лампу на развалинах нашей цивилизации и пытается понять, что это такое, для чего она и почему вообще существовала. Обычно я не склонна к подобным нигилистическим рассуждениям, но сейчас пытаюсь сказать вам именно это. Сказать, что я не просто какой-то депрессивный подросток-гот. Мы все это чувствуем. Я знаю, что и вы тоже. Когда чистка зубов закончилась, я встала, последний раз ополоснула рот около раковины, и лампа оказалась почти на уровне моих глаз, она не светила мне прямо в лицо и выглядела довольно старой. Вполне возможно, что компании, которая произвела ее, больше не существует. В условиях того позднекапиталистического кошмара, в котором мы все живем, мне кажется вполне закономерным, что продукция переживает своих производителей. Но у вас, по крайней мере, есть ваша любимая собака. И те короткие мгновения, что я провожу с ней, доставляют мне большое удовольствие.

Элиза

Пописала: √

Покакала:

9/11

С 13:11 до 13:32

Я ознакомилась с вашим творчеством. Вы ведь не хотите знать мое мнение о том, показалось ли оно мне достойным или нет, поэтому я не стану распространяться по этому поводу. На основе тех ваших произведений, которые я прочитала, а также благодаря исследованию вашего книжного шкафа, я делаю вывод, что вы сами часто задаете себе этот вопрос: «Хорошо ли я пишу?» Как я уже сказала, я не дам вам ответ, однако я хотела бы поблагодарить вас за то, что в своих последних произведениях вы не злоупотребляете сновидениями. Ничто не вызывает у меня такого желания закатить глаза, как описания снов, втиснутые в повествование, за исключением тех снов, которые действительно играют важную роль в сюжете, теме произведения или его общей эстетической составляющей. Сны – это клише, которое чаще всего ассоциируется с художественной литературой, в особенности с научной фантастикой, фэнтези, ужасами, и это не совсем справедливо. Да, в литературе и фильмах ужасов можно найти бесконечное число примеров сцен сна, которые были включены лишь для того, чтобы напугать или создать зловещую, гнетущую или таинственную атмосферу, видимо, другими приемами автор не смог или не захотел добиться желаемого эффекта. Такая заслуженная критика чаще всего касается произведений в жанре ужасов, что обычно далеки от звания настоящего искусства. Несправедливым является недостаток критики в адрес авторов бестселлеров и «большой литературы», которые точно так же, особенно не напрягая воображения, прибегают к долгим описаниям сновидений, чтобы скрыть пустоту своего творения. И это происходит постоянно. Даже ваш любимый Роберто Боланьо использовал данный прием в романе «2666», но, по крайней мере, он описывал сны красиво. Как мне кажется, проблема использования сна становится все острее. Что касается писателей двадцать первого века, особенно американских, ничто не кричит так явно о том, что автор заплатил кучу денег за высшее литературное образование, как бессмысленные сцены снов, в которых неестественное самокопание кажется еще более утомительным из-за наивных отсылок к Юнгу и обязательно присутствует неубранная постель, стакан кислого молока и/или горящее дерево (в следующий раз, когда окажетесь в книжном [в интернет-магазине или в обычном], посчитайте, сколько там книг с горящим деревом на обложке…) за окном спальни, которое нельзя увидеть, но можно почувствовать. По правде говоря, описанный мною сон намного интереснее, чем большинство типичных литературных снов, в которых раскрывается подсознание богатых и невротичных жителей больших городов (и пригородов) и которые предсказуемо демонстрируют их чувственное непостоянство. Да, я (во многом) гиперболизирую, но вы ведь понимаете, в чем суть. Я не пытаюсь заниматься каким-нибудь антиинтеллектуальным словоблудием и восхищаюсь теми, кто стремится основательно изучить писательское ремесло. Тем не менее… Мое разочарование в «большой литературе» особенно сильно в тех случаях, когда плохо написанные произведения получают полную свободу действий. В рамках более широкой дискуссии литература делится на академическую, высокохудожественную, и литературу жанровую, а причина этого разделения кроется в классовом расслоении, часто игнорируемом литературной публикой, поскольку последняя считает жанровую литературу изначально более низким искусством. Большинство (не все, здесь нельзя говорить об абсолютных показателях) студентов литературных вузов способны сами платить непомерно высокую плату за обучение и, как правило, не являются выходцами из рабочего класса. Этих студентов учат преподаватели, многие из которых происходят из такого же привилегированного сословия. По иронии судьбы, часто эти преподаватели жалуются на то, что зарплаты не соответствуют их высоким профессиональным должностям в самых лучших университетах страны, которые без зазрения совести стараются не принимать в свои стены обычных граждан. Самих этих преподавателей учили, что жанровая литература изначально более низкая (грязная жанровость сводит на нет все достоинства книги, как бы хорошо она ни была написана), им внушили, что жанровая литература несерьезна по своей сути, а все потому, что серьезные люди (те, которые при рождении получили возможность добиться впоследствии статуса «серьезного человека») не воспринимают «популярную» (если рассуждать с исторической точки зрения) литературу или литературу для немытых масс серьезно, ведь жанровые произведения не пишут серьезные люди, и эти книги не о них. А теперь давайте выясним, кто такие антиинтеллектуалы. Из всех жанров наименее серьезным считается жанр ужасов – даже по сравнению с другими несерьезными развлекательными жанрами. (Стоит отметить, что самые худшие образцы ужасов вроде тех, которые десятилетиями плодил Голливуд, достойны критики и несерьезного отношения, особенно фильмы и книги, которые эксплуатируют мизогинию, ксенофобию, гомофобию, трансфобию, а также фантазии представителей белого привилегированного класса о том, что все остальные – монстры, подлежащие изгнанию из их окружения; и все же ужасы – далеко не единственный жанр, творцов которого можно было бы упрекнуть в перечисленных выше грехах, однако, возможно, это единственный жанр, что был навсегда и безоговорочно проклят деятелями мейнстрима из-за самых худших его представителей.) Чтобы не уходить далеко от темы (а мы ведь начали со снов, не так ли?), хочу сказать, что и в вашем творчестве нашли отражение некоторые классовые проблемы: экономические трудности, с которыми сталкиваются семьи в двух ваших последних романах; закрытие фабрики по производству игрушек и увольнение всех ее сотрудников (вы знакомы с этим не понаслышке – ведь ваша семья пережила похожую проблему, когда вы были еще подростком) упоминаются сразу в нескольких ваших произведениях; в недавно написанном вами рассказе, в котором писатель стреляется во время авторских чтений, ясно показано, что герой испытывает острое чувство дискомфорта в окружении друзей и коллег из-за того, что добился более высокого уровня материального благополучия. В этом рассказе есть одна сцена, прекрасно передающая всю сложную гамму его ощущений, его стыд оттого, что он стоит в своем «зале» и открывает бутылку дорогого виски, в то время как его друг погряз в экономических трудностях. И хотя в рассказе нигде явно не упоминаются наемные выгульщики собак, но, учитывая ваше происхождение (якобы из рабочей среды) и то, что вы до сих пор работаете учителем в школе, я все же могу представить ваш дискомфорт и тяжесть классовой вины за то, что теперь у вас есть возможность платить, и вы охотно платите двадцать один доллар за каждую двадцатиминутную прогулку с вашей собакой три раза в неделю. Я ведь в чем-то права? Хм… Что ж, в дополнение ко всему сказанному хочу добавить: мне понравилось, что ваш наименее популярный роман (если судить по количеству проданных экземпляров) начинается с фразы: «Элизабет не спала». И хотя в дальнейшем в произведении вы используете мотив снов наяву (эта сцена короткая и вводится в повествование не в качестве дешевого трюка, чтобы напугать или взволновать читателя, и, по крайней мере, связана с мыслями персонажа в момент пробуждения), мне показалось, что первая фраза стала довольно смелым заявлением, дерзким предупреждением читателям о том, что отношение к естественному и сверхъестественному в книге будет одинаковым, что всякая двойственность будет вполне реальной и показанной в соответствующем ключе. Мне нравится такая постановка вопроса, и, возможно, в следующих ваших романах и рассказах (если вы еще что-нибудь напишете) вы воспользуетесь следующей идеей: «Здесь нет снов и грез. И все мечтатели однажды умрут».

Почти всю прогулку Холли плелась позади меня, пока мы не повернули к дому. Тогда она побежала вперед, до предела натягивая поводок.

К.Б.

Пописала: √

Покакала: √

14/11

С 12:23 до 12:55

Я не люблю ябедничать и создавать проблемы на пустом месте, ведь в моей ничтожной жизни сложностей и так хватает, но другой выгульщик из службы «Счастливая собака» проявляет пассивную агрессию и постоянно с небывалым рвением заполняет все расписание Холли своим именем. Я никогда не встречала эту очаровашку «К.Б.», но он или она все время оставляет в расписании прогулок Холли небольшие заметки, которые можно было бы расценить как шутки, да только они содержат в себе скрытую угрозу. Например: «Она моя. Вся целиком! Ха-ха-ха!»; «Ты – веган, а значит, тебе не нужна маленькая сосисочка»; «Холли, Холли, Холли, вставь скорей наречие!»[32]; «Всех, кроме меня, Холли будет злобно кусать в селезенку. По несколько раз»; «Холли и К.Б. сидели на трубе». Последняя записка была следующей: «Холли просит меня снова погулять с ней и прогавкала эпитафии всем остальным выгульщикам». Сначала я подумала, что, возможно, К.Б. хотела написать «эпитеты», но теперь уже не уверена в этом. Я понимаю, что вы здесь совершенно ни при чем, а я так и не сочла нужным спросить у Джейн об этом человеке, тем более, что она до сих пор не приняла никаких мер (доска с расписаниями находится у всех на виду посредине комнаты отдыха в нашем центре), и, значит, Джейн не смущают эти сообщения от К. Б. Не знаю, смогу ли я привлечь К.Б. к ответственности за все это, но мне кажется, что такие совпадения отнюдь на случайны. На следующий день после моего опоздания на прогулку с Холли я получила несколько странных сообщений с неизвестного номера, который после заблокировала. Сообщения были следующие: «В подземельях лежат мертвые белки, лежат и видят сны»; «Я могу подражать чужим голосам»; «Мы попали в замечательную и ужасную историю»; «Так больше не может продолжаться»; «Берегись, не то придет время дурмана и колыбельных». Мне кажется, веселый развязный стиль этих сообщений похож на те заметки, которые К.Б. делает на доске с расписанием. Признаю, я немного параноик, но готова поклясться, что сегодня во время нашей с Холли прогулки, кто-то следил за нами. И это было не просто ощущение, что за мной следят, его нельзя сбрасывать со счетов, оно было реальным и осязаемым, и если вы скажете мне, что никогда не испытывали ничего подобного, то вы просто лжец. Не обижайтесь. Но пока мы шли через лес, я слышала треск ломаемых веток и шуршание листьев, и кто бы там ни пробирался тихонько через чащу, он был явно крупнее белки. Не поймите меня превратно, мне нравится гулять с Холли, но есть много других занятий, которым я могла бы посвятить себя за минимальную плату. Возможно, я неправа и не стоит признаваться в этом? Люди смущаются, когда начинают говорить о своих доходах, которыми особенно не похвастаешься. В нашей культуре допустимо лишь хвастовство богатых ребят, которые разглагольствуют о том, как много денег они получают. Это абсолютно неправильно, но власть имущие специально все так устроили, чтобы система работала в их интересах и т. д. Важно показывать эти различия, рядовые сотрудники должны делиться информацией о своих зарплатах, особенно если принимать во внимание, какими беспомощными и малочисленными становятся теперь члены профсоюзов. Что до хвастливых богатеев, то, возможно, разговоры о том, как мало получаем все мы остальные по сравнению с ними, послужит им своего рода возвращением в реальный мир. Хотя никто особенно не стремится в этот реальный мир вернуться. Правда, было бы хорошо, если бы у нас появились контролеры реальности, обязанностью которых станет наблюдать за тем, чтобы все происходило именно так, как должно происходить? Нет, я не верю, что наши жизни заранее предопределены и тому подобное. Я думаю, что контролеры реальности в своей работе будут учитывать различные варианты. Случаи, в которых возникнут более трех вариантов предполагаемого развития «событий», будут подробным образом изучаться и, по возможности, корректироваться. Разумеется, во внимание примут и варианты непредвиденных событий. Для каждого месяца установят определенное число или квоту на случайные происшествия, чтобы мы не теряли бдительности, в остальных случаях в дело вступят контролеры реальности и все немедленно исправят. Каждая несправедливость должна быть изучена и исправлена. Самые ужасные и жестокие трагедии и происшествия в большинстве своем будут ликвидированы. Я думаю, что все же некоторые подобные события должны происходить как своего рода погрешности. К примеру, число всех тех людей, которые поскальзываются, падают и умирают в душе или в ванне, можно было бы сократить минимум вдвое. Контролеры реальности спасут львиную долю кошек, которые умирают, когда их беспечные хозяева заводят двигатели своих фургонов, не проверив моторный отсек, где может греться их питомец. Именно так погибла моя бедная кошка Морковка, когда мне было семь лет. Но контролеры реальности не станут Богом или богами, хотя и возьмут на себя божественную работу, которая осталась невыполненной. И эти контролеры будут обычными людьми с самыми обыкновенными друзьями и семьями, и их придется защищать от людей, наделенных властью и имеющих особые интересы, ведь те будут без устали стараться повлиять на них, заставить изменить свою точку зрения и выбрать нужный вариант. Мы будем платить контролерам реальности, но лишь столько, сколько им нужно, это будет зарплата, которая обеспечит им достойную честную жизнь, ее размеры станут публиковаться в открытых источниках, о них будет открыто сообщаться, и все сотрудники большой системы по контролю за реальностью будут получать одинаковую зарплату, чтобы не возникло никакого нежелательного влияния и конкуренции внутри системы. Простите, если я несу всякий бред, но Холли сейчас посапывает у меня на коленях, пока я пишу эти строки, и мне хочется, чтобы она полежала там подольше. Она такая милая. Мне нравится, как она кладет свою голову мне на руку, как вытягивает свои тоненькие лапки. Я боюсь, что это наша последняя с ней встреча, ведь пока не существует никаких контролеров реальности, которые выяснили бы, что это за нахальный тип К.Б. И что он или она замышляет.

Элиза

Пописала: √

Покакала:

15/11

С 13:14 до 13:34

Пока все не закончилось (а все непременно закончится и даже раньше, чем мы думаем), я хотела бы помочь вам, П____. Или, по крайней мере, дать совет, а точнее, стимул. Временами вы используете эту идею, но пока не раскрыли ее в полной мере. Я думаю, вы должны создать целую вселенную, в которой так или иначе пересекались бы все ваши персонажи и истории. Вы ведь хотите этого и даже предпринимали робкие попытки в этом направлении. В рассказе, который мы с вами обсуждали ранее, упоминается ваш роман об исчезновении и высказывается теория насчет того, кем являются те теневые фигуры. Тот же самый роман упоминается (пусть и вскользь) в другом вашем ярком романе о «вторжении в дом». В этом последнем примере вы в несколько самоуничижительной манере шутите по поводу романа об исчезновении. В 2010 году вы впервые опубликовали рассказ об апокалипсисе, наступившем из-за сильно разросшихся растений, а несколько лет спустя тот же мотив был использован в романе о якобы одержимости. История о растениях, рассказанная старшей сестрой, была довольно жуткой и намекала на дальнейшие сюжетные линии. Также в романе об одержимости в как бы невзначай оброненной фразе, запрятанной в одном из блистательных лабиринтов (надеюсь, вы не возражаете против такого определения) постов блога, вы упоминаете «То, что растет» и утверждаете, что этот рассказ написал какой-то малоизвестный автор, под которым подразумеваете, конечно же, себя. Мне это очень понравилось. Вы должны продолжить развивать эту идею, но делать это более уверенно. Ничто так не тешит самолюбие, как создание целой литературной вселенной! Это правильно. Поверьте, вы должны двигаться дальше и побаловать себя. Можно возразить, что сейчас литературная карьера (особенно в некоммерческой литературе и особенно – в некоммерческой литературе ужасов) – вещь очень ненадежная и крайне быстротечная, но в таком случае почему бы не развлечься немного, пока есть такая возможность? Чуточку гонора не помешает писательскому ремеслу. Набраться наглости и написать рассказ, предполагая, что люди захотят потратить немного своего драгоценного времени на то, чтобы прочитать его и осмыслить написанное, это не так уж и мало. Эй, гляньте-ка, что я написал! Вы вообще кем себя считаете? Ведь этот поступок равносилен выстрелу из пушки в бассейн собственных желаний. Не переживайте, вода не пострадает (если выражаться метафорически). Да, прежде я много жаловалась на то, что жанр ужасов не воспринимается всерьез, но это вовсе не означает, что вы должны слишком серьезно воспринимать самого себя. Я хочу вдохновить вас, хочу чтобы между вашими романами, рассказами и их персонажами наметилась более тесная связь исключительно ради такой не особенно возвышенной цели, как развлечение. Но что плохого в развлечении? Многие писатели, чьи книги представлены на ваших полках (включая Боланьо), создавали произведения, действие которых разворачивалось в тех же местах или мирах, что и в предыдущих их работах; или же сюжеты данных книг пересекались с сюжетами и событиями других произведений, при этом не являющихся продолжением или частью одного большого цикла; или же в них присутствовали персонажи, которые появлялись снова и снова и, таким образом, предшествующие события их жизни становились чем-то вроде вымышленных мемуаров. Кто-то может возразить, что функции у таких взаимосвязей в литературном творчестве чисто информативные: чтобы читатели узнали не только о новых, но и о предыдущих работах писателя. Но если честно, в большинстве случаев автор просто пытается продемонстрировать, насколько он умен. И это шутка лишь отчасти. Особенно выгодно для вас то, что единая литературная вселенная является едва ли не обязательным элементом в современном жанре ужасов. Проще перечислить писателей ужасов, которые не пытались установить связи между своими произведениями, чем тех, кто делал это. Дайте любителям ужасов то, чего они хотят! Ваше сообщество читателей и писателей пусть и небольшое, но очень пылкое и фанатично преданное своему увлечению. Частью из-за малочисленности, из-за своеобразия тем и интересов, а временами даже гордого ожидания отсутствия продаж сообщество любителей ужасов способно производить на свет поистине чудесные образцы аутсайдерского искусства, в том числе и того, которое ориентировано на панк-эстетику – как мне кажется, вы испытываете к ней сильную тягу. Однако это же сообщество в то же время может быть ограниченным, параноидальным, мелочным, недальновидным, замкнутым и вредоносным. Да, очень трудно продать книги в жанре ужасов пятерке крупнейших издательств (большинство из которых стараются избегать термина «ужасы», называя свои книги триллерами и саспенсами); и во много раз труднее приходится писателям ужасов, которые не являются белыми цисгендерными мужчинами. А сколько талантливых авторов ужасов даже не пытаются пробиться в большую пятерку или найти агента, а издают книги за свой счет или продают права на них первому попавшемуся независимому издателю, который редко выплачивает роялти в срок, если вообще выплачивает? Одновременно в сообществе существует странная, до предела гипертрофированная заинтересованность в истории жанра, которая граничит с помешательством, и когда члены вашего сообщества начинают обсуждать аналог «горы Рашмор» в жанре ужасов (которая, по идее, должна состоять отнюдь не из горной породы, но из новой разновидности эластичного мрамора, так как на нее непрестанно будут наноситься новые портреты, а старые при этом стираться), они легко награждают новых авторов, имеющих за душой всего несколько опубликованных рассказов, титулами вроде «мастер ужасов» (или «вирда», если хотите). Это ужасно несправедливо по отношению к тем самым писателям, которые лихорадочно стремятся соответствовать подобным невероятным стандартам. Интересно, в других жанрах с начинающими авторами поступают точно так же? Мне кажется, новых участников в ряды вашей безумной веселой банды энтузиастов отчасти влечет именно эта прекрасная перспектива: стать таким неизвестным, незамеченным, недооцененным при жизни, в то время как коллеги и единомышленники примутся поддерживать твое творчество и громко распевать твои «песни», эхо которых вечно будет разноситься в зале славы мастеров ужасов. Старая добрая дверь от черного хода, ведущего к писательскому бессмертию, была запатентована и прославилась в литературе ужасов благодаря Г. Ф. Лавкрафту, и я уверена, что именно это стало причиной его неугасающей популярности. Как бы там ни было, я умоляю вас продолжить прекрасную традицию создания единых литературных вселенных в вашем часто презираемом жанре. Вам ведь все равно нечего терять? Более того, я несколько дней обдумывала все это и хочу сделать вам блестящее предложение (причем совершенно бесплатное): опубликуйте сборник рассказов. Правда, неожиданно? Вы не выпускали ничего подобного уже почти десять лет, так что вам просто необходимо сделать это. Это еще одно правило литературы ужасов: выпускай по сборнику рассказов раз в десять лет или пошел вон! Парадокс, загвоздка и полный тупик заключаются в том, что большинство читателей не любят рассказы. И крупные издательства обычно не публикуют сборники малой прозы. Это ужасно раздражает, не так ли? В наш век, когда внимание становится все более рассеянным, кажется, что жанр рассказа должен быть особенно популярным. Но, возможно, здесь нет ничего удивительного. Читать сборник рассказов труднее и требует от читателя намного больше сосредоточенности, чем чтение романа. Обычно в романе привыкаешь к одному определенному набору персонажей и обстоятельств. В сборнике же приходится проходить процесс акклиматизации при чтении каждого из рассказов, которых может быть от десяти до пятнадцати, и все это за весьма короткий период времени, что вы тратите на чтение. Это требует серьезного умственного напряжения и может даже утомить мозг. Я неправа? Нет, я никого не осуждаю. Поверьте. В каждом рассказе нужно заново знакомиться с персонажами, обстоятельствами и выяснять, что там происходит. И велика вероятность, что автор (подсознательно чувствуя свободу от требований рынка) позволяет себе больше дурачеств и экспериментов, чем при написании романов, что делает рассказы еще менее удобоваримыми. Неслучайно в западном мире роман уже более ста лет является самым популярным жанром художественной литературы. Однако вы можете немного успокоить читателей и убедить хотя бы некоторых из них не отказываться от прочтения сборника, написав несколько рассказов, в которых будет прослеживаться явная связь с вашими романами. Это нивелирует те трудности, которые испытывают читатели, когда им приходится осваивать новую информацию при ознакомлении с каждым из рассказов. Даже если эта связь с одним из предыдущих романов будет мимолетной, вы позволите читателям вернуться в уже знакомый им контекст и подтолкнуть их к дальнейшему прочтению благодаря положительным воспоминаниям, оставленным более ранними вашими работами. Если же читателям не понравился ваш предыдущий роман, в таком случае они и сборник рассказов вряд ли захотят читать. А если читатели лишь знакомятся с вашим творчеством, то вероятность, что у них возникнет желание прочитать и другие ваши работы, будет гораздо выше. Это действительно выигрышный сценарий для дальнейшего литературного творчества, если, конечно, вы не запорете всю работу и не напишете что-то неудачное. Я предлагаю вам написать рассказ о дяде Арнольда по прозвищу «Поп» из вашего романа об исчезновении. По словам Арнольда (который, возможно, все время врал, но я не думаю, что это было так), Поп путешествовал, проповедовал и занимался врачеванием на разных ярмарках и карнавалах, а позже возглавил молодежную церковную группу, в которую Арнольда вовлекли против его воли. Такой проповедник – довольно типичная фигура в жанре ужасов, но что поделаешь, от клише и шаблонов никуда не денешься. Важно то, как их использовать. Какой подход к ним подобрать. Почему бы вам не попробовать развить эту идею? Но учтите, мне кажется, что рассказ должен быть совсем коротким (а не чем-то вроде повести или новеллы) и производить впечатление эпизода, чтобы читатели могли сами домысливать происходящее, а также то, как именно рассказ связан с романом об исчезновении. Рассказ начнется в 2005 году, когда Мартин Уикс по прозвищу «Поп» будет толкать типичную речь проповедника про геенну огненную на организованном церковью блошином рынке или благотворительном базаре где-нибудь в центре Коннектикута. Не самая подходящая обстановка для подобных историй, но вы можете сделать так, что это сыграет вам на руку. Уиксу шестьдесят с небольшим, и его когда-то сильная атлетическая фигура уже лет десять как оставляет желать лучшего. Он весь сгорбленный и кажется вот-вот упадет и развалится на части, как ветхий сарай или гараж. Десятилетия злоупотребления алкоголем (в основном вином и водкой) избороздили его лицо красными полосами. Однако глаза холодны, как льдинки, а зрение острое, как у ястреба (когда вы будете писать, то сможете придумать более удачные сравнения или эпитеты). В начале его выступления палатка заполнена слушателями лишь наполовину, но сила его голоса и обещание исцелить и заглянуть в будущее привлекают все больше людей, а те, кто пришел раньше, сидят, как приклеенные, на своих металлических складных стульях, немного накренившихся на неровной земле, и ноги зрителей утопают в соломе. В речи Уикса слышится легкий акцент, это не местный говор, да и вообще невозможно понять, какой именно, хотя я думаю, возможно, это причудливая смесь едва различимой фальшивой южной гнусавости, а также долгих протяжных звуков, характерных для жителей Род-Айленда, и высокомерной манеры изъясняться бостонских браминов. Позже мы встретим сводную сестру Уикса, но вы так и не расскажете нам, откуда он родом и какие испытания выпали на его долю в течение жизни, потому что я знаю вас, вы хотите, чтобы читатели сопереживали всем вашим персонажам, даже самым отвратительным, но, думаю, это будет совершенно другой тип истории. В сцене в палатке повествование сначала ведется от всезнающего и всевидящего третьего лица, а затем переходит к одному из зрителей, находящихся в последнем ряду, очевидно, ребенку, который думает о том, как бы ему потихоньку улизнуть, потому что Поп (а также то, как он выглядит и двигается, как говорит, что говорит и что обещает) пугает его. В конце концов, этот рассказчик уходит из палатки после того, как Поп кладет руки на голову и плечи маленькой девочки с «ленивым глазом». На ней очки, стекла которых толстые, как у бутылки с газировкой. Поп заявляет, что девочка сможет нормально видеть через «корректирующие линзы» (Уикс произносит эту фразу с особым удовольствием) примерно через год после того, как обратится к Господу. Рассказчик бежит по грязи через поле к какому-то неназванному человеку или месту, и все это время слышит смех Попа и его рассказ о том, что он может «видеть» события до того, как они произойдут в реальности. Действие переносится в дешевый мотель, находящийся неподалеку от церковной ярмарки, в номер, где отдыхает Уикс. Он запивает лекарства от высокого давления водкой и тяжело опускается на край кровати словно гора использованных мокрых полотенец. В незапертую дверь стучат, и входит женщина, выглядит она неважно, похожа на наркоманку. Ее волосы пересушены от постоянного осветления и сильно поредели из-за ее увлечения. Кожа бледная, выцветшая, с уродливыми красными язвами. На вид ей можно дать и тридцать, и пятьдесят в зависимости от освещения. Она просит Уикса о помощи, говорит, что ее сын нездоров, ему нехорошо и требуется поддержка, в его жизни недостает мужчины, который поможет ему закалить характер и вместе с тем научит уму-разуму. Она бормочет, что сын не разговаривает с ней и вообще ни с кем не общается и что он серьезно ранил одного мальчика в школе. Уикс и женщина беседуют так, словно хорошо знакомы друг с другом, но самое интересное заключается в том, что мы так и не узнаем ее имени. Они не обращаются друг к другу по именам. Она спрашивает Уикса, много ли денег тот заработал сегодня, и он отвечает, что достаточно. Она смеется (это ужасный звук) и спрашивает Уикса, сможет ли он «заглянуть» (она подчеркивает это слово, как будто хочет поиздеваться над ним) в завтрашний день и «увидеть», удастся ли ему заработать еще больше. Он немного пьян и начинает забалтывать ее, тянуть время, стараясь не отвечать на вопрос. Он дает ей выпить пару глотков водки. Она предлагает ему что-то, завернутое в фольгу, но он отвечает, что не сегодня. Она спрашивает, не нужна ли ему помощь, она может сыграть завтра роль одной из зрительниц, и если он согласен, то не отстегнет ли ей немного из полученных за входные билеты денег. Он отвечает, что из этого может выйти толк. Она спрашивает, не планирует ли он задержаться здесь. Он говорит, что, возможно, останется, так как церкви нужен человек, который будет руководить молодежной группой, работать с проблемными детьми и подростками (здесь можно попытаться описать, что, несмотря на опьянение, в его голосе слышится гнусное волнение, когда он говорит об этих возрастных группах), и если повезет, то его поселят в мотеле или в маленьком доме пастора. Но его совсем не прельщает перспектива остаться в церкви. Слишком мало места. Слишком тесно. Слишком много посторонних глаз. Женщина говорит, что если он захочет, то может поселиться вместе с ней и ее сыном, ей очень нужно, чтобы Уикс остался с ними (это важно: вы должны описать все так, чтобы сказанное ею выглядело ложью, полной сарказма, ненависти и отчаяния). Он говорит, что из этого тоже может выйти толк. Женщина уходит, а вы попытаетесь представить конец этой сцены так, словно ее здесь и не было, будто это был какой-то призрак. На следующее утро церковная палатка снова забита до отказа. Поп опять устраивает клоунаду, и мы наблюдаем за происходящим глазами зрителя-рассказчика в заднем ряду. Женщина (теперь она уже не так похожа на труп, как прошлой ночью, и на ней – ее лучшая выходная одежда) стремится первой подняться на помост к Уиксу, когда он приглашает туда всех желающих. В толпе слышатся крики возмущения, и, возможно, в этой сцене вы сделаете отсылки к «Кабинету доктора Калигари» (я знаю, вам нравится вставлять цитаты из любимых книг и фильмов), а Уикс одновременно является и Чезаре, и Калигари. Женщина (вы до сих пор еще не сказали прямо, что она его сводная сестра, но сделали уже достаточно намеков или же не будете делать никаких намеков вообще и раскроете все в самом конце) заявляет, что с тех пор, как преподобный Уикс вернулся (возможно, вы обыграете, почему он вернулся и почему ему пришлось покинуть это место, хотя, как я уже говорила прежде, вам не хочется особенно копаться в его прошлом и вы намеренно рассказываете о нем немного), он излечил ее от лейкемии, и хотя для полного восстановления кожи требуется время (ее язвы замазаны толстым слоем тонального крема), преподобный Уикс обещал ей, что совсем скоро ее кожа станет чистой. Женщина играет очень убедительно, когда она улыбается и склоняет голову, толпа кричит: «Аминь!» и аплодирует, а рассказчик в заднем ряду улыбается и хочет поверить в то, что она исцелилась от всего. Рассказчик шепчет: «Аминь, мама». Когда к Уиксу выстраивается очередь из страждущих, еще один мальчик прорывается вперед, подбегает к Уиксу и молит его о помощи. Отец и мать мальчика кричат ему; у отца красное лицо, он орет, что не стоит слушать его сына, потому что он грязный врунишка. Волевым жестом Уикс заставляет всех замолчать. Он спрашивает мальчика (высокого и полного, выглядящего старше своих лет, хотя, судя по словарному запасу, ему не больше девяти или десяти), почему он пришел сюда. Лицо и шея у мальчика распухшие и потемневшие от синяков. Он неуверенно переминается с ноги на ногу и забывает, что хотел сказать. Он запинается, заикается, а затем опустошенно вздыхает – все это хорошо знакомо рассказчику. Уикс спрашивает, не обижают ли его в школе. Мальчик качает головой, сначала медленно, но затем так быстро и энергично, что едва удерживается на ногах. Уикс спрашивает, не наставил ли ему синяков кто-то из родителей: мама или папа. Мальчик кивает и начинает плакать. Все в палатке молчат. Слышно, как солома шуршит под ногами мальчика. Уикс почти шепотом спрашивает, за что его били. Мальчик не отвечает и продолжает плакать, но старается не всхлипывать слишком громко. Уикс с безумными глазами снова почти шепотом спрашивает, за что его били. Затем он обрушивает на него целый поток вопросов, пытается выяснить, в чем мог провиниться мальчик (Ты делаешь уроки? Ты ленился и слонялся без дела по дому? Ты дерзил родителям? Упоминал имя Господа всуе? Брал родительские деньги? Пробирался тайком в комнату родителей или сестры? Смотрел грязные картинки на компьютере? И так далее и тому подобное…), пока, наконец, не кричит: «ТЫ ЧТИЛ СВОИХ ОТЦА И МАТЬ?» Люди в шатре кричат «Аминь» и «Аллилуйя», и Уикс грубо толкает мальчика, заставляет его встать на колени, и требует, чтобы мальчик поблагодарил мать и отца за то, что они учат его отличать хорошее от плохого, велит ему просить у них прощения, а сам все продолжает кричать, и нашему рассказчику, который в ужасе дрожит у выхода из шатра, кажется, что Поп орет и на него тоже. Переходим к четвертой и последней сцене, в которой Мартин Уикс идет к своей сводной сестре, чье жилище находится в ужасно запущенном состоянии. Эту сцену мы видим глазами Уикса. Грязная квартира вызывает у него отвращение, но он радуется тому, сколько денег заработал за выходные. Ее сын стоит в дверях ванной и выглядывает из-за косяка. Мальчик двенадцати лет, хрупкого, с точки зрения Уикса, телосложения, и покорный, как ягненок (да, знаю, это слишком очевидный религиозный образ, но вы можете придумать что-нибудь поинтереснее). Она начинает объяснять мальчику, откуда взялся Уикс, но в этот момент Уикс перебивает ее и говорит, что он старый друг семьи. Женщина поправляет его, заявляет, что он дядя мальчика или сводный дядя, что теперь он будет жить в их городе и на какое-то время поселится у них в квартире. Уикс идет через комнату, присаживается на корточки напротив мальчика так, чтобы их лица оказались на одном уровне, говорит, как он благодарен им за гостеприимство и как важно, когда члены семьи помогают друг другу. Уикс утверждает, что способен заглядывать в будущее, и знает, что они станут настоящими друзьями неразлейвода. Мальчик качает головой, тогда мать кричит пацану, чтобы тот ответил дяде. «Ты даже не можешь сказать своему дяде привет?» Уикс встает (от сидения на корточках у него начинают болеть колени и спина), а его сводная сестра-наркоманка (не забудьте, эту сцену мы видим глазами Уикса) все еще кричит на мальчика. Он начинает играть роль миротворца и просит ее выйти покурить или еще чем-нибудь заняться, потому что хочет поговорить с племянником как мужчина с мужчиной. Она удаляется, что-то бормоча себе под нос. Уикс улыбается и подходит к мальчику, который отступает в ванную. Уикс себя не обманывает и понимает, что он всего лишь аферист, но он также знает, что способен заставить этого мальчика сделать все, что он только пожелает. В тесной ванной комнате Уикс присаживается на край ванны, но в этот момент неожиданно происходит странный провал во времени, именно тогда, когда он садится на край ванны. Перед глазами Уикса появляется вспышка, словно на экране радара, и он проваливается в дыру или в пустоту – в это мгновение, которое, кажется, длится вечность, его окружает кромешная тьма, а затем Уикс понимает, что сидит на холодном кафельном полу. Он осознает все это, хотя ничего не видит, не может пошевелиться, воздух становится темным и плотным; он никогда не испытывал такой тяжести; слышатся голоса, далекие детские голоса, они такие знакомые – знакомые не в том смысле, что он узнает их, но он способен предугадывать, о чем они говорят или что собираются сказать. Он не может открыть глаз или поднять головы, или даже пошевелить пальцем, но чувствует, как угасает, исчезает. Ему страшно, так страшно, как никогда в жизни не было, а потом он слышит один-единственный голос, и этот голос кричит на него; кричит о том, какие ужасные вещи он делал. Этот временной провал, образовавшийся в его настоящем, заканчивается так же внезапно, как начался, и вот он сидит на полу в ванной в квартире своей сводной сестры. Уикс промахнулся мимо края ванны и шлепнулся задницей на пол. Он приходит в себя, охает, говорит, что у него закружилась голова, что он не хотел садиться на пол, тем более в ванной. Он смеется, а мальчик склоняется над ванной, скрестив руки на груди. Уикс уже забывает про временной провал, пустоту, голоса и тяжесть, это забытье приходит легко, стоит ему только пожелать, но однажды настанет день, когда он не сможет забыть, и тогда он вспомнит все, и в том будущем он также вспомнит ванну и как все забыл, и тот момент, когда ему казалось, что он погиб, и момент, который останется с ним навсегда. Уикс говорит мальчику: «Я видел тебя в шатре, в последнем ряду. Ты наблюдал за мной. И, кажется, немного испугался. Ты и сейчас меня боишься. Но не надо бояться. Честное слово. Послушай. Хочешь узнать, как я это делаю? Как я «вижу» будущее? Да, думаю, что хочешь. Я научу тебя этому. Я научу тебя всему».

Холли отлично гуляла, пока не наткнулась на что-то липкое и мертвое. Труп совсем иссох и сплющился, и опознать его было невозможно. Советую вам помыть ее.

К.Б.

Пописала: √

Покакала:

16/11

С 12:15 до 12:35

Сегодня мы с Холли не гуляли. Она не захотела покидать двор, и я не виню ее, потому что неподалеку от вашего дома, а может, даже во дворе кто-то прятался и этот кто-то лаял на нас. Лай был ненастоящий. Я могу его отличить. То есть кто-то действительно лаял, но этот кто-то был человеком, а не собакой, живущей в доме напротив, и не тем чертовым голдендудлем. Это был точно человек. И я уверена, что это К.Б., хотя никого и не видела. Я очень испугалась. Вы можете себе это представить? Попробуйте. Вообразите, что выходите из вашего дома, где обычно чувствуете себя в полной безопасности, или по крайней мере, где вам ничего особенно не угрожает, – и я уверена, что этот пузырь безопасности распространяется и на ваш двор и на ваших соседей (хотя я не знаю, как можно быть абсолютно уверенным в своей безопасности где-либо?), – и вот вы выходите из дома, успеваете порадоваться тому, что выбрались на прогулку, вдыхаете прохладный чистый воздух прекрасного осеннего дня – именно из-за этого воздуха многие из нас предпочитают жить на северо-западе страны – солнце висит низко, но светит ярко, повсюду красивые сухие листья, но потом ваша собака раньше вас понимает: что-то здесь не так. Вы тоже прислушиваетесь, какое-то мгновение вы ничего не слышите, какое-то мгновение вам кажется, что все в порядке, но в душу уже закрадывается предчувствие, хотя полностью вы осознаете это позже, когда будете вспоминать о случившемся… а затем этот долбаный тип начинает лаять на вас, и это такой неожиданный и безумный звук, что вы вздрагиваете и не знаете, как вам поступить, но самое ужасное, что вы не видите этого человека, хотя во дворе или позади дома не так много мест, где можно было бы спрятаться. Мы с Холли не видели того, кто лаял. Не знаю, как ему удавалось это делать, но он все лаял и лаял, и казалось, что звук идет из леса слева от нас, потом он раздавался у нас над головами, а затем – справа, и это окончательно сбивало нас с толку, но как только мы поворачивались на лай, там никого не оказывалось. Вот как все было. И поверьте, я это не выдумываю. Мы забежали в дом, и лай прекратился. Я позвонила в полицию, но, судя по их тону, я поняла, что они не собираются ничего предпринимать, ведь я никого не видела (нужно было солгать, и я злюсь на себя, что не солгала им) и никто не пытался вломиться в дом. Они могли только заехать и посмотреть (и даже обещали так сделать), но на что-то большее в тот момент не были способны. Я повесила трубку и позвонила Джейн, но она не ответила. Я оставила сообщение, в котором посетовала, как меня достала привычка К.Б. заполнять расписание Холли своим именем, поэтому я вычеркнула ее (или его? До сих пор не знаю, кто это) имя из сегодняшней прогулки Холли и написала сверху заглавными буквами мое, трижды подчеркнув его маркером. А потом, когда я пришла гулять с Холли, меня облаял какой-то психопат. Я сказала Джейн, что ухожу. Я действительно уволюсь. Мне пора. Я чувствую себя ужасно из-за того, что вынуждена оставить Холли одну, но не могу иначе. Не могу больше этим заниматься. Простите меня. Холли успела пописать перед тем, как начался лай, но мы не гуляли.

Элиза

Пописала: √

Покакала:

14/12

С 13:00 до 13:20

Думаю, пора закругляться. Все (хорошее, плохое, нейтральное) должно заканчиваться. И это закончится так, как вы того ожидаете, как хотите. Конец не столько предсказуем, сколько неизбежен. Я знаю разницу. Боюсь только, что конец будет недостаточно двусмысленным на ваш вкус. Я хочу, чтобы вы были… счастливы – не совсем подходящее слово, скорее, довольны? Хотя меня устроит, даже если вы просто будете умиротворены. Я не хочу называть вас писателем, который эксплуатирует один-единственный прием, но ваш агент и редактор игриво называют вас «мистером Двусмысленный Ужас», и вам нравится это прозвище, несмотря на то, что оно сильно пугает вас, ведь вы знаете, что невозможно до бесконечности писать книги, полные неопределенности и при этом не выдохнуться, не стать предсказуемым (ах, опять это слово). Но ладно, давайте еще немного поиграем, мистер Двусмысленный Ужас. Во всем этом много двусмыслицы, хотя последние фразы будут ясными, как вода в Хрустальном озере (это никак не связано с Джейсоном Вурхизом или жанром слешеров в целом, но я не могла удержаться от отсылки). Впрочем, разве нецелесообразность и неправдоподобность этих заметок (с каждым разом они становятся все более странными, безумными, подробными в освещении тем и абсурдно длинными) не намекают на двусмысленность того, что реально, а что – фантазия? Неужели кто-нибудь в самом деле станет терпеть, если люди, гуляющие с его собакой, начнут оставлять подобные заметки? Вряд ли, хотя справедливо заметить: несмотря на то, что после предыдущей записи, сделанной 16/11, вы разорвали – опять неудачный выбор слова – сотрудничество со службой «Счастливая собака» и сменили в доме все замки, это не помешало мне каждый день приходить в ваш дом. Но давайте не будем забегать вперед. И снова двусмысленность. Должна же быть какая-то причина, почему моя самая длинная запись заканчивается отдельным коротким абзацем, посвященным исключительно прогулке с Холли (вы ведь заметили это, не так ли?). Возможно, это означает, что весь основной текст о литературе, жанрах, ваших книгах и прочем, который был до того последнего абзаца, – лишь плод вашего воображения, и настоящей является лишь та короткая заметка про вашу собаку? Что до остального текста? Возможно, в нем отражается ваша тревога относительно незнакомых людей, которые приходят в ваш дом по приглашению (как вампиры-выгульщики собак), вас тревожит, о чем они думают и что делают, когда остаются одни в вашем доме, и если уж продолжить использовать метафоры, то в тексте также проявляется тревога по поводу того, что незнакомые люди могут заглянуть в вашу жизнь через ваше творчество (в котором намного больше личного, чем вы готовы признаться), а также через соцсети, на которые вы тратите уйму времени. Отбросив всякую двусмысленность, смею предположить, что в вашем нежелании отвечать на эти возмутительно неподобающие заметки, неважно, подлинные они или нет, скрыто нечто большее, но я воздержусь от попытки поиграть в психолога и поставить вам окончательный диагноз. Тем не менее, я давно уже наблюдаю за вами. Эти заметки (неважно, реальные или нет) и то, что вы сменили в доме замки и поставили деревянную бейсбольную биту (нет, не ружье, никакого оружия; я знаю еще по вашему роману о вторжении в дом, как вы относитесь к оружию…) у стены рядом с кроватью, а также то, как вы бродите ночами по дому в поисках злого, вторгшегося в ваше жилище ночного выгульщика вашей собаки (прошлой ночью вы дважды, будто призрак, обошли весь дом в одной только серой футболке с символикой группы «Hüsker Dü» и черных трусах), говорит об особом значении всей этой, на первый взгляд, никак не связанной между собой ерунды, даже если вы боитесь заявить об этом вслух. Или признаться в этом. Все не так уж и сложно, и вы мало отличаетесь от других людей, которым приходилось жить в страхе. [[Эй, а теперь небольшая ремарка, мы даже используем двойные скобки, чтобы отделить от остального текста, создать небольшую стену, которая удержит Фортунато в его бочонке, если так можно выразиться. Вы помните ваше первое выступление на Нью-йоркском Комиконе? Помните, как вы волновались, как сгорали от стыда, когда назвали одного из знаменитых выступающих именем его не менее известного брата? Ну да, бывает. Так вот, о вашем выступлении. Оно прошло не очень удачно. Но я не поэтому вспомнила о нем, я же сказала, что хочу немного отойти от темы. Вместе с вами тогда выступали другие писатели, и одним из них был довольно неприятный немолодой уже автор подростковой литературы, который, как и подобает модной знаменитости, немного опоздал, вам он показался самовлюбленным и мерзким, и когда прозвучал вопрос о «бессмертной прозе», в споре с ним вы выплеснули все свое недовольство. Знаменитый подростковый писатель сказал, что вам не стоит включать в свои книги упоминания соцсетей, мобильных телефонов и прочих отсылок к современности, так как через много лет, когда читатели захотят познакомиться с вашим творчеством, они сочтут его устаревшим. Знаю, это ужасно смешно, правда? Тот чертов парень, который пишет полное дерьмо, думает, что люди будут читать его литературный шлак (ну ладно, я слишком жестока к знаменитому подростковому писателю, но это вовсе не означает, что мои характеристики его трудов, а также предположения об их дальнейшей судьбе, неверны) в будущем, потому что он не указывает точных дат и не марает своих романов упоминанием смартфонов, или интернета, или электрических зубных щеток, или мячей «Нёрф», или танца Электрик-слайд, или кроссовок от «Рибок» с подкачкой воздуха, или кабельного телевидения, или кинотеатров, где места располагаются, как на стадионе? Я не знаю, в какой момент технологический прогресс был отвергнут всемирно признанной бессмертной прозой, но, возможно, во избежание риска не стоит также упоминать холодильники, безлошадные повозки, мощеные дороги, проводную телефонную связь, радио, телеграф или прессу. Так что да, его прозу тоже не назовешь… кхм… бессмертной. Вы начали свой ответ с: «Я абсолютно не согласен со всем, что вы сказали», и произнесли эти слова с полуоскалом, полуулыбкой. Затем вы продолжили (в моем пересказе): верить в то, что ваши произведения останутся в веках, самонадеянно и сумасбродно (вы использовали эти слова на Комиконе? И кто там жаловался на чрезмерное самолюбование, а?), гораздо практичнее, хотя и весьма сложно, писать для читателей, которые живут и покупают книги сейчас. К чему взваливать на себя непосильную ношу написания книги, которую будут читать люди через пятьдесят лет, если через эти пятьдесят или пять лет вообще останется кто-то живой? И даже если по затопленной или расплавившейся и дымящейся золе будут рыскать похожие на мух люди-мутанты, кто сказал, что их хозяева из Скайнета позволят им что-нибудь прочитать? (Вы пытались произнести это так, чтобы фраза звучала как мрачная шутка писателя ужасов.) Вы сказали, что писатель должен думать только о том, как рассказать историю. Если ему нужно использовать текстовые сообщения, твиты, упоминание краудсорсинга или другие элементы современной культуры, то в этом нет ничего плохого до тех пор, пока эти современные детали не начинают добавляться ради бездумного любования и как поп-культурные отсылки ради самих отсылок (и здесь вы разошлись и пытались высмеять невероятно популярный бестселлер, по которому сняли кассовый фильм). Если эти детали становятся неотъемлемой частью вашей истории и сделана она хорошо, так, чтобы вы смогли что-то сказать читателю – нечто такое, к чему стоило бы прислушаться, что вызывало бы определенные эмоции, тогда «бессмертная проза» обойдется и без посторонней помощи. Затем вы упомянули «Нейромантика» Гибсона, процитировав первое предложение из него, и хотя юные читатели не знают, что такое серое зерно на экране старого телевизора, настроенного на пустой канал, однако эта фраза и сама сцена все равно остаются понятными, так как данная деталь помогла автору построить свой мир, рассказать историю и является важной частью этой истории, которая продолжает волновать читателей, потому что автору действительно есть что сказать.]] Несмотря на ваше довольно красноречивое и справедливое (тот парень и правда был полным идиотом) публичное заявление в пику оппоненту во время вашего с ним общего выступления на Комиконе, послушать которое пришли чуть больше сорока зрителей, вы боитесь смерти и смерти ваших произведений, вы боитесь, что вас забудут, боитесь, что вы занимались и занимаетесь совершенно бессмысленным делом, что оно так же бессмысленно, как попытка Элизы сосчитать дырочки на потолочной плитке или как до ужаса жалкий костюм мумии Джеффа, и, в конечном счете, вы боитесь той пустоты, в которой будет навечно заточен Мартин Уикс по прозвищу Поп. Я серьезно, почему К.Б. (это действительно я? Или эта К.Б. ваше альтер эго, мистер Двусмысленность?) все время должна говорить о том, как это полезно и весело писать связанные друг с другом произведения и создавать единую литературную вселенную, в которой вы являетесь ее звездой, ее черной дырой, ее богом и ее дьяволом? Возможно даже, мои инициалы «К.Б.» (хмм, где я могла их видеть прежде? Я вас сейчас развеселю!) олицетворяют ваше очевидное (иногда в очевидности нет ничего плохого, как и в тяжеловесности тоже могут быть свои достоинства, мистер Двусмысленный Ужас) писательское желание (временами невысказанное и неосознанное) создать нечто такое, что переживет вас и переживет надолго, создать нечто такое, что сможет заполнить бесконечную пустоту в конце этой книги. Послушайте, я все поняла и не виню вас. Вы не уникальны с подобными мыслями. И мне хотелось бы обсудить это с вами лично, как только вы закончите читать все, что я написала. Пожалуйста, дочитайте до конца. Если вы бросите, это будет нечестно. Вы можете просто оставить здесь закладку и отложить книгу. Я еще не решила, будете ли вы читать мои записи, стоя у кухонного стола, или сидя в кресле, или, что скорее всего, в дело вступит защитный инстинкт, и вы будете ходить по коридору на первом этаже, держа эту заметку в руках (а Холли будет бегать за вами, но очень осторожно, опасливо, ведь она чувствует ваше настроение, видит, что вы расстроены, она начнет дрожать и в какой-то степени станет вашим фамильяром), вы услышите шум собственных шагов и легкое постукивание лапок и коготков Холли и начнете прислушиваться к другим звукам в доме, возможно, вы их услышите, а может, и нет, но это неважно, потому что вы не сможете помешать тому, что случится в конце, и вы будете злиться на себя, что не заметили ничего странного, когда вошли в дом, не обратили внимания на Холли, которая встречала вас не так бурно, как обычно. Вы будете читать это и представлять, как я вся сжалась в комок, притаилась за книжным шкафом и готовлюсь выпрыгнуть, сжимая в руках оружие (возможно, самодельное) или хуже того, у меня вообще ничего не будет, я нападу с голыми руками, и, возможно, вы на этом месте бросите читать и просто притворитесь, будто прочитали остальное, чтобы у вас было больше времени на размышления, чтобы вы могли придумать план: подойти к входной двери (заперта; вы не успеете открыть ее вовремя) или к двери черного хода (аналогично заперта), но я не позволю вам зайти так далеко. Вам не стоит волноваться: пока вы все еще читаете эти строки, у вас есть время, время дочитать до конца, или даже чуть больше, хотя я не могу вам этого обещать. Вы ведь понимаете это, правда? Я хотела бы сначала поговорить с вами, если у нас действительно будет время, я заставлю вас признаться в вашем страхе не только перед смертью, но и перед забвением, в страхе, что вас забудут все, кого вы когда-нибудь любили, вы навсегда утратите все, к чему прикасались, что было для вас особенно важно среди тех мелочей, которые вы могли считать смыслом своей жизни. После первой волны паники и ужаса вы поймете, что уже видели меня прежде в темном доме, когда были совсем одни, а иногда и не одни. Вы расскажете мне о тех прекрасных днях, когда постигали смыслы эфемерной и неосязаемой природы всего сущего, универсальность этой бесплотности. Каждый эпизод жизни ждет одна судьба, судьба полнейшего забвения и небытия, и есть какая-то неописуемая красота в нашем совместном существовании во всем этом – и бла, бла, бла. Я не пытаюсь издеваться над вами. Правда, не пытаюсь. На самом деле, в сентиментальности нет ничего плохого, и я здесь не для того, чтобы рассказывать вам о ваших заблуждениях. Я не пытаюсь рассуждать о «смысле жизни». Не мне заниматься такими вопросами. Я понимаю, почему вы так сражаетесь за все это. Я просто хочу вам сказать, что нет никакого бессмертия (ни для Шекспира, ни для Малютки Тима [и персонажа книги, и исполнителя из Вегаса], ни для величайших героев, ни для самых страшных злодеев, ни для вас, ни для кого бы то ни было), есть лишь одна физическая и абсолютная пустота. Вы скажете, что понимаете это. Так и будет. Затем наступит моя очередь для неожиданного откровения. Я удивлю вас, и спрошу, почему именно ужасы. На этот вопрос вы никогда не могли дать толковый ответ никому, даже самому себе. Вы подумаете (если позволит время) и скажете, что это все из-за надежды ужаса и ужаса надежды. Вы не попытаетесь что-либо объяснить или развернуть ответ. Мы оба так и не поймем до конца, что именно вы имели в виду, но решим, что вы близки к истине, а большего уже и не нужно. После этого обмена репликами мы уже не будем разговаривать, вы уйдете в ваш кабинет, а я буду следовать за вами на расстоянии, как всегда. На время мы расстанемся. Может быть, на час, может быть, на пятьдесят лет. Однако в конце концов наступит последний момент. И неважно, принесет ли мое появление успокоение или ужас, но я заберу вас.

И вашу маленькую собачку тоже.

Дальнейшие вопросы к сомнамбуле

Он длинный, как жердь, одет во все черное, у него черные волосы, и глаза его черны – как два огромных колодца на лице, сколько в эти глаза-колодцы ни заглядывай, все равно дна не разглядишь. И эти его глаза-колодцы видят нас даже сейчас. Его глаза смотрят сквозь толпу зрителей и выбирают нас, ведь таково было обещание сомнамбулы. Нам обещали, что сомнамбула ответит на наши вопросы, что он знает все секреты, ему известно прошлое, и он может заглянуть в будущее. Не успеваем мы толком приготовиться, как к сцене подходит маленький человечек. Мы слишком далеко и не слышим ни его вопроса, ни ответа, который он получает. Мы спешим к сцене после того, как напуганный человечек уходит. Мы не боимся, страх не закрадывается в наши сердца, даже когда мы оказываемся в тени сомнамбулы, и она накрывает нас своими гигантскими очертаниями. Мы зададим наши вопросы и получим на них ответы, какими бы они ни были.

Мы

«До рассвета. До завтра».

Ледяная башня

[Альпинисты]

Солнце здесь не садится. Оно плывет, купается в небе, словно в длинной синей реке. О том, что наступило утро, мы узнаем только благодаря нашим часам.

Роджеру и оператору Майку предстоит взобраться на ледяную башню первыми. Они должны быть первыми.

Мы все – остальные альпинисты-ледолазы – окружаем основание башни и подбадриваем их, хотя некоторые из нас испытывают зависть, ведь нам недостает таланта и опыта Роджера. В начале восхождения нам кажется, что мы можем разглядеть вершину ледяной башни. Когда мы выходили из лагеря, погода была отличная и видимость тоже, так остается и до сих пор. Температура поднялась до минус десяти – вполне благоприятные условия для восхождения на ледяную вершину. Наш гид Лиз говорит, что температура рекордно высокая для Западно-антарктического ледяного щита.

Мы теряем Роджера и Майка из виду, они исчезают в серо-голубом небе на высоте примерно двухсот футов, как вдруг налетает жуткий порыв ветра, и мы уже не видим наших рук в перчатках, даже когда подносим их к самому лицу. Температура падает с пугающей стремительностью. Мы пытаемся связаться с альпинистами по двусторонней радиосвязи, но ни один из них не отвечает. Мы кричим, и наши отчаянные вопли ледяным болезненным комком замерзают у нас в горле.

Мы ждем, когда Роджер и Майк спустятся вниз. Стараемся дождаться их. Лиз заставляет нас вернуться в наши палатки. Некоторых она буквально силой оттаскивает от ледяной башни.

Лиз говорит, что из-за бури может пройти несколько дней, прежде чем за нами приедут из основного лагеря. Лиз мечется по своей палатке, вертит в руках рацию и другое оборудование, словно не знает, как им пользоваться. Несправедливо так говорить, но создается именно такое впечатление. Мы хотим, чтобы она все исправила.

Мы собираемся в ее палатке, присаживаемся на корточки, никто не говорит вслух того, о чем уже всем известно. Через несколько часов буря ненадолго утихает. Мы решаемся выйти, воспользовавшись страховочным тросом, и Лиз находит у подножия ледяной башни похожее на тряпичную куклу тело Майка и его камеру. Трос завязан в узлы вокруг его руки и ног.

Мы смотрим на него. Он по пояс увяз в сугробе самого чистого снега, какой нам когда-либо доводилось видеть. Лицо кажется ненастоящим, а глаза напоминают черные камешки – глаза куклы. И никаких следов Роджера.

[Лиз]

За несколько часов до восхождения Роджер был в моей палатке, в моем спальном мешке. Перед сном мы оба выпили виски, как он выразился: «Для храбрости перед штурмом склона». Роджер был импульсивным придурком. С большими руками и широкими плечами, рельефными, как горная гряда.

Когда Роджер уже спал без задних ног, я несмываемым маркером нарисовала маленькие мультяшные глаза на носках его альпинистских ботинок. Интересно, заметил ли Роджер глаза, пока одевался, или он увидел их, когда начал взбираться на башню и посмотрел вниз на свои ботинки с металлическими шипами, которые так отчаянно вонзались в лед? Мне интересно, увидел ли он их до того, как налетел ветер? И когда глаза навсегда скрылись от него?

[Альпинисты]

Буря снова налетела, пока мы тащили тело Майка в лагерь. Мы завернули его в кокон из непромокаемого брезента и привязали рядом с нашей палаткой. Мы не могли пойти на поиски Роджера. Нам не оставалось ничего, кроме как ждать, пока стихнет буря или пока до нас доберется подмога.

Мы находились где-то посередине между полярной станцией Амундсен-Скотт, принадлежащей американцам, и располагающейся на Южном полюсе, и недавно заново открывшейся станцией Бирд в западной части Антарктиды. Ледяную башню обнаружил транспортный вертолет, летевший в Амундсен-Скотт из Мак-Мердо – станции размером с небольшой город. Мы были на Мак-Мердо перед тем, как отправиться сюда. Там живет больше тысячи человек, даже есть свой банкомат. Три дня подряд мы не спали и веселились без передыха. После загула в антарктическом баре Роджер бегал голышом по взлетной полосе.

Лиз сказала нам, что они (то есть остальные ученые) не знали, как могла сформироваться отдельно стоящая ледяная башня такого размера и почему ее так долго не удавалось обнаружить. Ученое сообщество было встревожено. Лиз считала, что, возможно, это было как-то связано со стремительным таянием ледяного щита, а ледники начинают двигаться как тектонические плиты земной коры, только с куда большей скоростью. Она сказала, что в небольших контейнерах с водой вырастают ледяные шипы, и есть сведения, что точно такие же иглы появились на озере Эри, но высота этих шипов составляет всего несколько дюймов, а не сотни футов. Разумеется, возникли слухи о мистификации, о том, что одна из двадцати пяти стран, чьи базы располагаются на ледяном континенте, решила тайно изготовить ледяную башню, копию тех, что можно увидеть в Швейцарии или в штате Мэн. Но с какой целью? Много ли туристов сможет отправиться в самое труднодоступное место на планете, чтобы совершить восхождение на ледяную башню?

Ледяная башня белеет в лучах солнца, она такая яркая, что если долго смотреть на нее, перед глазами все начинает расплываться. Нам кажется, что по форме она похожа на огромную перевернутую сосульку. Лиз говорит, что она напоминает ей нечто другое. Башня около семисот пятидесяти футов в высоту – это примерно половина Эмпайр-стейт-билдинг. Производители энергетика «Ред Булл» заявили, что спонсируют временную исследовательскую экспедицию к подножию ледяной башни. Когда они выпустили пресс-релиз, в котором подробно описывалось, что первыми в этом лагере поселится наша веселая банда недоделанных кинг-конгов и наше восхождение будет сниматься на видео, многие решили, что башня и правда была возведена руками человека. Во время интервью мы старались уходить от подобных вопросов и предпочитали, чтобы Роджер делал заявления от имени всей группы.

В лагере мы вшестером поселились в двух полярных палатках пирамидальной формы, а Лиз, которая совмещала роли связиста, исследователя и нашего ангела-хранителя, разместилась одна в самой маленькой палатке. Мы должны были провести здесь всего три дня. В крайнем случае – пять дней, а провизии у нас хватило бы на две недели.

Роджер оставался на ледяной башне уже два дня.

[Лиз]

Всю ночь я общалась по рации со станцией Мак-Мердо и пыталась выяснить, когда они смогут приехать к нам. Но они сказали, что это небезопасно.

Я не знаю, что делать, поэтому в конце концов отправила всех альпинистов в их палатки. Не выношу, когда они стоят и смотрят на меня, словно молчаливый хор из греческой трагедии. Я ни в чем не виновата. Они осознавали, насколько опасно такое экстремальное восхождение. Причем экстремальное и с точки зрения высоты, и с точки зрения окружающей среды. Они знали, что температура может оказаться слишком низкой для восхождения, а лед может начать крошиться и отваливаться кусками размером с обеденные тарелки под их ледовыми инструментами.

Когда мы только приехали сюда, все альпинисты собрались у подножия башни; они кричали, свистели, били по ней кулаками и непристойно шутили. Роджер похлопал по ледяному склону, словно башня была уставшей собакой, и назвал ее самой большой перевернутой сосулькой на свете. А мне она напомнила один из тех огромных термитников, которые находят в австралийских пустошах, она казалась бесформенной и готовой в любой момент развалиться на части, но на самом деле ее строение на редкость затейливо, бесконечно сложно, как будто она имеет внеземное происхождение.

Альпинисты спорили, из какого льда возникла башня. Был ли это лед из застывшей воды, или сильно спрессованный горный лед, или их сочетание? Мне показалось, что Роджер был единственным, чью заинтересованность можно назвать искренней. Он сказал, что лед в башне – белый, так как его, скорее всего, наполняют пузырьки воздуха, и что из-за этого непросто будет пользоваться ледорубами.

Я спросила его, считает ли он, что башня полая. По правде говоря, я пошутила.

Он сказал «нет», но его ответ прозвучал с вопросительной интонацией.

[Альпинисты]

Лиз просит нас оставить ее одну на несколько часов, она попытается вызвать спасательный отряд, который заберет нас раньше назначенного времени. Мы берем с собой в палатку одну из раций, садимся, повторяем имя Роджера и слушаем. И вот через помехи до нас что-то доносится: какой-то гул прорывается сквозь белый шум, в нем нет ни ритма, ни мелодии, скорее, он похож на частотные колебания, и мы ощущаем их в своей голове. Чтобы услышать его, даже не нужно слушать. Но мы все равно прислушиваемся, распознаем его и реагируем.

Богатенький мажор из тех, что потом становятся воротилами на Уолл-стрит, и который бросил в свое время Йельский университет, не доучившись всего один семестр, чтобы поехать в Портленд за своим парнем – любителем паркура, начинает надевать термобелье. Он замирает, протягивает руки, затем прижимает пальцы к ушам, открывает и закрывает рот. Он кричит, всхлипывает, глотает слюну и откашливается. Пытается говорить, но это бессмысленно. Его слова как будто ничего не значат, и мы забываем их сразу же после того, как он их произносит.

Вермонтец пританцовывает в своих белых в черную крапинку зимних штанах. Он не надел куртку, и помимо штанов на нем только термобелье. Он отцепляет висящий на поясе ледоруб и прижимает язык к его острому кончику так сильно, что выступает кровь. Вторую руку он засовывает в штаны и начинает кричать.

Двадцатидвухлетняя альпинистка – самая молодая из нас. У нее зубной протез на верхней челюсти – несколько зубов она потеряла во время игры в регби. Она привязывает альпинистские кошки к босым ногам нейлоновыми шнурками от ботинок, и кажется, что у нее выросли стальные когти. Она жует свой протез, хрустит им и выплевывает кусочки керамических зубов.

Повар-самоучка, чье детство прошло в различных сиротских приютах Атланты и ее окрестностей, пока в возрасте пятнадцати лет он окончательно не сбежал оттуда, осторожно обматывает вокруг шеи веревку. К каждому концу он прикрепляет по десятисантиметровому ледобуру. Он пытается положить один из ледобуров себе на руку. Но тот соскальзывает и острым концом оставляет рваную рану на его коже.

[Лиз]

Когда мы пили виски у меня в палатке, Роджер гладил ступней икру моей ноги. Я ненавижу, когда ко мне прикасаются ноги других людей, но его не остановила. Виски помогает оттаять во всех смыслах слова.

Он спросил меня, почему девять из двенадцати месяцев в году я провожу на антарктических станциях вместо того, чтобы… тут он осекся, предпочитая не озвучивать более удачные варианты. Я хотела солгать ему, сочинить историю о том, что мое детство прошло в глухом бедном поселке на Аляске, родители пили и плевать на меня хотели, поэтому жизнь среди снега и холода – это единственное, что я заслуживаю. Но вместо этого рассказала о том, как однажды нашла мертвую крольчиху в сугробе у нас на заднем дворе. Я взяла ее в дом, закутала в одеяло и прижала к груди, пытаясь согреть и спасти.

Рассказав историю о крольчихе, я замолчала. Мы еще выпили. Потом я начала дразнить его, говорить, что я единственный человек, который поможет ему уцелеть посреди Антарктиды.

Он спросил, спасу ли я его, если он застрянет в сугробе.

Я сказала ему, чтобы он перестал трогать меня своей мерзкой ногой, а потом поцеловала.

[Альпинисты]

Мы выходим из палатки. Здесь так холодно, что кровь стынет в жилах. Мы не видим башни, но знаем, где она. Нам не нужна рация, чтобы услышать ее. Мы идем, вытянув руки вперед, пока они не упираются в ее основание. Мы вслепую размахиваем нашими топорами. Знакомые вибрации передаются из запястий в предплечья, и это приятное ощущение. Башня сдается под остриями наших ледовых инструментов и когтями наших кошек. Мы начинаем подниматься вверх, отрываемся от поверхности ледяного континента. Буря стихает, и даже если и не стихает, она будто перестает существовать, а мы пробираемся внутрь башни и видим, как там что-то движется, клубится или течет, как вода в ручье, как кровь в венах.

Мы смотрим вверх, мы смотрим вверх и видим башню и ее великолепный белый лед – невероятно яркий, сияющий в вечности, сияющий в бездне.

[Лиз]

Мне наконец сообщили, что два вертолета из ближайшей швейцарской базы попытаются добраться до нашего лагеря и вывезти нас в течение двенадцати часов, если появится окно в неожиданно налетевшей свирепой снежной буре.

Возможно, окно уже начало открываться. Слабый солнечный свет пробивается сквозь серое небо. Я пытаюсь связаться по рации с палаткой альпинистов, но мне никто не отвечает. Нельзя было надолго оставлять их одних. Я иду, держась за страховочный трос, хотя и так все хорошо вижу, но, черт возьми, в палатке их нет. Повсюду, словно в комнате безалаберного подростка, разбросаны одеяла, пустые бутылки, обертки от еды, одежда и альпинистское снаряжение. На полу и на стенах я нахожу пятна крови.

Я зажигаю факел, хотя солнце теперь светит очень ярко. Я щурюсь и достаю солнечные очки, чтобы спастись от безжалостного света. Горящий факел оставляю около их палатки. Вопреки всему я надеюсь, что альпинисты ждут меня у подножия башни, что в порыве безрассудства они решили организовать там дежурство на случай возвращения Роджера. Я не знаю, когда они ушли из палатки, но видимость могла быть плохой, и не исключено, что они не нашли башни и забрели далеко от лагеря. Я размышляю о том, что они могли заблудиться на ледяных просторах, однако когда я подхожу к башне, я вижу их.

Они находятся примерно в пятидесяти футах над землей и не двигаются. Они – грязные черные точки на немыслимой белизне башни. Жучки, застывшие в янтаре. Я вижу, что их руки и ноги тоже в ледяном плену. Только у женщины-альпинистки, застрявшей по пояс во льду, руки свободны. Она откинулась назад, словно пытается как можно дальше отстраниться от башни и тщетно тянется вниз, к земле.

Я бью по льду кулаками, он мягкий, пластичный и даже липкий. Во льду что-то мелькает: тень или галлюцинация. Я быстро прихожу в себя, кричу их теперь уже забытые имена, а в ответ слышу лишь тишину, она жужжит у меня в ушах, так что начинает кружиться голова, а к горлу подкатывает тошнота. Я падаю на четвереньки и понимаю – под слоем только что выпавшего снега что-то есть. Я раскапываю снег обеими руками и нахожу Роджера. Он лежит лицом вниз, отвернувшись от меня. Я уже достаточно откопала его, чтобы перевернуть, но боюсь делать это.

Тогда я начинаю разговаривать с его затылком. Я рассказываю Роджеру, что нашла мертвую крольчиху через неделю после того, как мой отец покончил с собой. Он был учителем физики в старшей школе, ученики любили и ценили его. Ни другие учителя, ни моя семья – никто не понимал, как подобное могло случиться. Его самоубийство было таким неожиданным. Впрочем, мы с мамой видели – с ним что-то происходит. Он замкнулся, отстранился от нас. Мы не знали, что делать или как это исправить. Как вообще кто-то может что-то исправить? Папа говорил мне, что проводит много времени один, потому что ему нравится слушать звуки в своей голове, и он слушал их все дольше и дольше. Конечно, он рассказал мне об этих звуках только потому, что ему хотелось, чтобы я о них спрашивала.

Я взяла ту мертвую крольчиху к себе в комнату, и она две недели пролежала у меня в кровати. Я открывала в комнате окно, чтобы избавиться от запаха и мух. Была зима, но мух оказалось на удивление много. Шерсть у крольчихи стала отваливаться рыхлыми комками, но я все равно не хотела с ней расставаться. В конце концов, я похоронила крольчиху вместе с подушкой и простыней, когда ее голова сдулась, как шарик, пролежавший неделю после дня рождения.

Когда я заканчиваю рассказывать Роджеру свою историю – на самом деле это еще не вся история, а только ее часть, – до меня доносится шум приближающегося вертолета. Но он какой-то странный. Такое ощущение, что лопасти винта движутся неритмично, а затем шум становится невероятно громким, будто вертолет собирается приземлиться прямо на меня: я чувствую это моей кожей, моей кровью. Слышатся произносимые шепотом слова какого-то первобытного языка; шепот полностью захватывает меня, и я знаю: это те самые звуки, которые слышал мой отец, и со временем все начинают слышать их.

Я поднимаю голову. Ледяная башня взмывает в самое небо и дальше. Она действительно полая. И у нее есть внутренности. И внутри у нее лица, облепленные мухами. Я отворачиваюсь и смотрю вниз. Я не вижу глаз, нарисованных на моих ботинках – мои ноги по лодыжки увязли во льду, и я не могу пошевелиться. А потом я слышу, как Роджер снова спрашивает меня, спасу ли я его.

Общество монструозности

Пояснение для читателей

Вы не знаете языков, на которых говорят в нашем городе и уж тем более – в нашем районе. Потому что вам это не нужно. Вы ничего не хотите слышать и ничего не хотите видеть. Это происходит уже давно, так давно, что вы даже не помните, когда все случилось с вами – а ведь бывает и иначе. Но история не об этом.

Хотя нет, каждая история об этом. Я хочу поделиться с вами тем, что знаем мы. Возможно, вам будет трудно понять поступки членов Общества монструозности, но это исключительно ваши трудности.

Они были не такой уж и фантастической четверкой

Они – наши соседи. Живут в таких же многоквартирных домах, которые теснятся рядышком стена к стене, словно пустые коробки из-под пиццы, брошенные в кучу в том греческом ресторанчике на Нортон-стрит. Они – четверо наших детей: три девочки и один мальчик. Каждый учебный день, по утрам, маленький белый микроавтобус с эмблемой частной школы и девизом, написанным на латыни красно-черными буквами, подбирает их на углу Северного проспекта и Дауни-стрит в 5:30 утра. Когда они садятся в микроавтобус, небо над городом все еще серое, а на витринах магазинов опущены металлические решетки, похожие на подъемные мосты замков.

Посмотрите на них, вот они – в своей школьной форме: на девочках – юбки в сине-зеленую клетку, длиной непременно чуть ниже колена, белые блузки на пуговках и синие пиджаки; на мальчике – слишком узкие брюки цвета хаки, изрисованные ручкой, точно такой же, как у девочек, синий пиджак, элегантно повязанный зеленый галстук, а черные волосы будто приклеены ко лбу. Вечером микроавтобус высаживает их на том же углу обычно в шесть, но иногда в восемь, если у них какие-нибудь дополнительные занятия. Двое из детей занимаются спортом (пусть и без особых успехов), еще одна ходит в драмкружок, последний только и делает, что читает книги. Прошло два месяца после того как началась их учеба в девятом классе частной средней школы, и за это время они прошли больше, чем мы за целый год. Они вытянули счастливый лотерейный билет, когда учились в пятом классе, и ходят в загородную дневную школу Святой Девы Марии совершенно бесплатно. Многие из нас рады за них и поддерживают, постоянно напоминая, какая им выпала прекрасная возможность, что ее грех упустить и нельзя позволять отдельным личностям (как в школе, так и дома) своими словами и поступками мешать им доучиться и закончить школу. Другие же считают, что это бред – вот так выбрать четырех детишек, всего четырех из всей округи, это удар по нашему и без того избитому лицу, каждодневное напоминание, что среди нас, дремучих масс, бывают исключения. Некоторые не упускают возможности отыграться на этой четверке. Это нечестно, и подобное поведение не вызывает у нас чувства гордости, но нам приходиться так поступать – нас вынуждают, словно другого выхода нет. Дети в таком возрасте, а также те, что помладше, да и подростки постарше, бросившие школу и, конечно же, взрослые, ненавидящие их за то, что им выпал шанс, которого у нас никогда не было, – все мы стараемся усложнить им жизнь. Мы ведем себя с ними как предатели, как самые худшие из врагов.

Перейдя в седьмой класс, они назвали себя «Не такая уж и фантастическая четверка» (один из них читает комиксы, так что ничего удивительного). Жалкая попытка оправдаться с помощью самоиронии. Однако дурацкое прозвище испортило все еще больше: оно будто намекало на то, что они пытаются отделиться от нас, что они не такие, как мы, что они лучше нас и заслужили право на бесплатное образование – то есть никто из нас не заслужил, только они.

Но в этом году они изменили название своей группы, когда перешли в девятый класс. В этом году вообще все изменилось.

Что они рассказали нам

В начале сентября выяснилось, что все четверо уже не выглядят как дети – они превратились в долговязых нескладных подростков. Вытянулись, стали более шумными, сильными, умными и одновременно глупыми, а еще они стали опаснее. Но насколько опасным ты можешь выглядеть, когда на тебе форма ученика католической школы? Как бы там ни было, теперь они были уже достаточно взрослыми, значительными и большими (в плане роста, что касается поведения, тут им пока еще расти и расти), чтобы вымещать свое раздражение на младших ребятишках, которые бегали за ними и дразнили их (нет нужды в точности пересказывать, что именно они говорили; мы все это слышали, и лишь некоторые из нас пытались внушать им, чтобы они больше так не поступали).

Эти четверо сказали малышам (которые осыпали их совсем не детскими оскорблениями), что теперь взяли себе новое имя и никто больше не будет доставать их. Они объяснили, что выбрали другое название, потому что нашли монстра. Сказали, что утром первого дня, когда у них начались занятия в старшей школе, долго ждали микроавтобус, а тот все не появлялся, и тогда мимо них через площадь проехал пустой девятый автобус, и одна из девочек, самая высокая, которая однажды станет красавицей, увидела, что сзади на автобусе сидит монстр, уцепившись лапами за бампер. Когда же автобус свернул за угол, существо упало и покатилось по улице, пока не ударилось о кирпичную стену бразильского рынка да так, что от нее откололся кусок. (В стене и правда есть скол, в самом низу, около асфальта. Никто больше не знает, как он там возник, или, по крайней мере, никто не может доказать свою правоту.) Один из ребят сказал, что это был ленивец с длинными, как пожарные шланги, руками. Другая, что у него были длинные белые волосы, похожие на спагетти, и создание напоминало городского йети, хотя это было не совсем верно и не объясняло, почему оно двигалось так, словно в его теле не было костей. Еще одна сказала, что туловище монстра покрывала не шерсть, а нечто вроде волокна, усиков или тонких щупалец, которые были живыми, могли двигаться и хватать все, что заблагорассудится, и что существо было не белым, а какого-то тусклого грязного цвета, и его окрас немного изменился, когда оно упало на асфальт. Все четверо ни капли не испугались и подошли к нему, а оно лежало и издавало звуки, которые никто из них не смог описать. Не сказав друг другу ни слова, они помогли ему подняться, а когда оно встало, то оказалось огромным – выше более чем десятифутовой рыночной стены. Ребята толком не объяснили, дотрагивались они до монстра или нет; просто сказали: «Помогли ему подняться», но не уточнили, в чем именно заключалась эта помощь и каким монстр был на ощупь, хотя мы и спрашивали их. Как бы там ни было, но они отвели это уродливое создание за рынок, в маленький U-образный переулок, что заканчивался тупиком. Там неподалеку была дешевая столовая и магазин фиксированных цен, около которого валялись мешки, стояли мусорные баки и перевязанные веревкой коробки из гофрированного картона, так и не отправленные на переработку, а еще бегали крысы размером с собак. Ребята сказали, что устроили там для монстра гнездо, дом, и каждое утро перед школой навещали его, проверяли, все ли с ним хорошо. Они могли общаться с ним без слов, а одна из них даже навещала его ночью, чтобы ему не было одиноко и чтобы покормить его. Они заявили, что если кто-нибудь еще будет их дразнить из-за того, что они ходят в такую школу, то его скормят монстру.

Они сказали, что теперь у их группы новое название, они теперь «Общество монструозности», и да, это было дурацкое название. Его придумала та, что ходила в драмкружок. А еще одна сказала (но мы тогда не обратили на это особого внимания, так как вся история в то время казалась скорее странной, чем пугающей), что монстр большой, злобный и вечно голодный.

К.Г.: Что нам известно и не известно о случившемся с ним

К.Г. был крупным пятнадцатилетним парнем и хулиганом, каких еще поискать. У него были усы, мускулы и мерзкий характер. В школу он ходил два, может, три раза в неделю. Не то чтобы он хорошо умел драться, но был сильным: мог выдержать удар, а потом врезать так, что мало не покажется. Ребята говорят, что дело даже не в его неуправляемом характере, просто он был такой и все тут. А еще, когда ему казалось, что его никто не видит, он любил петь. Певец из него был так себе. Его отец работал в ночные смены на электростанции, а мать иногда не приходила домой. К.Г. тоже частенько не возвращался, поэтому когда он пропал, никто из нас поначалу не обратил на это особого внимания.

Мы знаем, что он назвал историю Общества монструозности чушью после того, как его младший братик вернулся домой в слезах и рассказал ему о произошедшем или свою версию этой истории. Никто из нас не поверил в нее, мы предпочли проигнорировать слова членов Общества. Или даже не проигнорировать, а просто выждать и посмотреть, чем все закончится. На следующее утро после того, как Общество заявило о своем создании, К.Г. не пошел в школу. Он весь день и начало вечера сидел и ждал, когда микроавтобус привезет тех четверых. В конце концов микроавтобус приехал.

К.Г. даже не дождался, когда они выйдут. Он принялся кричать, угрожать, бить по микроавтобусу и колотил по нему до тех пор, пока тот не свернул на проезжую часть. Клянусь богом, он оставил вмятину на кузове – такие можно увидеть на банке с газировкой, а еще она напоминала скол на стене бразильского рынка. Мы не знали, было ли это случайностью или здесь существовала некая связь, а возможно, рассказанная Обществом история обладала какой-то особой силой, и слова его членов впоследствии должны были воплотиться в действия, но потом мы часто говорили о том, что все началось именно со вмятины, оставленной К.Г., что вмятина возникла в том самом месте, где впервые появился монстр. Микроавтобус уехал, а мы все смеялись и качали головами, пока К.Г. продолжал орать на участников Общества, срывал у них с плеч сумки с книгами, ставил им подножки, когда они, стараясь не обращать на него внимания, хотели уйти. А потом он обхватил своей толстой рукой мальчишку (который здорово вымахал, но все равно до К.Г. ему было еще далеко), слегка сжал его, несколько раз несильно ударил в живот, и как будто случайно, хотя на самом деле специально, стукнулся с ним лоб в лоб. И все это нападение произошло на коротком отрезке пути от угла, где их высадил микроавтобус, до переулка за рынком. Они остановились в переулке, словно приверженцы какой-нибудь секты, и принялись глазеть в пустоту. Мы не знаем, увидел ли К.Г. там что-нибудь. Он нам ничего не сказал. Общество предложило ему встретиться позже, тем же вечером на том же месте. Эти четверо также потребовали, чтобы он пришел один. Возможно, К.Г. видел монстра, видел нечто или почувствовал чье-то присутствие, а может быть, предложение было таким странным, неожиданным и звучало так грозно (он наверняка подумал: «Неужели они решили, будто смогут подкараулить меня в этом переулке и напасть?»), только он вдруг растерялся, не знал, что сказать или сделать, и потому ответил: «Ладно» и позволил им уйти, а сам остался у входа в переулок и не двинулся дальше.

Кое-кто видел, как К.Г. ушел после этого домой, а некоторые говорили, что он слонялся по городу. Кто-то видел, как он покупал вместе с друзьями буррито в такерии «У Розанны», а кто-то – как поздно вечером он стоял на углу у бразильского рынка. Сам я видел, как он ощупывал вмятину на стене. Точно, своими глазами видел. Но никто не видел, как он входил в переулок. Или выходил из него. С тех пор он исчез. Да, некоторые утверждали, что он попал в какую-то передрягу и не смог из нее выпутаться, а еще, что он сбежал, потому что многие сбегают или пропадают (и далеко не всегда по вине монстров). Кто-то говорил, что он теперь живет в другой части города у своих кузенов. С ним могло случиться что угодно.

Но одно мы знали наверняка. Никто больше не встречал его. Никто не мог доказать, что видел его или в самом деле знает, что с ним случилось.

Что, по их словам, случилось с К.Г.

Участники Общества заявили, что они ничего не делали. Тем вечером они только встретились с ним в переулке и наблюдали за ним и монстром. Они сказали, что К.Г. подошел к монстру добровольно (по их словам) и все время повторял: «Что это?». Сначала он приблизился, но не вплотную, так как не хотел дотрагиваться, прикасаться к созданию. Стоит отдать ему должное: он был не очень напуган, но некоторая напряженность в нем все же была заметна. Однако затем К.Г. стал выделываться, заявил, что это всего лишь больная собака или пара больных собак, начал отталкивать от себя ребят. Актрисуля врезалась в стену забегаловки и потом показывала нам царапину у себя на затылке, оставшуюся от удара. Когда это случилось, Общество заявило, что теперь, раз он так поступил, все кончено, они уже не смогут защитить и спасти его. Обратного пути не было. Они сказали, что у него больше нет шансов. Монстр вышел в переулок, схватил К.Г. своими чудовищными руками и потянул его в рот. Его пасть распахнулась и стала широкой, как автострада: сначала не стало половины тела монстра, а потом и весь он исчез, остался только один рот. И зубы. Они говорили про зубы: большие острые треугольные, влажные от слюны и желудочного сока. Они всем рассказывали, что монстр съел К. Г. Он ел неаккуратно, не как в ресторане, а был очень неряшлив. Он разорвал К.Г. на части. Отгрызал и отрывал от него корчащиеся дрожащие куски. Ребята утверждали, что в жизни не видели ничего ужаснее. Члены Общества также сказали, что в школе их заставили прочитать поэму «Беовульф», но то, что случилось с К.Г., было даже хуже судьбы жертв Гренделя. И они назвали монстра Гренделем, а переулок стал теперь именоваться Логовом Гренделя (как же эти слишком умненькие ребятишки любят всему давать названия, правда?). Они признались, что не хотят снова увидеть, как с кем-нибудь случится то же самое, что с К.Г. И попросили нас больше не задирать их.

Что мы нашли

Ничего.

На четвертый день после исчезновения К.Г. мы всей гурьбой отправились в переулок, но не обнаружили там ничего необычного. Никаких следов гнезда и уж тем более Логова Гренделя. Никаких признаков яростной борьбы. И точно никакой крови, осколков костей, обрывков одежды и кроссовок, никакой мерзкой слизи, которую, как нам казалось, должен был оставить прожорливый монстр. И самого монстра тоже не нашли. Это был просто грязный вонючий переулок, где эхом отдавался грохот от проезжавших мимо автобусов, грузовиков и автомобилей, которым не мешало бы сменить выхлопную трубу. Самый обычный переулок, не так ли? Но вместе с тем он был не совсем обычным. Здесь что-то произошло. Мы чувствовали это. Ощущалась смутная тревога, как отголосок, отзвук, воспоминание о произошедшем здесь насилии. Как будто тут присутствовало что-то неосязаемое; подобное чувство испытываешь, когда смотришь на разбитое окно. Мы это ощутили и начали спорить, а потом разозлились, потому что теперь было ясно, что вся история с монстром – полная чушь.

Мы пошли по квартирам, где жили члены Общества, стучались им в двери. Требовали, чтобы они вышли к нам, ответили на наши вопросы. Ставили их перед фактом, что нам так ничего и не удалось найти (Включая К. Г. Где он? Куда подевался?).

Все члены Общества, позади которых стояли их мрачные родители, смотрели на нас и говорили, что К.Г. заслужил то, что с ним случилось, и если то же самое случится с нами, значит, и мы этого заслуживаем (возможно, они были правы насчет некоторых из нас, но пошли они за такие слова!). Они снова рассказывали нам о К.Г. и о монстре и закончили свою историю словами: «Оставьте нас в покое. Не то пожалеете». Все они говорили одно и то же, как будто повторяли заученную речь.

Фразу «не то пожалеете» они произносили шепотом, но, если постараться, ее можно было расслышать. Мы слышали. Все четыре раза.

Пропали еще многие

После того, как мы сходили к членам Общества, каждый вечер под конец школьных занятий кто-нибудь подкарауливал на углу микроавтобус, который привозил их. Это стало новой традицией, можно даже сказать, ритуалом; мы воспринимали происходящее как данность и должны были это принять и смириться с этим, как принимаем все остальное дерьмо и миримся с ним, и, к нашему безграничному стыду, мы выполняли эти негласные правила. Не думайте, что вы сильно отличаетесь от нас. Вы так же будете следовать правилам.

Нет, разъяренная толпа людей, охваченных праведным гневом, не смела с лица земли микроавтобус и членов Общества. Но всегда находился какой-нибудь высокий, словно каланча, мальчишка; или подросток, которого все на свете смущало и сбивало с толку и который не понимал, почему все происходит так, а не иначе; или же взрослый, который уже даже и не пытался понять, почему все происходит так, а не иначе. И каждый вечер, всегда кто-нибудь непременно бил микроавтобус по тому же самому месту, что и К.Г., а потом этого кого-то уводили в тот пустынный переулок. (Помните, мы говорили, что осматривали переулок? Он был пустынным. И мы будем осматривать его снова и снова, и там по-прежнему никого не будет, и мы станем осматривать его всякий раз после очередного исчезновения.) А затем поздно вечером по необъяснимой причине, следуя необъяснимым правилам, этот кто-то возвращался в переулок, входил в него вместе с членами Общества и после этого исчезал.

Сейчас конец октября, и напрашивается сравнение с опадающими листьями. Впрочем, сравнивать наших пропавших друзей с листьями неправильно, настолько неправильно, что ты этой неправильности почти не замечаешь.

Как бы там ни было, но с наступлением сумерек мы устраиваем обходы квартир членов Общества. (Наша маленькая группа разрасталась по мере того, как росло число пропавших.) Мы стучим в их двери, как стучали, когда исчез К. Г. Мы не ожидаем получить от них ответы или услышать выводы, которые нас удовлетворят, нами руководят скорее беспомощность и отчаяние. Члены Общества терпеливо повторяют всякий раз одну и ту же историю и просят нас оставить их в покое.

Мы с тобой входим в переулок, а затем покидаем его

Там, на углу, сидит самый маленький мальчик. Ему не больше восьми или девяти лет. Он расположился на краю тротуара, руки держит на коленях, а ногами катает бутылку. Я не знаю его имени. Когда я прохожу мимо, то спрашиваю, что случилось, но он не отвечает мне. Я пытаюсь выяснить, где его родители или бабушка с дедушкой. Потом я интересуюсь, почему он не в школе, и он снова не отвечает. Я возвращаюсь и сажусь на крыльце своего дома, который находится неподалеку от того угла. Я вижу, что мальчик ждет микроавтобус. Я представляю себе монстра, если он вообще существует (может ли он существовать? может ли он не существовать?), как он открывает свою пасть, чтобы съесть мальчика. Не знаю, как остальные, но я больше не готов с этим мириться. Что-то должно измениться. Мы должны это изменить.

Микроавтобус подъезжает. Мальчик не уходит со своего места, и микроавтобус останавливается посередине улицы. Такси и машины лениво сигналят и объезжают его. Члены Общества выходят из микроавтобуса. Они выглядят старше. Как они могли так сильно повзрослеть за два месяца? Но они все еще дети, и мы не должны об этом забывать. А еще один ребенок – малыш, который сидел на углу, – встает и бросает стеклянную бутылку в микроавтобус. Бутылка разбивается на множество сверкающих осколков. Это почти что красиво. Микроавтобус не останавливается и, покачиваясь, как пьяный, продолжает двигаться по установленному маршруту. Я по-прежнему сижу на лестнице на крыльце моего дома и ничего не предпринимаю. Еще не время. Слишком рано. Я вижу все, что мне нужно, и этого пока достаточно. Члены Общества ничего не говорят мальчику, а мальчик ничего не говорит им, и вместе они идут к переулку, который напоминает зев. В этом есть что-то символичное, не правда ли? Они стоят и смотрят, и не происходит ничего особенного, по крайней мере я ничего такого не вижу. Время не замедляется, город не перестает жить своей жизнью.

Члены Общества, как всегда, быстро уходят, но они вернутся. Мальчик остается там. Он садится прямо на тротуар и сейчас напоминает точку посреди предложения. Когда мы проходим мимо (потому что у нас есть дела, жизнь в городе идет своим чередом, как я и сказал), он не двигается с места, и мы вынуждены обходить его. Я прохожу мимо него три раза и все время говорю ему, чтобы он возвращался домой, забыл обо всем и пообедал. Он ничего не отвечает. Мальчик маленький и худой, его руки и ноги, как лапки у щенка. Я покупаю ему протеиновый коктейль в спорт-баре. Это не полноценный обед, но лучше, чем ничего. К моему удивлению, мальчик берет коктейль и выпивает его. Он говорит мне резким голосом (все еще тоненьким и слабым, и это окончательно разбивает наши и без того измученные сердца), что он брат К.Г. (как же мы сразу не догадались). Он просит меня вернуться на свое крыльцо. Я отвечаю ему, что вернусь позже.

Я смотрю, как он ждет членов Общества, а между тем на улицах загораются фонари, и температура начинает быстро понижаться, едва солнце скрывается за крышами домов. Часы идут, и я продолжаю наблюдать. Ни на что не отвлекаясь. Остальные проходят мимо мальчика по переулку, как будто здесь ничего и не ожидается в скором времени, как будто мы и не следим за ним.

Позже появляются члены Общества монструозности, они приходят по очереди, с разных сторон. Мальчик не встает с тротуара, пока не показываются все четверо.

Я кричу на них. Ведь только так я смогу их остановить, правда? Какой же я идиот, если думаю, что в состоянии предотвратить то, что сейчас совершится! Члены Общества не обращают внимания на мои возмущенные крики с крыльца дома. Они входят в переулок по одному, двигаясь как единая процессия. Я вскакиваю со ступеней и бегу (я хромаю на одну ногу и это, скорее, не бег, а быстрая ходьба), мне нужно успеть остановить мальчика, пока он не вошел в переулок. Он еще слишком юный (а если бы ему было на два года, на пять или десять лет больше, это изменило бы что-то?). Все это для него – слишком во всех смыслах слова. Это неправильно. Монстр достал нас, и да, мы верим, что монстр существует, и всегда в это верили.

Город по-прежнему живет своей жизнью. И жизнь в нем не остановится ради всего этого или ради нас; она никогда не останавливалась, и так будет всегда. Я не знаю, как у меня это получается, я и не думал, что могу так быстро бегать, однако я добираюсь до переулка раньше брата К.Г. Я хватаю его за рубашку, за воротник сзади, он кричит и бьет меня по рукам. Он пытается вырваться, но для этого ему приходится попятиться назад и выйти из переулка. Я не особо быстрый, сильный или крутой, по крайней мере, не такой крутой, как раньше, но я достаточно большой, чтобы преградить ему вход в переулок. Брат К. Г. теперь кричит во всю глотку и пытается прошмыгнуть мимо меня, пролезть у меня под ногами, но я не позволяю ему сделать это. Он орет на меня. Я говорю ему тихим голосом, чтобы шел домой. Он не сдается, я начинаю уставать. Я дышу тяжело, в груди чувствуется резкая боль, как будто туда воткнули маленький нож. Он с разбегу врезается мне в живот плечом, но я толкаю его в ответ, наверное, сильнее, чем следовало, и он отлетает назад и падает на задницу. Я говорю ему: «Пожалуйста». Может быть, моя просьба подействует на него. А может, он просто сдастся. Я не знаю. Я не уверен, что он уйдет, поэтому, пользуясь его замешательством, поворачиваюсь и сам бегу в переулок. Ведь только один из нас может туда войти, правда? Таково правило.

Переулок по-прежнему выглядит совершенно обычным. Так и есть. Контейнеры и мусорные баки, раскрашенные разноцветной краской из баллончиков. Черные скелеты пожарных лестниц свисают со стен домов. Там нет никаких монстров.

Члены Общества монструозности стоят у стены позади бразильского рынка. Если они и удивлены тому, что вместо мальчика пришел я, то никак этого не показывают. В руках у них ножка от стула, кусок арматуры, согнутый пополам знак «ПАРКОВКА ЗАПРЕЩЕНА» и металлический прут, на конце которого когда-то, возможно, крепилось велосипедное сиденье. Они глядят на меня. Они смотрят на меня и держат эти штуковины на изготовку, словно оружие.

Я кричу на них, спрашиваю, что они, черт возьми, творят? Они собирались избить маленького мальчика, который еще ничего не понимает, а теперь вместо него побьют меня? Они не реагируют. Я теряю над собой контроль, выкрикиваю те ужасные и несправедливые оскорбления, которыми осыпали их некоторые из нас, а также те, которые, как мне известно, им приходится выслушивать в их школе для богатых; я стараюсь все им высказать. А потом слышу, как откуда ни возьмись, из-под мешков мусора позади меня что-то появляется. Оно разбрасывает мешки и переворачивает один из мусорных баков, и оттуда мне на кроссовки вытекает какая-то вонючая жижа. Создание выше меня, намного выше, на мгновение оно кажется мне похожим на человека, а потом сходство пропадает, и движется оно как в фильме, часть кадров у которого пропала, оно вроде как белое, но потом становится темным, у него то две руки, то через миг – много, а потом – ни одной, оно то растет, то уменьшается в размерах, то растягивается, то сжимается. И оно приближается ко мне. Я оборачиваюсь, и члены Общества начинают наступать на меня, а я весь дрожу, ноги не слушаются, я сгибаюсь пополам, как робот, у которого сели батарейки, и одно из моих колен опускается на влажный асфальт. Члены Общества поднимают свое оружие над головами и над моей головой тоже, замахиваются изо всех сил, но вдруг проходят мимо меня и нападают на монстра, яростно размахивая оружием. Я отползаю в сторону, но недалеко, сижу на заднице, как тот маленький мальчик, и наблюдаю. Сначала я думаю, что мне удалось переубедить членов Общества, показать, насколько они были неправы; да, я их переубедил, и теперь все закончится. Но пока я смотрю, как они колотят эту тварь, словно хотят разбить ее, как пиньяту, и в ней уже появились отверстия, из которых течет кровь; как они потом роняют свое оружие и продолжают бить монстра голыми руками, как ломают его конечности о колено, как пальцами протыкают и рвут его шкуру, его кожу, и слушаю, какие ужасные звуки издает создание – я услышал бы их, даже если бы у меня не было ушей… и я понимаю, что все это происходит не из-за того, что я сказал или сделал; нет, это случается каждый раз, когда они заманивают кого-нибудь в переулок к монстру. Они поступают так каждый раз.

Я кричу и ничего не могу поделать, потому что они не остановятся, а монстр выглядит как игрушка, которую всю искрутили и изогнули в разные стороны, он дергается и отчаянно пытается вернуть себе прежний облик, и это самое ужасное, что мне приходилось видеть. Избиение продолжается час, но они не убивают его. Я все еще слышу, как он дышит.

Наконец, члены Общества останавливаются. Они останавливаются и медленно с трудом уходят из переулка, не сказав ни слова ни мне, ни друг другу. Монстр все еще лежит там. Он стал меньше, чем прежде. А может быть, он всегда был таким, а то, каким я его запомнил, было всего лишь каким-то трюком? Я уже не уверен в том, что видел прежде, и даже в том, что вижу сейчас. Но я знаю, что теперь тоже должен исчезнуть из этого района. Я встану, дойду до остановки метро на Дауни-стрит, сяду на поезд, уеду куда-нибудь и никогда больше не вернусь. Как я могу вернуться сюда после всего, что мы сделали и не сделали, после всего, что увидели? Как любой из нас может так поступить? Но я все равно не знаю, куда подевались остальные после своего исчезновения. Мне это не известно. Мы просто уходим.

На улице холодно, но я не мерзну. Я встаю; боль в сердце утихла, а ноги снова слушаются меня. Может быть, я не поеду на метро, а прогуляюсь. А потом у меня появляется идея – самая лучшая за всю мою жизнь: я заберу монстра с собой. Я сделаю это. Все так просто. Я могу спасти всех остальных в нашем районе от этого непрекращающегося безумия. Могу спасти нас и вас и забрать это бедное ужасное создание.

Я подхожу к монстру, но не знаю, как поднять его, как обхватить руками, ведь вся его шкура изорвана и изодрана, сам он изломан и измят, из дыр на его теле сочится кровь и какая-то жидкость, а изо рта доносятся жалобные стоны. Его мех рыхлый на ощупь, как будто эта шерсть (это действительно шерсть, а не что-то иное?) отвалится от одного моего прикосновения. Но она не отваливается, а остается на месте. Я чувствую, как создание старается не развалиться на части ради меня и позволяет мне собрать его воедино, как связку рассыпавшегося хвороста. Я перекидываю его через плечо и прижимаю к груди обеими руками. Я стараюсь, чтобы меня не вырвало от его запаха, затем делаю один шаг, второй и выхожу из переулка.

Я сосредоточиваюсь на том, чтобы поскорее уйти отсюда, исчезнуть, и, пока иду через мой район, а потом – через следующий, затем еще через один и еще, и еще, больше всего я боюсь не того, что монстр поправится и нападет на меня, нет. Знаете, сильнее всего меня пугает то, что эта моя блестящая идея на самом деле не так уж и хороша.

Что, если все те, кто пропал до меня, уходили куда-то, унося с собой своих собственных избитых монстров?

Ее красная правая рука

Дом, в котором они теперь жили, был небольшим одноэтажным строением с двумя спальнями, разделенными узким коридором, который примыкал к крохотной кухне. Довершала картину одна-единственная ванная комната. Стены были деревянными, и, хотя окон было на удивление много, внутри почти всегда царил полумрак.

Дом, в котором они теперь жили, находился довольно далеко от их прежнего дома и от друзей Джеммы. До новых соседей и новой школы Джеммы путь тоже был не близкий. Осенью ей приходилось идти пешком двадцать пять минут до автобусной остановки, а потом еще двадцать минут ехать до школы. Зимой, когда землю покрывало толстым слоем льда и снега, дорога отнимала еще больше времени.

У дома, в котором они теперь жили, был большой двор, заросший ленивой желтой травой и сорняками. Участок окружал лес. В лесу росли усталые деревья, которые вечно прогибались и легко сбрасывали свои листья, иголки и тайны. Деревьям нельзя было доверять.

Отец Джеммы выбрал этот домик, потому что на границе участка, на опушке леса, находился Транделлский колодец.

Колодцу было уже несколько сотен лет. Кольцо из камня и раскрошившейся известки поднималось над землей на высоту примерно трех футов, а отверстие было достаточно широким, чтобы через него мог пролезть Дэниел Уэбстер вместе с дьяволом[33]. Деревянный навес колодца напоминал съехавшую набекрень шляпу, а кровельная черепица едва держалась на нем и вот-вот готова была выпасть, как молочные зубы у ребенка. У колодца не было насоса, только колодезный ворот и деревянное ведро на почерневшей от времени веревке.

Пастор по имени Реджинальд Транделл, который основал или, по крайней мере, приписывал себе основание самой северной англоговорящей католической общины в штате Нью-Гэмпшир, освятил этот колодец сто тридцать лет назад. Внешне этот человек чем-то напоминал белку. Он был маленьким и сутулым, с большими круглыми карими глазами, тонкими губами и крупными зубами, которые были темнее его глаз. Святой отец поглощал бекон, виски и английский фольклор одинаково щедрыми порциями. Этот гордый англофил был одержим историями о святых источниках и колодцах, которыми изобиловала сельская местность в Британии. Отца Транделла тревожило, что неосвященные колодцы оставались языческими по сути своей и могли стать пристанищем для гоблинов и демонов. Англичане называли колодезного демона Паком, валлийцы – Пука. Отец Транделл считал, что, отрицая существование дьявола, ты отрицаешь существование Бога. Он решил, что поможет защитить души своих последователей, освятив все колодцы в Нью-Гэмпшире, которые ему только удастся найти. А удалось ему освятить лишь один колодец. В 1887 году он умер от сердечного приступа в возрасте тридцати семи лет после героического празднования освящения первого колодца, нареченного с тех пор Транделлским. Та попойка длилась два дня и две ночи без перерыва.

Честно говоря, несмотря на то, что у Транделлского колодца сложилась репутация лечебного и местные жители активно и яростно эту репутацию оберегали, за время его существования случаев исцеления от физических и душевных недугов было немного. В действительности Траделлский колодец наоборот приносил всем только вред.

Мать Джеммы болела муковисцидозом. Ее хронические заболевания легких уже не поддавались лечению средствами традиционной медицины. Вместо того, чтобы отправить женщину в хоспис, в начале лета семья переехала в этот домик. Джемме тогда было десять лет.

Утром Джемма ходила на местный пруд учиться плавать. Она не хотела посещать эти уроки, но отец настоял, сказав, что она найдет там новых друзей. Ничего подобного, однако, не случилось, так как большинство детей, которые занимались вместе с ней, были на пару лет младше Джеммы. Ей нравилось плавать, но она не любила пруд с осклизлым илистым дном и темной водой, которая была холодной и пахла медью.

Вернувшись домой после уроков, она последовала за отцом через двор на опушку леса, где находился Транделлский колодец. Колодезный ворот ритмично поскрипывал, пока ведро опускалось во тьму, но крутился совершенно бесшумно, когда оно поднималось вверх. Ее отец еще не был старым, но уже вошел в ту пору, когда возраст сложно определить, это находило свое выражение в морщинках вокруг глаз, бледной коже, опущенных уголках губ и редеющих волосах. До болезни мамы папа был добрым душевным человеком. Он любил наполнять многоразовые бутылочки для горчицы смесью для приготовления блинчиков, а потом расписывать сковородку буквами и разными рисунками. Он спрашивал: «Джемма, ты когда-нибудь ела букву «кью»? Это очень вкусно. Хочешь попробовать обезьянью лапку? Давай, не бойся!» А еще он пел песни, часто выдумывая на ходу слова, и это было так весело. Он устраивал кукольный театр, где все куклы были сделаны из носков, мог подолгу катать Джемму на спине и хвастался, что у него под кроватью спрятана поистине чудесная коллекция из комков пыли. Он никогда не был особенно религиозным человеком, но со временем впал в отчаяние. Через год после того, как состояние мамы начало ухудшаться, отец совсем замкнулся в себе, он стал как ведро, которое упало на дно колодца, а веревки, чтобы поднять его обратно, не было. Он полностью отрешился от всего.

Папа наполнил стакан водой из ведра. Вода была холодной, но не прозрачной, она напоминала воду из пруда и точно так же пахла медью. Вода слегка окрасилась из-за содержащихся в ней минералов, в ней плавали какие-то непонятные частички, напоминавшие пылинки, которые кружатся в лучах солнца. Вскоре отцу надоели жалобы Джеммы по поводу вида воды (ведь не она же будет ее пить, так какая разница?), и он перестал использовать прозрачный стакан. Джемма добросовестно приносила маме стакан с водой из колодца, та выпивала его иногда без жалоб, а иногда совсем отказывалась пить, и Джемма выливала его содержимое в окно.

Теплые дневные часы до обеда Джемма проводила на полу в комнате родителей. В ее распоряжении был огромный альбом для рисования – почти в половину ее роста. Она рисовала угольным карандашом маму, растирая тени куском бумажного полотенца или подушечками пальцев. Линии у рисунков выглядели толстыми и неровными. Сами рисунки чем-то напоминали абстракции, но ее мать непременно присутствовала на них. У Джеммы все пальцы, ладони, запястья и руки с тыльной стороны были черными от упрямой угольной пыли, которая не хотела оставаться на бумаге.

То ужасное лето постепенно угасало, как и любое другое лето, и альбом девочки наполнился рисунками матери, которая лежала на кровати в сгущающихся вокруг нее сумерках. На более поздних рисунках мать стала скукоживаться и сжиматься на маленьком островке между похожими на горы складками одеяла. Джемма показывала матери каждый рисунок и, если необходимо, будила ее.

Мать кашляла, иногда так долго и громко, что начинали дрожать стены и половицы. Несмотря на болезнь, внешне Джемма с матерью по-прежнему были очень похожи: темные, почти черные волосы, высокий и широкий, как пшеничное поле, лоб, бледная кожа, становящаяся розовой или красной, если хоть немножко поднималась температура или менялось настроение.

Мама говорила: «Как мило. У моей дочки есть талант». Она повторяла это всякий раз, пока еще могла говорить.

На последнем рисунке Джемма нарисовала маму с красной правой рукой.

Когда мама не болела так сильно (совсем здоровой Джемма ее не помнит), они играли в «Монополию», и одна игра могла длиться месяцами, потому что они освобождали друг друга от арендной платы. Иногда мама водила Джемму в кино посреди рабочей недели, и они сидели в зале совсем одни, а еще она ходила с дочерью в библиотеку и говорила Джемме, что та может взять домой книгу, но только ту, что соответствовала бы определенному признаку, который мама назначала каждый раз (к примеру, обложка должна быть синей или голубой; в названии должны быть слова «трава» или «время»; объем: от 136 до 147 страниц; инициалы автора: М.Л. или Л.М. и так далее); или они играли в футбол на заднем дворе, и мама стояла на воротах, хотя вратарем была никаким и всегда пропускала решающий гол; или Джемма училась заплетать волосы в косу, готовить пиццу или рисовать – такие занятия нравились девочке больше всего, а мама называла этот процесс: «Как научиться строить с помощью линий, фигур и теней».

После заупокойной службы и похорон пришло невыносимое время отчаяния и слез. Джемма озлобилась. Ее гнев был осознанным выбором, она говорила вслух: «Сегодня весь день я буду злиться». У нее в голове зародилась идея, и эта идея была подобна кузнечику, зажатому в ладони, а заключалась она в том, что, если уничтожить колодец, она избавиться от того непонятного клубка проблем, в который превратилась ее жизнь без мамы.

Родственники и многочисленные друзья семьи давно разъехались. Отец уединился в своей комнате с бутылкой виски и закрыл дверь на задвижку. Джемма ушла из дома в маленький полуразрушенный сарай, который был серым и покосившимся, словно гриб. Около стены она нашла ржавый молоток, весь опутанный паутиной, схватила его и побежала по траве, которая была ей почти по колено, к Транделлскому колодцу. Сначала она разрушит навес, будет колотить по деревяшкам, пока они не разлетятся в щепки, скинет ведро в воду и не станет его поднимать. Она разобьет известку и будет сбрасывать камни в колодец до тех пор, пока не перестанет слышать всплеск воды, пока колодец не высохнет.

Солнце уже начало опускаться за деревья, и в полумраке она увидела очертания колодца. Джемма поймала себя на мысли, что, возможно, стоит отнести молоток обратно в сарай, достать свой альбом и нарисовать колодец таким, каким она его видела в тот момент, потому что это так соответствовало ее настроению. Но она решила, что нельзя успокаиваться, гнев должен был сохраниться в ее душе. Когда она подошла ближе, то увидела силуэт маленького ребенка, сидящего на краю колодца. Ребенок прижимал колени к груди и раскачивался из стороны в сторону, толкая ведро локтем и бедром, отчего ворот колодца жалобно поскрипывал.

Джемма испугалась: ребенок мог потерять равновесие и упасть в колодец. Но, может, это был и не ребенок вовсе. И мысль, что это не ребенок, показалась ей наиболее вероятной. Чем дольше она смотрела на него, тем меньше фигура напоминала детскую. Она крепко сжала рукоятку молотка и крикнула: «Эй!»

Существо щелкнуло языком, повернулось спиной к колодцу, наклонилось вперед и стало падать вниз, к Джемме. Падая, оно быстро развернулось и зацепилось за стену колодца. Его тело было длинным и худым, похожие на веревки руки и ноги вытянулись и зацепились за трещины в известке. Оно изгибалось и царапало камни, скользило по ним и дважды обвилось вокруг стенок колодца. Существо рассмеялось, и голос у него оказался пронзительным и высоким, лишь на малую долю октавы ниже птичьего крика. Оно смеялось так самозабвенно и весело, что Джемме тоже захотелось рассмеяться, уголки ее губ задрожали, а глаза защипало от слез.

Без предупреждения оно спрыгнуло со стенок колодца и поползло по сухой траве к Джемме. Влажный воздух наполнил знакомый затхлый, отдающий медью запах воды из колодца. Джемма подняла молоток дрожащей рукой и не убежала. Она решила стоять до конца.

Приблизившись на расстояние удара, существо остановилось и расправило спину, очень медленно, как будто не привыкло стоять на двух ногах или ему это не нравилось. В полный рост оно было почти такое же высокое, как ее отец. Его кожа по цвету напоминала высохший мох – темно-темно-зеленая, даже еще темнее. Его руки и ноги были как узловатые корни дерева. Черты лица – расплывчатые, напоминающие амфибьи, и на этом лице блестели огромные бездонные озера глаз.

Оно открыло свой ужасный рот – его дыхание было теплым и пахло болотом, – а потом закричало «Джемма!» голосом отца. Оно не подражало его голосу, это действительно был голос отца, сердитый, глухой и хриплый. Отец редко говорил таким голосом, но когда Джемма слышала его, то теряла волю, как будто кто-то нажимал на кнопку и выключал девочку.

Гоблин из колодца продолжил разговаривать с ней рассерженным голосом отца, он говорил: «Скоро здесь все изменится».

Джемма оглянулась в надежде увидеть позади папу, который, возможно, разозлился из-за того, что она взяла без спроса молоток. Но его там не было.

Гоблин сказал, что Джемма была ленивой, тратила время на свои дурацкие картинки, да, она была чертовски ленивой и не успевала вовремя принести маме стакан с водой из колодца или из-за своей неуклюжести выплескивала половину воды, а еще она все время будила маму, беспокоила ее, вечно ныла и приставала к больной, не давая ей отдохнуть.

Гоблин по-прежнему говорил как рассерженный папа, но он не был зол. В его голосе рокотал смех, похожий на гул взволнованного моря. Джемма буквально слышала, как гоблин улыбался, когда обвинял ее в смерти мамы, в том, что она умерла так рано. Мама могла бы еще пожить. Джемма могла бы ее спасти, но не сделала этого.

Джемма сидела на постели, накрывшись одеялом с головой, около нее лежали фонарик, угольный карандаш, наполовину сточенные цветные мелки, перевязанные резинкой, и ее альбом для рисования. Дверь была заперта, и она поставила перед ней деревянный стул с резной спинкой. Пьяный отец недавно стучался в ее дверь, запинаясь, выкрикивал ее имя и неразборчиво бормотал какие-то угрозы. Он был все еще здесь, сердито бродил по дому, бросал тарелки в раковину на кухне и кричал: «Скоро здесь все изменится!» А потом выкрикнул что-то еще.

Джемма старалась не обращать на него внимания. Она посмотрела на рисунок в своем альбоме, тот, на котором мама лежит на кровати, раскрыв ладонь своей красной правой руки. Джемма дотронулась до руки и почувствовала воск красного мелка на подушечках пальцев.

Она захлопнула альбом и перевернула его, затем снова открыла, и перед ней оказались чистые листы с ее рисунками на обратной стороне. Джемма принялась яростно рисовать колодец и гоблина неровными изломанными хаотичными линиями. Она написала все, что гоблин сказал ей. Буквы состояли из наклонных черточек, а вся речь была заключена в большой раздутый и деформированный текстовый пузырь. Затем сверху над колодцем и гоблином Джемма отдельно нарисовала красную правую руку.

Сперва она начала рисовать мамину кисть, но потом подрисовывала к ней и другие детали. Мамина рука стала зернышком, душой и ростком другой, большой руки. Эта рука превратилась в здоровенный кулак из кирпича с толстыми и круглыми костяшками размером с обеденные тарелки. Рука нависала над гоблином как дамоклов меч. Это было предостережение.

На следующий день Джемма вернулась к колодцу, с тех пор она каждый день приходила к нему. Каждый раз она брала с собой молоток. Если бы гоблина там не оказалось, то она постаралась бы разрушить колодец, запечатать его. Но гоблин всякий раз оказывался там, сидел на самом краешке как самозванец, выдающий себя за Шалтая-Болтая.

Он продолжал разговаривать с ней голосом отца, и в жуткой гортани гоблина тот звучал особенно жестко и глухо, словно эхо. Он по-прежнему винил ее в смерти матери. Гоблин так часто повторял это, что Джемма начала ему верить. Возможно, если бы она быстрее приносила матери воду из колодца, если бы позволила ей больше отдыхать, если бы угольная пыль с ее рисунков не попадала в мамины легкие и не отравляла их еще больше, если бы она впустила отца к себе в комнату, если бы, если бы, если бы…

По вечерам, когда отец напивался и угрожал сделать так, чтобы утром она опоздала в школу, он тоже говорил ей всякие гадости, и она не могла не верить ему.

Дети в новой школе шепотом называли ее «девочкой, у которой нет мамы». Они не были с ней жестоки, но держались на расстоянии, были осторожны и холодны. Разговаривали с ней, только если Джемма обращалась к ним первой. Вскоре она вообще перестала с ними разговаривать, и равнодушие ее одноклассников стало глухим и безграничным, как пустыня.

Дверь в комнату Джеммы была заперта, она сидела под одеялом с альбомом на коленях. Комната была ее единственным убежищем, только там она могла спокойно побыть наедине с собой, и это напоминало возвращение из долгого тяжелого путешествия. На обратной стороне еще одного маминого портрета она снова нарисовала колодец и глумливо хохочущего гоблина и написала все, что он ей сказал. Затем она нарисовала оберег в виде руки матери, который вновь превращался в другую руку – красную правую руку правосудия.

Каждую ночь на обратной стороне очередного маминого портрета она снова и снова рисовала колодец, гоблина и красную руку. В одну из ночей она подрисовала к большому кулаку пропорциональное по размерам цилиндрической формы предплечье, а на следующем рисунке кулак с предплечьем уже крепились к локтю и огромному, как булыжник, бицепсу. На каждом удавшемся рисунке она добавляла всё новые детали. Руку она прикрепила к широкой груди. Под грудью изобразила мускулистые ноги, а из-за ног, извиваясь, появился хвост. Нарисовав хвост, она рассмеялась. Но перестала смеяться, когда принялась рисовать левую руку – эта рука была нормального размера. Джемма задумалась над тем, насколько он будет сильным. Он должен быть сильным. Затем пришел черед странного пальто. Его серая ткань вызвала у Джеммы усмешку: то ли от гордости за свою творческую изобретательность и мастерство, то ли от радости, что герой на этой странице выбрал такую одежду, потому что пальто указывало на то, кто он такой и кем может быть. Она невольно подумала, что пальто являлось доказательством того, какой он сильный, забавный, озорной – такой, как он, всегда одолжит Джемме денег для оплаты аренды в «Монополии».

Однажды ночью она нарисовала ему голову и потратила целый час на то, чтобы у нее правильно получился вытянутый, чуть наклоненный овал, квадратный подбородок, который не умещается целиком на странице, лохматые бакенбарды (когда-то у ее отца были такие же – она видела на фотографиях, сделанных до ее рождения), желтые глаза, которые словно пронзительно-яркие прожекторы горят на красном лице, и круглые основания обломков рогов, которые смотрелись у него на лбу как очки. Джемме стало интересно, не было ли ему больно, когда он их сломал, и не болят ли они до сих пор.

Следующий день – суббота. Серый, холодный – такие дни часто бывают на севере Нью-Гэмпшира, когда календарь предательски склоняется на сторону теплых свитеров, пледов, а жалюзи закрывают сквозящие окна.

Мрачный отец явился к завтраку, хотя, если верить часам, время уже было скорее обеденное. Он бормотал себе что-то под нос и яростно хлопал ящиками и дверцами шкафчиков, словно сражался с этими неодушевленными противниками, а потом сделал себе два подгоревших тоста. Он встал над раковиной, согнулся, ссутулился, и стал жевать сухой тост, повернувшись спиной к Джемме.

Джемма уже съела тарелку овсянки быстрого приготовления. Она не была голодна, но все равно спросила: «Папа, ты не приготовишь мне блинчики?»

Папа выпрямился, очень медленно, как будто не привык так стоять или ему это не нравилось. А может быть, ему было больно, когда он распрямлялся и переставал горбиться. Он повернулся к Джемме. Она ждала, что он нахмурится и зарычит. Его глаза были широко распахнуты, а рот раскрыт в форме буквы «О». Она ожидала услышать слова, которые будут резать, как бритва, но ничего подобного не произошло. Джемма не знала, удивлен он тому, что видит ее здесь, или его озадачил ее вопрос, а может, его собственное поведение или что-то иное.

Но лицо его вдруг помрачнело, словно от какого-то воспоминания, и он тихо ответил: «Нет, прости». Взял с кухонного стола полупустую бутылку с янтарной жидкостью и исчез в своей комнате. Джемма представила, что бутылка наполнена ни на что не годной пахнущей медью водой из колодца.

Весь день Джемма заканчивала свой последний рисунок, а также думала о том, что ее герой скажет гоблину. Она оставила на странице место для его реплики. Он должен был сказать нечто очень важное.

Едва дождавшись, когда наступят сумерки, она пошла к колодцу.

Вместо молотка Джемма взяла с собой альбом и карандаш. Так она ощущала себя сильнее. Нельзя сказать, что это придавало ей ощущение защищенности или уверенности, но точно делало сильнее. Карандаш лежал у нее в кармане рубашки, а альбом она прятала за спиной.

Гоблин был там, бормотал что-то себе под нос и лениво стучал по ведру. Заметив ее, раздулся до чудовищных размеров и тут же стал смеяться над ней. Он спрыгнул со стены колодца начал скакать и пританцовывать, как взволнованная собака, которая радуется возвращению хозяина. У Джеммы и гоблина появился свой ритуал приветствия. Теперь они стояли лицом друг к другу. Ее тошнило от запаха меди; она никогда к нему не привыкнет и никогда не забудет.

Гоблин опять завел разговор о том, что она была ленивой никчемной девчонкой, сплошным разочарованием для матери, а теперь ее матери больше нет, и кто в этом виноват?

У Джеммы был план, но она не помнила, в чем именно он заключался. Зачем она принесла с собой альбом? Неужели она верила, будто это что-то изменит? Теперь у нее будет новая жизнь. Вместо того, чтобы стать сильнее, больше и взрослее, Джемма начнет скукоживаться и в конце концов под натиском безжалостного потока ужасных слов превратится в пустоту.

Он сказал:

– Что ты там прячешь за спиной? Ну давай же. Достань. Покажи.

Джемма показала ему. Она держала альбом у груди, словно щит. Но это был не щит. Он ничего не мог отразить.

Гоблин засмеялся:

– Пустая трата времени. Ты убила столько часов, пока сидела в комнате и рисовала ее вместо того, чтобы разговаривать с ней, помогать ей, остановить ее…

Джемма перекинула заднюю обложку альбома – простую картонку без рисунка – через спираль, скреплявшую листы, и появился рисунок, на котором ее мать была изображена с вытянутой красной рукой.

Гоблин замолк. Он яростно моргнул: один, второй и третий раз. Его рот сложился в букву «О».

Джемма осторожно перевернула страницу и показала самый последний рисунок, над которым трудилась прошлой ночью и весь день: с гоблином и героем, нарисованным во весь рост. Джемма подошла поближе, чтобы гоблин мог разглядеть его и понять, что ему есть чего бояться.

Гоблин пришел в себя и снова начал омерзительно хихикать, фыркать, хохотать и издавать самые разные звуки от громких до едва слышных.

Джемма боролась с желанием швырнуть его на землю и смешать с травой и грязью. Дрожащей рукой она достала угольный карандаш из кармана и нарисовала рядом с лицом героя большой диалоговый пузырь сердитыми изогнутыми линиями, полными праведного гнева. Но девочка не знала, что скажет герой, что он должен сказать, пока наконец он не произнес эти слова.

А сказал герой следующее:

– Эй, малышка, это чертовски здорово.

Гоблин засмеялся еще громче и начал покачиваться, словно пьяный, спотыкаться и выписывать бессмысленные зигзаги.

Джемма ответила:

– Спасибо.

Герой встал позади, глядя через ее плечо на рисунок.

– Да, только мои ноги тут вышли чересчур худыми.

– Но они и правда худые. В отличие от рук.

– Но не настолько. Хотя все равно замечательно. И ты здорово нарисовала мою правую руку. – Было слышно, как он вытягивает руку у нее за спиной. – Просто идеально.

Джемма сказала:

– Я знаю.

– Как ты поняла, что я приду?

Джемма ответила:

– Я не знала. А как ты понял, что нужно прийти?

– Я не понял. Я просто пришел.

Джемма посмотрела на угольный карандаш в своей руке, и слова, которые они говорили друг другу, оказались там, на бумаге.

Герой закатал до локтей рукава своего пальто.

– Прости, малышка. Мне нужно с ним познакомиться. – И с этими словами он пошел к гоблину.

Джемма села, скрестив ноги, на холодную влажную траву. В ее альбоме больше не осталось чистых листов. Она разделила картонную заднюю обложку на девять прямоугольников. И стала рисовать, рисовать и рисовать.

Гоблин запрыгнул Хеллбою на спину, обхватил своими, похожими на удавов, руками его голову, закрыл ему глаза, а потом укусил за плечо.

– Ах ты, сукин…

Горячая кровь потекла ему на грудь и спину. Хеллбой потянулся назад, попытался схватить гоблина, но тот сидел слишком высоко и был слишком вертким.

– Ну и черт с тобой.

Хеллбой вслепую побежал прочь от дома и Джеммы, собираясь врезаться в дерево, желательно той стороной, с которой сидел гоблин.

Гоблин держался цепко, чавкал и без умолку трещал на ухо Хеллбою какой-то ужасный вздор, говорил ему, что Джемма ничего не делала, чтобы помочь матери, когда той была нужна помощь, и вместо того, чтобы позвать отца или набрать 911, сидела и ничегошеньки не предпринимала, а потом стала рисовать свои чертовы картинки. С этими словами гоблин откусил Хеллбою кончик уха.

– Ай! Ты, маленький…

Хеллбой ударил гоблина, а заодно и себя по затылку.

Хватка гоблина стала слабеть, и Хеллбою удалось оторвать его руки от своих глаз.

Хеллбой надеялся увидеть дерево, но вместо этого перед ним возникла стена Транделлского колодца, в которую он только что едва не врезался.

– Ну ладно.

Хеллбой разбил стену колодца и сорвался вниз. Вместе с гоблином они полетели на дно колодца.

Они цеплялись за стены и отскакивали от них. Они неслись навстречу тьме и падали во тьму.

Желтые глаза Хеллбоя светились в темноте.

Наконец, ему удалось схватить гоблина левой рукой, которая тоже была достаточно сильной, и он принялся бить гоблина правой рукой судьбы.

Они продолжали падать.

Они падали в тишине, очень долго, все дальше и дальше погружаясь во тьму, в самые ее глубины.

Они падали до тех пор, пока окончательно не исчезли из виду.

Они падали до тех пор, пока не оказались в воде, такой холодной, словно она появилась в колодце из самой глубокой морской впадины.

Джемма заполнила рисунками восемь прямоугольников на картонной обложке, и только один остался пустым. Джемма не знала, что в нем нарисовать.

Отец вышел на задний двор. Он начал звать ее, спрашивать, что она делает там одна в темноте. Он еще не видел разбитую стену колодца, а если и видел, то ничего по этому поводу не сказал.

Джемма отозвалась:

– Ничего не делаю, просто рисую. Папа, давай я покажу их тебе? Пожалуйста. Тебе не нужно будет смотреть на старые рисунки с мамой, я покажу тебе только новые.

Он был силуэтом, призраком, очертанием, тенью, может быть, его там и не было вовсе. Затем он наклонил голову набок и сказал:

– Хорошо. Но сперва ты должна пойти в дом вместе со мной.

Джемма зажмурилась от яркого света в гостиной. Отец сел на диван, моргая и протирая глаза. Он вытер руки о джинсы, потом сложил их, переплел пальцы, а затем снова разжал, и вот его ладони уже превратились в кулаки, похожие на каменные, и тогда он убрал их в карманы. Потом сказал ей совсем тихо:

– Ну ладно, показывай.

Джемма осторожно продемонстрировала ему серию рисунков с колодцем и гоблином, а потом – с героем, но не дала взглянуть на портреты умирающей матери.

Увидев нарисованного гоблина в первый раз, отец всхлипнул и вытер глаза тыльной стороной ладони. Он принялся извиняться и спрашивать, сможет ли она простить его.

Просмотрев рисунки еще раз, он заявил, что они потрясающие, что у нее – талант и дар.

При третьем просмотре отец пролистывал страницы так быстро, что изображения красной руки, а затем и героя, который постепенно возникал на листах, казалось, двигались, словно живые.

Насквозь промокший Хеллбой сидел на развалинах разрушенного Транделлского колодца.

Ночное небо прояснилось, и месяц светил так ярко, что он смог рассмотреть рисунок красной правой руки. Это была не его рука.

– Черт возьми…

Как и другие рисунки, рука была изображена замечательно. Просто великолепно.

Настолько великолепно, что это разбило ему сердце.

Рисунки великолепны, потому что они рассказали всю историю.

Они рассказывали историю с самого начала.

Джемма вошла в комнату мамы, в руках она держала еще одну чашку с водой из колодца. Это была самая большая чашка. Днем ранее в их коттедж приходил врач и сказал, что маме осталось всего несколько недель, возможно, даже дней. Отец отказался его слушать и заверил Джемму и маму, что вода из колодца помогает и непременно поможет. Мама полулежала на стопке подушек, у нее начался сильный приступ кашля. Влажные удушающие звуки были невыносимо громкими и хриплыми. Джемма ждала, пока приступ закончится, и боялась, что, возможно, в этот раз он не закончится вовсе. Дрожащей рукой Джемма протянула чашку с водой. Мама подняла правую руку, словно пытаясь остановить ее. Красный цвет был таким ярким, ужасным и мокрым. Он капал, стекал и оставлял пятна. Если она выкашляла столько крови, сколько же осталось у нее внутри? Джемма выронила чашку, расплескав содержимое, и вся комната наполнилась этим чертовым запахом меди. Она стала звать отца, но мама перебила ее. Мама остановила ее. Она сказала: «Джемма, не надо. Пожалуйста». Ее рука все еще была вытянута, как красное заходящее солнце. На ней был глубокий порез, который раздвинул кожу и мышцы на запястье мамы; на одеяле расползалась кровавая лужа, а в левой руке она сжимала нож для чистки фруктов. Мама повторила: «Не надо». Ее взгляд был ясным, полным грусти, боли и любви. Она попросила: «Посиди со мной. Побудь со мной, пока я не усну. Держи меня за руку». Мама выронила нож. Джемма выполнила мамину просьбу.

Хеллбой посмотрел на луну.

Она была того же цвета, что и его глаза.

Он осторожно прижал свою грозную руку судьбы к рисунку ее правой красной руки.

Он почувствовал воск от красного мелка на подушечках своих пальцев.

Джемма у себя в комнате, сидит под покрывалом с фонариком. Она взяла с собой два альбома: один – старый, а второй – совсем новый, с абсолютно пустыми страницами, которые сияют своей прекрасной чистотой и белизной.

Дверь в ее комнату открыта. Папа готовит на кухне. Незадолго до этого они договорились, что поужинают завтраком. На сковородке шипит масло, и Джемма даже под своим покрывалом чувствует запах теста для блинчиков.

Джемма убирает с коленей старый альбом и кладет туда новый. Она переворачивает старый альбом и смотрит на внутреннюю сторону картонной обложки. На последний прямоугольник в нижнем правом углу – финальный кадр в ее истории.

Герой сидит на развалинах разрушенного колодца. На коленях у него альбом. Его лицо обращено к луне. Правая рука закрывает рисунок.

Джемма ставит на картинке заглавную букву «Д», свою подпись, спрятав ее на отколовшемся от колодца камне в траве.

Посвящается Майку Миньоле

Кормить уток запрещено законом

Суббота

Тридцать два градуса тепла, несколько часов в пробке на шоссе на выезде из города, потом кочки и ухабы на извилистой проселочной дороге, день начинает плавно перетекать в вечер, и вот тогда Дэнни уже в четвертый раз задает вопрос:

– Пап, мы опять заблудились?

Том отвечает:

– Я знаю, куда ехать, дружок. Поверь мне. Мы уже почти добрались.

Прерывистые линии разметки и блеклый асфальт сменяются грунтовой дорогой, которая грубо вторгается в лес. Дэнни смотрит на свою спящую младшую сестричку Бет – она вся сжалась в комочек и напоминает новый, неизвестный науке знак препинания. Дэнни потягивается, ремни безопасности давят на плечи. Ему хочется писать, но он терпит, вспоминая, как папа не стал его ругать, но тяжело вздохнул после того, как в прошлый раз он попросил остановиться, чтобы сходить в туалет.

Дэнни говорит:

– Мам, притворись, будто ты не знаешь, что мне в сентябре будет пять лет.

Эллен прижимает палец к подбородку и поднимает глаза к потолку машины, как будто размышляет над ответом.

– Скажи, завтра тебе будет десять лет?

– Нет. Мне будет пять в сентябре.

– Ничего себе. А я и не знала, малыш.

Том и Эллен начинают быстро, не отклоняясь от темы, обсуждать, что они приготовят на ужин, и будет ли Бет спать сегодня ночью. Слушая разговоры родителей, особенно когда они не осознают, что их внимательно слушают, Дэнни узнает о них много нового.

Уже достаточно стемнело, чтобы зажечь фары. Дэнни начинает считать синие фонарики-мухоловки, пока их машина медленно тащится по проселочной дороге. Он насчитывает четыре.

– Папа, расскажи, какие животные есть в этих лесах?

– Самые обычные. Еноты, белки, птицы.

– Нет, расскажи про опасных животных.

– Тут есть койоты, может быть, медведи.

Наконец машина добирается до арендованного коттеджа. К нему ведет посыпанная гравием дорога, с обеих сторон от которой высятся огромные деревья. Бет просыпается с криками. Дэнни остается в машине, пока родители выгружают вещи. Он боится медведей. На этот раз они не отмечают свой приезд.

Воскресенье

Чтобы поехать на озеро Уиннипесоки, им нужен листок волшебной желтой бумаги. Дэнни нравится повторять про себя название озера. Оно находится всего в миле от их коттеджа, и, когда они отправляются туда, Дэнни кладет волшебную бумагу на приборную панель их автомобиля. Он надеется, что бумага не расплавится и не выгорит на солнце.

Дэнни бежит вперед. Он – сплошные руки и ноги и похож на марионетку с перепутанными веревочками. Совсем как папа. Дэнни занимает место в тени под деревом. Он не знает, что это за дерево. Эллен и Бет идут следом. Бет умеет говорить только одно слово – «Папа» и всех бодает головой. Том идет последним, он несет полотенца, совочки, ведерки, водяные пистолеты и еду. Дэнни наблюдает, как родители раскладывают вещи. Они знают, как все развернуть и куда положить, не задавая лишних вопросов и вообще не разговаривая друг с другом.

Дэнни нравится, что его родители выглядят моложе других родителей, даже если они на самом деле старше их. У Дэнни круглое лицо и большие пухлые щеки, как у мамы. На Эллен футболка и шорты поверх купальника. Она не снимет их, даже когда войдет в воду. Эллен говорит: «Сначала, малыш, намажемся солнцезащитным кремом, а потом ступай куда захочешь».

Дэнни закрывает глаза, и она натирает его кремом. Этим кремом придется пользоваться все лето, но он не понимает, что означает слово «солнцезащитный». Ему кажется, что «солнцезащиту» лучше было бы установить в их маленьком коттедже, который они сняли на время отпуска.

Волшебный пляж разочаровал Дэнни, потому что там слишком много людей. Они все время возникают у него на пути, пока он бежит по песку, воображая себя крутым гонщиком. Старшие ребята внушают ему страх. Они плещутся в воде, как акулы.

Приходит время ланча. Дэнни сидит за столиком для пикников под их деревом, ест и смотрит на озеро Уиннипесоки. Белые горы обступают его со всех сторон, а в самом озере плавают люди, лодки, буйки и понтон, Дэнни хочется поплыть с папой к понтону, но только после того, как уйдут страшные старшие ребята. Дэнни жует сэндвич с джемом и арахисовой пастой и произносит волшебное слово «Уиннипесоки». Это так вкусно.

Из воды выходит семейство уток. Должно быть, они тоже испугались старших детей. Утки забираются под их складной столик.

Эллен говорит: «Утки!», хватает Бет и показывает ей уток. Панамка сползает Бет на глаза.

Том сидит рядом с Дэнни и бросает несколько хлебных крошек на песок. Дэнни делает то же самое, отрывает кусочки от сэндвича, в основном корки, но не мякиш, на котором много арахисовой пасты. Его он съедает сам. Уткам достаются кусочки с джемом, и они их все проглатывают.

Том перестает бросать крошки и говорит:

– Ой. Прости, приятель. Но кормить уток запрещено законом.

Он не понимает, шутит папа или нет. Дэнни любит смеяться над его шутками. Шутки – это по-настоящему волшебные слова, ведь они заставляют смеяться. Но когда Дэнни не уверен, шутка это или нет, он думает, что в жизни слишком много волшебных слов.

Дэнни улыбается и говорит:

– Хорошая шутка, пап.

Дэнни нравится свой ответ, даже если он неправильный.

– Нет, я серьезно, так написано на знаке. – Том показывает на белую табличку с красными буквами, которая прибита к их дереву. Дэнни еще не умеет читать. Он знает буквы, но не понимает, как их складывать.

Эллен говорит:

– Как странно. Разве в штате есть закон, запрещающий кормить уток?

Дэнни понимает, что это не шутка. Это закон. Слово «закон» – страшное. Такое же страшное, как те старшие ребята в воде.

Дэнни говорит:

– Мама, притворись, будто ты не знаешь, что кормить уток запрещено законом!

– Хорошо. Значит, я могу заказать пиццу и хот-доги для уток, правильно?

– Нет. Ты не можешь кормить уток. Это запрещено законом.

Дэнни доедает свой сэндвич, болтая ногами под их столиком для пикника. Страшные старшие ребята выходят из воды и начинают гоняться за утками и даже за утятами. Дэнни интересно, почему бегать за утками не запрещено законом, но он не спрашивает об этом.

В коттедже две спальни, но все они спят в одной комнате из-за медведей. Дэнни спит на самой верхней кровати. Прямо над ним на потолке висит вентилятор. И после того, как папа рассказывает историю про Человека-паука и динозавров, ему приходится прижиматься к кровати, чтобы вентилятор случайно не обстриг ему все волосы. Эту шутку Дэнни придумал сам.

Бет спит в своем детском манеже. Из-за нее нужно вести себя тихо.

Дэнни устал после того, как они провели целый день на пляже. Больше всего ему понравилось хвататься за папу, пока они плыли к понтону.

Дэнни просыпается, когда родители тихонько ложатся в кровать. Он счастлив, что они сдержали свое обещание. Он снова засыпает, слушая, как они укладываются в маленькую кровать у двери. Он знает, что родители предпочли бы спать в своей комнате одни, но не понимает почему.

Дэнни снова просыпается. Родители постоянно разговаривают среди ночи. Он слышит какие-то звуки, но окончательно просыпается, только когда они начинают стихать. Звуки раздаются за стенами коттеджа и эхом разносятся по горам. Он слышит гром и молнию, или самолет, а может быть, сразу несколько самолетов, или несколько ударов молнии и раскатов грома (Дэнни до сих пор считает, что можно слышать и молнию, и гром), или это рев медведя, а то и сразу нескольких медведей, или звуки доносятся из туалета в коттедже – отец говорил, что там самый громкий слив, а может быть, это грохочет взорвавшаяся бомба или сразу несколько бомб. Бомбы он видел и слышал только в мультфильмах про Человека-паука. Что бы это ни были за звуки, они доносятся откуда-то издалека, и у него нет волшебных слов, которые позволили бы его ушам перенестись на такое расстояние. Дэнни снова засыпает, пусть ему и не очень этого хочется.

Понедельник

Пляж заполнен только наполовину.

Эллен говорит:

– Где все?

Том отвечает:

– Я не знаю. Понедельник – странный день. Правда, дружище?

Дэнни кивает и сжимает в руке волшебную желтую бумагу. Ему все равно, куда все подевались, зато теперь, возможно, они с папой смогут провести больше времени вместе на понтоне.

Они занимают то же место, что и вчера – около дерева с запрещающим знаком. Бросают свои вещи на песок и начинают их раскладывать. Бет и Эллен садятся на берегу. Бет пытается есть песок и бодать головой Эллен. Том сидит в тени и читает книгу. Дэнни, пользуясь тем, что на пляже теперь больше места, снова превращается в гонщика.

К ланчу людей на пляже становится еще меньше. Никаких молодых семей с детьми. Только несколько стариков, кожа которых похожа на кору деревьев, и несколько старших ребят, но они уже не такие страшные, потому что, похоже, не знают, чем им заняться. В озере нет лодок и водных мотоциклов. Но утки все еще здесь, плавают и спасаются от немногочисленных желающих их покормить.

Том плывет до понтона вместе с Дэнни, который крепко обнимает его за шею. Где-то посередине озера Том говорит:

– Хватит пинать меня!

Дэнни понимает: не стоит говорить, что он просто пытался помочь ему плыть. Дэнни забирается на понтон по лестнице первым, бежит на середину, поскальзывается и теряет равновесие. Он падает на понтон, который на ощупь похож на мох. Том кричит:

– Не бегай! Будь осторожнее, смотри, что делаешь!

Дэнни не слышит его слов, только голос. Они сидят на краю понтона, свесив ноги в воду. Ноги отца погружаются в нее намного больше.

Том вздыхает, и этот вздох словно оповещает о том, что сейчас что-то должно закончиться, а потом говорит:

– Все-таки странно, что здесь почти никого нет. – Он похлопывает Дэнни по голове, значит, все в порядке.

Дэнни кивает. В знак поддержки, с пониманием, радостью и благодарностью за то, что отец не сердится на него. В своих фантазиях Дэнни придумывает, как будет выглядеть незнакомец по имени «Почти никто». Он не может решить, делать ли ему этого Почти никого волшебным или нет.

Они машут маме и Бет, которые сидят на берегу. Эллен машет в ответ устало, как спящая птица. На Эллен все те же футболка и шорты поверх купальника. Дэнни становится интересно, сколько раз ему нужно взмахнуть руками, чтобы перенестись через воду.

Они уходят с пляжа рано. Во время короткой поездки до коттеджа Том придумывает глупую песенку, в которой «горная гряда» рифмуется с «попа хоть куда», и в подобные моменты Дэнни так сильно обожает папу, что даже боится что-нибудь испортить.

Когда они возвращаются в коттедж, Бет засыпает, и Эллен укладывает ее в манеж. Дэнни сидит за кухонным столом и ест виноград, потому что ему так сказали. Том идет в гостиную и включает телевизор. Дэнни слышит голоса, но не разбирает, о чем они говорят. Однако он слышит, как Том очень быстро произносит плохое слово, как будто он чем-то удивлен.

– Эллен? – Том вбегает в кухню. – Где мама?

Он не дожидается ответа Дэнни. Эллен выходит из ванной, в руках у нее почти сухой купальник, на ней новая футболка и шорты. Том хватает ее за руку, что-то шепчет, а потом тащит в гостиную к телевизору.

– Эй, куда вы все ушли? – спрашивает Дэнни так, словно это шутка, которая остается без завершения. Он оставляет виноград, который все равно ему не нравится, и на цыпочках идет в гостиную.

Родители сидят съежившись, совсем рядом с телевизором, слишком близко от него. Если бы Дэнни сидел так же близко к телевизору, ему бы велели сесть подальше. Они оба сидят на коленях, Эллен прижимает руку ко рту, словно хочет то ли удержать в нем что-то, то ли боится, как бы в него что-нибудь не попало. Звук у телевизора работает совсем тихо, внизу и сверху по экрану бегут буквы, а посередине – разговаривает мужчина в галстуке. Вид у него очень серьезный. Это все, что успевает рассмотреть Дэнни, прежде чем его замечает отец.

– Иди ко мне, дружок.

Том берет его на руки и выносит на маленькую террасу в передней части дома.

Там он говорит:

– Маме с папой нужно посмотреть немного одну передачу для взрослых.

– Значит, я не могу ее смотреть?

– Верно.

– Почему?

Том присаживается на корточки так, что его лицо оказывается на одном уровне с лицом Дэнни. Дэнни смотрит на его всклокоченную бороду и усы.

– Я же сказал, что она только для взрослых.

– Это про кормление уток? Что-то страшное?

Папа не отвечает.

– Я вернусь через несколько минут. Хорошо, дружок? – Он встает, выходит и начинает закрывать за собой раздвижные стеклянные двери.

– Подожди! Я должен сначала сказать кое-что маме.

Том отвечает своим привычным вздохом, достаточно громким, чтобы Эллен посмотрела на него. Они постоянно так общаются. Дэнни остается на террасе, он просовывает голову между стеклянными створками двери. Эллен сидит слева от него перед телевизором все в той же позе и по-прежнему прижимает руку ко рту.

– Мама, притворись, будто ты не знаешь, что я могу все видеть через эти двери.

Мама с неохотой поворачивается к сыну.

– Значит, когда мы закрываем двери, ты ничего оттуда не видишь?

– Нет. Я все вижу через них.

Вторник

Льет дождь. Они не идут на пляж. Дэнни сидит на террасе и приглядывает за Бет. Его родители в гостиной опять смотрят передачу для взрослых по телевизору. Бет дергает Дэнни за рубашку, пытается ходить, но падает рядом с диваном и плачет. Входит Эллен, поднимает Бет и сажает ее рядом с Дэнни.

Он говорит:

– Мне скучно.

– Знаю, милый. Может быть, скоро мы пойдем гулять.

Дэнни смотрит в окно и видит, как дождевые капли падают на лужайку перед домом и на грунтовую дорогу. Бет уползает от Эллен к стеклянным дверям. Она колотит по стеклу своими маленькими пухлыми ручками.

Дэнни говорит:

– Мама, притворись, будто ты не знаешь, что на самом деле мы на космическом корабле.

Далее следует пауза. Бет бьется головой о стекло.

Эллен говорит:

– Мы ведь сейчас в коттедже, правда?

– Нет. Мы на космическом корабле со стеклянными дверями.

Бет бьется о стекло сильнее и кричит в такт ударам.

– Но если мы на космическом корабле, то где же папа?

– Мы потом вернемся за ним.

– Отличная мысль.

Эллен и Бет остаются в коттедже. Том и Дэнни сидят в машине, но они не слушают радио, и Дэнни не поет глупые песни. Дэнни держит в руках волшебную желтую карточку, хотя и знает, что они едут в супермаркет, а не на пляж.

Им нужно в центр Молтонборо. Это еще одно длинное и очевидно волшебное слово, которое Дэнни любит повторять про себя. Автомобилей на дороге немного. На огромной парковке супермаркета тележек больше, чем машин.

В магазине звучит скучная музыка без слов. Дэнни свешивается из их тележки, словно пожарный. Он машет рукой и приветствует других покупателей, пока они едут мимо полок с товарами, но никто не машет ему в ответ. Люди не смотрят друг на друга, только на свои переполненные покупками тележки.

Очередь не очень длинная, хотя работают всего три кассы. Том пытается расплатиться кредитной картой. Дэнни знает, что такое кредитная карта, и гордится этим.

– Извините, сэр, но система не работает. Кредитные карты не принимаются. Только наличные или чеки. – Девушка за кассой молодая, похожа на старших ребят. У нее темные круги под глазами.

Дэнни показывает на нее пальцем и говорит:

– Простите, но вы должны пораньше ложиться спать.

У Тома в руках зеленый лист бумаги, на котором он что-то пишет и отдает его девушке за кассой.

Девушка отвечает:

– Я постараюсь, – и улыбается ему. Но ее улыбка совсем не радостная.

На парковке Дэнни говорит:

– Пойдем быстрее.

Том отвечает:

– Дэнни, послушай.

Все тело Дэнни напрягается. Он не понимает, что именно сделал не так.

– Что?

– Я люблю тебя. Ты ведь знаешь это?

Дэнни поворачивается, взмахивая руками, как марионетка, и старается одновременно увидеть все, что его окружает.

– Ага.

Затем Том улыбается и выполняет просьбу сына – они бегут с наполненной тележкой. Настроение у Дэнни улучшается, он смеется, широко шагает, закидывает голову назад и в радостном восторге закрывает глаза. Между их машиной и тележкой нет других автомобилей.

Среда

Весь день они проводят в коттедже. Снова Дэнни сидит на террасе. Снова родители смотрят взрослые передачи по телевизору. Когда Том и Эллен наконец-то выключают телевизор, они говорят, что хорошо бы куда-нибудь пойти, только не в комнату с телевизором и не на террасу, может быть куда-нибудь, где можно пообедать пораньше. Дэнни предлагает:

– В Молтонборо.

Они обсуждают, сколько в машине осталось бензина.

Дэнни говорит:

– На Уиннипесоки.

Они пытаются воспользоваться мобильными телефонами, но на их экранах сверху в углу написано: «Не обслуживается». Дэнни говорит:

– Притворитесь, будто вы не знаете, что я сказал волшебные слова.

Они обсуждают, сколько у них осталось наличных. Все сидят в машине. Том говорит Дэнни, чтобы он не давал Бет заснуть. На грунтовой дороге больше нет других машин, и у большинства коттеджей, которые они проезжают, темные окна. Бет начинает засыпать, поэтому Дэнни вслух громко поет глупые песни и тыкает ее в щеки и подбородок. Они проезжают мимо пустых посыпанных гравием дорожек, и на них нет синих фонариков-мухоловок. Бет плачет. Дэнни старается не думать о притаившихся в лесу медведях. Эллен просит Дэнни, чтобы он перестал трогать сестру за лицо, а потом говорит, что пусть Бет уснет, ничего страшного не произойдет. Когда они сворачивают с грунтовой дороги, им даже не нужно оглядываться по сторонам. Дэнни по-прежнему не дает Бет уснуть – это его работа, которую ему поручил папа, а еще в глубине души ему хочется снова услышать, как она плачет, поэтому он вновь начинает трогать ее за лицо. Они в центре Молтонборо, и машин здесь еще меньше, чем вчера. Бет плачет, Эллен держится строго, но не кричит. Она ни разу не срывается на крик, когда говорит Дэнни, чтобы он не трогал лицо Бет. Возможно, людей так мало из-за медведей. Бет засыпает. В центре припарковано несколько машин, но они выглядят даже не припаркованными, а попросту брошенными. Дэнни тихонько хлопает Бет по ноге и замечает, что папа следит за ним в зеркало заднего вида. Витрины антикварных и сувенирных магазинов и забегаловок с гамбургерами темные, и на их дверях висят красные таблички. Красный цвет всегда означает либо остановку, либо, что заведение закрыто, либо еще что-нибудь нехорошее. Том кричит:

– Ты слышал, твоя мать сказала тебе не трогать сестру!

Они проезжают мимо целого ряда пустых семейных ресторанчиков. Эллен обращается к Тому и произносит его имя особенно резко, словно это нож, которым можно порезать; она говорит, что только попросила Дэнни не трогать лицо Бет, но она не хочет, чтобы он боялся своей сестры, и что он вел себя хорошо, спрашивает, почему Том кричит на него, ведь он делает то, о чем Том сам его попросил, поэтому Том должен быть доволен поведением сына. Все это она произносит строго и без крика. Они сворачивают на парковку, где стоит один-единственный грузовик около очередного пустого ресторана с фигурой лося на крыше, и останавливаются. Затем Том снова начинает громко говорить, но на этот раз будто извиняется; он говорит, что все понял – хорошо и с первого раза. Том выходит из машины и громко хлопает дверью, и пожилой мужчина с седыми волосами, которые, возможно, означают, что он волшебник, и в белом фартуке появляется из ресторана. Дэнни машет ему. Пожилой человек жестом приглашает их внутрь. Эллен выходит из машины и шепчет, и это не тихий и нежный шепот, а свистящий звук:

– Не смей кричать на меня в присутствии детей.

Бет просыпается, начинает тыкать пальцами и жевать своего игрушечного кролика. Они входят внутрь. Пожилой человек говорит, что им повезло: он как раз приготовил последнюю незамороженную еду, которая у них была, чтобы она не пропала, поэтому обед будет за счет заведения. Дэнни вспоминает лося на крыше. Они проходят в бар, там на стуле сидит женщина и смотрит телевизор с большим экраном. Том спрашивает, нельзя ли его выключить из-за детей. Пожилой человек кивает и берет большой пульт. Дэнни опять не удается ничего увидеть. Пожилой человек подает цыпленка гриль, ребрышки и картошку фри и оставляет их. Свет горит ярко, и никто не говорит ничего существенного в пустом ресторане.

На обратной дороге к коттеджу они видят одинокий особняк на склоне горы. Он кажется маленьким как кукольный домик, с белыми стенами и красной крышей в окружении зеленых деревьев. Даже в сумерках он выделяется на общем фоне, словно звезда на небе.

Дэнни спрашивает:

– Что это?

Том отвечает:

– Его называют «Замком в облаках».

– Давайте съездим туда и посмотрим его?

– Возможно, как-нибудь. Может быть, мы даже поселимся там. Ты хотел бы там жить?

Дэнни говорит: «Да», но этот замок кажется ему слишком одиноким в окружении горного леса, а с другой стороны, он стоит на виду у всех, кто едет по дороге. Дэнни не знает, что хуже: когда ты совсем один или когда за твоим одиночеством все наблюдают. И все же Дэнни не меняет своего ответа.

Дэнни уже давно пора идти спать, но родители еще не готовы уложить его в кровать.

Эллен сидит на диване и читает журнал с высокой светловолосой тощей женщиной на обложке. Том сидит перед телевизором и переключает каналы. На экране ничего нет, только помехи. Теперь телевизор похож на их мобильные телефоны.

Том говорит:

– По крайней мере, они перестали крутить рекламу ремейка «Войны миров».

Дэнни хочется засмеяться, потому что он знает, что именно этого ждет его отец. Но он не смеется, потому что маме этого явно не хочется. Дэнни понятия не имеет, что такое «война», но никто ему никогда и не объяснял этого. Том выключает телевизор.

В коттедже повсюду фотографии других людей. Теперь, когда Дэнни разрешили вернуться в комнату с телевизором, он рассматривает их все. Незнакомцы со знакомыми улыбками позируют на пляже. Он также изучает рамки. На них узоры, буквы и слова. Возможно, волшебные слова. Дэнни берет в руки фотографию с маленькой девочкой и мальчиком, которые сидят на большом камне и обнимаются. Ему неинтересно, кто эти дети. Он хочет узнать, о чем говорят эти буквы на деревянной рамке. Буквы окружают всю фотографию.

– Папа, пожалуйста, прочитай это.

– «Дети – волшебные мечтатели, которыми мы все когда-то были».

– Мама, притворись, будто ты не знаешь, что я был волшебным мечтателем.

– Ты ведь мечтаешь о чем-то скучном и совсем не волшебном, правда?

– Нет. Я – волшебный мечтатель. А ты – волшебная мечтательница?

Эллен спит с Бет в маленькой кровати рядом с дверью. Дэнни спит в своей кровати, высокой, как у принцессы на горошине. Том спит в другой комнате. Совсем один.

Четверг

Чудесный летний день. Заправка все еще работает. Насосы качают бензин. Том заливает полный бак и пять красных канистр объемом в два галлона каждая, которые он взял в магазине. Дэнни бегает по магазину между полками с товарами. Никто не говорит ему, чтобы он прекратил. Он забирается на пустую полку рядом с хлебом, хотя и хлеба осталось совсем немного, ложится и тяжело дышит после бега.

Том совершает несколько вылазок: из магазина к машине и обратно. В последний заход он стаскивает Дэнни с полки.

– Хмм, кажется, эта дыня еще совсем незрелая. – Дэнни смеется и пытается вырваться. – Но я все равно возьму ее.

Пожилая женщина за прилавком курит сигарету, кожа на ее лице обвисла. Она похожа на девушку из супермаркета, только на тысячу лет старше. Том протягивает ей зажатые в кулаке деньги и спрашивает:

– Этого достаточно?

Она отвечает: «Да» и даже не считает их. Дэнни думает, что она солгала, просто ей хочется, чтобы они исчезли, как и все остальные.

Том пристегивает Дэнни к сиденью. Дэнни спрашивает:

– Что бы ты сделал, если бы стал великаном?

– Великаном? Ну, я бы сделал из горы подушку, а из деревьев – матрас.

Дэнни представляет себе папу-великана, который ложится на гору и давит деревья, медведей и других животных, а также Замок в облаках своей спиной и руками, а его ноги смогут раздавить весь Молтонборо и другие города, может быть, ступни даже дотянутся до Уиннипесоки и поднимут большие волны, которые утопят уток и вообще все затопят.

Дэнни говорит:

– Это будет очень плохо.

Вечером отключается электричество, но, к счастью, в доме есть два фонаря и много свечей. Они сидят на заднем дворе вокруг угольного гриля в виде футбольного мяча, едят хот-доги и поджаривают надетые на палочки маршмеллоу. Дым отгоняет насекомых. Они громко поют, чтобы отпугнуть медведей. Дэнни сидит на коленях у мамы и рассказывает истории о волшебстве, мальчике-гонщике и папе-великане.

Потом Том укладывает его в кровать, а Эллен приносит свечи. Они целуют его на ночь. Дэнни закрывает глаза. Ему кажется, еще немного, и он поймет, почему они остались здесь, когда практически все остальные исчезли, но не может это сформулировать, не может до конца осознать – как той ночью, когда он пытался отправить свои уши далеко, чтобы они уловили те странные звуки.

Дэнни снова пытается послать свои уши в другое место, на этот раз в коридор, где разговаривают родители. Они разговаривают так, словно это говорит один человек. Дэнни слышит слова, но не понимает их. Они могут ссориться, они могут смеяться, они могут кричать, но все это неважно, потому что Дэнни знает, что сегодня – самая лучшая ночь за весь их отдых.

Пятница

Дэнни просыпается раньше всех и идет на террасу. За окнами – утренний туман, а на лужайке перед домом – медведь. Он черный и больше, чем весь мир Дэнни, хотя теперь этот мир, похоже, начал сжиматься. Дэнни думает, что все медведи, даже глупые на вид плюшевые мишки, знают о происходящем намного больше других животных, и это пугает его. Он и теперь напуган, но хочет рассмотреть медведя получше, поэтому открывает дверь дома и стоит на крыльце, положив руку на дверь, готовый при необходимости укрыться внутри. Медведь убегает, услышав звук открываемой двери, скрывается из виду. Дэнни слышит, как трещат кусты, а потом становится тихо. Почему медведь испугался его?

Теперь, когда медведя больше нет, Дэнни спускается с крыльца, его ноги становятся мокрыми от влажной травы. Он говорит: «Эй, вернись!» Ему хочется спросить у медведя, куда подевались все люди. Медведь должен знать ответ.

Дэнни и Эллен сидят на заднем дворе и играют в «Ловись, рыбка!» на столике для пикников. Том уехал пополнить запасы, он так сказал перед тем, как покинуть дом в одиночестве. Почти все утро его не было.

Дэнни опять проигрывает, но Эллен называет его победителем.

Дэнни говорит:

– Мама, притворись, будто ты не знаешь, какой сегодня прекрасный день.

Эллен мешает карты.

– Сейчас холодно и идет дождь, правда?

– Нет. На небе ни облачка. Солнце светит, и оно очень горячее. Сегодня чудесный день.

Они играют в другие игры. Затем играют с Бет. Она уже пытается ходить сама, но все время падает, а еще она рвет траву и засовывает ее в рот. Они едят ланч. А потом дремлют.

После дневного сна возвращается Том. Запасы, которые он пополнил, у него в машине, а также в прицепе позади машины. Том выходит из автомобиля, всех радостно целует и хлопает Дэнни по плечам. Эллен вся съеживается, когда он подходит к ней.

Эллен говорит:

– Ты кого-нибудь видел?

Том шепчет в ответ, и Дэнни не слышит его, потому что он находится над папиной головой.

Эллен спрашивает:

– Что у тебя в прицепе?

– Генератор.

– Правда? Ты знаешь, как его установить?

– Ага.

Дэнни снова садится.

– А откуда ты узнал, как это делается?

– Просто знаю и все.

Эллен снова садится за столик вместе с Бет, Том возвращается к прицепу и генератору. Больше никаких радостных поцелуев.

Дэнни наблюдает за тем, как Том устанавливает генератор. Он говорит:

– Папа, притворись, будто ты не знаешь, какой сегодня прекрасный день.

– День вовсе не прекрасный.

– Нет, прекрасный! На небе ни облачка! Солнце светит, и оно очень горячее. Сегодня чудесный день, папа. Я просто знаю это и все!

Суббота

Они оставляют машину около коттеджа и пешком проходят милю до пляжа. С собой они берут немного вещей. Бет спит в коляске. Дэнни надел плавки, но его родители просто в шортах и футболках. Дэнни нравится этот поход на пляж. Родители не знают, но Дэнни взял с собой волшебную желтую карточку, он свернул ее и положил в карман.

Дэнни спрашивает:

– Сегодня последний день нашего отдыха?

Эллен отвечает:

– Я думаю, мы здесь ненадолго задержимся.

Том говорит:

– Возможно, даже надолго.

Эллен спрашивает:

– Ты ведь не против?

– Нет конечно.

Том говорит:

– Может быть, завтра мы сходим к Замку в облаках, посмотрим, что там.

Дэнни хочется рассказать им о медведе. Но вместо этого он говорит:

– Мамочка, притворись, будто ты не знаешь, что мы все еще отдыхаем.

Они проходят мимо пустых дорожек, ведущих к пустым коттеджам. Дэнни впервые начинает испытывать чувство тревоги из-за того, что люди исчезли. Примерно так же он чувствует себя, когда начинает думать о том, почему и как он появился на свет, как его родители стали его родителями, а его сестра – его сестрой, потому что если он будет думать об этом слишком много, то, возможно, ему не понравятся ответы на эти вопросы.

На пляже никого нет. Они занимают свое привычное место под деревом рядом со знаком, запрещающим кормить уток. Утки на берегу, они ходят по песку и опускают клювы в воду. Сегодня еще один чудесный день.

Том говорит:

– Не понимаю. Я думал, что все отправятся сюда.

Эллен заканчивает за него фразу:

– Особенно сегодня.

Утки вперевалочку направляются к ним. Они не знают о законе. Том достает из сумки хлопья «Чериос», которые ест Бет, и бросает несколько штучек на песок. Утки сбегаются со всех сторон. Они очень жадные.

Эллен закатывает коляску в тень подальше от уток и говорит:

– Ты уверен, что мы можем себе это позволить, мистер Запасливый? – Ее слова звучат, как шутка, и она говорит, словно шутит, только это не шутка.

Дэнни кричит:

– Папа! Ты забыл про знак? Кормить уток запрещено законом! – Дэнни оглядывается по сторонам, убеждаясь, что на пляже все еще не появились люди.

– Все в порядке, дружок. Мне кажется, всем теперь наплевать. Держи, малыш.

Дэнни берет пачку «Чериос» у папы. Отец хлопает его по голове. Дэнни засовывает руку поглубже в пачку, достает хлопья и бросает их на песок. Утки шарахаются и бегут к воде, но затем возвращаются и все съедают.

Тринадцатый храм

Скажу очевидное, внешне ты изменилась. Нет ничего удивительного в том, что спустя двадцать лет ты уже не та не по годам развитая восьмилетняя девочка, которую мы наблюдали в шестисерийной «Одержимости» – сериал недавно отреставрировали, дополнили и теперь показывают на стриминговом сервисе по случаю двадцатилетнего юбилея. И все же невольно поражаешься, какой ты стала теперь, когда выросла. Когда объявили о выходе твоей откровенной автобиографии всего за три недели до того, как книга поступила в продажу, мы старательно изучали фотографии, сделанные для рекламной фотосессии, снимки, на которых была запечатлена ты взрослая. «У тебя невероятно темные волосы! Никаких кудряшек! И, о боже, ты уже не носишь очки!» Некоторым из нас особенно трудно было смириться с отсутствием очков. Мы читали твой блог, посвященный ужасам, и колонки в газетах. Мы обсуждали и подробно разбирали значение твоего псевдонима, Карен Бриссетт, а также то, насколько ты изменилась и кем стала.

Новые фотографии не смогли стереть из памяти прежний образ, Мерри. И никогда его не сотрут. Ты должна об этом знать.

В то утро мне пришлось простоять в очереди десять часов, чтобы в числе первых попасть в зал С, где ты выступала и отвечала на вопросы. Сцена была огромной и расположенной так далеко от наших мест, что все происходившее на ней казалось нереальным. Видела ли ты кого-нибудь из нас? Когда ты выходишь на сцену, то как будто появляется фильтр между тобой и зрителями, между тобой и реальностью. И это ощущение неправдоподобности происходящего еще больше усугублялось из-за того, что тебя и репортера из «Энтертейнмент уикли» (с его большими белыми зубами и красиво уложенными волосами) транслировали на большом экране. Мне не хотелось смотреть на экран: он постоянно отвлекал и, честно говоря, оскорблял нас, словно мы могли до конца понять все сказанное тобой, только если будем глядеть на этот гребаный экран. Меня разочаровало то, как была организована эта встреча, и отчасти именно из-за этого я сейчас здесь, в отеле, в твоем номере.

Многие приписывают тебе гнусные мотивы публикации этой книги: в ней ты якобы рассказывала о том, как эксплуатировали твою сестру (в том числе, очевидно, речь пойдет и об образах экзорцизма), а также подробно изложила, какую роль сыграла в ужасной смерти твоих родителей, после чего, как ни в чем не бывало, поучаствовала в различных рекламных выступлениях. Но я не из числа этих многих. Я доверяю твоим суждениям, ты мне далеко не безразлична, Мерри, и мне хотелось бы узнать о тебе больше.

Мне кажется, ты поступила очень разумно, когда в самом начале интервью заявила, что свой гонорар за выступление на Комиконе перечислишь в Национальный альянс по психическим заболеваниям. Ты уже смогла завоевать наши сердца, когда только объявила о выходе книги, а после этого окончательно покорила нас, и не только своей щедростью, но и тем, что не скрывала неловкости и смущения. Не знаю, осознаёшь ли ты это, но когда ты неуверенно бормотала о том, что этот свой акт пожертвования посвящаешь сестре, ты вся сжалась, заерзала на стуле и то закидывала ногу на ногу, то снова ставила ее на пол. В этот момент ты снова стала нашей Мерри.

Правда, так странно, что я это говорю? Да, я понимаю, мои слова действительно странные, но что испытываешь ты, когда слышишь их?

Ты не отвечаешь мне. Мы сейчас не в зале С, а стоим друг против друга в номере отеля. В твоем люксе на двадцать третьем этаже, из окон которого открывается вид на залив Сан-Диего и плотину, построенную недавно, чтобы уберечь квартал Гаслэмп от затопления. Кондиционер работает на полную мощность. После проникновения в номер мне захотелось первым делом включить кондиционер, настроить его на самую низкую температуру и открыть шторы, чтобы впустить в комнату все тепло, какое только может дать солнце Сан-Диего, и теперь я вижу, что это был разумный поступок с моей стороны: кондиционер работает без перерыва, и благодаря его шуму у любопытных соседей не возникнет желания помешать нашей частной беседе. По-твоему, я несу полную околесицу?

– Как вы попали ко мне в номер?

Я поднимаю черный ключ-карту. Универсальный ключ. Он был изготовлен специально для Комикона. Мне понадобилось всего пятьдесят баксов, чтобы закупить необходимые материалы, и десятиминутный ролик с инструкцией на Ютьюбе. Труднее всего оказалось выяснить, в каком номере ты остановилась.

Ты опускаешь руки, скрещенные на груди мгновение назад, и задеваешь висящий у тебя на шее пропуск участника и гостя мероприятия. Он заламинирован и прикреплен к шнурку, который украшен значками с символикой различных фильмов ужасов и комиксов. На рукавах твоей простой белой футболки – подписи, сделанные маркером. Я не стану спрашивать, кому ты разрешила оставить эти подписи.

Ты бросаешь взгляд на закрытую дверь номера, которая находится всего в нескольких футах у тебя за спиной. Я не стану тебя останавливать, если ты пойдешь к ней, но не говорю об этом.

Остальная часть интервью в зале С прошла на ура. Место, конечно, оказалось неидеальным. Мне было так приятно видеть тебя, смотреть, как ты активно жестикулировала, – это было даже еще интереснее, чем слышать твой голос, твой новый голос, и чувствовать, как он вписывается в старую историю. Но кое-чего все же недоставало. Я не знаю, чего именно, и поэтому я здесь.

Ты говоришь:

– Если вы не знаете, то мне уж и подавно это не известно. И я не смогу вам помочь. Кстати, как ваше имя?

– Зови меня М.

– Серьезно?

Я продолжаю рассуждать об интервью и о том, что ты не сказала нам ничего нового. Прости, но это так. Вопросы в интервью были очень простыми. Поверхностными. Никакой глубины. Ничего существенного или сложного. Я вхожу в число самых преданных твоих фанатов, и я обожаю жизнеописания, но, Мерри, мне пришлось проделать весь этот долгий путь, чтобы увидеть тебя своими глазами, а еще мне хотелось, чтобы репортер задавал тебе более сложные вопросы. Его вопросы были заранее одобрены тобой или твоими людьми? После выхода книги столько всего произошло, и ты наверняка наняла кого-то?

Ты отвечаешь:

– Я никого не нанимала. Это не в моем стиле. Я горжусь своей самодостаточностью. И раз уж вы называете себя моим фанатом, вы должны об этом знать. Честно говоря, я даже не представляю, чем вы в действительности увлечены, М. Может быть, я поступаю лицемерно – не знаю, какое слово тут лучше подобрать, – посещая все эти мероприятия, но, с другой стороны, я просто заново проживаю то, что уже пережила. Однако я не понимаю, почему вас это так волнует?

Рейчел Невилл – твой биограф – редко появляется на публике. Она лишь пару раз поучаствовала в автограф-сессиях и встречах с читателями на Восточном побережье. Мне довелось побывать на двух таких мероприятиях с ее участием. Она сказала, что работать с тобой было просто чудесно. И аккуратно, почти слово в слово, повторила это оба раза. Мне кажется, это что-то да значит.

Ты смеешься и качаешь головой. Ты ниже меня ростом и совсем худенькая, но, похоже, мое неожиданное появление тебя совсем не напугало. Ты меня ни капли не боишься. Разумеется, тебе и не нужно меня бояться, но я думал, что ты могла хотя бы напугаться. А теперь ты стоишь, положив руки на бедра, в позе супергероини, ухмыляешься, смотришь прямо на меня и спокойно моргаешь безо всякого намека на панику. Я вызываю у тебя смех, досаду, раздражение. Ты ведь уже разочаровалась во мне? Правда?

Я говорю, что мне очень интересно узнать, как ты все это переживаешь.

– Это ведь вопрос, не так ли? Вопрос, который мы все себе задаем. Знаю, я рискую показаться вам самозванкой, но ответы на все эти вопросы есть в книге, М. Оставьте мне ваш адрес, и я попрошу издателя выслать вам экземпляр. Первого издания.

Да, все это явно забавляет тебя. Твоя реакция неожиданна. Я вздрагиваю, из-за кондиционера у меня замерзли руки.

Я говорю, что мне удалось спросить Рейчел о твоих с ней отношениях и о том, продолжаете ли вы с ней общаться. Я делаю паузу и понимаю: тебе интересно, что ответила Рейчел. И ради одного этого момента стоит провести следующие две тысячи дней в тюрьме.

Я рассказываю, что, по словам Рейчел и с ее точки зрения, ты сочетаешь в себе качества отчаянной, до боли независимой дочери и дорогого друга, с которым общаешься не чаще, чем раз в десять лет. Она ответила одно и то же на обоих выступлениях, где мне доводилось ее видеть. На второй встрече на мое замечание, что вместо этого разглагольствования о «сочетаниях» ты предпочла бы использовать термин «Брандл-муха», Рейчел вежливо улыбнулась, но было видно, что она не поняла, к чему эта отсылка.

– Я поняла. И мне она нравится. Рейчел – милый человек, и я думаю, что она верно передала большую часть истории. Настолько верно, насколько это возможно.

Когда вы в последний раз общались?

– Я больше не стану отвечать на ваши вопросы, М. Я и так достаточно долго терпела вас, но моему терпению пришел конец.

Ты не отвечала на вопросы зрителей, и это вызвало у меня разочарование. Возможно, именно это и подтолкнуло меня к тому, чтобы прийти сюда.

– М., вы ведь врете, что были там сегодня? Как-то это совсем не по-фанатски. Я отвечала на вопросы зрителей последние пятнадцать минут…

Те вопросы, которые были заранее записаны на листочках, не в счет. Их явно отбирали загодя, и тебе не нужно было смотреть кому-нибудь в глаза, даже если этот кто-то находился где-то далеко от сцены, в полумраке. Тебе вообще ни на кого не нужно было смотреть.

– М., что за чушь! Я ничего не должна ни вам, ни кому-либо еще. – Ты тянешься к карману и достаешь баллончик размером с ладонь, открываешь красный колпачок большим пальцем, вытягиваешь руку и направляешь эту штуковину на меня.

Я поднимаю ладони вверх. Все идет совсем не по плану. Признаюсь, мне хотелось вывести тебя из себя, разозлить, так как у меня еще не угасла надежда, что ты расскажешь мне о себе что-нибудь настоящее, нечто такое, что никому не рассказывала, даже Рейчел.

Я продолжаю просить, умолять и понимаю, что несу полную бессмыслицу, но о какой-либо осмысленности здесь не может быть и речи. Как я могу объяснить тебе, что история твоей жизни одновременно наполняет и опустошает меня? Как объяснить, какие чувства ты во мне пробуждаешь? Это невыполнимая задача – все равно что поднять над головой океан. Я не умею хорошо объяснять. Но мне кажется… я надеюсь, что ты поймешь меня, поймешь, кто я и что мне нужно, просто когда посмотришь на меня, когда увидишь меня. Я продолжаю говорить, но теперь уже не умоляю, а начинаю рассказывать, кто я и откуда. Делюсь с тобой маленькими подробностями, например, о том, что левое колено у меня больше правого, рассказываю, сколько у меня подушек, на которых я сплю, знаю, это нелепо, но я хочу, чтобы ты узнала обо мне то, что никто больше не знает, хочу показать свою готовность делиться с тобой, подтолкнуть тебя к тому, чтобы и ты со мной поделилась чем-нибудь, чем угодно. А потом внезапно я замолкаю от перевозбуждения и начинаю беззвучно плакать.

Ты садишься на кровать, надеваешь колпачок на баллончик и говоришь:

– Ладно, ладно. Послушайте, если вы успокоитесь и больше не будете так волноваться, я расскажу вам одну историю про меня и мою сестру, М.

Первый храм

Все три деревянные доски одинакового размера и веса. Мама несет свою, словно это спящий ребенок. Отец положил свою доску на левое плечо так, что ее конец свисает у него за спиной, как будто это дурацкий, но опасный хвост. Мерри волочит свою доску по земле. Она одной с ней высоты. Мерри охает, показывая, как ей тяжело, и ворчит из-за заноз в пальцах и ладонях. Она ненавидит занозы. Разумеется, никто не любит занозы, но даже ее старшей сестре Марджори приходится согласиться с тем, что Мерри ненавидит их сильнее всех на свете. Мерри никому не дает вытаскивать или выковыривать их. Она плачет, лягается и кричит (часто начинает еще до того, как пинцет или иголка касаются ее кожи), пока тот, кто пытается вытащить занозу, не сдается, а потом ее сестра с издевкой говорит что-нибудь вроде: «Ладно, пусть она провалится в недра твоей кожи». Ее родители настолько отчаялись, что однажды ночью пробрались к Мерри в спальню и, пока та спала, попытались вытащить противную деревянную занозу, застрявшую у нее в ступне.

Площадь в их деревне не квадратная, а круглая, и местные жители шутят по этому поводу. Внутри круга ничего не растет, а почва там ржавого цвета – природного красного, который вовсе не красный. Все жители деревни встают по периметру круга и ждут, когда придут трое Барреттов. Никто не разговаривает. Мерри машет мизинцем своему другу Кену, но тот не машет ей в ответ. Она сердится на него и надеется, что он тоже получит какую-нибудь противную занозу.

Барретты выходят в круг. Мерри пятится назад и концом доски чертит на красной земле змейку. Ей приходит на ум начертить такую змейку до самого дома, а потом посмотреть, как быстро она начнет стираться.

Центр круга никак не отмечен, но его легко найти или определить. Отец бросает свою доску на землю, в воздух тут же поднимается облако пыли, которое быстро рассеивается. Он извиняется, и Мерри не знает, перед кем именно.

Мама просит Мерри подойти поближе и посмотреть, что она делает. Жители деревни глядят на них, и у Мерри возникает такое чувство, будто она начинает сжиматься и сморщиваться. Ей хочется куда-нибудь спрятаться. Мама держит доску вертикально, ее конец стоит на земле. Папа и Мерри делают то же самое со своими досками и создают еще три вершины их семейного треугольника. Папа открывает рот, словно собирается что-то сказать, но так ничего и не говорит. Мерри интересно, скажет ли он хоть что-нибудь. Может быть, он забыл слова. Может быть, он сейчас все испортит.

Мерри не знает, где ее родители взяли доски. Она не думает, что они одолжили их у соседей или купили на рынке. Она боится, что они оторвали их от стены, или от потолка, или от пола, или позаимствовали с какого-то другого важного участка, где доски очень нужны, чтобы их дом не рухнул.

По невидимому и неслышимому сигналу Барретты наклоняют друг к другу доски, пока их верхние концы не соприкасаются. Барретты отпускают их, и доски принимают форму треноги, каркаса неуклюжей пирамиды. Мерри хочется забраться внутрь и притвориться, будто пирамида создана для того, чтобы она навечно осталась там.

Мама и папа повторяют в унисон:

– Это наш первый храм.

Мерри вспоминает, что должна была сказать то же самое. Деревенские жители осуждают ее за молчание и цокают языками в знак неодобрения. Она надеется, что потом у нее не будет из-за этого неприятностей.

Долгое время все стоят неподвижно. Может, церемония и закончилась, но пока что никто этого не осознаёт.

Мама выбивает ногой одну из досок. Папа издает звук, который Мерри больше не хочет слышать. Все три доски падают на землю.

Мама и папа берут Мерри за руки и выходят из круга. Мерри волочит ноги по земле, ей хочется нарисовать еще змеек, чтобы сбить с толку тех, кто решит последовать за ними, но приходится отказаться от этой затеи, чтобы не отстать от родителей.

Деревенские жители медленно входят в круг и собираются у небольшой груды камней. Они начинают общаться, и их беседа продолжается до темноты. Но эти разговоры не вызывают у Барреттов никакого интереса. По крайней мере, пока.

Когда Мерри возвращается домой, она бежит наверх в комнату Марджори и рассказывает ей о церемонии. Марджори нездоровится, и она вынуждена оставаться дома. Она лежит в постели, свернувшись клубочком под одеялом.

Второй храм

Сегодня занятия в школе отменены. Никто не объясняет Мерри почему, но она думает, что из-за продолжения храмовых церемоний. Если бы они сохранили первый храм, то тогда бы все и закончилось. Но первый храм был разрушен мамой, поэтому церемонии должны продолжиться. Мерри не знает, когда и почему это произойдет и как все должно закончиться. Родители отказываются отвечать на ее вопросы.

Мерри сидит на краю круга и лепит из земли холмик. Она вытирает руки о джинсы, и синяя ткань приобретает цвет ржавчины. Деревенские жители, в том числе и Кен, что-то бубнят и пытаются создать второй храм. Они спорят о том, как именно все должно быть устроено, и не смотрят на Мерри, когда она пытается привлечь их внимание.

Этот храм состоит из трех досок, которые принесли Барретты, но к ним добавили еще три новые доски, деревянные обломки странной формы и строительные блоки.

Мерри хочет выйти на ближайшую дорогу, набрать там камней размером с кулак и забросать ими храм после того, как деревенские жители закончат его строить. Но почему именно она должна разрушить его, а не Кен или еще какой-нибудь другой, едва знакомый ей человек?

Второй храм построен кое-как, неустойчивый и лишенный простой элегантности своего предшественника. Мерри не хочет забираться внутрь. Она боится, что он рухнет ей прямо на голову.

Третий храм

В комнате Марджори темно, но не так темно, как ночью. Жалюзи опущены, а шторы задвинуты. Лампа на прикроватной тумбочке включена. У лампы красный абажур с глупыми золотистыми кисточками. Мерри не может удержаться и трогает кисточки, а потом забирается в изножье кровати Марджори, садится и сворачивает ноги кренделем так, что затем не сразу может их распрямить.

Мерри поправляет очки и рассказывает Марджори, как Кен сказал ей, что она больше не может наблюдать за строительством храма. Что это не по правилам, если она или кто-то из членов ее семьи будет смотреть на храм из круга или из другого места, и это правило в деревне – самое важное. Мерри говорит Марджори, что пока Кен рассказывал ей об этом, он оставался обычным милым Кеном. То есть он выглядел, как всегда, и ее разозлило, что он сказал ей не делать того, чего она хочет, и при этом не выглядел ни виноватым, ни расстроенным.

Но остальные жители деревни смотрели на Мерри странно. Как будто опасались, что сказанное Кеном может ранить ее. Или они боялись, что Мерри может причинить им вред своими дальнейшими поступками или словами.

Мерри сообщает Марджори, что третий храм все еще маленький, но у него есть одна полностью законченная глухая стена, сквозь которую ничего не видно.

Мерри рассказывает Марджори, что убежала после того, как Кен накричал на нее, и не видела, как рухнул этот храм. Мерри не говорит Марджори самого плохого: когда Кен сердится, голос у него становится, как у папы.

Четвертый храм

У храма всего один этаж, но его стены поднимаются над головами деревенских жителей. Все доски и брусья разных цветов и оттенков, некоторые так густо покрыты лаком, что буквально светятся, одни покрашены, другие ничем не обработаны, и все их трещины и шрамы обнажены. Если Мерри прищурится и посмотрит на храм, то эти разнообразные цвета, узлы и древесный рисунок расплывутся и сольются в один узор, который и узором-то не назовешь, и она увидит лицо с глубоко посаженными глазами, а потом – дракона с одним рогом, а еще – что-то неопределенное, от чего в голове у нее станет вдруг совсем тихо.

Мерри покидает свое укрытие, выбирается из-за мусорных баков и бочек для сбора воды, которые стоят около рынка. Жители деревни не видят ее до тех пор, пока она обеими ногами не ступает внутрь круга. Она ухмыляется и воображает, будто эта ее ухмылка сродни громкому хлопку в ладоши. Сегодня здесь больше людей, чем днем ранее, и они гонят ее прочь, размахивают досками и брусьями, принесенными для постройки четвертого храма.

Мерри убегает и выкрикивает извинения, обещает, что постарается больше не следить за ними.

Она совсем не раскаивается в том, что ей удалось набрать горсть красной земли, которая находится внутри круга, перед тем, как ее прогнали. Она прижимает свой приз к груди, а когда возвращается домой, сразу же идет в комнату сестры.

Марджори все еще лежит в кровати, отвернувшись от двери. В комнате по-прежнему темно, только горит лампа.

Мерри пересыпает землю в простую белую кофейную кружку, которая стоит на тумбочке. Она не отряхивает и не вытирает руки. Ей нравится, как засыхает эта похожая на глину земля, как заполняет маленькие трещинки между ее пальцами и линии на ладонях.

Пятый храм

Барретты обедают за кухонным столом.

Папа молча молится. Мерри представляет, как молитвы превращают его в сгорбленную каменную гаргулью, и поэтому деревянный стул скрипит и стонет под его весом.

Мама курит сигарету. Она поставила свой стул так, чтобы отвернуться от стола, как будто не может найти в себе сил посмотреть на членов своей семьи. Мама поднимает вверх свой острый подбородок, смотрит на потолок и выдыхает облако дыма.

Мерри возит по тарелке овощи, последнюю в этом сезоне малину, и большие куски темного мяса индейки. Она не любит темное мясо индейки, но подсознательно ощущает, какая напряженная в комнате атмосфера, и понимает, что сейчас не время жаловаться. Она пьет чуть теплое молоко, и на губах у нее остаются белые усы.

Четвертый стул за столом пустой. Мерри отнесет потом Марджори тарелку, если мама разрешит ей. Она спросит у мамы, потому что папа определенно скажет «нет». Он не хочет, чтобы дочь ходила с тарелкой по лестнице, так как может упасть, выронить все содержимое и наследить.

Мерри спрашивает:

– Кто-нибудь видел сегодня пятый храм?

Она думает, что родители не знают о том, как вчера и позавчера она ходила к деревенскому кругу. Если бы они знали, что она тайком пробралась туда, или если бы Кен выдал ее, они бы уже накричали на нее. И теперь, спрашивая о новом храме, она злится на себя, потому что сейчас они ответят, что не видели его, а потом объяснят, что никому из их семьи не позволено смотреть на новые храмы, а значит, Мерри уже не сможет сказать в свое оправдание, будто она ничего такого не знала, если завтра или послезавтра ее поймают, когда она будет украдкой следить за строительством.

К удивлению Мерри, мама отвечает:

– Я видела. – И снова выпускает изо рта облако дыма.

Папа говорит:

– Сара? Но нам же нельзя…

Мама тушит сигарету и поворачивается к Мерри.

– Он похож на детский рисунок. На плохой детский рисунок, вроде тех, что рисуешь ты, – добавляет она, прежде чем Мерри успевает возразить.

Отец прикрывает глаза пыльными руками, возможно, они в той красной земле, но в полумраке Мерри не может сказать наверняка.

Мама говорит:

– Они начали строить второй этаж, но потом он обвалился, и сам храм… он был таким корявым, уродливым, глупым и жалким на вид. Это было ужасно. Просто кошмар.

Неожиданно слова матери огорчают Мерри. Она уходит из кухни и прячется в столовой под обеденным столом, за которым они никогда не обедают.

Мама с папой молча доедают свой обед и убирают посуду. Когда отец проходит мимо стола, под которым сидит Мерри, она видит только его ноги. Лестница стонет и скрипит под его весом точно так же, как кухонный стул. Судя по этим звукам, он идет медленно и осторожно. Мерри надеется, что он несет Марджори тарелку с едой.

Шестой храм

Мерри говорит:

– Мне скучно.

Мама отвечает:

– Но ты можешь порисовать, собрать пазл, почитать книгу или придумать какую-нибудь очередную историю…

– Я хочу, чтобы со мной кто-нибудь поиграл.

– Знаю, прости, но папа сегодня весь день будет занят.

Мама не выглядит занятой. Она сидит за столом, скрестив ноги, крутит в руке стакан с томатным соком и курит сигарету.

– Все говорят, что они заняты.

– Потому что они и вправду заняты, Мерри.

Мерри спрашивает:

– Сегодня будут строить новый храм? Даже в дождь?

– Да. Они должны.

– Почему?

Мама отвечает:

– Потому что мы попросили их. Мы это начали.

Мерри хочется возразить: «Я ничего не начинала».

– Они могли бы прекратить, если бы захотели, если бы очень, очень сильно захотели.

Мерри уходит с кухни в гостиную, так и не доев свой омлет. Она садится на подоконник и смотрит на дождь. Он идет весь день. Дождевые капли толстые и белые. После этих дождей появляются бурные маленькие речки, которые напоминают рубцы на деревенских дорожках и тропинках.

В такой ливень просто невозможно что-нибудь построить. Мерри представляет себе храм как нечто темное и бесформенное, будто комок заплесневелого хлеба. Деревенские жители не испытают гордости за свою работу и не захотят ее продолжать, у них будет только одно желание – поскорее все это бросить. Она хочет, чтобы они бросили.

Мерри представляет, как красная земля внутри круга превращается в болото. Шестой храм не разрушится и не упадет. Он просто утонет. И жители деревни утонут. Самое ужасное, что они не станут сопротивляться или звать на помощь. Они будут стоять неподвижно, как деревянные доски, и такие же бесполезные, как храм, которому суждено просуществовать всего несколько мгновений. Они исчезнут без следа, останется лишь рябь на воде.

Когда дождь прекратится, почва снова затвердеет. И не будет никаких следов, никаких признаков того, что здесь произошло. А когда-нибудь точно так же исчезнет и скелет их деревни: дома, постройки, дороги и аккуратно разграниченные участки.

Седьмой храм

Мама моет Марджори, а потом запирается в ванной. Мерри прижимает ухо к стене ванной комнаты и слушает низкий гул маминого голоса, когда та разговаривает сама с собой. Вчера мама плакала, и папа тихо стучал в дверь ванной, но она не открыла. А позавчера она его впустила.

В комнате Марджори по-прежнему ужасно пахнет, хотя ей поменяли одежду и постельное белье. Мерри закрывает рукавом своей рубашки рот и нос. Ей стыдно так поступать. Марджори ни в чем не виновата, но запах такой, словно тут не убирали целую неделю. А еще в ее комнате пахнет чем-то сладковато-приторным, как на рынке в лавке мисс Камиллы, которая делает лакричные конфеты. И здесь много мух, хотя они старались не разводить их.

Мерри напевает песенку, пока открывает занавески и поднимает жалюзи. Солнечный свет врывается внутрь, верша свою месть над темной, похожей на склеп комнатой. Тихонько, чтобы не потревожить сестру, Мерри забирается на ее кровать. С матраса она залезает на подоконник. Стекла грязные и запотевшие, их нужно протереть. Когда Мерри встает на цыпочки, она видит вершину седьмого храма. Сначала она принимает его за шпиль или флагшток, но затем, приглядевшись, понимает, что это три деревянные доски, и они сложены в форме пирамиды так же, как в первом храме. Если она видит все это из комнаты Марджори, значит, у седьмого храма есть крыша, а под крышей – два или даже три этажа.

От ее дыхания стекло покрывается туманом. Мерри теряет равновесие, наклоняется вперед головой к окну. Мерри боится, что разобьет стекло, его осколки изрежут ее на кусочки (так ей однажды сказал папа), после чего она рухнет на пол, как расколотая тыква, поэтому она спрыгивает с подоконника назад, на кровать, при этом задевает сестру и поднимает в воздух маленькое облако мух.

Мерри говорит Марджори, что, по ее мнению, храм получается слишком большим.

Восьмой храм

Все утро Мерри собирает на заднем дворе камни и складывает из них пирамиду, она строит свои собственные храмы. Махнув рукой, она сбивает первые несколько камней, но потом решает, что не хочет быть такой же, как все остальные в деревне. Она не будет намеренно разрушать свои храмы и строит их очень аккуратно, старается, чтобы они были выше и сложнее. Все равно они рано или поздно рухнут сами.

Днем Мерри собирает старый пазл. Она хорошо собирает пазлы, хотя ей это и не особенно нравится. Есть нечто неизбежное и безрадостное в подборе фрагментов, которые складываются в единую картинку. Закончив собирать пазл, она разделяет его на шесть прямоугольников и переворачивает их. Она вновь соединяет эти фрагменты пазла, которые теперь повернуты к ней своей серой картонной стороной. На обратной стороне пазла она рисует лес и лохматого Бигфута, выглядывающего из-за деревьев. У Бигфута желтые глаза, его рот закрыт, а из-под губы торчит один длинный кривой зуб. Мерри собирается разобрать пазл после того, как закончит рисовать, и если завтра ей нечем будет заняться, она снова соберет его той стороной, на которой нарисован Бигфут.

Папа с шумом врывается в дом. Он ворчит и пыхтит, громыхает в прихожей, стучит ботинками по коврику у двери, а потом снимает их. От него пахнет травой, по́том и землей.

Он говорит:

– Привет, мартышка.

– Привет.

Он направляется в столовую, буквально излучая физическую мощь, как это могут только папы. Он ведет себя так, когда у него есть секрет, которым он не желает делиться, но хочет показать всем, что у него этот секрет есть. И это не совсем честно. Запах травы, земли и пота становится сильнее, и Мерри очень грустно, что он не взял ее с собой.

Он спрашивает:

– Мама не возражает, что ты вот так рисуешь на ее любимом пазле?

– Но я же рисую на обратной стороне. Никто не смотрит на обратную сторону.

– С этим не поспоришь. А где мама?

– Наверху с Марджори. Где ты был?

– На улице. – Он потягивает руки, сжимает и разжимает кулаки, сгибает руки в локтях, а затем вращает ими, делая вид, будто осматривается по сторонам. Он не может остановиться, ему все время нужно двигаться.

– Что ты делал?

– Всякое-разное. – Он улыбается так, будто играет с ней в игру. Но это нечестная игра, если в нее может играть только один из них.

Мерри разбирает пазл, хотя она еще не закончила свой рисунок и он ей не особенно нравится.

– Зачем тебе нужна мама?

– Произошло несчастье…

– Из-за восьмого храма?

– Да. Боюсь, что так.

– Расскажи.

Папа чешет затылок – жест размышления.

– Только не говори маме, что я тебе рассказал.

– Не скажу. – Мерри еще не знает, что вечером, когда мама будет укладывать ее в кровать, она ей расскажет. Передаст все в деталях, которые она запомнила, и додумает те, которые забыла. Она сама не поймет, почему сделает это.

Папа говорит:

– Храм развалился, прежде чем они успели закончить. Одна женщина осталась внутри, и она умерла.

– Кто?

– Не знаю. Пока не выяснил. Мне не сказали.

– Но ведь никто не разрушал храм специально?

– Нет, не в этот раз. Это был несчастный случай.

– А этот храм тоже считается?

– Да. И боюсь, что из-за случившегося несчастья он теперь будет иметь особое значение.

– Где ты был?

– Тебя это не касается. Я был на улице. – Папа наконец-то замирает, а потом начинает дрожать, и Мерри кажется, что он сейчас упадет, возможно, даже на нее. – Это очень печально. Значит, теперь им придется продолжать. Они должны построить еще больше храмов.

Мерри говорит:

– Я знаю, – хотя на самом деле это не так.

Девятый храм

Папа в подвале, а мама наверху с Марджори, поэтому Мерри тихонько пробирается к входной двери и убегает в дом Кена. Он живет всего в четырехстах семидесяти трех шагах от нее. По его словам, самое забавное, это то, что чем старше она будет становиться, тем больше будет сокращаться расстояние между их домами. Она спрашивает, как такое возможно. Он отвечает, что Мерри будет расти, и ноги у нее станут длиннее, а значит, ей понадобится меньше шагов, чтобы дойти до его дома.

Мерри уже несколько недель не была у него, но ей все еще приходится делать столько же шагов. Всю дорогу она представляет себе, как растет, пока не превращается в великаншу, и тогда ей понадобится всего шесть шагов, чтобы добраться туда. Она станет такой большой, что даже сможет оторвать у его дома крышу, если захочет.

Мерри стучится, но никто не отвечает. Она колотит по желтой двери ладошкой, пока та не краснеет и не начинает болеть. Кена дома нет. Возможно, он стоит внутри круга и помогает строить девятый храм. Если бы Марджори была с ней, она попросила бы ее забраться в окно и спрятаться где-нибудь в темноте, а потом выскочить, когда Кен вернется домой.

Мерри достает из кармана сложенный лист бумаги с запиской. Там написано следующее: «Мне хочется, чтобы ты опять приходил ко мне в гости, как раньше». Она просовывает записку под дверь и старается протолкнуть ее как можно дальше. Мерри опускается на четвереньки и заглядывает в щелку под дверью, но ничего не может рассмотреть. Внезапно ей становится страшно от мысли, что дверь сейчас откроется, поэтому она спускается с крыльца и отбегает на тридцать три (ее счастливое число) шага от его дома. Ей хочется вернуться обратно, забрать записку и порвать ее.

Возвращаясь домой, она видит слева девятый храм. Он поднимается над яблоневым садом за рынком. Теперь в нем примерно четыре этажа, хотя четвертый больше напоминает какие-то деревянные каракули.

Десятый храм

Барретты обедают за кухонным столом.

Папа молится не молча. Он произносит слова вслух и быстро, но не так, как если бы разговаривал с живым собеседником. Слова наслаиваются друг на друга, между ними нет пространства, в котором они могли бы жить. Мерри представляет, что молитва состоит не из отдельных определенных слов, а что это одно длинное жуткое слово. Самое длинное, ужасное и одинокое слово.

Мама не обращает на него внимания и ест курицу с картошкой и кукурузой. Она пьет вино – ее бокал теперь наполнен только на четверть. Мерри кажется, что вино не красное, а черное.

Мерри не нравится еда. В доме не осталось масла – с ним картошка становится вкусной. Рынок закрылся после того, как начали строить третий храм. Молока у них тоже нет. Она высовывает язык и опускает его в стакан с водой. Ни мама, ни папа не говорят ей, чтобы она прекратила заниматься глупостями.

Четвертый стул за столом пустой. Родители перестали носить тарелку в комнату Марджори после того, как началось строительство шестого храма, и Мерри это кажется бессмысленным. Мерри все еще может попросить у них разрешения отнести потом тарелку Марджори, даже если эта тарелка пустая и еда на ней воображаемая.

Мерри спрашивает:

– Кто-нибудь видел сегодня десятый храм?

Папа продолжает произносить свое длинное ужасное одинокое слово. Его голос становится хриплым, гортанным; слово забирает его голос.

Мама допивает вино тремя большими глотками. Она подносит руку ко рту, жмурится и не открывает глаз так долго, что Мерри становится страшно, как бы мама не застыла в этой позе навсегда.

Мама говорит:

– Он корявый, уродливый, глупый и жалкий на вид. Это ужасно. Просто кошмар. Самый худший из всех.

Мерри спрашивает:

– Может, мне стоит разрушить его? Может быть, если я нарушу эти глупые правила, они прекратят их строить?

– Мы не должны были строить самый первый. Это все наша вина.

Мерри вспоминает тот день, когда мама с папой сказали ей, что она должна помочь им отнести деревянные доски в центр круга. Самое интересное, что она почти ничего не запомнила. Она помнит, как тащила доску, как они закончили строить первый храм, как мама ударила по нему ногой и какой звук издал отец, когда он рухнул. Этот звук отражает ее чувства по отношению к тому дню.

Мерри говорит:

– Я не виновата. Почему вы тоже считаете меня виноватой? Я ничего не делала. Я поступала так, как вы мне сказали.

Одиннадцатый храм

Теперь мне хорошо виден одиннадцатый храм из окна твоей комнаты. Для этого даже не нужно забираться на подоконник.

Он взмывает высоко над нашим домом, так что мне приходится поднимать вверх голову.

Его сделали слишком костлявым, похожим на ноги старика. Так сказала мама.

Но он, скорее, похож на ободранный хвост дракона, который взмывает прямо в воздух. А куски из кое-как сложенных деревяшек – это чешуйки на хвосте дракона.

– Ух ты! Пара досок падает. Мне кажется, это были доски, так как храм очень далеко, я не уверена. Точно не знаю. Но что бы там ни было, они перевернулись в воздухе и полетели вниз.

Я знаю, здесь воняет, но я слышу, как жители деревни на самом верхнем этаже спорят о том, оставлю ли я окно открытым, поэтому я его закрою. Хорошо?

Марджори, ты слышишь их?

Мне не нравятся эти звуки, такое чувство, будто они в твоей комнате вместе с нами. Жутковато.

Я могу принести тебе моих зверюшек – мягкие игрушки, и ты положишь их на подоконник. Может быть, они заглушат этот звук.

Кен так и не ответил на мою записку. Утром я проверила пол в прихожей и крыльцо, но ничего не нашла.

Когда я шла сюда, я слышала, как мама с папой перешептывались в ванной.

Они сказали, что в храмах погибли шесть человек. Двое умерли в десятом.

Я не слышала никаких имен.

Я не знаю, был ли среди них Кен.

Я не понимаю, почему они не перестают строить храмы, ведь умирают люди.

Мне хочется, чтобы они прекратили.

Мне хочется, чтобы ты поговорила со мной.

Мне хочется, чтобы ты рассказала мне еще одну историю.

Мне хочется, чтобы ты сказала мне, что делать. Ведь ты всегда это говорила.

Двенадцатый храм

Мерри будит беспредельно жуткий грохот, от которого дрожит дом. Мерри прячется с головой под одеяло и зовет маму, пока раскатистый оглушительный рев, словно предвещающий конец всего, не превращается в слабое эхо, а столбики кровати не перестают отбивать по стене ее комнаты сигналы SOS.

Мама врывается через приоткрытую дверь, и ее колеблющийся аморфный темный силуэт устремляется к постели Мерри.

– Тише, все хорошо, Мерри. Все хорошо.

Это неправда. Мерри знает об этом. Почему мама говорит такую откровенную ложь? Ложь ничего не исправит. Все нехорошо и уже очень давно.

Мерри плачет и не может остановиться, ее дыхание быстрое и поверхностное, ей не хватает воздуха. Она пытается успокоиться, чтобы задать вопросы и рассказать маме о том, что она слышала, как наступил конец всего.

Мама сидит на кровати, и Мерри забирается ей на колени. Мама обнимает Мерри. Они раскачиваются из стороны в сторону. Мерри боится, что грохот повторится, что он сбросит их с кровати и они провалятся сквозь пол в прожорливую потрескавшуюся землю.

Сухой прохладный ветер колышет занавески в комнате. Мама говорит:

– Тише, послушай: это просто рухнул двенадцатый храм. Наш дом не пострадал. С нами все в порядке. Знаю, это было громко и страшно, но храм должен был рухнуть. Он должен был разрушиться, и завтра они снова начнут строить новый. Им нужно еще кое-что добавить.

Мерри закрывает глаза и слышит, как кровь шумит у нее в ушах, а ее сердце быстро-быстро бьется в груди. Она пытается набраться мужества и попросить, чтобы они уехали из деревни, куда-нибудь далеко, где другие люди не смогут наблюдать за ними с вершины какого-то храма.

Мама отвечает:

– Завтра они начнут строить последний храм. Обещаю, он будет последним.

Теперь плачет мама.

Мерри закрывает уши руками.

Тринадцатый храм

На постройку тринадцатого храма у деревенских жителей уходит больше двух дней. Мерри кажется, что по правилам нельзя использовать дополнительное время, но она не решается сказать об этом.

На третье утро после того, как рухнул двенадцатый храм, папа будит Мерри и говорит ей, что они возвращаются в круг и Марджори пойдет с ними. На нем черный костюм, который ему не по размеру, и ворот и рукава которого сильно истрепаны. Мерри представляет, что если потянуть за висящую нитку, то можно его весь распустить.

Папа говорит:

– Мама в комнате Марджори, она моет, одевает ее и помогает подготовиться. Мне нужно помочь маме, так что жди внизу.

Мерри спрашивает:

– А я могу остаться дома?

– Нет.

– Можно мне пойти в дом Кена?

– Прости, но нет.

– Я не хочу сегодня идти в круг. Не хочу видеть тринадцатый храм.

– Мы должны.

– Почему?

– Мы поступаем так ради твоей сестры. Неужели тебе не хочется сделать что-то особенное для твоей сестры? Неужели ты не любишь ее, Мерри? Она бы все для тебя сделала! – Голос отца громкий и сердитый, но он не смотрит на нее, не может на нее посмотреть. Мерри кажется, что он лишь притворяется таким сердитым и громким.

Мерри слезает с кровати и берет очки с захламленного комода. Стекла покрыты пылью. Она не стирает ее.

Папа протягивает руку и говорит:

– Подойди сюда на секундочку, малышка.

Мерри не слушается его, выходит из комнаты и спускается вниз. Она идет медленно, ставит на ступеньку обе ноги и лишь потом переходит на следующую, она хочет, чтобы отец взял все свои слова назад.

Мама выходит из комнаты Марджори и быстро спускается за Мерри, кладет обе руки на плечи дочери, они вдвоем преодолевают последнюю ступеньку и оказываются в прихожей. На маме черное платье, которого Мерри никогда прежде не видела. Оно асимметричное, правый рукав длиннее левого. К тому же оно очень длинное и падает складками вокруг ее ног, поэтому кажется, что мамины ноги растут прямо из дыры в полу.

Мерри прижимается головой к бедру мамы. Мама гладит спину Мерри.

Отец спускается сразу за ними, он несет на руках Марджори. Она завернута в белую простыню, ослепительно-белую, как глазурь на торте в честь дня рождения. Мерри интересно, удобно ли Марджори и в каком состоянии находятся ее руки: они расслаблены, сложены на груди или прижаты к бокам?

Никто не спрашивает у Марджори, все ли с ней в порядке. Никто не предлагает папе нести ее. Он тоже не просит о помощи. Мерри открывает перед родителями входную дверь.

Барретты тихо идут на деревенскую площадь, которая, как все знают, не квадратная, а круглая. Запах из комнаты Марджори преследует их. Мерри держит голову опущенной и сосредоточивает свое внимание на том, как хрустят опавшие листья на дороге. Она не хочет смотреть на тринадцатый храм до тех пор, пока он не возникнет перед ней целиком. Она напевает песню. Ту самую, которую часто напевала Марджори. Никаких слов, только печальная привязчивая мелодия.

Мерри кажется, что они идут дольше обычного, но, возможно, она просто забыла считать шаги. Когда же они наконец приходят, то деревенские жители уже толпятся по краю круга. Здесь все семьи, которые она знает и которых не знает. Она даже не догадывалась, что в деревне живет так много людей. Мысль об этом немного расстраивает ее, как будто она узнаёт секрет, который был всем, кроме нее, известен. Семь семей принесли своих любимых, завернутых в простыни. Мерри не видит Кена и думает, что он уехал из деревни. Она никогда не простит его за то, что он ее бросил.

Мерри слышит, как тринадцатый храм скрипит и покачивается, и лишь после этого поднимает голову и смотрит на него. Основание храма занимает больше половины круга. Оно не круглое и не имеет четкой геометрической формы. На первый взгляд, храм напоминает кое-как сложенную поленницу, но по мере того, как она вглядывается в него, в устройстве этой непостижимой конструкции проявляется некоторая система – и есть какое-то осознанное безумие в том, как один фрагмент дерева положен поверх другого. От вида этого невероятного строения, в котором больше углов и изгибов, чем в облетевшем дереве зимой, в голове у Мерри начинает что-то гудеть, будто там поселилось насекомое.

Мама говорит:

– Держи меня за руку.

Мерри с большим удовольствием взяла бы за руку Марджори, но та не просит ее об этом.

Когда до храма остается всего несколько шагов, она видит в его основании маленькое отверстие вроде арки. Мерри слишком взволнованна, чтобы попытаться понять, почему она не увидела этой арки раньше: была ли это оптическая иллюзия, или же доски раздвинулись, как позолоченные страницы старой книги, и поэтому, когда они подошли к храму, перед ними возник вход.

Мерри не хочется идти внутрь. Она готова на что угодно, лишь бы не оказаться в храме. И хотя отец способен прочитать ее мысли, он говорит:

– Запомни, ты делаешь это ради сестры.

Без лишних церемоний они входят в строение. Воздух внутри холоднее, но его не назовешь неподвижным. Порывы ветра со свистом проникают, прорываются через щели и отверстия в стенах. Здесь есть лампадки с зажженными свечами, они висят на различной высоте. Огоньки свечей дрожат, как будто это крошечное пламя знает, что они не могут справиться с возложенной на них задачей.

Слева и справа от входа – темные коридоры. Прямо перед ними – винтовая лестница, похожая на пасть. Ступеньки расположены одна за другой, как клавиатуры и педали в большом органе в деревенской церкви. Мерри останавливается внизу лестницы, между ступенями много свободного пространства, и она опасается, что ее нога может соскользнуть туда. Она смотрит вверх на головокружительную спираль лестницы.

– Когда мы перестанем взбираться?

Отец говорит:

– Мы поймем, когда это сделать.

Они поднимаются наверх. Храм раскачивается и стонет на ветру. Мерри сжимает своей потной ладошкой руку мамы, а второй рукой проводит по шершавой неровной стене и морщится, когда острые неумолимые занозы впиваются ей в пальцы.

Дыхание отца тяжелое и отрывистое. Он весь вспотел под своим пиджаком. Теперь он перекинул Марджори через плечо и несет ее так же, как нес деревянную доску, когда строительство храмов только начиналось. Мерри надеется, что он не уронит сестру.

Повороты на лестнице становятся все круче и короче. Стены сжимаются вокруг них. Они еще не поднялись на самый верх, когда мама говорит: «Вот здесь» и ведет Мерри на лестничную площадку, покрытую опилками. С лестничной площадки они направляются в коридор. Внезапно начинается спуск, довольно крутой и опасный, а затем под ногами снова становится ровно, и они выходят к длинной стене, в центре которой – закрытая дверь.

Мама толкает дверь, и та тихо и легко открывается. Помещение по форме напоминает обычную коробку, и если бы не отсутствие паркета и обоев, ее можно было бы принять за спальню в их доме. Стена справа от входа сколочена из зеленых досок. Мерри думает о том, откуда это взялись доски и как сильно пострадали дома деревенских жителей, которые пошли на эту жертву, чтобы построить храм. В отличие от лестничного пространства и коридора, здесь на стенах нет ни светильников, ни свечей. Единственный источник света – прямоугольное окно. Оно находится напротив двери и по размеру чуть больше иллюминатора на корабле. Мерри сможет пролезть через него, а мама с папой – нет.

Мерри отпускает мамину руку. Когда Мерри идет по комнате, настил под ногами кажется мягким и податливым. Она вытягивает руки, чтобы сохранить равновесие. В окне нет стекла. Она высовывает руку и проверяет, какой снаружи воздух. Ее рука возвращается обратно в целости и сохранности. Схватившись за грубый деревянный подоконник, Мерри высовывает голову и смотрит вниз.

Со всех сторон, куда ни глянь, деревню окружает лес. Кажется, что кроме деревни, здесь один только лес. Это одновременно волнует и пугает. Мерри представляет себе, как убегает и живет в лесной чаще. Она бы ела фрукты, растения и мед, может быть, нашла бы способ, как отправить весточку своей семье и Кену, а может быть, и нет.

Мерри смотрит вниз, она так высоко, что не может различать лиц деревенских жителей внизу. Но толпа приходит в движение. Люди больше не стоят по краю круга, а собрались внизу, у входа в храм. Семьи, которые принесли завернутых в простыни людей, выстраиваются в очередь к входу в храм и один за другим исчезают из виду. Снизу доносятся голоса и топот ног, и пол со стенами начинают сильно вибрировать.

– Мама, папа, они тоже идут сюда? Мне кажется они не должны этого делать. Это безопасно? Почему они здесь? Вы так и не объяснили мне, почему…

Мерри отворачивается от окна и видит, что осталась в комнате одна с Марджори, которая сидит на полу, прислонившись к зеленой стене. Голая распухшая левая ступня Марджори выглядывает из-под простыни, и она того же цвета, что и стена. Она уже не завернута в простыню, как в кокон, та лишь накинута на нее. И чтобы убрать простыню, всего-то и нужно взять ее за кончик и потянуть. Единственная дверь в комнате закрыта.

Мерри тихонько всхлипывает, с трудом бредет по полу, похожему на зыбучий песок, и яростно дергает за дверную ручку. Дверь заперта. Она колотит по ней руками, бьет ногами, зовет родителей, но никто не отвечает ей. Она слышит тихое эхо маминого плача и голос отца, который говорит ей, что все будет хорошо. Другие голоса заглушают слова ее родителей, они тоже плачут. Затем, когда храм начинает раскачиваться и дрожать под ногами Мерри, она слышит жалобные крики, треск и грохот падающих досок.

Мерри опускается на пол, ее ладонь все еще сжимает ручку двери. Храм раскачивается, по нему проходят волны, он нарочито изгибается, словно превратился в карикатуру. И в последний неотвратимый момент, когда здание вот-вот начнет разваливаться на части и обрушиваться, Мерри не сможет сказать наверняка, упала ли простыня оттого, что храм разваливается, или оттого, что Марджори сама сорвала ее.

Ты рассказываешь двум здоровенным охранникам отеля о моем ключе. Просишь их не причинять мне вреда, когда они хватают меня и оттаскивают от окна и кондиционера. Их теплые руки сжимают мои предплечья. Это такое странное чувство, когда тебя перемещают против твоей воли. Мои носки едва касаются пола.

Пока ты рассказывала историю, я не помню, чтобы ты убирала руки в карман или заводила их за спину. Как тебе удалось вызвать их или отправить сообщение? Может, все дело в черном браслете смарт-часов на твоей руке? У тебя есть приложение, которое помогает связаться со службой безопасности? Вполне возможно, что у тебя действительно есть такое приложение, чтобы защищаться от людей вроде меня. Но мне это не нравится. Надеюсь, ты это понимаешь.

Менеджер отеля (с гнусавым голосом) лебезит перед тобой, просит прощения, говорит, что раньше в его отеле ничего подобного не происходило, и запинается, когда пытается объяснить мое появление в твоем номере.

Ты киваешь и говоришь: «Хорошо» – с нетерпением в голосе, словно хочешь, чтобы охранники вывели из твоего номера не меня, а его.

Мерри, пока ты рассказывала свою историю, тебя ни разу не перебили. Надеюсь, ты запомнишь хотя бы эту мою черту.

Я уже почти у двери, но мне не хочется уходить, только не сейчас. Я расслабляюсь и повисаю на руках у охранников. Они не ожидают от меня такого: я падаю на колени так, что мои ноги оказываются в дверном проеме.

Я говорю тебе, что уйду. Я обещаю, что уйду и никогда больше не потревожу тебя.

Охранники кричат, но я знаю, что ты слышишь меня.

Я хочу узнать, был ли тринадцатый храм таким же высоким, как отель, и мне интересно, что ты делаешь, когда остаешься совсем одна в своем храме.

Что ты будешь делать, когда заселишься в новый номер, точно такой, как этот?

Что будешь делать после того, как уйдут охранники и менеджер?

Марджори всегда с тобой, когда ты остаешься совсем одна?

Ты снимешь с нее простыню?

Охранники оттаскивают меня от двери, я вот-вот исчезну из твоей комнаты, из твоей жизни, и в этот момент, Мерри, ты останавливаешься в проеме и смотришь на меня. Смотришь и не отпускаешь. Ты смотришь на меня и заглядываешь в меня. Я чувствую это. Я чувствую тебя там, Мерри.

Ты закрываешь дверь и говоришь нечто такое, что значит для меня даже больше, чем та история, которой ты со мной поделилась.

Я не придумываю, Мерри, нет.

Из-за закрытой двери ты произносишь:

– Всего хорошего, М.

Примечания

Здесь вы найдете разные случайные факты, забавные истории и рассуждения о большинстве рассказов, вошедших в сборник. Примечания есть не у каждого рассказа. И те, у которых их нет, вас приятно удивят. Или наоборот – разочаруют.

А еще мне нравится имя Томми/Том и прилагательное «чокнутый», поэтому оба эти слова неоднократно появляются в сборнике.

«То, что растет». Идея этого рассказа родилась в 2008 году из одного любопытного, я бы даже сказал, курьезного обстоятельства. Ранней весной я гулял с собакой по округе и на обочине дороги увидел растения, которые росли длинными аккуратными рядами. Я принял их за сорняки, но я не садовод. Эти растения были похожи на стволы крошечных деревьев или на побеги бамбука. Хотя, честно говоря, я не знаю, как выглядят побеги бамбука в дикой природе.

Как бы там ни было, но эти крошечные ростки (я обращаюсь за помощью к тем садоводам, которые будут читать эту книгу: скажите, я использую правильный термин?) высотой не больше дюйма за несколько дней вымахали выше моего роста. Я довольно высокий человек, но они стали еще выше! Какие растения могут так быстро расти? Помню, мой хороший друг Уолтер, который родом из Новой Англии и разговаривает с густым, словно крем-суп, бостонским акцентом, рассказывал мне о своем переезде в Северную Каролину и о том, какую ужасающую (по крайней мере, у меня сложилось именно такое впечатление) битву с разросшимся бамбуком вел в своем дворе. Он говорил, что если не выкапывать бамбук целиком, с корнями, то он будет вырастать по футу в день. Стебли бамбука прочные и достаточно острые, чтобы проткнуть человека насквозь. Возможно, он преувеличивал, а может быть, эту деталь о протыкании я сам придумал, но когда я увидел, как эти сорняки стремительно и безраздельно захватили обочину дороги, я поверил Уолтеру. Так что семечко «То, что растет» было посеяно (простите, я понимаю, понимаю!), оставалось только полить его водой. Ох. (М-да, ужасно захватывающее начало для раздела «Примечания»…)

Первая версия этой истории увидела свет в 2010 году в сборнике апокалиптических рассказов под названием «Тем временем». Тогда я и представить не мог, что через пять лет вернусь к растениям, двум сестрам и ужасному секрету их семьи и переработаю рассказ в роман «Голова, полная призраков».

«Некто хочет знать, так ли все плохо, как он думает». Я обожаю гигантских монстров. В теории. Не думаю, что они бы понравились мне, если бы принялись крушить, топтать и жрать все вокруг. Позвольте мне немного переформулировать мысль: я обожаю истории о гигантских монстрах. И мне хотелось бы когда-нибудь написать роман о гигантском монстре.

Фильмы о Годзилле и прочих кайдзю были первыми фильмами ужасов, которые я посмотрел. Их показывали по местному бостонскому UHF-каналу (да, я такой старый) в субботу днем в рубрике «Два фильма о монстрах подряд». Первый фильм всегда был про гигантских монстров («Годзилла», «Родан», «Гамера», «Рептиликус», какой-то там «Невероятно огромный человек», «Землеройки-убийцы», «Гигантские пиявки»), а второй – просто ужастик без гигантских монстров, и все эти фильмы были такими страшными, что потом мне снились кошмары.

Новый строящийся дом в рассказе я списывал с моего нынешнего дома. И его пока не атаковали гигантские монстры.

«Побег». Когда-то давно я начал свою писательскую карьеру как автор криминальных романов. Это случилось в 2009 году с выходом романа «Краткий сон», а в 2010-м последовало продолжение – «Не спи, пока не попадешь в Страну чудес». Но в роли «автора криминальных романов» я всегда ощущал себя немножечко самозванцем. Все рассказы, которые я писал до этого, были в жанре ужасов (а еще была пара попыток написать романы ужасов, но они с треском провалились). Я написал «Краткий сон», потому что у меня была идея, которая никак не отпускала. Мне всегда нравилось читать детективы, но я никогда особенно не стремился писать их. Знаю, это может показаться легкомысленным, но мне хотелось стать писателем. Писателем, который может написать о чем угодно. А еще мне хотелось писать ужасы.

Однажды ко мне обратилась Эллен Дятлоу и предложила написать рассказ, который совмещал бы в себе жанры детектива и ужасов для антологии «Сверхъестественный нуар» (2011). В «Побеге» мне снова пригодился тот брутальный стиль, который я использовал в двух романах о Марке Дженевиче. А элементы жанра ужасов стали для меня своего рода возвращением к истокам.

«Девятнадцать снимков, сделанных в Денниспорте». Еще один рассказ, написанный на пересечении жанров детектива и ужасов. Дэвид Блин попросил меня написать рассказ для сборника «Кейп-кодский нуар», который стал частью чудесной серии книг от издательства Akashic Books в жанре нуар. В детстве я не бывал на Кейп-Коде, но, когда был подростком, моя семья несколько раз проводила там отпуск. Поэтому я создавал канву сюжета и описывал место действия на основе моих многочисленных приятных воспоминаний о тех летних каникулах.

Прежде чем написать рассказ, я съездил в старый дом, который мы снимали несколько лет подряд, так как хотел правильно воссоздать те места. И да, я смотрел «Муху» в маленьком обшарпанном кинотеатре на Кейп-Коде, и на меня этот фильм произвел большое впечатление.

Я хочу передать благодарность моему большому другу (по правде говоря, он даже выше ростом, чем я) – писателю Ситу Линдбергу. Его сногсшибательный рассказ «Двадцать три снимка, сделанных в Сан-Франциско» в жанре зомби апокалипсиса вдохновил меня создать рассказ, композиция которого точно так же строилась на описании фотографий.

«Где все мы будем». Когда мой сын учился в четвертом классе, он в какой-то момент перестал успевать делать классную работу в отведенное для нее время. Мы прошли целую серию тестов, которые изрядно потрепали нервы мне, как отцу, но вместе с тем помогли многое понять. Никогда не забуду один из тестов, во время которого моему сыну показали ряд схематических изображений и попросили скопировать их, пользуясь только карандашом и бумагой. Результат был не слишком похож на оригинал, что меня не особенно удивило, ведь он учился всего лишь в четвертом классе и не отличался особенно аккуратным почерком. Преподавательница забрала схемы, и мой сын еще примерно пятнадцать минут выполнял какое-то другое задание. Когда он закончил, она попросила его нарисовать те схемы по памяти. И ему не только удалось нарисовать почти все схемы (чего я бы никогда не смог сделать), – они получились у него почти точной копией оригиналов! Когда спустя еще пятнадцать минут его снова попросили нарисовать схематические рисунки, он опять справился с работой почти идеально. Он способен был усвоить всю информацию, но ему требовалось больше времени, чтобы обработать и систематизировать ее, а затем и воспроизвести. Я был потрясен. Как отец и как учитель должен признать, что ни один тест или учебная методика ни до, ни после этого не вызывали во мне такого же чувства сопереживания и не помогли открыть глаза.

«Учитель». Я работал учителем в течение всей своей профессиональной карьеры. Писательством я занялся уже после того, как начал преподавать.

В какой-то степени то, что я стал именно учителем, кажется полной бессмыслицей. В школе я не очень хорошо учился и не особенно ладил с окружающими. Я был неуклюжим, малообщительным и нередко становился объектом насмешек. Период между шестым и десятым классами запомнился мне нескончаемой унизительной борьбой за выживание. В своем физическом развитии я отставал от большинства одноклассников, к тому же еще страдал сколиозом (к примеру, в шестнадцать – я был ростом пять футов шесть дюймов, когда заканчивал старшую школу – шесть футов и весил сто сорок фунтов, а сейчас у меня рост – шесть футов четыре дюйма и вешу я двести пять фунтов).

Так почему же тот, кому не нравилось учиться в школе, в итоге стал учителем? Я не хочу заниматься самоанализом, поэтому просто пожму плечами и скажу, что… я не знаю. Но мне очень нравится учить, это одно из моих самых любимых занятий наряду с писательством.

Так что, да. В истории воплощены мои тревоги, связанные со школой (как с точки зрения ученика, так и учителя), а также рассказывается о том, как все мы переживаем подростковый возраст и движемся навстречу пугающему нас будущему.

«Заметки к „Амбару в лесу“». Этот рассказ был впервые напечатан в антологии «Дети старой пиявки», в которую вошли рассказы, вдохновленные творчеством моего хорошего друга Лэрда Бэррона. Мне очень понравилось играть в его песочнице. Смотрите, обязательно прочитайте Лэрда, если вы еще не читали его! (грозит пальцем)

Старая пиявка и «Черный гид» – это прямые отсылки к произведениям Лэрда. Многие годы мы с Лэрдом и Джоном Лэнгеном обсуждали сюжеты рассказов, в которых так или иначе появлялся загадочный черный гид, даже если о нем там упоминалось лишь вскользь. Я рад, что мне наконец-то удалось написать рассказ с упоминанием об этой маленькой книге.

Этот рассказ я писал от руки. Никогда раньше я не делал ничего подобного. Я всегда печатаю на компьютере. У меня есть блокноты, в которые я записываю свои идеи, в которых рисую всякие каракули и прокрастинирую потихоньку, но когда приходит время приступить к написанию, я всегда использую компьютер. Мне даже жаль, что я не пишу от руки, в какой-то степени это намного удобнее, но я не могу. Однако с этим рассказом все обстояло иначе. Мне хотелось передать ощущение, что перед нами настоящий дневник, который был случайно обнаружен. И то, что я писал его в дневнике, надеюсь, помогло мне этого добиться.

Я был доволен результатом, но перенести все это в электронный файл оказалось труднее, чем я думал. Делать пометки на полях рукописного дневника – довольно естественный процесс, но когда они превращаются в сноски в печатной книге, это выглядит уже не так непринужденно. Но кто не любит хорошую порцию сносок?

«___________». Пять баксов тому, кто сможет прочитать название…

Лет пять или шесть подряд я проводил отпуск на пруду в нашем городе, присматривал за двумя моими детьми, которые ходили на трехнедельные уроки плавания. Разумеется, я скучаю по тем дням, но совсем не по ежедневным приготовлениям к «штурму пляжа». Полотенца, солнцезащитный крем, перекус, напитки, стулья, одеяла, шлепанцы, панамы, книга(и) (для меня), деньги, пропуска на пляж, вечный стресс из-за того, как бы не опоздать на урок, и, что особенно важно, поиск места в тени. Знаю, звучит не особенно весело, правда? Я заходил в воду и, как и подобает хорошему папаше, подбрасывал детишек в воздух, чтобы когда они падали, брызги разлетались во все стороны, и это был не самый разумный поступок для того, кто за несколько лет до этого перенес спондилодез[34] (помните, я упоминал о том, что у меня сколиоз, в комментариях к «Учителю»?). А потом, после игр под моим присмотром, уроков плавания и ланча, мне приходилось все убирать, следить за тем, чтобы дети переоделись и сняли свои мокрые купальные костюмы, – они не хотели уходить с пляжа, и повсюду был песок, а я ненавижу, когда повсюду песок. Но все равно на пляже мне было очень весело.

И, как бы то ни было, этот рассказ я писал как историю о пляже у пруда.

«Она не покинет меня». Меня много раз приглашали на авторские чтения, которые устраивали мои друзья в магазине «Искусство и наука Лавкрафта» (это одновременно и книжный, и сувенирный магазин, который находится в торговом центре «Аркада» в Провиденсе). Если вам доведется побывать в этом чудесном городе, обязательно зайдите в магазин. Авторские чтения – это всегда очень приятные мероприятия, на которых собирается много энтузиастов, а у читателей и писателей есть возможность пообщаться в неформальной обстановке. Я с нетерпением жду их, покидаю такие встречи окрыленным и полностью заряжаю мои писательские батарейки. Если честно, то этот магазин – одно из самых любимых мест, с которым связано много приятных воспоминаний.

Так почему бы не написать о нем рассказ?

После чтения рассказа Стивена Миллхаузера «Метатель ножей» мне пришла в голову мысль написать рассказ о том, как один загадочный писатель приезжает в город на чтения и там совершает нечто невероятно странное. У меня было на этот счет несколько идей, но ни одна из них не устраивала, поэтому я отложил свой замысел на потом. И вот как-то раз, солнечным днем, когда я сидел в «Аркаде» перед зрителями после того, как прочитал им свой рассказ (или я только собирался его прочитать?), меня снова посетила мысль о том, что неплохо бы написать рассказ о писателе, который выступает на чтениях. Например, что бы случилось, если бы он застрелился на глазах у зрителей? Да, это мерзко и ужасно, но таково уж мое творчество.

«Записки выгульщиков собак». Не скажу, что писать эту новеллу было просто (нет, это было совсем непросто), но зато весело. Я с удовольствием попытался взять на вооружение логику выгульщиков собак и отразить в их путаных, словно туннели кроличьих нор, рассуждениях, их попытках рассказать о своих слабостях, желаниях. И я не хочу сказать, что К.Б. – это мое грозное альтер эго, точнее, не только мое грозное альтер эго. Биография, описания, а также классовые тревоги безымянного писателя, который в этой истории является в некотором роде моим вторым «я», разумеется, не во всем соответствуют действительности, кроме того, там много преувеличений. Например, в повести говорится, что я работал на фабрике «Паркер Бразерс» (или «Бартер Бразерс», как она называлась в «Голове, полной призраков»), только это не совсем так. Однако это не имеет особого значения, ведь я уже упоминал о закрытии фабрики еще в некоторых моих рассказах и романах. Но раз уж об этом зашла речь, то давайте заглянем в еще одну кроличью нору.

Мой отец проработал на «Паркер Бразерс» двадцать пять лет. Это промышленное предприятие находилось в центре города Салема в штате Массачусетс напротив старой тюрьмы (ее там больше нет) и всего в нескольких кварталах от отеля «Готорн» и Салемского музея ведьм. Начиная с шестнадцати лет летом я подрабатывал на фабрике. Моей основной обязанностью было разгружать машины (когда я стал постарше, мне разрешили использовать элетктротележки и даже старый грузоподъемник… только не говорите об этом Управлению по охране труда), а также я был рабочим на станции разгрузки-погрузки (доставлял детали игрушек, которые потом пускали на сборочный конвейер). Иногда я выполнял и другую работу: как-то раз я две недели тестировал злосчастную видеоигру «Нинтендо» – «Выходной Дракулы». Эта игра так и не была выпущена, но вы сможете найти ее – как и все, что угодно, – в интернете и даже поиграть, если захотите.

Мне очень нравилось там работать. Все друг друга знали, а еще все знали и любили моего отца. Я понимаю, что чувство ностальгии часто искажает реальное положение вещей, однако то место всегда казалось мне родным.

Летом 1991 года (как раз перед тем, как я пошел учиться на третий курс в колледже) стали ходить слухи, что «Хасбро» собирается купить «Паркер Бразерс». Люди волновались, и атмосфера была гнетущей, как будто в ожидании бури. Я слышал, как люди переговаривались в столовой; росло чувство неуверенности, но вместе с тем были и надежда, и решимость: «Эй, мы ведь уже переживали и продажу компании, и ее поглощения, и в этот раз все будет хорошо». Однажды утром без предварительных предупреждений всех сотрудников фабрики вызвали в столовую. Перед собравшимися вышли директора в деловых костюмах. Отца среди них не было, он руководил отделом корреспонденции. Я даже не помню, чтобы видел его на том большом собрании. Но мне хорошо запомнилась огромная толпа в столовой. Кажется, там была небольшая сцена с микрофоном, но я не уверен. Возможно, я просто приукрашиваю все в своих воспоминаниях для большего драматизма. Без особых церемоний кто-то подошел к микрофону и объявил, что «Хасбро» покупает «Паркер Бразерс» и к первому ноября салемская фабрика будет закрыта. Все триста сотрудников останутся без работы. Мой отец был единственным, кому удалось продержаться на своей должности еще несколько лет, его почтовое отделение перевели в корпоративный офис в Беверли, которым теперь руководила «Хасбро», однако и ему в конце концов указали на дверь, выплатив выходное пособие в награду за двадцатипятилетнюю службу.

Но мне тогда было всего двадцать лет, я не интересовался, как шел бизнес, и поэтому стоял в кафетерии, словно парализованный. Люди вокруг охали и вскрикивали «Нет!», несколько раз слышались вопли, кто-то плакал. Я не мог понять, как и почему я (который был всего лишь ленивым студентом, подрабатывавшим на летних каникулах) должен услышать о закрытии фабрики одновременно с моим отцом и другими сотрудниками, трудившимися здесь большую часть своей жизни.

Этот двадцатилетний пацан с тех пор не раз описывал то событие и его последствия, иногда в довольно завуалированной форме, а иногда и нет.

«Дальнейшие вопросы к сомнамбуле». В «Записках выгульщиков собак», когда К.Б. пишет, что «автор (подсознательно чувствуя свободу от требований рынка) позволяет себе больше дурачеств и экспериментов, чем при написании романов», возможно, она говорит как раз о «Дальнейших вопросах к сомнамбуле». Этот странный маленький рассказ можно считать фанфиком по фильму «Кабинет доктора Калигари». Если вы не видели этой немой картины, обязательно посмотрите ее. В каждом из нас живет частичка немецкого экспрессионизма.

А еще мне всегда нравилось, когда авторы пытаются по-особенному располагать текст на страницах, чтобы усилить атмосферу и настроение. «Дом листьев» Марка Данилевского, «Визит головорезов» Дженнифер Иган и «Злой умысел» Дэна Шона – образцы таких романов, в которых блестяще используется пространство страниц. Я тоже попытался сделать нечто подобное, но в гораздо более скромном масштабе.

«Ледяная башня». Возможно, из-за того, что я всю жизнь прожил в Новой Англии и привык постоянно жаловаться на снег и холод, я просто обожаю книги и фильмы ужасов про зиму и снег. Я даже готов назвать это отдельным поджанром, если, конечно, до меня этого никто не сделал. «Нечто» Джона Карпентера – один из моих любимых фильмов и прекрасный образчик ужастика о зиме и снеге. Также среди моих любимых представителей этого поджанра стоит упомянуть «Впусти меня» (фильм и роман Йона Айвиде Линдквиста), «На мели» Брэкена Маклауда, «Темную материю» Майкла Пейвера, «Однажды лед явит всех своих мертвецов» Клэр Дадмен (этот роман нельзя назвать ужасами, но в нем жутковатая атмосфера), а также финский фильм ужасов «Сауна». «Ледяная башня» – мой маленький вклад в этот поджанр.

«Ее красная правая рука». Мой друг и настоящий супергерой среди писателей обратился ко мне в конце весны 2016 года и предложил написать короткий рассказ о Хеллбое – персонаже комиксиста Майка Миньолы. Я с радостью согласился, хотя не имел ни малейшего представления о том, как я буду писать историю про Хеллбоя. Все лето мне пришлось готовиться к преподаванию курса матанализа классам с углубленным изучением математики (во время этого курса ученикам старших классов преподают материал двух первых семестров колледжа), и я сильно переживал по этому поводу. Короче говоря, наступил уже сентябрь, в школе начались занятия, а я даже не приступил к рассказу о Хеллбое. Сентябрь – всегда немного безумное время для меня, когда я прихожу в тихий шок, представляя, сколько меня ждет работы (и как учителя, и как писателя), и хотя я понимаю, что смогу со всем этим справиться, все равно не перестаю переживать и надеюсь, что хоть что-нибудь у меня да получится. В общем, мне предстояло читать курс матанализа, я был на взводе, поэтому пришел к Крису и спросил, нельзя ли отказаться от идеи с этим рассказом. Кажется, он понял, что в тот момент мне нужно было услышать от него фразу вроде: «Да просто напиши этот чертов рассказ!», потому что именно так я и сделал. Мне именно это и было нужно. И работа над «Ее красной правой рукой» стала для меня одной из самых плодотворных за всю мою карьеру.

Я нашел способ, как передать тот надрыв и грусть, которые Миньоле удается волшебным образом пробуждать в читателях благодаря его остроумному Хеллбою, причем иногда даже без помощи текста.

«Кормить уток запрещено законом». В своем романе «Домик на краю света» я уже не в первый раз превращаю место нашего семейного отдыха в шоу ужасов. Как сказала Лиза: «Ты опять собираешься испортить Х, где мы так любим отдыхать?»

Сюжет этой истории родился, когда мы в очередной раз проводили отпуск рядом с озером Уиннипесоки. Я описал это место в точности таким, каким оно было или каким остается до сих пор. Мы снимали маленький коттедж, который принадлежал одному из коллег Лизы. Я описал в рассказе этот коттедж; пляж, пропуск на пляж, понтон, и разумеется, знак, надпись на котором стала названием рассказа, тоже взяты из реальной жизни.

Я писал «Уток», когда еще сравнительно недавно стал отцом (моим детям было пять лет и один год), меня переполняла любовь к ним, передо мной открылся новый чудесный мир, но вместе с тем я испытывал тревогу и страх. Во многих рассказах, которые я писал с 2004 по 2010 год, нашли отражение эти родительские страхи, особенно ярко они проявлялись в историях, связанных с апокалиптическими сюжетами.

Все начинается с простой предыстории: пока молодая семья проводит отпуск, происходит какая-то загадочная катастрофа. Мне не было важно, что именно случилось, и мне казалось (и кажется до сих пор), что если бы я точно описал, что именно за катастрофа произошла, это могло сделать тихую и очень личную историю тяжеловесной. Хотя в рассказе есть небольшие намеки на то, что именно могло произойти, если уж вам хочется поиграть в такую игру…

Этот рассказ – самый старый в сборнике и одна из моих первых успешных попыток немного поиграть со смыслами, в какой-то степени это делает историю интереснее, чем просто неожиданный сюжетный поворот или ход. Эта неопределенность играет ключевую роль в тоне повествования, в атмосфере, в настроении рассказа. Здесь очень трудно найти какой-то фрагмент, который точно указывает на то, что это действительно рассказ ужасов, однако я считаю его одним из моих самых пугающих произведений.

«Тринадцатый храм». Сюжет этого рассказа долгие годы крутился у меня в голове. По тем или иным причинам он оставался «рассказом, который я обязательно когда-нибудь напишу».

Я не из тех писателей-счастливчиков, которые купаются в роскошном бассейне из идей для рассказов. Вы наверняка знаете таких: они ходят на все мероприятия, всегда хорошо одеты, от них приятно пахнет, и они говорят что-то вроде: «Ой, у меня никогда не иссякнут идеи для рассказов. Честно говоря, больше всего я боюсь, что у меня не хватит времени записать все эти истории, которые уже полностью сложились у меня в голове». Иди ты к черту, счастливый писатель! Иди к черту!

У меня нет списка историй, которые ждут, когда же я их напишу. Сейчас, пока я пишу заметку к этому рассказу, у меня есть идея для романа, который я, возможно, напишу (я пока еще не решил, буду ли писать свой следующий роман на основе этой истории. Ну вот, теперь я начинаю переживать…), а также записные книжки со всякими заумными фразами, разными вариантами развития событий, набросками рассказов и сюжетными планами, от которых я по тем или иным причинам отказался. Я все никак не решаюсь с ними распрощаться и храню их в моих блокнотах на всякий случай или, возможно, я смогу использовать какие-нибудь фрагменты оттуда.

Как бы там ни было, но для меня это нетипично – так долго обдумывать какой-нибудь сюжет и лишь потом написать рассказ. Я все не решался приступить к нему, потому что знал, что «Тринадцатый храм» станет последним рассказом в этом сборнике, и мне хотелось написать его последним, после того, как вся остальная книга будет готова.

Если честно, то мне было немного страшно наконец-то сесть и написать этот рассказ после того, как он столько времени дрейфовал (или мариновался) у меня в голове. (Да, звучит как-то малость противно.) Еще страшнее было, если честно, снова ненадолго пригласить в мою историю Мерри. И еще страшнее было понять, что Мерри будет говорить и как она это скажет. То есть у меня всегда есть примерный план каждого из рассказов, но я никогда не продумываю все заранее до мельчайших деталей.

Я так и не написал продолжение романа «Голова, полная призраков», но я рад, что смог рассказать еще одну короткую историю про Мерри и Марджори. Если оставить в стороне связь с романом, я надеюсь, что «Тринадцатый храм» будет удачным завершением сборника благодаря этим двум персонажам, каждый из которых несчастен по-своему и которые пытаются наладить контакт друг с другом с помощью этой недосказанной истории.

Некоторые страхи можно исследовать только в таких вот историях. И только в них порой можно выразить некоторые чувства и раскрыть правду. Этот уникальный опыт я стремлюсь получить как читатель и стараюсь добиться чего-то подобного как писатель. Я ужасно плохо запоминаю сюжет и особенности персонажей (даже если речь идет о моих работах, написанных давно… Хотите доказательств? Сколько раз я использовал имя Томми? Черт, да даже старшего брата в рассказе «Монстр нашего города» сначала звали Томми, но потом я изменил его на Тедди для этого сборника, потому что у меня и так слишком много Томми), но если рассказанная мной история имеет успех, то я на всю жизнь запоминаю, какие чувства она во мне пробудила. И впоследствии я могу выразить это только следующим образом – указать на книгу и сказать: «Вот история о том, что я чувствовал и что должен был чувствовать».

Выражение благодарности

Прежде всего я хотел бы поблагодарить мою семью и друзей, благодаря которым я могу всем этим заниматься. Спасибо всем редакторам, помогавшим мне довести до ума эти рассказы. Спасибо Дженнифер Брел, Камилле Коллинз, Нейту Ленману, Кэтрин Турро, а также всем в издательстве «William Morrow»; Гэри Баддену, Лидии Гиттинс, Натали Лейврик и всем в «Titan Books»; Стивену Барбара и «InkWell»; Стиву Фишеру и агентству «АРА»; первым читателям моих рассказов, в том числе Надии Балкин, Джону Лэнгану и Стивену Грэму Джонсу. И спасибо вам (да, вам) за то, что прочитали эту книгу.

Примечания

1

Наркотик, содержащий метамфетамин. – Прим. пер.

2

Волшебные духи, сопровождающие колдунов и ведьм и принимающие облик животных. – Прим. пер.

3

Примечание редактора*: Имя, адрес (приводится частично) и данный параграф были написаны на форзаце блокнота.

4

† Когда же я научусь держать язык за зубами?

5

Какие у Томми были планы? Отправиться в путешествие? Спрятаться от всех? Исчезнуть?

6

† Зачем ему покидать Берлингтон? Да еще подобным образом?

7

В прошлый раз все вышло не очень удачно, правда?

8

Он так и не ответил на мое сообщение «Как жаль, что тебя здесь нет».

9

У меня было обморожение. И это случилось на высоте в 20,000 футов, но я не отрезал себе пальцы. Я их слишком люблю. Неужели кто-то и правда так делает? Наверное, да. Вспомним хотя бы сэра Ранульфа Файнса.

10

† Надя?

11

‡ К сожалению, я уже видел подобное лицо. Ты увидишь его снова.

12

И снова Лоуренс Б. Клейн.

13

† Я ждал тебя

14

‡ Пастуший пирог с ягненком и буйволятиной… Скотт по-прежнему не отвечает на мои сообщения. Я не стану ему звонить. Пускай понервничает.

15

Тот же самый мотель, в котором остановился я. Вполне терпимо. Сыро и темно, пахнет бесконечной зимой, ковры и обои, кажется, старше самого города. (вторая заметка) 02:23 ночи, приснился кошмар: Томми лежит, свернувшись калачиком в углу моего номера, я зову его, он встает, его кости скрипят, сухожилия натянуты, как канаты; нетвердой походкой он идет к моей кровати, двигаясь, словно какой-нибудь мультяшный персонаж, его правая рука без пальцев поднята вверх, кожа гладкая, белая, как мрамор, глазницы пустые, рот – круглая темная дыра, а потом оказалось, что он – это уже не он. Мне снился он, но его лицо принадлежало кому-то другому, и я забываю (ложь, ты никогда не сможешь забыть и всегда будешь помнить), кто это был, я не мог вспомнить, и мои пальцы сжимаются и горят от нестерпимого холода, а затем Томми, который не был Томми, сказал *перечеркнуто, нечитаемо* мы так долго ждали

16

† По телефону произвел впечатление конченого урода.

17

‡ О, есть и куда более старые истории

18

Стивенс ничего не сказал мне о книге. Надя тоже очень долго не отвечала на мой вопрос. Очень. Я уж думал, что придется ждать до наступления нового ледникового периода.

19

В копирайте указан 1909 год. Это седьмое издание, напечатанное в 1986 году. Написано, что книга является результатом работы коллектива авторов, издатель не указан, небольшой формат, черный кожаный переплет, на обложке – красное сломанное кольцо. Нужно позвонить Трейси, пусть выяснит побольше о ней.

20

† Что???? Они должны были это сделать.

21

‡ Нужно вернуться к Стивенсу и спросить, известно ли ему о книге и о главе про амбар на Лабрадоре?

22

* Кажется, я вплетаю в историю параллели из моей жизни (получается нечто среднее между мемуарами и репортажем?). Скотт наконец-то ответил на мой звонок. Даже не сказал «Привет». «Ты обещал, что больше не будешь этого делать». Я никогда не обещал, что брошу работу. «Нет, что ты не будешь заниматься этим в одиночку…» Я не занимаюсь альпинизмом и не делаю ничего опасного. Честное слово. Я просто хочу наведаться на неделе в один амбар, который находится в двух днях пути в лесу. «Почему ты все время так поступаешь?» Это не то же самое, что восхождение на Эверест. Ты же понимаешь. Да и я уже не тот, что прежде. «Ты же обещал». Скотт повесил трубку. (вторая заметка: обещания скрепляются кровью и костями)

23

В ущерб моему здоровью пью еще виски

24

† Никаких вестей от Трейси по поводу книги. Обычно она быстро выполняет работу. Показал книгу Стивенсу. Не сказал ему, что она принадлежала Томми и хранилась у Нади. «Я живу здесь уже семь лет и никогда не слышал подобных историй про этот амбар».

25

Этот поход до амбара просто прогулка по рыночной площади в сравнении с тем случаем, но я чувствую, что опять начинается: меня снова охватывают устремления, пустота, которую невозможно заполнить иным способом.

26

† он так голоден

27

«Джек Лондон – король! Да здравствует его доминантный первобытный зверь!»

28

† Как и КРАСНЫЙ, ЗЕЛЕНЫЙ и ЖЕЛТЫЙ до него.

29

Писать левой рукой ужасно неудобно

30

Главные герои романа Натаниэля Готорна «Алая буква» – священник и замужняя женщина, ставшие любовниками. – Прим. пер.

31

Или улица Вязов – отсылка к известному киносериалу ужасов «Кошмар на улице Вязов». – Прим. пер.

32

Вариация на тему песенки из популярной в США в 1990-е годы обучающей анимационной программы для детей «Schoolhouse Rock!». – Прим. пер.

33

Персонажи рассказа «Дьявол и Дэниел Уэбстер» американского писатели Стивена Винсента Бене. – Прим. пер.

34

Операция по сращиванию позвонков. – Прим. пер.

Content

Пол Дж. Тремблей
То, что растет (сборник)

То, что растет

Некто хочет знать, так ли все плохо, как он думает

Кое-что о птицах

Побег

Девятнадцать снимков, сделанных в Денниспорте

Где все мы будем

Учитель

Заметки к «Амбару в лесу»

«_____________»

Монстр нашего города

Дом с привидениями – это колесо, в котором что-то сломалось

Она не покинет меня

Записки выгульщиков собак

Дальнейшие вопросы к сомнамбуле

Ледяная башня

Общество монструозности

Ее красная правая рука

Кормить уток запрещено законом

Тринадцатый храм

Примечания

Выражение благодарности

Примечания