Шарль-Андре Жюльен

История Северной Африки

(Тунис, Алжир, Марокко)

Том 2

От арабского завоевания до 1830 года

Предисловие

«История Северной Африки от арабского завоевания до 1830 года» Ш.-А. Жюльена является непосредственным продолжением «Истории Северной Африки с древнейших времен до арабского завоевания» и составляет второй том его капитального труда по истории Магриба. В предисловии к первому тому говорилось о характере этого труда, его структуре и месте в современной буржуазной историографии.

Второй том охватывает период магрибского средневековья. Однако он органически связан с предыдущим томом, посвященным древности, и последующим, в котором должны быть рассмотрены события новой и новейшей истории Северной Африки (выход третьего тома во французском издании, к сожалению, значительно отстает от двух первых томов). При этом сохраняется единство авторского замысла, концепции, стиля и манеры изложения. Естественно также, что характеристика общеметодологических позиций автора, данная в предисловии к первому тому, целиком и полностью относится и ко второму тому его труда.

Ш.-А. Жюльен не арабист. Хотя это, как уже отмечалось, и не отразилось существенным образом на его книге в том плане, в каком она задумана, но тем не менее поставило его в зависимость от французской и вообще европейской специальной литературы. Это особенно заметно во втором томе, посвященном арабскому средневековью. Освещение автором тех или иных вопросов полностью зависит от состояния и степени изученности отдельных проблем и периодов истории средневекового Магриба и их трактовки в современной буржуазной ориенталистике.

Как известно, история Северной Африки в средние века в общем и целом изучена еще довольно плохо. «Темные века» — название, которое Э.-Ф. Готье дал своему оригинальному и увлекательному сочинению, еще и поныне не утратило своего символического значения. Хотя в последнее время и появился ряд новых работ, в истории Северной Африки все еще существуют «белые пятна». История арабского завоевания все еще остается смесью благочестивых преданий, остроумных гипотез и дюжины фактов, о которых зачастую нельзя сказать, являются ли они легендой или действительностью. Очень мало известно о начальном этапе альморавидского движения, о последних Хафсидах и Абдальвадидах, о возникновении и развитии религиозных братств, о судьбе могущественных группировок кочевых племен XI–XV веков и т. д. И это отнюдь не какие-то второстепенные события или проблемы североафриканской истории. Большой заслугой Ш.-А. Жюльена является то, что он как-то обобщил все эти разрозненные сведения, связал их воедино, сделал попытку определить место и значение отдельных событий в истории народов Северной Африки. Одним словом, он попытался подытожить результаты исследований по истории средневекового Магриба и тем самым облегчить дальнейшую задачу ориенталистов.

Особенно плохо, почти совсем не изучены проблемы социально-экономической истории Магриба. В большинстве случаев исследователи довольствуются либо предположениями, либо констатациями по аналогии. Подлинно же научная, марксистская разработка проблем североафриканской истории по сути дела еще и не начата. Не удивительно поэтому, что в книге очень мало данных о социальной эволюции Магриба в средние века. В работе, по существу, нет сколько-нибудь четкой картины развития феодальных отношений в Северной Африке. Правда, Ш.-А. Жюльен много и часто говорит о кочевничестве и его роли в истории североафриканских народов, но подчеркивает при этом главным образом политический и экономический аспекты проблемы, забывая о его социальном аспекте, о его влиянии на формирование и развитие североафриканского общества и государства в средние века. Между тем длительное сосуществование кочевого скотоводства и оседлого земледелия в одной стране и длительное сохранение родоплеменной организации у кочевников и части оседлого населения, несомненно, наложило своеобразный отпечаток на генезис и последующее развитие магрибского феодализма.

Книга Ш.-А. Жюльена подводит читателя к трагическому в истории Северной Африки событию — завоеванию Алжира французами в 1830 году. Это событие, значение которого современники не могли полностью оценить, явилось первым шагом на пути к колониальному порабощению Магриба. В те времена неравенство сил было слишком велико, чтобы народы Северной Африки могли отстоять свою независимость. Но как и когда произошло это изменение в соотношении сил? Почему Северная Африка оказалась беззащитной перед лицом агрессии и почему живые силы народа смогли подняться на защиту своей родины только тогда, когда агрессия была уже совершена, когда колониальное порабощение стало фактом? К сожалению, как в самой книге, так и в весьма темпераментных строках заключения, написанного Р. Ле Турно, нет ответа на этот трудный для буржуазных исследователей вопрос, который является ключом к пониманию всей истории Магриба в период позднего средневековья и османского господства. Предлагая книгу Ш.-А. Жюльена вниманию советских читателей, следует вместе с тем отметить, что она ι является одним из лучших произведений западноевропейской буржуазной историографии по Северной Африке, работой, характеризующей прошлое Магриба, богатство культуры его народов, их неустанную борьбу за свободу, жизнь и право самим распоряжаться собственной судьбой.

Я. Иванов

Предисловие автора

Северная Африка слилась воедино с Востоком, приняв ислам. Но свою самобытность она защищала энергично и долго, причем не только путем восстаний, но и путем отречений от веры, имевших место после каждого поражения завоевателя, а также и при помощи носивших национальный характер ересей и схизм. Процесс исламизации Северной Африки, начавшийся с конца VII века, закончился лишь в XII веке после победы альмохадов; воинствующий и народный характер он принял в Марокко, да и то только как реакция на вторжение христиан. С тех пор Магриб и ислам стали нераздельны. Таковыми они являются и теперь, и поэтому все социальные, политические и национальные проблемы Северной Африки можно понять только в том случае, если учитывать их мусульманский аспект. Это говорит о том интересе, какой представляет тот долгий период истории Северной Африки, когда в стране, предоставленной самой себе и находившейся вне европейских влияний, возникали и терпели крушение соперничавшие династии, не сумевшие обеспечить сколько-нибудь длительного единства. За последние двадцать лет работы Р. Бруншвига, А. Като, Ж. Сейлье, Эмери, Э. Леви-Провансаля, Р. Ле Турно, Ж. Марсэ, Пенца, Р. Рикара и А. Терраса — если называть лишь важнейшие — изменяли, причем порой весьма существенно, наши прежние представления в этой области. Если очерки о хариджитах и Фатимидах лишь слегка подретушированы и если главы, посвященные альморавидам, альмохадам, Саадийцам, Алавитам и туркам, требовали лишь частичного пересмотра, то все, что относится к династиям Идрисидов, Хафсидов и Меринидов, в значительной части или целиком пришлось переделывать заново. Наконец, заключительная глава является совершенно новой.

Чтобы успешно справиться с такой работой, нужен был историк, который знал бы прошлое Берберии не только благодаря своему образованию, но и благодаря личным исследованиям. Профессор литературного факультета Алжирского университета, историк и арабист Ле Турно любезно согласился проделать такую неблагодарную и трудную работу, как просмотр книги, за что я ему чрезвычайно признателен. Его диссертация на тему «Фес накануне протектората», свидетельствующая о непосредственном и глубоком знании мусульманского общества, охватывает всю историю мусульманского Марокко. Его последняя книга «Современный ислам» показывает широту познаний автора и его интерес как к настоящему, так и к прошлому Северной Африки. С помощью обширной библиографии, помещенной в конце книги, читатель будет в состоянии глубже изучить заинтересовавшие его вопросы либо продолжить личные изыскания. Сейчас, когда подъем мусульманского национализма дал почувствовать, сколь необходимо знать прошлое Магриба, «История Северной Африки от арабского завоевания до 1830 года», просмотренная Ле Турно, познакомит нас с тем, чего достигла за последнее время историческая наука.

Шарль-Андре Жюльен

Введение.

Северная Африка в момент арабского завоевания[1]

Когда осенью 533 года византийцы вернули прежние римские провинции и изгнали вандалов, казалось, что они просто возобновляли имперские традиции, прерванные примерно на столетие Гензерихом и его наследниками. В действительности византийская Африка совершенно не походила на римскую Африку, и этим, быть может, объясняется, почему византийцы сыграли столь незначительную роль, когда появились мусульманские завоеватели.

Территория, занятая византийцами, была гораздо меньше: Мавритания Тингитанская ограничивалась Сеутой (Септем), Цезарейская — Шершелем (Цезарея), Ситифенская потеряла свою западную часть, Триполитания — южную часть; только Нумидия, Проконсульская провинция и Бизацена оставались такими же, какими они были прежде. Таким образом, территории, предоставленные сами себе, постепенно отходили от римской цивилизации и возвращались к старинным берберским обычаям. В деревнях, куда римляне проникали мало, сделать такой шаг было просто; в городах же и местечках романизированные берберы лишь как бы нехотя и постепенно отходили от образа жизни, который успели оценить. Во всяком случае, берберы, как сельские жители, так и горожане, вновь усвоили привычки политической независимости, которыми они так дорожили. Даже внутри зоны, подчиненной Византии, ощущалась эта потребность в политической эмансипации: возникали крупные берберские конфедерации, которые, как представляется, были довольно независимы от наместника Карфагена.

Впрочем, не в пример римлянам, сами византийцы не принесли с собой в Африку ничего прочного и солидного. Они пришли туда со своими мелочными и ожесточенными религиозными спорами, которые во время вторжения арабов в Египет обострились еще больше. В самом деле, среди беглецов, искавших убежища в Африке, были монофизиты; они вербовали прозелитов, вызывая волнение во всех христианских общинах страны и сея семена раздора.

Наконец, византийские чиновники не всегда оказывались безукоризненными слугами центральной власти: они обсуждали приказы, прежде чем выполнять их, если вообще выполняли. Смерть Ираклия и приход к власти императора Константа II (641 год), едва достигшего юношеского возраста, лишь усилили эти центробежные тенденции. В 646 году византийский наместник Африки, патриций Григорий, восстал против правительства Византии и провозгласил себя императором.

Такова была Африка, которой предстояло испытать нападение мусульман: страна без внутренней спайки, все более отдалявшаяся от умирающей цивилизации, постепенно отказывающаяся от римских институтов, чтобы вновь вернуться к традициям предков, страна, слабо подчиняющаяся византийским начальникам, которые сами стремились отделиться от метрополии.

Глава I.

Арабское завоевание и хариджитские государства

I. Арабское завоевание

История в легендах. Ислам и Северная Африка так тесно переплетаются между собой, что часто забывается, ценой какой борьбы мусульманскому Востоку удалось покорить берберский Запад.

Нас особенно поражают огромные зримые последствия арабского завоевания и обращения в ислам туземного населения. По словам Э.-Ф. Готье, произошла «громадная революция. Страна преодолела стену, разделяющую Запад и Восток, непроницаемую в других местах».

Этот прыжок в неизвестность был сделан Магрибом не по доброй воле. Известно даже, что сопротивление было долгим и ожесточенным. Было бы опрометчиво полагать, что мы знаем больше этого. Не сохранилось ни архивов, ни рассказов иностранных путешественников, ни европейских хроник. Чтобы возместить скудость надписей, недостаточность сведений, полученных с помощью нумизматики, и отсутствие достоверных письменных источников, приходится обращаться к арабским летописцам, писавшим много лет спустя после событий, о которых шла речь.

«При современном состоянии наших знаний, — пишет Вильям Марсэ, человек, способный лучше других оценить значение письменных источников, — наиболее правдоподобно, на мой взгляд, то, что наши скудные сведения об этой героической и легендарной эпохе имеют в своей основе четыре традиции: восточную традицию, представленную аль-Вакиди, жившим в Медине и Багдаде в конце VIII века; испанскую традицию, представленную потомком завоевателя Мусы ибн Носейра, жившим в Андалусии в конце VIII века; африканскую традицию, представленную потомком другого завоевателя, Абу-ль-Мухаджира, жившим в Кайруане в то же время; наконец, египетскую традицию, представленную Ибн Абд аль-Хакамом, умершим в Каире в 871 году. Это единственный источник, дошедший до нас непосредственно и полностью».

Ибн Абд аль-Хакам, писавший в середине IX века, сообщал предания, собранные в Египте в VIII веке. Слово «предания» употребляется здесь не случайно, так как источники информации приводятся в них подобно тому, как традиционисты передавали «изречения» пророка Мухаммеда: автор указывает цепь свидетельств, которую он смог восстановить вплоть до последнего звена, то есть до лица, которое было или могло быть свидетелем данных событий. С другой стороны, ясно чувствуется забота о построении и сохранении правовой основы: история сама по себе интересует Ибн Абд аль-Хакама значительно меньше, чем те аргументы, которые могла извлечь из нее юридическая школа, к которой принадлежал автор. Надо знать эту систему интерпретации фактов, сильно искажающую действительность, чтобы понять, с какой осторожностью следует пользоваться трудом этого автора. Из него можно извлечь очень ценные сведения, но это, собственно говоря, не исторический труд и даже не настоящая хроника.

Позднейшие летописцы — в период с XI по XV век их было несколько — сообщают больше подробностей, но они приводят мало источников, помимо упомянутых выше. Создается впечатление, что они нанизывали эти скудные данные на очень слабую основу, и пользоваться ими следует по крайней мере с такой же осторожностью, как и данными Ибн Абд аль-Хакама. Один Ибн Халдун не только обнаруживает большую свободу мнения и критический подход к источникам, но и стремится понять и объяснить факты. К сожалению, его рассказ о завоевании составлен спустя семь веков после описываемых событий, причем нет возможности установить, какими источниками он пользовался. У него, как и у других историков XI–XV веков (аль-Малики, Ибн аль-Асир, Ибн Изари, ан-Нувейри), особенно смущает обилие подробностей, контрастирующее с сухостью хроникеров VIII–IX веков (Ибн Абд аль-Хакам, Белазури, Псевдо Ибн Кутейба). «Главные действующие лица трагедии, — констатирует В. Марсэ, обративший внимание на эти контрасты, — у первых выражены более четко, их роли более определенны, манера более живая и более драматичная. Этими достоинствами они обязаны скорее более высокому литературному мастерству авторов, чем использованию более новых документов». Одним словом, при изучении эпохи арабского завоевания приходится пользоваться жизнеописаниями, которым придана форма романов и поучений.

Значит ли это, что следует отказаться от всякой мысли о точности? Такой подход может показаться соблазнительным. А может быть, следуя за Э.-Ф. Готье, надо упорядочить хаотические рассказы о войнах, восстаниях и падении государств, сделав попытку «истолковать и интерполировать» арабские хроники? Такой метод — если и не наилучший, то единственно утешительный — несет в себе субъективный элемент, который, несмотря на блестящий успех труда «Темные века Магриба»[2], таит в себе много опасного. Если, сшивая паутину даже самыми блестящими шелковинками, нельзя получить прочной ткани, то это не вина работника.

Можно также, по примеру Ж. Марсэ, терпеливо изучать письменные источники, извлекая из них все, что они могут дать, то есть какую-то долю достоверных фактов, которыми не следует пренебрегать, и множество сведений, требующих проверки; нужно также не забыть внести все это в исторический контекст, то есть в общую историю средиземноморского бассейна, поскольку, несмотря на всю свою изолированность в ту эпоху медленных и ненадежных средств сообщения, Магриб принадлежал к Средиземноморью и в какой-то степени участвовал в жизни всего этого района, простирающегося от Гибралтарского пролива до Ближнего Востока. Северная Африка была связана с этим районом еще во времена Карфагена, а в дальнейшем ее еще более связали с ним мусульманские завоевания, нашествие арабов, полная случайностей судьба таких людей, как Идрис, Ибн Ростем, Ибн Тумарт, и, наконец, наступление турок в XVI веке.

Коварный Магриб. Когда арабы вторглись в византийскую Африку, перейдя Суэцкий перешеек (640 год), они не встретили никаких серьезных препятствий. Менее 4 тысяч человек было достаточно, чтобы в одном сражении решить судьбу Египта, где подвергавшиеся гонениям копты с энтузиазмом встретили завоевателей. С осени 642 года Барка, главный город Пентаполиса, а затем и вся Киренаика оказались в их руках. Отсюда арабы совершали набеги к югу до Феззана (Звила) и к западу до Триполи, который взяли штурмом (643 год).

Арабы сталкивались пока что только с берберскими племенами, и равнодушие экзарха поощряло их продолжать вторжения. Однако первоначально они ограничились постоянной оккупацией Киренаики и не переходили Джебель-Нефусы. Говорят, что, воодушевленный своими победами, их военачальник Амр хотел начать поход на Ифрикию, то есть на Тунис, но халиф Омар воспротивился этому. Резкое письмо, которое историк Ибн Абд аль-Хакам приписывает халифу, даже если оно не совсем достоверно, тем не менее отражает враждебные чувства, которые арабы IX века испытывали позднее к африканским кампаниям, в ходе которых они сталкивались с множеством засад. «Нет, — ответил Омар Амру, который предлагал идти на Ифрикию, — это не Ифрикия, а коварная страна (аль-муфаррика), которая сбивает с пути и обманывает и на которую никто не пойдет, пока я жив». Ибн Абд аль-Хакам, который добросовестно записывал предания, приводит даже следующий вариант конца фразы: «пока слеза будет увлажнять мои глаза». Оба приведенных разночтения не оставляют никаких сомнений в чувствах, приписываемых халифу.

Набег Ибн Сада. Преемник Омара Осман (644 год) нарушил установившийся порядок и разрешил своему молочному брату Абдаллаху ибн Саду, наместнику Египта, предпринять поход. Возможно, Ибн Сад совершил первый налет в 645 или 646 году, но лишь в 647 году ему удался тот крупный набег, который арабская историография украшает рядом чудесных и романтических событий.

Чтобы отразить нашествие, патриций Григорий сблизился с берберскими племенами и сделал своей стратегической базой укрепленный город Суфетулу (Сбейтлу), не превратив его, однако, в свою столицу. Ибн Сад, который дошел до местности, где позже был построен Кайруан, повернул затем на юго-запад и после нескольких дней подготовки напал на византийскую армию на равнине Сбейтлы, где и разбил ее. Григорий пал на поле боя, возможно, от руки Абдаллаха ибн аз-Зобейра, которому легенда приписывает слишком много заслуг, чтобы это не вызывало подозрений.

Не меньше подозрений вызывают романтические приключения Ямины, дочери патриция. Арабские историки с удовольствием описывают эту прекрасную амазонку, едущую верхом под огромным зонтом из павлиньих перьев или появляющуюся с открытым лицом на вершине башни. Однако та, которую прочили победителю Ибн Саду, досталась по жребию одному из ансаров; она избежала рабства, бросившись со своего верблюда на землю и разбившись насмерть. Эта трагическая история, несомненно вымышленная, убедительно передает, как это отметил Э.-Ф. Готье, тот ужас, какой испытывали греческие аристократы, попадая в руки кочевников.

Поход арабов был вызван жаждой добычи. Ограбление Суфетулы и набеги на юг Бизацены дали богатые трофеи. Тем не менее Ибн Сад мог опасаться контратаки со стороны укрепленных городов севера, осаждать которые он был не в состоянии, и когда византийцы предложили ему огромную контрибуцию, с тем чтобы он оставил Бизацену, он охотно согласился и вернулся в Египет со всеми своими сокровищами. Поход длился всего около года (647–648 год).

Каким бы кратким он ни был, этот поход нанес сильный удар по византийскому господству. В южной Бизацене, разграбленной и опустошенной, берберские племена ускользали из-под власти Карфагена. Смерть патриция еще больше усилила беспорядок и непрерывное соперничество. Но главное, опыт показал арабам слабость сопротивления греков и баснословные выгоды набегов. Были все основания ожидать скорого возвращения захватчика.

Кризис халифата. Тем не менее волнения, последовавшие за убийством Османа, дали Африке 17 лет передышки. Расширение арабской империи поставило проблемы, решение которых неизбежно влекло за собой острые осложнения. Второй халиф, Омар, считал, что сумеет обеспечить сохранение порядка, организовав государственные финансы таким образом, чтобы можно было выдавать победителям денежное вознаграждение, которое и делало бы их послушными его воле. Но этот режим, покоившийся на благорасположении халифа и систематической эксплуатации побежденных, не мог существовать, не вызывая зависти и восстаний. Осман, сохранивший этот режим, несмотря на все его недостатки, пал его жертвой, как и Омар. Новый халиф, Али, хотя и был зятем Мухаммеда, столкнулся с еще большими трудностями. Пока он боролся о мятежом наместника Сирии Муавии, его ловко втянули в разбирательство дела об убийстве Османа, объявили низложенным и вскоре убили (661 год). Не дожидаясь его смерти, Муавия объявил себя халифом (июль 660 года). От него ведет начало династия Омейядов, которая пыталась создать централизованную национальную монархию со столицей в Дамаске.

Египет, служивший базой в походах против Северной Африки, был непосредственно замешан в этих событиях; он поднялся против наместников Османа, заставил Ибн Сада покинуть страну и послал в Медину убийц халифа. Затем он перешел под власть Али, а в 658 году был захвачен войсками Муавии. Политические и религиозные споры, естественно, оттеснили на второй план проекты нападения на Магриб. Новая династия, доверив управление Египтом старому Амру, который не отказался от своих намерений в отношении Ифрикии, вернулась к планам экспансии на запад.

Набег Муавии. Подобно тому как Африка не воспользовалась передышкой, чтобы упорядочить свои дела, Константинополь не воспользовался смертью Григория, чтобы восстановить свою власть. Напротив, император Констант II издал новый эдикт, так называемый «Тип», который, не упоминая ни о монофелитстве, ни о монофелитстве, предусматривал строгие санкции в отношении тех, кто не будет неукоснительно придерживаться прежних символов веры; этот эдикт возбудил негодование православных христиан Африки, столь же покорных папской власти, сколь и враждебных воле императора. Возможно, что узурпатор, по имени Геннадий, воспользовался этим, чтобы создать независимое княжество и в течение нескольких лет управлять им. Однако затем, почувствовав угрозу со стороны соперника, поддерживаемого императором, он вступил в переговоры с мусульманами с целью привлечения их на свою сторону. Когда император восстановил свою власть, у него в руках оказались только лоскутья экзархата, и он был вынужден оставить крепости первой линии, чтобы сосредоточить свои усилия на защите подступов к центральному Тунису.

Все, что писали арабские историки о нападениях на берберские племена в 660–663 годах, нуждается в проверке. В 665 году бывший глава омейядской партии в Египте Муавия ибн Ходайдж вступил по приказу халифа в Бизацену, разбил византийскую армию, высадившуюся в Гадрумете, взял приступом и разграбил крепость Джалула, а затем, нагруженный добычей, вернулся в Египет.

Постоянная оккупация. Окба. Спустя некоторое время Окба ибн Нафи, который уже совершил блистательный набег на Феззан, организовал третью экспедицию, которая отличалась от двух предыдущих тем, что привела к постоянной оккупации страны. На обширной полупустынной равнине в сердце Бизацены он основал в 670 году город Кайруан. Первоначально Окба ибн Нафи якобы очистил местность от диких зверей и пресмыкающихся. По словам историка ан-Нувейри, он говорил: «Я построю город, который будет служить оплотом (Кайруан) ислама до скончания веков».

Оплот, конечно, против византийцев, которые могли использовать прибрежные города для наступления, но главным образом против берберов, которые отныне становились единственным грозным противником. Таким образом, Кайруан не только защищал путь в Египет, который должен был оставаться свободным для снабжения армии и возможного отступления, но противостоял Оресу, ставшему центром сопротивления.

Несмотря на это приобретение, Ифрикия не стала автономной провинцией, а управлялась из Египта. Окба был даже смещен без каких-либо церемоний и заменен Абу-ль-Мухаджиром, клиентом нового наместника. Возможно, что основателя Кайруана упрекали за его чисто военные концепции, за высокомерие в отношении берберских вождей, систематическую резню и столь же опасные, сколь и бесполезные набеги. В противоположность своему предшественнику Абу-ль-Мухаджир начал, кажется, переговоры с вождями племен, чтобы заручиться их поддержкой в борьбе против Византии.

Говорят также, что он дошел до «источников Тлемсена», где разбил и взял в плен могущественного и хитрого Косейлу, владыку племени ауреба. В конечном итоге политика Абу-ль-Мухаджира, менее блестящая, чем политика Окбы, была, очевидно, более плодотворной.

Поход Окбы на запад. Немилость, в которую впал Окба, длилась недолго. В 681 году он получил верховное командование в Африке и тотчас же предпринял поход в Магриб; но за достоверность этих данных ручаться было бы крайне неосторожно.

Чтобы утолить чувство мести, он вел за собой Абу-ль-Мухаджира и Косейлу, закованных в цепи, осыпая берберского вождя оскорблениями, за которые позже жестоко поплатился. Он не пытался осаждать укрепленные города на север от Ореса и, столкнувшись с туземными войсками, поддерживаемыми греческими подразделениями— румийцами — у Багаи и Ламбеза, а затем у Тиарета, пошел прямо на Танжер.

Арабские историки рассказывают, что патриций Юлиан (Илиан), отнюдь не склонный сражаться с ним, встретил его с богатыми подарками. Окба расспрашивал Юлиана о вестготах Испании, румийцах и берберах Магриба. По его указаниям он проник в Сус, где учинил резню и устроил охоту на девушек, призывая бога в свидетели того, что только Атлантический океан помешал ему идти дальше и истреблять неверных.

Все это очень любопытно, и Э.-Ф. Готье даже построил на этом теорию: он считает, что можно провести параллель между легко удавшейся оккупацией Тингитаны и оккупацией Ифрикии, а позднее и Испании. По его мнению, все земли Северной Африки, испытавшие на себе карфагенское влияние, легко примыкали к мусульманам. Однако большинство деталей появляется только у позднейших историков: у Ибн Абд аль-Хакама, да и то еще не во всех преданиях, которые он приводит, находят только упоминание о Сусе (термин весьма неопределенный у позднейших арабских географов, значение которого в VIII веке следовало бы уточнить) и о знаменитом слове Окбы, который остановился на берегу моря (неизвестно какого) и призвал в свидетели бога, что он не может идти дальше. Нет никаких упоминаний о Танжере, никаких подробностей об этом беспримерном набеге на неизвестную страну. Здесь есть о чем задуматься и в чем усомниться. Окба стремился распространить мусульманское владычество на запад и с этой целью вел войну в Оресе. Однако было бы слишком смело утверждать нечто большее. «Если можно рассматривать поход Окбы как действительно имевший место, было бы благоразумно в ожидании доказательств противного ограничить этот поход центральным Алжиром; он, возможно, достиг самое большее нынешней Орании и долины Шелифа» (Р. Бруншвиг).

Сопротивление берберов. Косейла. Если верить авторам, жившим после XI века, и в частности Ибн Халду-ну, который писал в конце XIV века, то можно считать, что личность Косейлы занимает доминирующее положение в истории Северной Африки. Э.-Ф. Готье предполагает даже, что он был королем племени джедар или по крайней мере управлял ауреба, оседлыми бранес, на которых оказала влияние латинская и христианская цивилизация и которые были склонны объединиться с греками против арабов-мусульман. «Победа над Сиди Окбой, — заключает он, — была победой Византии, вероятно, в более значительной степени, чем любая из позднейших побед берберов».

Учитывая малочисленность источников и их неточность, довольно трудно оценить подлинную роль — Косейлы. Однако старинные предания, приводимые Абд аль-Хакамом, позволяют сделать вывод, что он сыграл немаловажную роль в борьбе против Окбы и что ему оказывали поддержку греки Северной Африки. Грекам, не располагавшим достаточными военными силами, чтобы противодействовать мусульманам, видимо, удалось поднять берберов, несмотря на весь их партикуляризм, против захватчика. Не обладая военной силой, византийцы пользовались еще политическим влиянием, по крайней мере на востоке Магриба. Неизвестно, были ли Косейла и его люди мусульманами, как уверяют позднейшие историки, или же они все еще исповедовали христианство. Было бы неосторожно высказываться по этому поводу более определенно.

Известно, что по возвращении из похода на запад Окба встретил в районе Бискры многочисленные войска берберов и византийцев. Возможно, что он недостаточно крепко держал в руках свои войска, нагруженные добычей, во всяком случае в Тубунах (Тобна) он разделил свою армию на несколько частей и во главе небольшого отряда двинулся по дороге к югу от Ореса. Косейла, который где-то украдкой покинул Окбу, собрал воедино берберские племена и греческие контингенты, окружил его на границе пустыни близ Табудеоса (Тахуда, при выходе из уэда аль-Абиод) и убил вместе с 300 всадниками (683 год). Известно, что тело Окбы покоится в мечети оазиса, который носит его имя (Сиди-Окба) в 5 км к югу от Тахуды. Над его могилой воздвигнута скромная кубба — место паломничества потомков тех, кто участвовал в его убийстве.

Эта победа казалась решающей: политика Окбы привела к полному краху; под общим натиском берберов и греков арабы оставили все земли, завоеванные ими, за пределами Барки. Заняв Кайруан, Косейла на три года стал подлинным главой Ифрикии и Восточного Магриба. Обращенные в ислам берберы поспешили отречься от новой веры, как они это делали, по словам Ибн Халдуна, довольно часто (до 12 раз за 70 лет). Казалось, что Африка желала сохранить свою независимость под властью берберского вождя, сплотившись вокруг Ореса, где билось сердце берберского сопротивления.

Арабы не могли смириться с такой неудачей. Халифу Абд аль-Малику пришлось отложить реванш из-за борьбы с могущественным претендентом Абдаллахом ибн аз-Зобейром (победителем патриция Григория), который, пользуясь своим родством с вдовой пророка Айшей, привлек на свою сторону значительную часть мусульманской империи. Абд аль-Малик воспользовался периодом затишья, чтобы поставить Зохейра ибн Кайса во главе армии, которая встретилась с армией Косейлы у Мемса близ Кайруана. После жестокой битвы войска берберов и византийцев были разгромлены, а Косейла убит (686 год). Победа была относительной, так как Зохейр отступил, оставив в Кайруане гарнизон, затем был захвачен врасплох и убит в Барке высадившимися византийскими войсками.

Этапы завоевания Магриба (VII–VIII века)

Кахина. Если придерживаться Ибн Халдуна и весьма заманчивого толкования Э.-Ф. Готье, следует признать, что смерть Косейлы повлекла за собой тяжелые последствия. Византийцы, в руках которых находились крупные порты, от Гадрумета (Сус) до Гиппон-Регия (Бон), и многочисленные крепости внутри страны, во время оборонительной войны играли роль лишь вспомогательных частей при берберах. Они воспользовались уходом арабов и соперничеством племенных вождей, чтобы упрочить свою власть в Бизацене. Ауреба упустили руководство боевыми действиями, и оно перешло к одному из племен восточного Ореса — джерава.

Джерава, по словам Э.-Ф. Готье, не было оседлым племенем, связанным с греками цивилизацией и религией; это были зената — «настоящие кочевники-верблюдоводы, пришельцы, вторгшиеся в Магриб», не имевшие никаких корней в прошлом страны и никакой общности интересов со старой Африкой. Если бы такая гипотеза подтвердилась, она бросила бы свет на то новое направление, которое придала борьбе Кахина, царица Ореса.

Перемена произошла в очень опасный момент. Абд аль-Малик, который наконец расправился с Ибн аз-Зобейром (692 год) и с религиозными восстаниями в персидских провинциях (697 год), стремился, к активным действиям в Ифрикии. В самом деле, наместник Хасан ибн ан-Номан аль-Гассани положил начало совершенно новой политике. Он начал с того, что ликвидировал опасность со стороны византийцев, взяв приступом Карфаген (695 год). Это произвело в Константинополе не меньшее впечатление, чем успех Гензериха, и император Леонтий вынужден был снарядить флот, которому удалось вернуть город.

Тем временем Хасан повернул свои войска против берберов Ореса. Он узнал, говорят, что ими правит могущественная царица, прозванная Кахиной, что значит «пророчица». Эта женщина, настоящее имя которой осталось неизвестным (Дамия, Дихия?), исповедовала, по утверждению Ибн Халдуна, иудаизм, как и ее соплеменники. Подтверждение этого видели в ее прозвище, которое, впрочем, имеет чисто арабское происхождение. Не многие африканские герои были вдохновителями стольких легенд, как та, которую Жорж Марсэ называет «берберской Деборой». Надо сказать, что в Берберии женщины часто играли первостепенную роль, по крайней мере до эпохи альмохадов; достаточно вспомнить о Зейнаб, супруге Юсефа ибн Ташфина, которая была знакома с магией, о многих альморавидских принцессах и о сестре Ибн Тумарта, которая вместе с самыми близкими учениками находилась при нем в последние минуты его жизни. Однако ни одна из женщин не была вознесена так высоко, как Кахина. По правде говоря, нам известно только ее прозвище, ее престиж и ее ожесточенное сопротивление завоевателям, питаемые, очевидно, берберским патриотизмом и иудейской верой.

Достоверно одно — Кахина восстановила единство берберов, разбила войско арабов на берегах Мескианы (между Айн-Бейда и Тебессой) и отбросила его в Триполитанию.

Победа Хасана. Вскоре Хасан снова вторгся в Бизацену и взял Карфаген (698 год). В городе он нашел лишь несколько румийцев, слишком нищих, чтобы проявлять интерес к смене господ. Остальные жители города перебрались на острова Средиземного моря. Однако взамен павшей столицы Хасан заложил новый город в глубине залива, развившийся на основе существовавшего здесь поселения, — Тунис, которому предназначалась в первую очередь роль морского арсенала, неуязвимого с моря. Тем временем корабли халифа рассеяли византийский флот, который еще крейсировал у берегов Африки. Господство на море перешло к арабам. Вскоре у греков остался только город Септем (Сеута), кое-что от Второй Мавритании и Тингитаны, Мальорка, Менорка и отдельные города в Испании. Из всех этих владений греки образовали, видимо, экзархат, просуществовавший еще лет десять.

Оставалось победить берберов. На этот раз их разобщенность облегчала победу. Кахина в течение пяти лет управляла Магрибом в соответствии с принципами кочевников. И результаты не замедлили сказаться.

Все арабские историки отмечают, что завоеватели нашли ценных союзников среди румийцев и оседлых берберов. Если верно, что царица хотела предотвратить возвращение арабов, разоряя страну и уничтожая деревья и постройки, то ясно, что она восстановила против себя горожан и земледельцев, будь то греки или туземцы. Хасан был слишком сообразителен, чтобы не извлечь пользу из такой ситуации. К тому же Абд аль-Малик, только что подавивший мятеж одного из претендентов (702 год), послал ему внушительную армию, с которой он мог начать наступление.

Накануне решающей битвы Кахина приказала своим сыновьям перейти на сторону врага. Сопоставляя факты, Э.-Ф. Готье показал, насколько такой жест был естественным у вождя берберов, для которого главенство его семьи над племенем было превыше всего. Старая царица дала безнадежный для нее бой, возможно, близ Табарки, а затем вместе со своими приверженцами бежала от преследователей до самого Ореса. Она была убита вблизи колодца, носящего с тех пор название Бир аль-Кахина, а ее голова послана халифу как трофей. С ее смертью закончилась эра героической обороны.

Уравнение: бранес + ботр = оседлые + кочевники. Итак, в ходе арабского завоевания извечный конфликт между оседлыми и кочевниками выдвинулся на первый план. Это противопоставление придало бы истории Берберии своеобразное освещение, если бы можно было согласовать его с принятой Ибн Халдуном классификацией племен и под генеалогической фикцией найти реальное географическое и экономическое содержание. Это и попытался сделать Э.-Ф. Готье в одной из тех смелых гипотез, которые заставляют переосмысливать традиционную трактовку истории. Верблюдоводы, которым инициатива Северов позволила образовать крупные, подвижные и неуловимые племена, были бы тогда берберами (которых арабские историки называют «ботр»), а оседлые— «бранес» (баранис), предком которых был Бурнус. Каждая группа состояла бы не из родственников, а из людей, ведущих одинаковый образ жизни.

Таким образом, можно было бы объяснить те препятствия, с которыми встретились арабские завоеватели, и тот раскол, который позволил им одержать победу. Покорение старых горожан Ифрикии не потребовало никаких усилий. Создание упорядоченного управления, необходимого для их жизни и деятельности, значило для них гораздо больше, чем свобода. Однако в Нумидии начиная с эпохи вандалов разыгрывалась социальная драма. Земледельцы времен римского господства постепенно вытеснялись мелкими скотоводами и особенно крупными кочевниками-верблюдоводами. Обе группы населения, бранес и ботр, поочередно воплощали в себе берберское сопротивление: оседлые ауреба при Косейле, кочевники джерава при Кахине. Бунт оседлых против методов, применяемых кочевниками, предрешил победу завоевателей, позволив им продвинуться на запад и обратить коренных жителей в свою веру. «В Магрибе, — заключает Э.-Ф. Готье, — оседлые и кочевники никогда не могли жить вместе и совместно вести хозяйство. Этим объясняется удача арабского вторжения, в этом решающая причина. На это смело пошел Хасан».

Эта гипотеза, стало быть, может найти практическое применение в частном случае арабского нашествия. И то и другое было рассмотрено В. Марсэ с той серьезностью, которой они заслуживают. Ему представляется невозможным отождествлять ботр с кочевниками, а бранес с оседлыми. «Большая часть зепата, выдающихся представителей ветви ботр, были, несомненно, верблюдоводами. Но трудно назвать настоящими кочевниками многих других представителей ботр, например жителей деревень кумийя, метагра — «постоянно живущих на одном месте в шалашах», земледельцев нефуса триполитанских гор, племя джерава из Ореса. С другой стороны, среди бранес мы находим самое крупное из кочевых племен — сахарских санхаджа. Кроме того, по свидетельству Ибн Халдуна, племена хаувара, относившиеся к бранес, наряду с оседлыми включали кочевников, а целая ветвь котама (также из группы бранес) — племя седуикеш жило в шатрах и разводило верблюдов. Обычно котама считают кабилами: таким образом, человек из племени седуикеш представил бы собой любопытную разновидность кабила-пастуха и скенита»[3]. И если арабские историки не отмечали контраста по сравнению с образом жизни, который им был знаком, то, значит, его и не существовало в Магрибе. В. Марсэ, крупный авторитет в области лингвистики, выдвигает в свою очередь, хотя и с большой осторожностью, собственное объяснение этого деления: «Возможно, что вначале оно основывалось на различии в одежде, которое отметили арабы у первых встретившихся им берберских племен: берберы в капюшонах (бранес — множественное число от бурнус, одежда с капюшоном) и берберы в короткой одежде или без капюшонов (ботр — множественное число от абтар, короткая одежда). Надо сказать, что это чистая гипотеза. Впоследствии первоначальный смысл такого различия был, видимо, утерян… по мере того, как оно охватывало всех аборигенов, с которыми завоеватели постепенно приходили в соприкосновение».

Продвигаясь на запад, завоеватели, вероятно, встречали в местах, иногда значительно удаленных друг от друга, племена, носившие одинаковые названия, обусловленные характером их жизни (племена ифрен, возможно, были троглодитами), или их тотемами. «А поскольку сходство названий было для них самым убедительным указанием на родство, они считали одноименные племена, живущие одни на востоке, другие на западе Магриба, племена крупных или мелких кочевников и племена оседлых земледельцев, племена, живущие на границе Судана и в горах Телля, потомками одного общего предка, рассеянными по воле судьбы». Таким образом, арабский историк, который применил бы сегодня такой же критерий к горцам, «считал бы членами одной семьи марокканских джебала, живущих в домах, джебала из Константины, живущих в хижинах, и тунисских джебалийя, занимающихся разведением верблюдов и живущих часть года в шатрах», и дал бы им общего предка, по имени Джебаль. Таков был, без сомнения, ход рассуждений, позволивших считать племя санхаджа происходящим от Санхаджа и племя матмата — от Матмата.

Итак, следует отказаться от слишком систематизированной гипотезы Э.-Ф. Готье, несмотря на всю ее привлекательность; однако она делает ударение на социальных последствиях арабских завоеваний и с этой точки зрения заслуживает внимания. Уже много раз отмечалось, что в эпоху политических кризисов кочевники покидают свои уединенные кочевья и появляются там, где живет оседлое население, чтобы извлечь выгоду из беспорядков. Так, в более поздние времена альморавиды вторглись в Марокко, переживавшее в XI веке полный развал; Мериниды появились в районе нижнего течения Мулуи, как только альмохадская империя проявила первые признаки слабости; а совсем недавно аль-Хиба и его «синие» двинулись на север из Рио-де-Оро, когда династия Алавитов оказалась на краю гибели. И нет ничего удивительного в том, что после сильных потрясений, вызванных мусульманским нашествием по крайней мере на востоке Северной Африки, на сцене появились кочевники.

С другой стороны, гипотеза Э.-Ф. Готье подчеркивает значение образа жизни, который тесно переплетается с кровнородственными связями; последние слишком часто недооценивались писавшими по-арабски летописцами с их закоснелой заботой о генеалогии. Можно привести много примеров, когда племена, происходящие в принципе от одного предка, но состоящие в действительности из разношерстных элементов, сближались благодаря одинаковому образу жизни: лишь фикция усыновления придает им тот характер этнического единства, к которому так глубоко привержен весь Магриб.

Что касается роли, которую играли Косейла и Кахина, то было бы неосторожно судить о ней по тем малодостоверным и противоречивым источникам, которыми мы располагаем. Образ Косейлы, «первого борца за независимость берберов», столь живой и рельефный, значительно выиграл от многовековой переработки. Белазури ничего о нем не знает. Аль-Бекри заставляет его бежать из Тобны от Мусы ибн Носейра, а Псевдо Ибн Кутейба — умереть в 702 году, борясь с тем же Мусой за переправу через Мулую. Ибн Абд аль-Хакам не уверен, кому следует приписать убийство Окбы ибн Нафи — ему или «сыну Кахины», а возможно, что он считает их одним лицом. Ни один из этих древних летописцев не приписывает «Косейле качеств вождя ауреба», которому, впрочем, ничто не мешает обосноваться в Оресе во время арабского нашествия. Все эти предания, столь импонирующие эпически настроенным душам, не выдерживают сопоставления свидетельств разных источников; поэтому, быть может, было бы опрометчиво считать личность Косейлы более достоверной, чем личность Роланда из старофрандузского эпоса.

Остается теория двух Оресов, заимствованная Э.-Ф. Готье у Маскерэ. Эта теория покоится на различии между диалектом западнооресских шауйя, потомков подданных Косейлы, и диалектом восточнооресских шауйя, потомков подданных Кахины: в основе этой теории лежит много ошибочных положений, и в настоящее время она отвергнута всеми специалистами по истории берберов. «Тезис Маскерэ о двойственности страны шауйя представляется очень слабым. До получения более достоверных данных было бы благоразумно не слишком полагаться на него».

Итак, условия сопротивления берберов остаются нам неизвестны. При настоящем положении вещей можно только, с одной стороны, вспомнить об общепринятой трактовке истории побед, которую обычно находят у арабских историков, не всегда критически подходя к ним, а с другой, изложить те гипотезы и суждения, которые эти предания вызвали у двух людей, отличающихся особой проницательностью.

Значит ли это, что попытки З.-Ф. Готье были бесполезны? Отнюдь нет. Даже оставив в стороне яркий талант автора, надо сказать, что он больше, чем кто-либо из его предшественников, настаивал на различии между «людьми из жилищ, сделанных из шкур», и «людьми из глиняных жилищ» и сделал все выводы, которые только доступны историку и географу. Дело в том, что все возражения против его теории, за очень редкими исключениями, из которых самым блестящим является возражение В. Марсэ, очень неубедительны. Совершенно очевидно, как это признал один из его оппонентов, что «историки Магриба не смогут обойти молчанием ни одного из поставленных им вопросов».

Муса ибн Носейр. Вернувшись в Кайруан, Хасан принялся за организацию упорядоченной налоговой системы; это вызвало подозрения у халифа, и он отозвал его. Наместником Ифрикии, отныне независимой от Египта, был назначен Муса ибн Носейр, который закрепил и развил успехи своего предшественника. Приводимые в хрониках даты настолько противоречивы, что очень трудно определить время этого назначения с точностью хотя бы до десяти лет. Чаще всего указывается 705 год.

Муса ибн Носейр покорил сначала Дальний Магриб вплоть до Атлантики и дошел до Сиджильмасы в Тафилалете. Он потерпел неудачу под Септемом (Сеута), но окончательно занял Танжер. В то время страна была населена берберскими племенами из группы санхаджа: гомара — на побережье Средиземного моря; бергвата — на Атлантическом побережье между Гибралтарским проливом и устьем Умм ар-Рбии; микнаса — в центре; масмуда — на западных склонах Большого Атласа и на Сусеком берегу Умм ар-Рбии; хаскура — между Сусом и Дра; лемта и лемтуна — на левом берегу Дра. Муса ибн Носейр насильно обратил в ислам все эти племена, частью христианские, а иногда иудейские, но большей частью поклонявшиеся силам природы, а также население остальной части Берберии, отступившее от христианства.

Испания, где армия берберов под командованием Тарика в одном сражении (711 год) покончила с вестготской империей, дала выход кипучей энергии новообращенных. Они завоевали весь полуостров и вторглись в Галлию, дойдя до Пуатье (732 год). Их отступление после победы Карла Мартелла было вызвано не столько боевым пылом франков, сколько мятежами в Дальнем Магрибе из-за раздела испанских земель к выгоде одних лишь арабов и из-за вымогательств и насилий танжерских наместников.

Завоевателям удалось привлечь на свою сторону городскую буржуазию Ифрикии и Тингитаны и на какое-то время обратить на завоевания и грабежи боевой пыл берберов. Однако покорность презираемых и эксплуатируемых арабами берберских масс была кажущейся. «Покорить Африку, — отмечал уже Хасан, — вещь невозможная». Его преемники на горьком опыте убедились, что постоянная оккупация была куда труднее, чем воинственные набеги.

Магриб в начале IX века

II. Сопротивление берберов

Хариджизм. Всякое вооруженное восстание имеет идеологическую основу. Как египетские феллахи, восставшие в 2000 году до н. э., чтобы отнять у аристократии секретные формулы, открывавшие доступ к бессмертию, так и донатисты. боровшиеся против католического оппортунизма и коалиции римских наместников, епископов и землевладельцев, лишь выражали в религиозной форме свою ненависть к власть имущим и к существующим порядкам. Точно так же и обращенные арабами берберы, естественно, перенесли свою оппозицию на почву ислама, что позволило им представить свои социальные требования в форме религиозного идеала.

Хариджизм, подобно донатизму, стал в некотором роде эпизодом классовой борьбы и проявлением ненависти к чужеземцам. Если Магриб был благодатной почвой для этих двух ересей или, скорее, религиозных схизм революционного характера, то произошло это лишь потому, что нигде больше чувства аскетизма и эгалитаризма, неотделимые от ненависти к господам, не достигли такой огромной силы.

Первопричиной хариджитского раскола было, несомненно, третейское разбирательство, на которое был вынужден согласиться халиф Али под давлением своих войск. Группа соратников халифа предпочла немедленно уйти, чем санкционировать своим присутствием решение, передававшее слово божие на суд людей. После осуждения Али многие из его сторонников тайно покинули Куфу (на западном рукаве Евфрата), где стояла армия, чтобы примкнуть к первым диссидентам. Именно этот исход и дал схизматикам название хариджитов (что значит «выходящие»).

Если отвлечься от быстро растущего числа соперничавших сект, то можно утверждать, что хариджиты единодушно заняли в отношении халифата такую позицию, которую Велльхаузен удачно назвал «несоглашательство». С их точки зрения, любой имам, отклонившийся от праведного пути, должен быть низложен. Придерживаясь такого морального и религиозного критерия, они признавали Абу-Бекра, почитали Омара, но отвергли Османа после шести лет его царствования, так же как и Али после его согласия на третейское разбирательство. По их утверждению, община может назначить халифом любого правоверного, который этого достоин, независимо от расовых привилегий, «даже если он черный раб». Они придерживались крайних требований морали. Вера ничего не значит, если не сопровождается делами, и всякий, кто совершил смертный грех, должен рассматриваться как вероотступник и даже, по мнению некоторых, навсегда исключаться из числа правоверных и подлежать уничтожению вместе с членами его семьи.

Хариджиты организовывали карательные экспедиции против сторонников Омейядов, в ходе которых залили восточную империю кровью убитых по религиозным мотивам, и были укрощены лишь при аббасидских халифах, живя затем как секта. Но еще при последних Омейядах их эмиссары начали распространять в Магрибе эгалитарный пуританизм, который воспринимался с энтузиазмом. Из трех основных течений, которые оспаривали приверженцев друг у друга: азракизма, представлявшего левый экстремизм, ибадизма (правое течение) и софризма (левое течение), два последних заняли значительное место в истории Африки. Хариджизм, естественно, был приспособлен берберами к своему революционному темпераменту. Они превратили софризм, принципиально не признававший террора, в доктрину прямого действия, подобно азракизму на Востоке.

Оппозиция хариджитов суннитской ортодоксии, конкретно воплощенной в арабском деспотизме и бюрократии, вскоре приняла форму восстания. Э.-Ф. Готье пытался доказать, что в этом восстании в основном участвовали зената. В. Марсэ, напротив, различает в VIII веке два очага восстания, каждый из которых мог бы нанести смертельный удар по арабской оккупации: один в Марокко, угрожавший изолировать Испанию и переброситься на ее территорию, другой на крайнем востоке Берберии — в южной Константине, Тунисе и Триполитании, в случае успеха подвергавший опасности судьбу новой столицы и коммуникации с восточными базами. Зената, бесспорно, играли значительную роль на Востоке, но в Марокко движение охватило главным образом бранес, не распространяясь вначале на центральную Зенетию, то есть на восточное Марокко, Оранию и равнину Шелифа.

Арабская тирания и реакция берберов. Магриб и Испания управлялись в то время наместниками из Кайруана, которые, в зависимости от политических обстоятельств, принадлежали к клану кайситов либо к клану йеменитов, причем торжество ислама отнюдь не ослабило их стародавнего соперничества.

Наряду с этой неустойчивостью Африка страдала от фискальных вымогательств халифов. Чтобы избежать истощения казны из-за распространения ислама, Омейяды с радостью ухватились за хитроумную идею — заставить новообращенных уплачивать поземельный налог (харадж) и подушную подать (джизья), которые обычно платили только неверные. При этом арабы отнюдь не церемонились с этими новоиспеченными мусульманами, особенно с дикарями берберами. Не похвалялся ли наместник Язид, что он использует в Магрибе методы, примененные аль-Хаджжаджем в Ираке? Действительно, этот аль-Хаджжадж был образцом, достойным подражания, по крайней мере по той четкости, с какой он сформулировал свои принципы управления перед жителями Куфы. «Я вижу, — заявил он в своей речи по случаю столь радостного события, как его приход к власти, — головы, достаточно созревшие для снятия урожая. Я уже вижу, как кровь ручьями течет по вашим тюрбанам и бородам. Во имя Аллаха! Я вас свяжу, как связывают колючий кустарник, чтобы лучше его резать; я буду нещадно бить вас, как бьют отбившуюся от стада верблюдицу». Если берберы и подчинились такому режиму, то ясно, почему вскоре они восстали и убили Язида.

Несколько лет спустя халиф Хишам, который хотел укрепить налоговую систему, созданную Омаром, нашел в лице наместников Танжера и Суса столь усердных агентов, что вызвал восстание налогоплательщиков (739–740 год). На первых ролях были, конечно, хариджиты. Во главе восставших племен гомара, микнаса и бергвата стал софрит, водонос Майсара, которого, разумеется, они провозгласили халифом, что не помешало им в один прекрасный день низложить и убить его, когда он был заподозрен в излишней мягкости. Под руководством Майсары они овладели Танжером, несмотря на вмешательство наместника Испании. Их новый вождь Халед ибн Хамид, о словам Ибн Халдуна, разбил вражеское войско на Шелифе в «битве знатных», где погибли арабский полководец и «все герои», окружавшие его (740 год). Если так было на самом деле, то следует признать, что западный очаг хариджизма охватывал и центральную Зенетию, что подтверждало бы тезис Э.-Ф. Готье. Однако другие арабские историки считают, и это более вероятно, что битва произошла в северном Марокко. Расхождение следует отнести, быть может, за счет ошибки при переписке текста Ибн Халдуна, где, по мнению В. Марсэ, «вместо «Шелиф» было написано «Себу». Эти два названия имеют почти одинаковое начертание, за исключением длины одной буквы и некоторых диакритических знаков, которые писцы часто опускали или писали неправильно». Таким образом, неясность имеющихся в нашем распоряжении источников еще раз обязывает нас быть сугубо осмотрительными.

Хишам счел тогда необходимым вмешаться и послал под командованием эмира Кольсума свои лучшие сирийские войска, которые постигла та же участь под Бандурой на реке Себу (742 год). Власть Дамаска была бы окончательно подорвана, если бы в том же году новому наместнику Египта Хандале ибн Сафвану не удалось вовремя остановить врага, одержав под аль-Карном и аль-Аснамом победу над двумя армиями хариджитов, которые вторглись в Ифрикию и угрожали Кайруану (апрель — май 742 года).

Смуты в Ифрикии. Поражение хариджитов и трудности, с которыми в то же время столкнулись Омейяды в борьбе за сохранение халифской власти, создали в Ифрикии благоприятную обстановку для успешного выступления арабов против правительства. В 744 году, то есть в том же году, когда на Востоке начались восстания, приведшие шесть лет спустя к установлению династии Аббасидов, крупный вельможа Абдаррахман ибн Хабиб, правнук Окбы, объявил себя независимым правителем в Тунисе. Говорят, что, скрупулезно следуя религиозным заветам, Хандала отверг всякую мысль о гражданской войне между арабами и предпочел без борьбы вернуться в Сирию, проклиная Ифрикию, страну мятежей (февраль — март 745 года). Последний из Омейядов и первый Аббасид были слишком заняты, чтобы оспаривать притязания узурпатора. Когда же наконец халиф аль-Мансур проявил свою волю и потребовал повиновения, Абдаррахман вновь показал себя бунтовщиком и предоставил убежище бежавшим Омейядам, одному из которых удалось достичь Кордовы, где он основал эмират, впоследствии преобразованный в независимый халифат (756 год). Конец правления Абдаррахмана был омрачен дворцовыми распрями; сам он погиб от кинжала своих братьев (755 год).

Борьба, последовавшая за его смертью, позволила софритскому племени урфеджума из южного Туниса захватить Кайруан, где оно предалось дикому разгулу. Пришлось обратиться к другим хариджитам — ибадитам Джебель-Нефусы, которые под руководством своего первого имама Абу-ль-Хаттаба только что изгнали аббасидского наместника из Триполи.

Рассказывают, что Абу-ль-Хаттаб, возмущенный преступлениями, которые совершали хариджиты из соперничающей секты, бросил свои войска на Кайруан и, несмотря на свои умеренные взгляды, учинил там страшную резню урфеджума. В результате его власть стала простираться от Триполитании, где находилась его резиденция, до Ифрикии. Сюда, в Кайруан, он назначил своим наместником Абдаррахмана ибн Ростема; это был перс знатного происхождения, который вырос в этом городе (июнь 758 года).

Как и во времена Косейлы, берберы снова стали хозяевами восточной части Северной Африки, тогда как Запад, исключая период от завоеваний Мусы ибн Носейра до восстания Майсары, сохранял свою независимость. Однако завоеватели оставили в стране, сохранявшуюся там религиозную закваску; несмотря на своеобразные формы, которые принимал ислам в Берберии, и на то, что он еще не полностью охватил горные племена и даже некоторых жителей равнины, он прочно укоренился в умах и уже одержал верх над прежними верованиями.

Новый наместник Египта Ибн аль-Ашас послал против Абу-ль-Хаттаба две армии, которые были разбиты. Наконец он принял на. себя командование третьей армией и, одержав добытую дорогой ценой победу под Таворгой (на юго-восток от Злитена в Триполитании), вернул Кайруан (август 761 года).

Хариджиты Среднего Магриба. Овладев Ифрикией, где он принялся искоренять раскол, Ибн аль-Ашас не подчинил себе остальную часть Магриба. Его победа косвенно способствовала даже созданию ибадитского государства, где хариджизм мог развиваться совершенно свободно. Сразу же после взятия Кайруана Ибн Ростему действительно удалось ускользнуть от победителя и основать на склоне Джебель-Джоззуля город Тахерт, или Тихерт (в настоящее время Тагдемт), недалеко от древнего римского поселения (ныне Тиарет), где спустя несколько лет его последователи возвели его в сан имама (776 или 778 год).

Приблизительно в то же время Абу Koppa, предводитель могущественного племени ифрен, создал вблизи Тлемсена софритское государство, о внутренней жизни которого нам ничего не известно, но которое имело большое военное значение.

Хариджиты этих двух государств совместно с хариджитами Джебель-Нефусы и некоторыми другими берберскими группировками доставили много неприятностей наместнику Кайруана Омару ибн Хафс-Хазармарду.

Под предводительством Абу Корры тринадцать хариджитских отрядов окружили войска Омара в Забе у Тобны. Арабы спаслись только благодаря продажности софритского военачальника, который за сорок тысяч дирхемов отвел свои самые многочисленные и самые грозные войска. Не без труда удалось Омару уйти из Тобны и добраться до Кайруана, где берберы осадили его и морили голодом. В то время в руках у хариджитов был не только Средний Магриб, но и Ифрикия (771 год).

Между тем халиф направил с Востока сильную армию под предводительством Язида ибн Хатима, которому было поручено заменить Омара; узнав об этом, Омар принял участие в вылазке и был убит. Берберы вышли навстречу аббасидским войскам под предводительством Абу Хатима, бывшего хариджитского наместника Триполи, который сыграл важную роль при Тобне и руководил осадой Кайруана и которому ибадиты присвоили титул «имама защиты». Абу Хатим потерпел страшное поражение в Триполитании, к западу от Дженби (772 год). Это было, по сообщениям арабских историков, последнее сражение из 375, которые берберы дали правительственным войскам со времени восстания против Омара ибн Хафса.

В течение пятнадцати лет своего правления (772―787 годы) Язид принимал решительные меры против хариджитов Ифрикии. Под его ударами племя урфеджума, и так уже сильно обескровленное Абу-ль-Хаттабом, почти полностью исчезло. Такая же участь постигла племя нефзава в Джериде. «С этого момента, — пишет Ибн Халдун, — дух ереси и мятежа, который так долго не давал покоя ифрикийским берберам, совершенно утих». Было от чего!

Хариджиты таким образом были побеждены в Ифрикии, арабский порядок и правоверие восстановлены, но только в восточной части страны. Большая часть Среднего Магриба и весь Дальний Магриб не подчинились владычеству Багдада и сохранили свои верования: в одном месте — хариджизм, в другом — новые берберские религии, в частности в стране бергвата, к чему мы вернемся несколько далее. Поэтому нельзя считать, что страна берберов была покорена или хотя бы полностью обращена в ислам; а ведь прошло уже более столетия, как арабы и ислам твердою ногою стали в Магрибе.

III. Хариджитские государства

Тахертское государство. Язид не был достаточно могущественным, чтобы распространить благодеяния этого «порядка» на хариджитский Магриб. В 787 году Ибн Ростем сделал мирные предложения, которые и были приняты. Аглабиды, царствовавшие в восточной Берберии начиная с 800 года, особенно не беспокоили Ростемидов; поэтому ибадитское Тахертское государство смогло в течение X века сорганизоваться и свободно развиваться согласно своим религиозным принципам.

Здесь мы снова видим, что тезис Э.-Ф. Готье идет вразрез с критикой В. Марсэ. Э.-Ф. Готье подчеркивает парадоксальное расположение этого государства. «На первый взгляд, если рассматривать только географические координаты, государство, простирающееся от Джебель-Нефусы до Тиарета, кажется выкроенным совершенно абсурдно. Однако его контуры обрисовывают один из самых естественных природных районов, а именно зону степей», зону сухого климата, скудных пастбищ, где обитают «восточные ботр, связанные самым тесным образом с югом Туниса и с Триполитанией». В силу необходимости эти кочевники ведут жизнь исключительно суровую, почти лишенную всяких ресурсов. Их аскетические воззрения полностью соответствуют их аскетическому образу жизни, что совершенно неизбежно, а их мистицизм находит в пустыне наиболее благоприятные условия для восторженных проявлений.

Очень жаль, что Э.-Ф. Готье не воспользовался одним современным произведением, так хорошо отвечающим его тезису. Посмотрите Эрнеста Псишари. Он обращает внимание на «те большие возможности созерцания», которые дает людям «такая духовная земля», как Сахара, и его инстинктивно, по его собственным словам, тянет к «созерцателям, мечтателям степей, к тем, плоть которых истощена, а сердце ослаблено постом». И юноша-военный, которого волнует зов веры, под влиянием пустыни чувствует почти непроизвольное влечение к кочевым, мистически настроенным берберам. Эту фразу Псишари можно было бы без всяких изменений применить к ибадитам.

Однако конструктивными элементами ростемидского хариджизма, возражает В. Марсэ, были не кочевники зенита Среднего Магриба, «мятежные, легко восстающие, недостаточно преданные хариджитскому делу», которые сильно мешали правителям Тахерта осуществлять свою власть. «К счастью для них, среди хариджитов были также оресцы, мелкие скотоводы и земледельцы, а также жители горных селений Триполитании. Население этих районов поставляло надежных солдат, пылких пропагандистов и наполняло общественные амбары продуктами, собранными в порядке взимания десятины…»

Однако распределение племен внутри ростемидского государства заслуживает гораздо меньше внимания, чем жизнь хариджитов, которые были сами себе хозяева, особенно в столице, где брожение происходило почти как в закрытом сосуде. Мы узнаем об этой жизни из двух хроник: одна — Ибн Сатира, мусульманина, не принадлежавшего к хариджитской секте, который жил в Тиарете при последних имамах, другая — хариджитского ученого из Уарглы, Абу Закарии, написанная в конце XI века. Первая из этих хроник была издана и переведена Мотылинским; вторая переведена Маскерэ с мзабитского оригинала, который ошибочно считался утерянным. Польский профессор Змогоржевский, который посвятил свою жизнь изучению хариджизма и обнаружил в Мзабе ряд неизданных рукописей, предполагал опубликовать эту вторую хронику, но смерть помешала ему осуществить это намерение.

Ибадиты сделали своей столицей город Тахерт, расположенный на склоне горы, возвышавшейся на тысячу метров над степными пастбищами. Сюда кочевники пригоняли в летнее время стада и обменивали продукты скотоводства на зерно у жителей Телля. По прибытии вожди встречались с именитыми гражданами, затем возвращались в свои кочевья, где оставались до ухода. Слава ростемидской столицы привлекала братьев по секте, которые приходили из Ирака, чтобы доставить пожертвования верующих и проникнуться атмосферой торжествующего хариджизма, а также чтобы установить не столь бескорыстные связи. Многие обратно не возвращались. «Не было чужеземца, — пишет Ибн Сагир, — который, посетив город, не обосновывался бы в нем и не строил бы себе там жилье, будучи прельщен царящим изобилием, праведным поведением имама, его справедливостью по отношению к народу и безопасностью, какою пользовались все жители и их имущество. Вскоре о каждом доме в городе говорили: этот дом принадлежит такому-то из Куфы, этот — такому-то из Басры или из Кайруана; вот мечеть пришедших из Кайруана и их базар; вот мечеть и базар пришельцев из Басры или из Куфы».

В продолжение многих лет об архитектуре Ростемидов судили по развалинам Седраты (близ Уарглы), где укрылись жители Тахерта после взятия их столицы Фатимидами (911 год). Эти развалины свидетельствуют о том, что архитектура Ростемидов сходна с архитектурой Ифрикии, украшения родственны украшениям коптских монастырей, в отдельных элементах чувствуется влияние современных Ростемидам египетских памятников, а возможно, и дворцов Месопотамии. Построенные в городе богато убранные жилища, должно быть, напоминали дома восточных жителей Тахерта, которыми любовался Ибн Сагир.

В 1941 году Ж. Марсэ и А. Дессю-Ламар обследовали место, где был расположен Тахерт, и произвели раскопки. Их работу затруднило то обстоятельство, что с 1835 по 1841 год на месте древней ростемидской столицы располагался двор эмира Абд эль-Кадера и оставил здесь следы своего пребывания.

Тем не менее им определенно удалось найти часть ростемидской стены, большие водохранилища, остатки глиняной посуды и касбу, служившую местопребыванием ростемидских эмиров. В результате своих изысканий они пришли к выводу, что Тахерт был прежде всего хорошо обороняемой крепостью, способной выдержать длительную осаду, и что очень простая архитектура касбы была сродни архитектуре сирийских замков VIII века. С другой стороны, найденные остатки глиняной посуды позволили им утверждать, что гончарное искусство в Тахерте было архаичным и находилось в зачаточном состоянии.

Эти, хотя и отрывочные, археологические данные все же позволяют в какой-то мере доверять словам Ибн Сатира, который упоминает о том, что имам сам с помощью раба покрывал потолок своего дома известью. Правда, впоследствии положение изменилось, и представители Куфы, посетившие Тахерт второй раз, «видели построенные замки и посаженные сады». Эта роскошь, если то была роскошь, была еще очень скромной, судя по развалинам Седраты. Во всяком случае, произведенные изыскания не дают никаких следов настоящей роскоши.

Теократическое правление. Во главе ибадитского государства стоял имам, назначаемый общиной верующих. Он управлял согласно корану и преданию своими подданными, от которых требовалось полное повиновение. Прежде чем уступить воле именитых граждан, Ибн Ростем заставил их во имя бога принять на себя формальное обязательство подчиняться всем его приказам, соответствующим законам справедливости. А если имам нарушит божественную волю, которая должна его вдохновлять, его решения тем самым утратят силу. «Конфликт между имамом и вероучителями, — замечает Ж. Мароэ, — естественно, принимал форму и размах схизмы. Внутренняя история Тахерта в значительной степени является историей схизм, которые ставили власти в затруднительное положение».

Имам должен был вести аскетический образ жизни. Ибн Ростем, занятый заделыванием щелей на своей террасе, сначала закончил работу и только потом слез с лестницы, чтобы принять ибадитских посланцев из Ирака. Он предложил им лепешки с жиром и топленое масло. «В комнате была только подушка, на которой он опал, его сабля и пика, а в другой части дома был привязан его конь». Его презрение к деньгам достигало таких размеров, что он отослал обратно второе посольство, говоря, что его община не столь бедна, чтобы принимать дары. Имам Якуб «никогда не прикасался руками ни к динарам, ни к дирхемам… Если ему требовались деньги, он доставал их из-под седла, куда их клал его управляющий, подталкивая монеты палочкой». Он выпивал, рассказывает тот же Ибн Сагир, стакан молока, «затем в течение трех дней не принимал пищи, не пил и не ездил верхом». Путешествуя, он никогда не принимал угощения от хозяев.

Имам должен был управлять государством, толковать законы, отправлять правосудие, возглавлять молитвенные собрания и взимать десятину, вносившуюся как милостыня. Знать и вероучители шпионили за ним и нередко сурово обличали. Его беспристрастность подвергали испытанию при назначениях на ответственные посты. Негласные встречи между кочевниками и ибадитским начальством приводили, например, к требованиям сместить кади, казначея или начальника полиции. Назначение кади, отправлявшего правосудие, было очень важным делом. Это было лицо, имевшее возможность выступить против имама и наносить удары власть имущим. Видели, как один из них оскорблял своего друга и покровителя, пытавшегося ограничить его независимость; другой бросил свою печать и книги эмиру, сын которого похитил девушку. Поэтому община принимала меры предосторожности, а иногда приглашала должностных лиц даже из Джебель-Нефусы.

В период жатвы сборщики подаяний Ибн Ростема взимали десятину не только с зерновых, но также с овец и верблюдов. После сбора десятины раздавали зерно бедным, затем приступали к продаже овец и верблюдов. После того как имам отсылал наместникам суммы, составлявшие их административный бюджет, на оставшиеся деньги покупали одежду и масло, которые распределялись пропорционально между всеми семьями, причем предпочтение отдавалось беднякам из секты ибадитов. Расходы по управлению производились из сумм, поступавших от подушного налога, хараджа, земельного налога и других доходов. Излишек шел на общественные нужды мусульман.

Имам, как и положено, был искушенным теологом, так как в Тахерте постоянно жили в лихорадочном религиозном пылу. Просвещенные умы, которых привлекал хариджитский радикализм, не страшились борьбы мнений. Они даже проявляли терпимость к инаковерующим. Не доходил ли кое-кто из них на Востоке до того, что ограничивал до крайности свои расхождения с евреями и христианами? В ростемидской столице, по словам Ибн Сагира, среди именитых граждан, окружавших имама Абу Хатима, встречались христиане. Среди них был известный всадник, считавшийся одним из защитников города. Когда эмир Абу Бекр оказался в опасности, христиане немедленно примкнули к Ростемидам. Хариджиты охотно вызывали на спор противников, которых они надеялись обратить в свою веру. Ибадиты и мутазилиты сходились на диспуты в долине Мины. Восточные законоведы, один из которых пользовался большим доверием у народа, не скрывали своего намерения «задержать успехи ибадитов и уничтожить их учение». Споры велись по вопросам догматов, права или грамматики, иногда нося очень мелкий характер. Особенно схоластический характер носил диалог между одним хариджитом и Ибн Сатиром по вопросу о замужестве девушек, не достигших половой зрелости. Авторитет ученых был очень велик. Один из них, «сведущий в юридической науке, теологии, законах, грамматике и языке», получал от своих поклонников в Сиджильмасе десятину. Полемические труды размножались и рукописи коллекционировались. Искушенные в богословских диспутах ибадиты с не меньшим рвением отдавались мирским наукам.

Пуританизм обязывал эту магрибскую Женеву строго следить за нравственностью. Однако если привычные рамки неожиданно давали трещину во время гражданских войн, развращенность получала широкое распространение. «Жители публично пользовались возбуждающими напитками и юношами для удовлетворения своих порочных прихотей». Когда же порядок восстанавливался, мораль снова укреплялась «с помощью порки, тюрьмы и кандалов». Кувшины с вином разбивались, а развратники были вынуждены спасаться «на горных вершинах или в глубине долин».

Каждый ибадит, готовый со всей решительностью использовать любые средства для вящей славы божией, был потенциальным инсургентом. Имам часто удерживал свою власть только в результате политики лавирования между различными группировками. Как только возникал конфликт, тотчас образовывались коалиции, которые брались за оружие. Когда эмир Абу Бекр приказал убить одного из своих фаворитов, богатство и популярность которого стали его беспокоить, это послужило поводом к войне, длившейся семь лет. Купцы воспользовались этим, чтобы оказать финансовую поддержку восставшим, а беспокойные племена — чтобы вмешаться в схватку. «Партии, — пишет Ибн Сагир, — были охвачены таким же воинственным пылом, как это было до появления ислама, и обе стороны сражались ради славы и известности». Иногда столкновения рождались из-за вражды между племенами и горожанами, но чаще всего из-за того, что народ был недоволен забвением обычаев. После смерти имама Афлаха нашлись такие, кто протестовал против назначения на этот пост его сына. «Бог требует отчета о вашем поведении, о нефуса! — кричал один из них. — Когда умирает имам, вы ставите на его место другого, не спрашивая совета у мусульман и не позволяя им высказаться и выбрать наиболее благочестивого и самого подходящего». Поэтому люди при случае проявляли «высокомерное отношение» к новому эмиру Абу Бекру. Когда окружение Абу Хатима хотело скрыть имама «от глаз народа и окружить его царской пышностью… народ не согласился с этим и отстоял право приближаться к нему во всякое время, как это было принято до назначения его имамом». В повествовании Ибн Сагира сквозит постоянное стремление именитых граждан и вероучителей образовать аристократию, которая диктовала бы эмиру свою волю. Имам Афлах предостерегает ибадитских вождей от назначения на должность кади человека из горной местности, «который не считается с Рангом и знатностью кого бы то ни было… [и] будет применять законы во всей их неприкосновенности, не стремясь ослабить их силу из желания быть вам приятным». Каиды и приближенные Абд аль-Ваххаба заставили его отказаться от обязательств перед кочевниками, убедив его, насколько опасно уступать их настояниям и насколько выгодно проявлять власть. В результате вспыхнуло восстание арабов, которое имам подавил, но которое оставило «ферменты ненависти в группах, в которых были убитые».

Несмотря на непрерывные столкновения, тахертское общество, видимо, не обладало воинственностью. Битвы были не очень кровопролитными; победители часто отказывались от преследования бегущих, не добивали раненых; противники легко соглашались на посредничество. В этом, несомненно, и заключалась причина гибели ростемидского государства. Имамы не сумели организовать сильную армию, так что при первом же наступлении шиитские войска без труда захватили их столицу (911 год).

Разрушение Тахерта, которое обрекло ибадитов на отказ от «путей защиты» ради «путей тайны», не уничтожило ни хариджитской веры, ни теологической литературы ее адептов. Рассеянные в алжирской и тунисской Сахаре, они сохранились до наших дней в Джебель-Нефусе, на острове Джерба, в Уаргле и Мзабе. Ценой больших усилий и огромных затрат мзабиты содержат в хорошем состоянии оазисы, расположенные на бесплодной земле пустыни, и сохраняют в своих городах с их холодными и бедными мечетями, в Гардайе, Мелике, и в святом городе Бени-Исгене, религиозную непримиримость, которая контрастирует иногда с той жизнью, какую ведут в Телле мзабитские торговцы и изобретательные дельцы.

Государство Сиджильмаса и бергвата. К сожалению, у нас очень мало сведений о другом хариджитском государстве, основанном, по свидетельству географа аль-Бекри, в 757 году в Сиджильмасе берберами из племени микнаса, принадлежавшими к секте софритов, которые восстали против наместника Кайруана. Это было царство оазисов с пальмовыми рощами в пустыне. То, что говорит о нем Ибн Халдун, показывает, что правоверные широко использовали право низлагать своих имамов. Недовольный поведением первого эмира, «народ связал его по рукам и ногам и держал на вершине горы, пока он не умер». Среди них были знаменитые теологи. Один из них завоевал большую известность своими трудами в Медине. Главным властителем из династии Бану Мидрар был, видимо, Абу Мансур аль-Яса, который за время своего 34-летнего царствования закончил строительство Сиджильмасы и завоевание оазисов (790–823 годы). Он, что вполне логично, сблизился с Тахертским государством, женив своего сына на дочери Ибн Ростема.

Весьма примечательна ересь, которая возникла на Дальнем Магрибе, в стране Шавийя (Шауйя), среди племен, составлявших группу бергвата. Эти племена примкнули к хариджитской схизме и участвовали в походах водоноса Майсары; они последовали за своим вождем Салихом, который намеревался создать новую религию (около 744 года).

Салих, объявивший себя пророком берберов, сочинил коран на своем языке и создал своего рода свод религиозных законов, предписывавших разные запреты, несомненно местного происхождения, и некоторые изменения в ритуале. Эта ересь, независимо от того, обязана ли она своим происхождением Салиху или же была обновлена, а может быть и основана, его внуком Юнусом, представляет собой одну из самых оригинальных попыток «берберизировать» религию, принесенную в Магриб завоевателями.

Эти государства схизматиков или еретиков, представляющие для нас столь большой интерес, почти не привлекали внимания арабских историков. Они с рвением изучали две правоверные династии, основанные в начале IX века в двух противоположных концах Магриба, — династию Идрисидов в Фесе и династию Аглабидов в Ифрикии.

Глава II.

Арабские и берберские династии (IX–XI века)

Период с середины VIII до середины XI века — смутное время в истории Магриба. В страну хлынули два потока кочевников: альморавиды из западной Сахары и хилялийцы из восточных пустынь.

Это переходный период, во время которого берберы разрывают цепи, временно привязавшие их к Востоку, но не чувствуют себя еще достаточно уверенно, чтобы обойтись без этого Востока, политическое господство которого отвергают. Если повсюду, за исключением Ифрикии, они сбрасывают власть аббасидских халифов, то тем не менее охотно принимают изгнанников с Востока и делают их своими вождями; берберы жадно пьют из источников мусульманского права и восточного искусства и в своих городах, еще окончательно не отвыкнув от сельских обычаев, стараются жить как старые цивилизованные горожане Дамаска или Багдада.

Таким образом, в результате странного парадокса момент, когда с политической точки зрения происходит эмансипация берберов, является одновременно моментом, когда они глубоко проникаются семитской цивилизацией и, видимо, впервые за всю историю пытаются стать народом Востока.

Наши источники по этому периоду более полны и более достоверны, чем по предшествующему. Конечно, приходится еще слишком часто довольствоваться показаниями более поздних писателей, и даже гений Ибн Халдуна Не может заставить нас забыть о том, что этот историк так же далек от Идрисидов и Аглабидов, как мы от Столетней войны. Но у нас есть и более древние источники, в частности такие, которые написаны очевидцами, географы аль-Якуби и Ибн Хаукаль. Хотя нам далеко еще не все ясно и выражение «темные века», использованное Э.-Ф. Готье, еще сохраняет свое значение, все же мы можем двигаться вперед более уверенно и позволить себе ряд более обоснованных утверждений.

I. Династия Идрисидов

Утверждение Идриса на Дальнем Магрибе. В 788 году в Танжер прибыл беглец с Востока Идрис ибн Абдаллах, потомок Али и Фатимы. Участник восстания Алидов против Аббасидов, он счастливо избежал резни, последовавшей за победой Аббасидов над мятежниками при Фаххе, близ Мекки (786 год), и, сопровождаемый одним только вольноотпущенником, верным Рашидом, добрался до Танжера. Он не мог остановиться ни в Ифрикии, хранившей верность халифату, ни в Среднем Магрибе, занятом хариджитами. Танжер был удален от центра, но Идрис не остался там и стал гостем, а затем и вождем, или, вернее, имамом (по шиитской терминологии) племени ауреба, жившего около древнего римского города Волюбилиса, ставшего Валила. Следует ли считать, как это делает Э.-Ф. Готье, что Идрис смог стать во главе этого племени потому, что оно состояло из романизированных берберов? Не правильнее ли предположить вместе с Террасом, что эти берберы, были они романизированы или нет, хорошо приняли Идриса потому, что он был шерифом, противником ненавистного халифа, а также, вероятно, и в силу его выдающихся личных качеств?

Вскоре к ауреба присоединились арабы, враждебные Аббасидам. Быть может, Идрис, как потом Фатимиды, строил планы превращения Магриба в исходную базу, чтобы отвоевать наследие отцов. Как бы то ни было, считая Валилу слишком маленькой, он основал новый город — Мадинат Фас (на месте нынешнего андалусского квартала в Фесе) — и начал с помощью нескольких берберских племен северного Марокко выкраивать себе государство. Он совершил ряд завоевательных походов и поочередно овладел Тамесной (район Сале), Фазазом (район Азру — Айн-Лех) и Тлемсеном. Но как только его успехи стали известны, халиф Харун ар-Рашид приказал одному из своих эмиссаров отравить его (791 или 792 год).

Идрис II и основание Феса. У Идриса не было сына, который мог бы наследовать ему; но одна из его берберских наложниц, Кенза, была беременна; через два месяца после смерти Идриса она родила сына, который также получил имя Идрис. Мальчик рос и воспитывался под охраной своей матери и Рашида, окруженный почитанием берберов племени ауреба, которые видели в нем наследника «барака» — той ниспосланной с неба власти, которая передается от отца к сыну в потомстве Пророка.

Ребенок, несомненно, отвечал тем наивным надеждам, которые возлагались на него, так как еще в 11-летнем возрасте был торжественно признан наследником политической власти отца. Но, помимо ауреба, на него оказывали влияние арабы из Ифрикии и Андалусии. Они окружали его в Валиле и, очевидно, пробудили в нем наследственные симпатии, так как именно из их среды он выбирал своих главных помощников. Он зашел так далеко, что в 808 году по внушению, несомненно, своих новых сподвижников приказал убить вождя ауреба Абу Лейлу Исхака, но при каких обстоятельствах — мы не знаем. После этого убийства Идрис и его арабы, не чувствуя себя в безопасности в Валиле, вспомнили о городе Фесе. Эта недостроенная столица, заниматься которой Идрису I было недосуг, была основана лет за двадцать до того (809 год) и все еще оставалась небольшим берберским поселением.

Вместо того чтобы перестраивать город, молодой государь предпочел поселиться напротив него на левом берегу реки. Он построил здесь мечеть, базар, дворец — наверное, довольно скромный — и поселил здесь своих арабских сподвижников. Так возник будущий город кайруанцев, который первоначально носил название аль-Алия (верхний город). Такова по крайней мере версия, предложенная Э. Леви-Провансалем в его очень интересной статье, посвященной основанию Феса; приводимые им различного рода аргументы весьма убедительны, по крайней мере в том, что интересует нас; во всяком случае после ее прочтения становится ясно, что существует два предания об основании Феса и что данный вариант, хотя и менее богатый подробностями, не менее Древен и не менее достоверен, чем вариант, приводимый «Равд аль-Киртас»; более того, он объясняет, почему два Феса были расположены рядом, что до тех пор оставалось загадочным.

Фес. Блок-диаграмма, составленная Э.-Ф. Готье. «Геологический разрез блок-диаграммы выделяет различие в структуре по обеим сторонам от линии Себу — Фес. Направо (зап. — сев. — зап.) сложная структура, сильная складчатость. Налево известняковые слои обширных карстовых массивов среднего Атласа спускаются к долине под небольшим уклоном. Здесь на поверхность выходят крупные воклюзские источники с постоянным дебитом, образующие реку Фес. Болотистая равнина вверх по течению от Феса (равнина Саис) окончательно регулирует дебит. Город Фес расположен в том месте, где регрессивная эрозия, определяемая базисным уровнем реки Себу, образует на равнине выемку. Жизненно важный вопрос водоснабжения решается природой» (Э.-Ф. Готье, стр. 343) (по E.-F. Gautier «Les Siecles obscurs du Maghreb», табл. 10, стр. 284)

Э.-Ф. Готье совершенно справедливо указывает на изобилие наземных и подземных вод около Феса. Несомненно, наличие воды повлияло на обоих Идрисов при выборе места для города. Кроме того, в окрестностях много строительных материалов. Наконец, Фес расположен на самом удобном пути, связывающем Средний Магриб с приатлантическими равнинами, который как раз в этом месте пересекает идущий с севера на юг путь из Танжера в Тафилалет.

Вскоре оба города-близнеца неожиданно получили новый приток населения. Несколько сот семей из Кордовы и Кайруана, вынужденные по политическим мотивам покинуть родину, принесли в едва родившийся город вполне сложившиеся навыки и обычаи (818 и 825 годы). Это избавило Фес от необходимости учиться городской жизни на собственном опыте.

Идрис II основал не только город; он стал также основателем первого марокканского государства. Это не значит, что ему удалось, как замечает Террас, объединить под своей властью все то, что в настоящее время составляет шерифскую империю, поскольку, по имеющимся у нас источникам (в частности, аль-Бекри и Ибн Халдун), оказывается, что «большая часть приатлантических равнин, Средний Атлас, за исключением его северной окраины, весь Центральный и Высокий Атлас, почти весь район оазисов и значительная часть восточного Марокко остались за пределами идрисидской империи». Идрису все же удалось объединить под единой мусульманской властью ряд берберских племен, до тех пор не связанных между собой.

Упадок династии. Новое государство было величественным, но непрочным: оно не смогло пережить смерти своего основателя, преждевременно ушедшего из жизни (несчастный случай или убийство?) в 828 году. Старый берберский дух политической разобщенности и местничества не исчез; по совету своей бабушки-берберки Кензы десять сыновей Идриса II разделили наследие отца и тем самым уничтожили плоды его политической деятельности; но в области цивилизации эти плоды не погибли благодаря славе Феса, единственного в Марокко города, достойного в то время этого названия.

Идрисидские княжества кое-как просуществовали до появления Фатимидов (921 год). Затем последние Идрисиды еще некоторое время держались в прилегающих к Танжеру горах, пока кордовские войска не положили конец этой династии в 974 году.

II. Династия Аглабидов

Независимая династия. На другом конце Берберии, в Ифрикии, арабский наместник Заба, Ибрахим ибн аль-Аглаб, основал династию, которая, не порывая с аббасидским халифатом, стала полностью независимой.

Имя династии дал аль-Аглаб ибн Салим, доверием халифа возведенный в достоинство эмира; он познал лишь трудности, связанные с обладанием властью, и кончил свои дни под стрелами лучников (765–767 годы). Его сын Ибрахим, живший далеко от Кайруана в годы, когда Язид ибн Хатим суровой рукой восстанавливал порядок, получил наместничество в Забе; затем он удачно использовал мятежи в Ифрикии, чтобы взять на себя посредничество в переговорах, и получил в свою очередь титул эмира (800 год).

До начала X века его потомки наследовали ему без всяких затруднений, и между Кайруаном и Багдадом никогда не было крупных конфликтов. Халифы, которые, особенно к концу существования династии, стали вмешиваться в споры эмира с жителями Туниса, довольствовались в большинстве случаев формальным осуществлением прав сюзерена и воздерживались даже от утверждения в правах новых эмиров. Что же касается Аглабидов, престиж которых среди арабских воинов повышался благодаря полученным от халифа полномочиям и которым их лояльность позволяла прибегать к аббасидским субсидиям, то они никогда не предпринимали попыток разорвать мало беспокоившие их узы.

Расширение власти Аглабидов. Эти властители господствовали над Ифрикией, страной оседлых, точные границы которой, если они и были, нам неизвестны. На юго-востоке под их властью был Триполи, ближайший пригород которого находился в руках ибадитов Джебель-Нефусы, контролировавших ведущую к городу узкую прибрежную дорогу. Лишь неожиданный конфликт позволил эмиру сокрушить этого грозного врага (896 год); на юге обескровленный Джерид частично являлся хариджитской территорией, но был полностью умиротворен; на юго-западе в отдаленных провинциях Заб и Ходна повиновение Кайруану до 865 года поддерживалось активным и лояльным арабским меньшинством: на дорогах, ведущих к Забу, расположились почти полностью независимые гарнизоны, которые и обеспечивали их безопасность; Орес, естественно, составлял враждебный блок, где хариджизм восторжествовал в своей крайней форме наккаризма, расчищавшего путь мутазилитскому рационализму; брожение в Оресе побуждало эмира благоразумно держаться в стороне, довольствуясь чисто теоретической властью; наконец, на западе от Аглабидов зависели Бон, а также страна суровых котама, которых держала в повиновении крепость Белезма; в действительности, однако, Малая Кабилия, как и Орес, ускользала из-под власти Аглабидов.

В собственно Ифрикии эмир без больших затруднений осуществлял свою власть в прибрежной зоне от Габеса до Суса, в Камуде — на юго-востоке между Кайруаном, Гафсой и Тебессой и в районе между Кайруаном и Тунисом. Это была страна горожан, достаточно арабизированных и правоверных. Однако эмиру приходилось считаться с берберскими племенами Северо-Запада, ближайшими соседями котама, и с смешанным населением Северо-Востока, цивилизованным, но независимым. Да и жители Кайруана и Туниса не были особенно склонны к строгому повиновению.

Большинство, разумеется, составляли обращенные в ислам берберы; но многочисленны были и потомки арабских завоевателей — быть может, сто тысяч человек. Не исчезли также и христиане, то есть берберы, давно обращенные в христианство, или потомки римлян, объединявшиеся под общим названием африканцев (афарик). Благодаря своей традиционной культуре и несмотря на междоусобные споры, они по-прежнему играли довольно значительную роль. Встречались также, согласно аль-Якуби, румийцы, то есть остатки византийских гарнизонов былых времен, постепенно ассимилированные местным населением. В городах евреи, главным образом врачи представляли интеллектуальную элиту. Христиане и евреи, видимо, не слишком страдали от контакта с мусульманами. Зато арабы, даже самого низкого происхождения, питали отвращение к берберам-мусульманам. Хариджизм доставил завоевателям много неприятностей, чем и объясняется их все возраставшая берберофобия; понятно поэтому, что аскет Бохлуль устроил большой пир, когда получил доказательство, что он араб на все сто процентов.

Благочестивое общество. Мы можем составить себе достаточно правильное представление о мусульманском обществе Ифрикии не столько по бесцветным хроникам, сколько по так называемым «табакат» — книгам, имевшим целью фиксировать условия, в которых происходила передача хадисов, составлявших священный обычай (сунна). Одна из наиболее древних книг, «Классы ученых Ифрикии», дает нам массу интимных картин, которые позволяют получить конкретное представление о жизни в Кайруане.

Атмосфера Ифрикии, как и атмосфера всего мусульманского мира IX века, перенасыщена благочестием. В берберской массе, которой претят полумеры, это благочестие доходит до предела, и те, кто посвятил себя ему, играют в обществе выдающуюся роль. Какова бы ни была среда, из которой они вышли, люди религии вызывают уважение и восхищение этого народа, который с конца VIII века переживал кризис аскетизма. «Святой муж» Бохлуль, который настолько презирал свое бренное тело, что никогда не раздевался и превратил отхожее место в помещение для проповеди, своими самоистязаниями и своей суннитской непримиримостью был известен вплоть до Самарканда.

Движение усиливается при первых Аглабидах. Многие мусульмане ощущают потребность уйти навсегда из мира или, чаще всего, уединиться в пограничных крепостях, рибатах, — средоточии горячих молитв и боевой готовности.

Но Ифрикия не только страна спонтанной веры, она также крайне активный теологический центр. «О чем говорят сегодня жители Кайруана?» — спрашивает один путешественник вернувшись из Ирака. «Об именах и атрибутах бога», — отвечает ему юноша.

Под влиянием Ирака начиная с 830 года стихийный аскетизм, очевидно, уступает место богословским спорам. Восток и Андалусия посылают своих ученых в Ифрикию, где множатся ряды учеников. Арабы, особенно кайруанцы, идут в Ирак или в Медину, чтобы послушать там знаменитых учителей; воодушевленные полученными знаниями, они возвращаются в свою страну, завоевывают новых приверженцев. Так формируется особая категория ученых, теологов и законоведов, дискуссии которых увлекают слушателей.

Не все они были профессионалами. Многие продолжали заниматься своим ремеслом горшечника или кирпичных дел мастера, продажей мехов или тканей или были мелкими торговцами, обвешивающими покупателей; встречались среди них и землевладельцы. Люди любили их потому, что они были очень близки к народу и тесно связаны с его повседневной жизнью. Они, естественно, становились народными глашатаями, и эмиру приходилось считаться с ними, тем более что их независимость и, как правило, их презрение к почестям лишали правительство всякой возможности оказывать на них давление.

Вопрос о сотворенности Корана. Мутазилизм. Вопросы, которые были подняты, разжигали тогда страсти во всем мусульманском мире. И превыше всего — опасный вопрос о сотворенности Корана. Ортодоксальные богословы, которым споры с христианами открыли понятие о вечности и несотворенности слова божия, стали утверждать, что Коран, откровение Аллаха, — никем не сотворен, как и сам Аллах. Каждый экземпляр арабского Корана, как и небесный Коран, существует извечно и тождествен слову бога, который «находится между страницами книги».

Против этих утверждений, которые, как казалось, разрушали единство сущности бога, энергично восстали мутазилиты, поддерживавшие тезис о сотворенности Корана. Они порвали с правоверием и в ряде других вопросов. Мутазилиты были сторонниками учения о свободной воле и противопоставляли концепции антропоморфизма символическое толкование Корана; во имя неизменного единства они отвергали божественные атрибуты, которые нельзя отличать от сущности и бесконечное перечисление которых неизменно приводит к одному утверждению: бог существует; наконец, они считали, что основным источником религиозного познания является разум (акль).

Борьба продолжалась вплоть до того времени, когда основатель ортодоксального схоластического богословия (калам) аль-Ашари (умер в 935 году), порвав с мутазилизмом и используя его диалектический метод, показал, что Коран в своей сущности и реальности идентичен никем не сотворенному и вечному слову божию, и тем самым обеспечил торжество правоверия.

В Ифрикии мутазилиты представляли собой с конца VIII века независимое и мужественное меньшинство, не отрекавшееся от своих убеждений ни перед лицом массы непримиримых берберов, для которых их доктрины были равносильны отрицанию божества, ни перед традиционистами. Но они были зажаты между этими двумя тенденциями, как в тисках. Кристаллизация мусульманской догмы в конце IX века делала их затею совершенно безнадежной, а торжество шиитов нанесло им смертельный удар.

Маликизм. Сохнун. С богословскими дискуссиями тесно переплетались споры по вопросам мусульманского права (фикха), регулировавшего не только религиозную, но и гражданскую и экономическую жизнь правоверных. Из четырех ортодоксальных толков (мазхабов), придерживаться которых было дозволено, два играли в Ифрикии важную роль: ханифизм, основанный имамом Абу Ханифой (умер около 767 года), наименее строгий в исламе и развившийся под персидским влиянием, и маликизм, созданный знаменитым имамом из Медины Маликом ибн Анасом (умер в 795 году), сильно приверженный к букве и враждебный к толкованиям, основанным на разуме.

Маликизм, вполне соответствовавший берберскому складу ума, естественно, восторжествовал в Ифрикии, а затем и во всей Северной Африке, где он господствует и поныне. Однако его успех пришел не сразу. Великий Асад ибн аль-Форат, который должен был повести аглабидские войска в Сицилию, распространил маликизм в Ифрикии, но не был свободен от соглашения и сделок с соперничавшим толком. Один из его учеников, искусный и воинствующий богослов Сохнун, автор знаменитой «Мудавваны», человек суровый и независимый, порвал с заблуждениями своего учителя и стал проповедовать строгий маликизм, обеспечив его торжество.

Небольшая ханифитская элита при энергичной поддержке некоторых эмиров мужественно продолжала борьбу, но в конце IX века была скомпрометирована своими связями с мутазилитами и захлестнута враждебной и неистовой массой берберов-маликитов. С этого времени во всей Ифрикии стал господствовать непримиримый и в высшей степени экзальтированный маликизм. «Сообщают, — сказал однажды один багдадец кайруанцу, — что Пророк говорил…» — «Говорят, — прервал его кайруанец, — что Малик придерживается иного мнения». — «О люди Магриба, да будут ваши лица ужасны в день страшного суда, — воскликнул его собеседник, — слову Пророка вы противопоставляете слово Малика!»

Эмиры. Правоверие эмиров не всегда было безупречным. Некоторые из них проявляли склонность к ханифитам, а один был мутазилитом; однако они не могли не считаться с силой общественного мнения, и, начиная с Сохнуна, кайруанскими кади, влияние которых было значительно, назначались последователи маликизма.

Богословским спорам они предпочитали утонченную жизнь в своих дворцах в багдадском вкусе, среди музыкантов, наложниц и миловидных юношей, среди евнухов, которые их милостью достигали самых высоких постов, среди многочисленных принцев крови и арабских вельмож, белых вольноотпущенников и преданных черных стражей. Они слушали песни и стихи, забавные выдумки шутов, прогуливались в садах или катались на лодках, играли в шары или наблюдали за скачками. Нередко люди образованные, с художественным вкусом и широтой взгляда, они подчас были жестокими и почти всегда пьяницами.

Основатель династии Ибрахим I (800–812 годы) был выдающейся личностью, ученым, талантливым и смелым человеком; Абдаллах I (812–817 годы) — тираном, думающим только об эксплуатации своих подданных. У Зиядет-Аллаха I (817–838 годы), который усмирил мятежные войска и положил начало завоеванию Сицилии, поэтические вкусы совмещались с беспробудным пьянством. Кратковременное царствование Абу Икаля (838–841 годы) говорило о его хороших намерениях, Мухаммед (841–856 годы) находил удовлетворение в кутежах и невежестве, Ахмед (856–863 годы) — в добродетели и строительстве, Мухаммед II, после краткой интермедии Зиядет-Аллаха II, — в охоте и в вине (864–875 годы). Наиболее знаменитый эмир этой династии Ибрахим II (875–902 годы), подлинный государственный деятель, был человеком неуравновешенным, который пресытился убийством своих родичей, но кончил благочестиво, сражаясь с христианами Сицилии, предварительно отказавшись от власти. Добрейший Абдаллах II, ученый богослов, завоевавший популярность, несмотря на свои мутазилитские взгляды, погиб через год от руки своего сына Зиядет-Аллаха III (903–909 годы), жестокого дегенерата, который не сумел отразить наступление шиитов и бежал на Восток, где влачил жалкое существование.

Их склонность к пышности выразилась в многочисленных постройках, на которых они использовали бывших христианских рабов, становившихся их клиентами (мавла). В одном лье от Кайруана Ибрахим I воздвиг дворец Каср аль-Кадим, который стал центром большого укрепленного поселения; а Ибрахим II построил в девяти километрах от столицы город Раккаду, ставший местопребыванием правительства, а также местом кутежей, к ужасу благочестивых кайруанцев. Временами он жил здесь, а временами в Тунисе.

Военная и религиозная архитектура. Для защиты страны эмиры приспособили старые византийские крепости, в частности в Белезме и в Багаи, а главное, построили по их образцу вдоль всего побережья рибаты, как, например, в Сусе и Монастире, или же мощные крепостные стены, как в Сфаксе.

Однако наибольшее внимание, естественно, уделялось зданиям религиозного характера. Это прежде всего Большая мечеть Кайруана, строительство которой приписывают Окбе ибн Нафи и от которой, как полагают, сохранился первоначальный михраб. Зиядет-Аллах перекроил ее в 836 году, а затем в течение IX века она дважды расширялась. Построенная в соответствии с восточной планировкой, мало изменившейся со времен Пророка Мечеть состоит, по сути дела, из прямоугольного зала с колоннами, перед которым расположен двор, окруженный с трех сторон портиками. Огромное пространство двора, сирийский минарет из трех возвышающихся одна над другой башен, купол, мраморный михраб и особенно молитвенный зал с семнадцатью нефами и многочисленными колоннами, полуосвещенный проникающим через двери светом, — все это производит большое впечатление своим таинственным величием.

Монастир. Рибат, вид со стороны моря. Рисунок Жоржа Марсэ (по Georges Marçais «Manuel d'art musulman», табл. 21, стр. 49)

Большая мечеть Туниса (аз-Зитуна) с ее значительными пристройками, мечеть меньших размеров в Сусе, мечеть Трех дверей в Кайруане, фасад которой столь удачно украшает аркатура из подковообразных арок, наконец, впоследствии перестроенная мечеть в Сфаксе также свидетельствуют о строительной деятельности Аглабидов.

При возведении зданий использовали различные материалы: глину, сырцовый или обожженный кирпич, камень и, не стесняясь, брали все, что могли, из римских развалин. В декоративном оформлении исходили из техники христианской эпохи и воспроизводили ее мотивы, например ветви и розетки. Что касается старого языческого и христианского символа винограда, то он восторжествовал в виде разбросанных или свернутых листьев в растительном орнаменте мусульманских построек Ифрикии.

Управление государством. Аглабиды были не только жуирами и строителями. Отнюдь не разыгрывая из себя праздных эмиров, они старались организовать упорядоченную систему управления по багдадскому образцу. Не доверяя арабской аристократии, они брали помощников из числа принцев крови, на лояльность которых можно было положиться, или из числа простых людей, клиентов, личных слуг, евнухов и даже христиан.

Подобно Аббасидам, у них был и везир, хотя и не облеченный реальной властью, камергер, охранявший покой государя и одновременно командовавший войсками, почтмейстер, который исполнял также обязанности начальника полиции, и несколько секретарей. Военачальников Аглабиды подбирали не по их общественному положению, а по их заслугам; выполнение же таких административных обязанностей, как ведение переписки, взимание налогов и хранение печати, они поручали нескольким скромным писцам. В правосудии, наоборот, должность кайруанского кади со всеми вытекающими отсюда административными правами и обязанностями доставалась лицам, выделявшимся скорее добросовестностью, чем знаниями. Наместники провинций обладали довольно большой властью, находясь под контролем эмира.

По правде говоря, права и обязанности чиновников не были точно определены, и их полномочия взаимно перекрывались, что создавало известную опасность.

Однако персонал, состоявший целиком из арабов и подобранный эмиром по своему усмотрению, был всем ему обязан и лично ему предан.

Об экономической политике Аглабидов и, в частности, о политике в области водного хозяйства, можно судить по сооруженным ими многочисленным водохранилищам и акведукам. По-видимому, в IX веке Ифрикия познала возврат к былому процветанию. Однако налоговая политика Аглабидов была плачевной. Своих подданных, даже мусульман, они обложили поземельным налогом, взимали десятину деньгами, а не в натуре, ввели некоранические налоги, в частности на торговые сделки и подвоз продуктов питания. Такое положение, усугублявшееся поборами и лихоимством чиновников, не могло не способствовать падению династии.

Джунд и Сицилийская кампания. Эмиры охотно объединили бы арабов и берберов, но это им не удалось. Если с берберами у них не было почти никаких затруднений, то арабские войска нередко приводили династию на край гибели. Джунд, под которым подразумевались как бывшие воины, ушедшие со службы без жалованья и голодные, так и постоянные войска, состоящие на службе эмира, раздираемый племенными распрями, соперничеством гарнизонов и столкновениями противоположных интересов, составлял большую, анархически настроенную массу людей, всегда готовых к мятежу. Чтобы справиться с ними, Аглабиды должны были напрячь все свои силы и создать преторианскую гвардию негров-рабов, в верности которых они не сомневались. Но когда они сломили джунд и упразднили пограничные гарнизоны, в частности гарнизон Белезмы, у них не осталось армии, способной противостоять нападению шиитов.

Воинственность мятежных войск Зиядет-Аллах I использовал для войны против христиан Сицилии. В Африке эмиры жили в мире с соседями, тем более что джунд явно не проявлял никакого желания бороться с берберами. Но большой остров, на который арабы часто делали набеги, давно уже казался легкой добычей. Византия не интересовалась столь далекой страной и рассчитывала при ее защите на мелкие итальянские республики; а эмиры тем временем создали флот и превратили Ифрикию в морскую державу.

В 827 году по призыву одного мятежного греческого вождя Зиядет-Аллах высадил в Сицилии армию; она состояла из джунда и берберских ополчений, руководимых кади Асадом, который был апостолом войны. Четыре года спустя арабы взяли Палермо, ставший столицей их сицилийских владений. Затем после ряда неудач, в значительной мере из-за соперничества африканских и испанских войск, а также эпидемий, они захватили Мессину (843 год) и наконец, после более чем 30-летних усилий, взяли «Сицилийский бельведер» Энну (Кастроджованни, 859 год).

Ни усилия Византии, которые она предпринимала время от времени, ни вмешательство Венеции, мелких республик и даже каролингского императора Людовика II не смогли помешать продвижению аглабидских войск в Сицилии, а затем и в Южной Италии. В 878 году пали Сиракузы, в 902 году — Таормина. С тех пор арабы держали в своих руках всю Сицилию, за исключением нескольких незначительных пунктов. Успехи Аглабидов вынудили императора Льва VI отказаться от итальянских владений и вторую половину своего царствования посвятить исключительно восточным делам.

В начале X века Зиядет-Аллах III мог констатировать, что всякая серьезная опасность для Сицилии устранена. Таким образом, внешняя политика эмиров бесспорно увенчалась успехом, но пока они истощали свои силы в заморской войне, в Ифрикии, где они уничтожили джунд и пограничные гарнизоны, у них не осталось войск, способных противостоять ополчениям котама, которые один из шиитских миссионеров, Абу Абдаллах, бросил против последнего и самого трусливого из Аглабидов.

III. Господство Фатимидов в Магрибе

Шиизм. Началом Фатимидской династии была легитимистская схизма, шиизм; основателем — беглец с Востока Обейд-Аллах, опорой — берберское племя Кабилии, котама.

Порядок передачи халифской власти был тем вопросом, который породил шиизм, как и хариджизм. От последнего шиизм отличался строгой приверженностью потомкам Али, права которых, вытекавшие из принципа наследственной передачи власти, исключали всякую возможность выборов.

Поскольку Али должен был быть признан халифом после смерти пророка, приходившегося ему двоюродным братом и зятем, три первых халифа считались узурпаторами. Что касается Омейядов, которые обеспечили себе власть убийством второго сына Али, Хусейна, и его близких на поле битвы под Кербелой (680 год), а также Аббасидов, которые сменили их у кормила власти, то шииты даже и мысли не допускали, что их фактическое обладание властью может уничтожить неотъемлемые права потомков Али и его жены Фатимы.

Попытки шиитов натолкнулись на жестокие репрессии халифов. Побежденные, плененные, раздробленные на бессильные и ушедшие в подполье мелкие группы, пропагандисты которых (дай) обращали отдельных лиц в свою веру и посвящали их в ее тайны, шииты в конце концов создали утешительную доктрину о скрытом имаме. Этот непогрешимый имам, последний потомок Али, ждет, невидимый людям, своего часа, чтобы прийти в качестве имама махди — спасителя мира; он будет тогда управлять им по божественному праву, чтобы утвердить торжество мира и справедливости и обеспечить мусульманам ни с чем не сравнимое благосостояние.

Шииты делились на многочисленные секты соответственно потомкам Али, с именами которых они связывали надежды на второе пришествие. Фатимиды принадлежали к секте исмаилитов, которые считали седьмого имама, Исмаила, последним видимым имамом. Потомки Исмаила жили как скрытые имамы, посылавшие из своих убежищ дай, которые распространяли в массах аллегорическое учение, пленявшее их таинственным характером посвящения и иерархией ступеней знания. Эта скрытая, но интенсивная пропаганда неожиданно взметнула пламя шиитской веры, в огне которого в начале X века явился долгожданный махди в лице Обейд-Аллаха.

Махди Обейд-Аллах. Главная резиденция махди находилась в Саламии — небольшом сирийском городе, расположенном недалеко от Хамы, к востоку от Оронта, который к 864 году стал центром исмаилитской пропаганды. Относительно происхождения махди царит полнейшая неуверенность. Возможно, он был потомком известного персидского сектанта, глазного врача Маймуна — одного из замечательных лиц шиизма. Как бы там ни было, он объявил себя Фатимидом и был признан как таковой (лишь позднее его противники высказали сомнение в его происхождении); он стал великим исмаилитским учителем и рассылал своих дай по Месопотамии, Персии и Йемену.

Но именно на земле Магриба шиитские семена неожиданно дали обильный урожай, выращенный берберскими племенами котама.

Котама. Племена котама занимали Малую Кабилию к востоку от Бабора, между Джиджелли, Сетифом и Константиной, на крайнем востоке римской Мавритании. Это была промежуточная зона между дикостью, царившей в горах, и традиционной цивилизацией Нумидии — благодатная земля для восстановления империи.

Эмиры официально были властителями Малой Кабилии, но редко осмеливались напоминать там о своих правах. «Племенам котама, — пишет Ибн Халдун, — никогда не приходилось страдать от гнета со стороны Аглабидов». Из этих слов следует, что Кайруан считал себя не в силах осуществлять свою власть над ними.

Живя у рубежей Ифрикии, племена котама питали к арабским завоевателям стихийную ненависть, которую они проявляли, принимая мятежников из джунда. Когда же им удалось облечь эту ненависть в привычную форму религиозной оппозиции, руководимой вождем, она приняла характер резкого конфликта, в котором погибла династия Аглабидов.

Вряд ли верно, что их страна была хариджитской в VIII веке, хотя отмечают, что котама помогали ибадитскому имаму Ибн Ростему и склонялись к наккаризму. Шиизм среди них начали распространять два исмаилитских дай, которые вели пропаганду в Магрибе с первых лет царствования Ибрахима II, но по-настоящему он был делом рук Абу Абдаллаха.

Дай Абу Абдаллах. Будучи миссионером низшего ранга, затем доверенным лицом махди, которого, говорят, он лично не знал, Абу Абдаллах, несомненно, обладал исключительными качествами организатора, психолога и дипломата. В Мекке он вступил в переговоры с паломниками из племени котама, которые примерно в 893 году привели его в свою страну; он обосновался в Икджане (недалеко от нынешнего Шеврёля), неприступной крепости Малой Кабилии, защищенной от нападения Аглабидов.

Точно не известно, как развивалась его проповедь. По-видимому, она натолкнулась на сопротивление некоторых вождей, с которым удалось покончить только силой. Тем не менее Абу Абдаллаху удалось сплотить котама в одной армии, фанатично преданной одному религиозному идеалу, которую он и бросил против Ифрикии. Взятие Милы (902 год) показало, что поход был начат вовремя. Абдаллах II, только что получивший эмират из рук своего отца Ибрахима II, вышел навстречу дай, Разбил его, но потерпел полную неудачу при переходе через заснеженные горы к Икджану. За убийством эмира Зиядет-Аллахом III тотчас последовало новое наступление Абу Абдаллаха, который захватил Сетиф (904 год), снова взял Милу, разбил арабскую армию под Белезмой, овладел крепостями Тобна и Белезма (905 год), занял на ведущих в Ифрикию дорогах все важнейшие стратегические пункты (907–908 годы) и, обратив в бегство последнюю аглабидскую армию, очевидно под Ларибусом, вошел 27 марта 909 года в Раккаду, откуда эмир бежал в какой-то жалкой повозке.

Повсюду он был внимателен к населению, которому обещал отменить некоранические налоги, и особенно к законоведам и людям религии, влияния которых опасался; в то же время Абу Абдаллах приказал казнить всех негров. Он восстановил порядок, прекратив разбои и грабежи, и чеканил монету. Когда он счел свою власть достаточно прочной, он назначил шиитского кади, предложил правоверным принять веру победителей, а затем отправился на поиски своего учителя махди, от имени которого действовал.

Торжество махди. Обейд-Аллах, пропаганда которого беспокоила халифа, покинул Саламию, отправившись за своим дай, который уведомил его о достигнутых успехах (902 год). Проезжая, переодевшись купцом, через Египет, он едва не попал в тюрьму. В пути он, несомненно, пользовался небескорыстной помощью наместника Триполи, который не потрудился арестовать его, а также чиновников Кастилии (Джерид), которые слишком поздно получили приказ о его захвате. Отказавшись присоединиться к Абу Абдаллаху, он, неизвестно по какой причине, укрылся у мидраридского владетеля Сиджильмасы, который, быть может, интернировал его. Отсюда его освободила армия котама, разгромившая по пути Тахертское ростемидское государство (26 августа 909 года).

Возвращение было триумфальным. 15 января 910 года Обейд-Аллах торжественно вступил в Раккаду, где официально принял наименование аль-махди и титул повелителя правоверных (амир аль-муминин). Водворение махди в аглабидской столице означало торжество шиизма и в еще большей мере торжество котама. Ведь именно эти племена составляли армию дай; они же поставляли контингенты, которые под предводительством фатимидских вождей завоевали Магриб и Египет. Успех символический, имевший огромное значение, как предельно ясно определил его Э.-Ф. Готье, так как он окончательно подвел черту под арабским завоеванием путем полной и решительной победы Магриба над иностранным захватчиком. Основной костяк государства, созданного арабским халифом Обейд-Аллахом, составляли не кочевники, а оседлые крестьяне Кабилии. Правда, за свои необычайно смелые действия их племена, обескровленные в битвах за Магриб, Египет и Сицилию и ослабленные за период длительного обладания властью, по-платились жизнью.

Начало деятельности махди. Аглабидские властители создали административные кадры, которые махди оставалось только использовать для управления Ифрикией. «Были образованы правительственные учреждения, — пишет Ибн Халдун, — налоги стали поступать регулярно, и во все города были назначены наместники и другие должностные лица». Оппозиция, хотя, конечно, и немногочисленная, была перебита.

Придя к власти, Обейд-Аллах проявил себя энергичным и властным правителем, не склонным мириться с опекой своего проповедника Абу Абдаллаха. К тому же его неотступно преследовал злой гений — брат Абу-ль-Аббас, который толкал его на крамольные действия. «Ведь это ты основал государство», — твердил он ему. Абу Абдаллах тщетно пытался склонить махди разделить с ним власть; затем он начал критиковать деятельность правительства и даже выражать сомнение в том, что Обейд-Аллах действительно является махди. Обо всем этом было доложено государю, который для начала приказал убить одного из вождей котама; остальные испугались и организовали настоящий заговор; Обейд-Аллах воздержался от немедленных действий, сохраняя, очевидно, какой-то остаток уважения и признательности к тому, кто привел его к власти. Но наконец он решился Действовать и приказал казнить Абу Абдаллаха и его брата (31 июля 911 года).

Котама, связанные со своим проповедником больше, чем с махди, и, кроме того, недовольные запрещением грабить богатую Ифрикию, немедленно восстали. Быстро усмиренные энергичными действиями махди, они весной 912 года, объединившись вокруг лжемахди, снова взялись за оружие, и привлекли на свою сторону племена Заба (к югу от Константины). Обейд-Аллаху стоило большого труда справиться с восстанием; для этого ему пришлось доверить армию своему совсем еще юному сыну Абу-ль-Касиму, едва достигшему 20 лет, который при подавлении восстания проявил доблесть и мужество.

Мятеж котама был не единственным. Уже осенью 911 года жители Тахерта, опираясь на зенатское племя маграва, восстали против шиитской власти. В конце 912 года восстало население Триполи, возмущенное злоупотреблениями котама, державших там гарнизон. Наконец, часть Сицилии, сплотившись вокруг одного из Аглабидов, признала власть багдадского халифа и вплоть до 915 года причиняла много неприятностей шиитским войскам (по крайней мере так без большой погрешности можно датировать события на основании имеющейся путаной хронологии).

Египетские походы. Как только Обейд-Аллах покончил с этими восстаниями, он обратил свое оружие против Египта. Магриб для него был не самоцелью, а стартом, исходной позицией для дальнейшего наступления; он считал себя по восходящей линии родства законным наследником всей мусульманской империи. Поэтому, едва умиротворив Ифрикию, Обейд-Аллах попытался захватить Египет, что, по его мнению, должно было стать новым этапом на пути к завоеванию всего халифата.

Зимой 913–914 года он снарядил экспедицию под командованием одного шиитского вождя, которого затем сменил наследник престола Абу-ль-Касим. Без больших усилий они заняли Александрию и Файюм и создали угрозу Фостату. Однако багдадский халиф аль-Муктадир направил против вторгшегося неприятеля одного из своих лучших военачальников, евнуха Муниса Храброго; после нескольких кровопролитных стычек Абу-ль-Касим, слишком отдалившийся от своих баз, был вынужден бить отбой и вернулся в Раккаду 26 мая 915 года.

Вторая попытка была сделана четыре года спустя под командованием того же Абу-ль-Касима; Александрия была снова занята без боя и вновь была создана угроза Фостату; шиитские войска достигли Гизы. Мунис опять двинулся в поход; флот, посланный Обейд-Аллахом на помощь, был полностью уничтожен аббасидскими кораблями у Розетты (11 мая 920 года). Абу-ль-Касим продолжал безнадежное сопротивление, но в конце концов под ударами Муниса и под угрозой голода и чумы ему пришлось отступить; в ноябре 921 года он вернулся в Махдию.

Основание Махдии. За это время Обейд-Аллах сменил столицу. В те времена у мусульман существовала своего рода традиция, в силу которой новая династия не оставалась в том же городе, где осуществляли свою власть ее предшественники. С другой стороны, у Раккады, города Аглабидов, расположенного посреди обширной равнины, не было достаточной естественной защиты от возможных врагов, а события начала царствования показали, что в них не было недостатка. Наконец, как было сказано выше, Обейд-Аллах больше думал о Египте и восточном Средиземноморье, чем о Магрибе; поэтому он хотел обосноваться на побережье, где бы мог снаряжать морские экспедиции.

Не найдя удобного места для столицы в районе Карфагена — Туниса, он остановил свой выбор на небольшом полуострове между Сусом и Сфаксом, где когда-то находился римский или даже финикийский порт. Дата основания города опять-таки неясна: Ибн Изари называет 912 год, то есть время тотчас же после восстания, вспыхнувшего в начале царствования, Ибн аль-Асир указывает 915 год. Как бы то ни было, Обейд-Аллах обосновался в городе в 921 году и дал ему сохранившееся и доныне название аль-Махдия, то есть город махди.

Изученные Ж. Марсэ археологические данные позволяют утверждать, что Махдия была прежде всего хорошо защищенной крепостью и военным портом с арсеналом. Здесь находились также, само собой разумеется, мечеть и дворцы, но роскоши не было; новая столица Фатимидов была скорее городом воинов, чем резиденцией Царей.

Походы в Магрибе. Основные устремления Обейд-Аллаха, как видно, были направлены на Египет и Восток. Однако он, вероятно, отдавал себе отчет в том, что его неудачи на Востоке в какой-то мере были обусловлены непрочностью его власти в Африке. Действительно, его первый поход в Западный Магриб имел место после первой неудачи в Египте, и свое дальнейшее продвижение в глубь страны он начал после второго поражения, как бы сделав выводы из своих неудач на Востоке.

Молниеносный поход Абу Абдаллаха для освобождения своего учителя из Сиджильмасы открыл шиитам высокогорные равнины Магриба, где жили зената хариджиты; однако здесь их господство более чем где-либо оспаривалось, поскольку между победителями и побежденными были большие расхождения в вероучении, расе и образе жизни: хариджиты — против шиитов, зената — против санхаджа, кочевники, пастухи и скотоводы — против оседлых земледельцев. Вместе с А. Террасом можно считать, что по сути дела события, развертывавшиеся до конца X века во всей западной половине Магриба, имели в своей основе не столько борьбу за торжество шиизма или хариджизма, сколько за главенство зената или санхаджа; к этому следует добавить соперничество между фатимидской империей и омейядской Кордовской империей.

Начав военные действия, Обейд-Аллах напал на княжество Накур (Альхусемас), которое поддерживало прекрасные отношения с Кордовским эмиратом (917 год). Старый эмир Накура был убит, но многим членам его семьи удалось бежать в Испанию; несколько месяцев спустя они вернулись и при открытой помощи Кордовы с оружием в руках вернули наследство своих предков.

Это была только разведка боем; настоящее завоевание Дальнего Магриба началось в 922 году, когда Обейд-Аллах временно отказался от своих восточных планов. Под предводительством вождя микнаса Масалы ибн Хаббуса шиитские войска двинулись на запад и без особых усилий вынудили идрисида Яхью IV принять вассальную зависимость, затем захватили Сиджильмасу; вскоре Яхья, недостаточно послушный в глазах новых господ, был изгнан и заменен эмиром из племени микнаса Мусой ибн Абу-ль-Афией. Таким образом часть Марокко (районы Феса и Сиджильмасы) перешла при посредстве микнаса под протекторат Фатимидов.

Однако повелитель Кордовы, занятый подавлением мятежей, которые остались ему в наследство от деда, не мог быть безучастным к тому, что происходило на Дальнем Магрибе. Вмешиваться открыто он не стал, а поднял против микнаса их братьев по крови — зенатское племя маграва.

В течение двух десятков лет микнаса и маграва дрались за обладание северным Марокко; временами в игру вступали Идрисиды. Абдаррахман III, который в 929 году провозгласил себя халифом в Кордове, поставил гарнизоны в Мелилье (927 год) и в Сеуте (931 год), чтобы оградить себя от всяких случайностей, и вскоре добился перехода на свою сторону Мусы ибн Абу-ль-Афии. Две операции довольно большого масштаба, предпринятые Фатимидами в 933 и 935 годах, не дали определенных результатов; можно сказать, что накануне восстания Абу Язида Фатимиды обосновались в Марокко, но их положение там было шатким.

Фатимидская тирания. Методы управления Обейд-Аллаха были чреваты очень серьезной опасностью для фатимидской власти. Администрация махди, видимо, была безжалостна. Несмотря на обещания дай, необходимость изыскания средств для пополнения государственной казны повлекла за собой установление налоговой системы, столь же беспорядочной и непомерно обременительной, как — и при Аглабидах. Ибн Изари сообщает, что в 919 году имели место «самые отвратительные поборы шиитов, для которых любой повод был хорош, чтобы грабить народ», и без того много перенесший от чумы и растущей' дороговизны жизни. Если добавить, что берберы, как непримиримые маликиты, не испытывали никакого влечения к ереси властителя, который по своему усмотрению менял. порядок отправления религиозного культа, то станет ясно, что новая династия начиная с правления ее первого представителя внушала неприязнь, безусловно еще более сильную, чем та, жертвой которой стали Аглабиды.

Можно говорить о подлинном сопротивлении, родившемся в Ифрикии как реакция на шиитское вероучение, сопротивлении, которое знало подпольную работу, организацию вооруженных отрядов, пытки и мученичество, а также поощрительные, но осторожные улыбки кайруанской буржуазии. Эту оппозицию поддерживали и направляли благочестивые люди двух категорий: маликитские доктора Кайруана и аскеты и мистики (ас-сулаха), завсегдатаи рибатов, число которых было довольно велико; и те и другие пользовались у населения таким авторитетом, что в борьбе с ними шииты должны были проявлять максимум осторожности.

Этапы фатимидского завоевания

В Магрибе, потрясенном завоеванием, отданном во власть военных конфликтов и задушенном налогами, восстание против фатимидской эксплуатации вспыхнуло вновь в социально-религиозной форме экстремистского хариджизма.

Абу-ль-Касим. Как гласит легенда, махди предвидел, что хариджитская буря пронесется над всем Магрибом, но разобьется о стены Махдии. После некоторых волнений, предвещавших ненастье, начался ураган, который обрушился на страну в царствование его сына Абу-ль-Касима аль-Кайма (934–946 годы). Новый халиф принимал непосредственное участие в империалистической политике своего отца; он брал Константину и Триполи и возглавил два похода против Египта. Придя к власти, он тотчас же предпринял третью попытку покорить эту страну; начавшись взятием Александрии, эта попытка закончилась новой неудачей. Халиф бросил своих корсаров на берега Прованса и на некоторое время занял Геную. В Магрибе он легко справился с лжесыном махди, разделался с Мусой ибн Абу-ль-Афией, перешедшим к Омейядам, передав его земли Идрисидам, и подавил восстание в Тахерте.

Абу-ль-Касим, очевидно, был храбрым и суровым правителем, постоянно ищущим сражений. Фанатичный шиит, он к тому же был властолюбив. Еще при жизни отца, говорит Ибн Хаммад, все донесения и грамоты о назначении на должности посылались на его имя; к нему же адресовались жалобщики и доверенные. Стремясь поразить воображение народа, он в соответствии с обычаями, которые еще не проникли, в Берберию, приказал, чтобы всадник держал над его головой зонт, «похожий на щит, поднятый на острие пики… весь состоявший из драгоценностей и столь дорогих камней, что вызывал всеобщее восхищение и очаровывал взоры» (Ибн Хаммад).

В фатимидской администрации, вероятно, сохранилась, а быть может и усилилась, та беспощадность, которая была присуща ей в то время, когда Абу-ль-Касим активно участвовал в государственных делах на правах наследника престола. Но грозным было пробуждение угнетенных.

Восстание Абу Язида. Душой восстания был один зенатец, родом из Джерида, Абу Язид, по прозвищу Сахиб аль-химар («человек на осле»); родился он около 885 года, очевидно, в Судане, где его отец занимался торговлей. Этот жалкий хромой обладал необыкновенным темпераментом агитатора; своей лихорадочной проповедью ему удалось поднять Магриб и подвести династию Фатимидов к катастрофе. Он отнюдь не был невеждой. «Как только он возмужал, — пишет Ибн Хаммад, — он стал изучать догматы ибадитов и изучил их настолько хорошо, что стал в секте одним из самых искусных докторов права и диалектики». Разумеется, Абу Язид примкнул к наккаритам, самым суровым и самым непримиримым из магрибских хариджитов.

Апостольство было у него в крови. Обучая Корану в Тозере, он использовал свое влияние на детей, чтобы призывать их к свержению махди. Его проповедь в Дже-Риде оказалась настолько успешной, что обеспокоила шиитские власти, и ему пришлось уйти в самый центр Хариджизма — Тахерт, где он продолжал заниматься преподаванием.

Особенно широкий размах его проповедь приняла после смерти махди. Верхом на сером осле, окруженный четырьмя сыновьями и женой, которую он также обратил в свою веру, одетый, как человек из народа, в простую джеллабу, он подавал пример самого сурового аскетизма; Абу Язид путешествовал по Среднему Магрибу, убеждая берберов прогнать Фатимидов и заменить их советом вероучителей, или, согласно терминологии, принятой в хариджитских государствах, советом шейхов.

Эта революционная пропаганда, которая открывала перед бедствующим пролетариатом светлую перспективу достойного и справедливого правительства из его среды и призывала правоверных создать его с помощью оружия, имела огромный успех, особенно в Оресе. Непримиримость Абу Язида дополнялась ясным пониманием политической необходимости. Он вел, правда безуспешно, переговоры о помощи с кордовскими Омейядами и использовал трусливый маликизм кайруанцев, чтобы временно привлечь их на свою сторону. Религиозная оппозиция нашла наконец случай проявить себя.

Сахиб аль-химар быстро завоевал Ифрикию. Его отряды и он сам были безжалостны. Абу Закария рассказывает об этих ужасах, творимых «врагом Аллаха», как бы между прочим, но с избытком довольно подозрительных подробностей, полученных от одного умеренного ибадита, озлобленного экстремистами.

Отнюдь не вызывая ужаса, это насилие привлекало толпы людей, которые жаждали добычи и хотели заставить Фатимидов вернуть награбленное. Возникший таким образом людской поток устремился по тому же пути, по которому когда-то прошли Абу Абдаллах и его котама; по долине реки Меллег он вышел в северный Тунис, где его тщетно старались сдержать войска аль-Каима. Абу Язид разбил их при Бедже, захватил Тунис с помощью его жителей — суннитов, перешел через Тунисский хребет, вошел в Кайруан, где маликитские доктора добивались, чтобы он остановил грабежи, совершаемые его ордами, одержал победу над армией, посланной из Махдии под командованием одного из лучших шиитских военачальников, и осадил Махдию — единственную часть фатимидской империи, остававшуюся в руках халифа (ноябрь 944 года). Эта осада сопровождалась яростными штурмами, в ходе которых Абу Язиду, не щадившему себя и много раз подвергавшемуся смертельной опасности, не удалось овладеть городом. Когда же у осажденных уже ничего не оставалось, они получили продовольствие, доставленное колонной, которая прорвала блокаду; командовал этой колонной вождь санхаджа из Ашира (район Богари), по имени Зири ибн Манад, который тем самым спас, вероятно, шиитскую династию. Такое сопротивление было слишком длительным для людей, восставших под влиянием Абу Язида; их энтузиазм угас так же быстро, как и возник. Поскольку грабить было больше нечего, многие разошлись по домам; остальные стали обвинять хромого старика в том, что он разыгрывает из себя пышного властителя. В сентябре 945 года Абу Язиду пришлось прекратить осаду Махдии и попытаться перегруппировать свои войска около Кайруана. Вскоре он встретился с новым противником. 16 мая 946 года умер аль-Каим; ему наследовал его сын Абу-ль-Аббас Исмаил аль-Мансур, который всю свою энергию направил на изгнание мятежника; уже через несколько дней после прихода к власти он вступил в Кайруан и, несмотря на яростные атаки Абу Язида, удержал город в своих руках. Кровопролитная битва, разразившаяся под стенами города, решила наконец судьбу восстания (15 августа 946 года).

Затем последовала жестокая охота за человеком, которая продолжалась еще год; отрезанный от Сахары удачным маневром аль-Мансура, Абу Язид укрылся в горах Ходны и, сражаясь во главе своих последних приверженцев, дал еще одно доказательство своей неукротимой энергии.

Аль-Мансур не имел возможности насладиться казнью своего противника, ибо тот, несмотря на лечение, умер от ран (август 947 года). «С его трупа, — пишет Ибн Халдун, — сняли кожу, которую набили соломой и поместили в клетку, где с ней играли две специально выдрессированные обезьяны».

Халиф, который возблагодарил бога, увидев у своих ног истерзанное тело мятежника, воздал должное и своим заслугам, приняв титул аль-Мансур — победоносный. Его победа выходила за обычные рамки военных Успехов, так как она окончательно ликвидировала хариджизм — великую революционную силу мусульманского Магриба. Эта победа обеспечила свободу действий оседлым кабилам, которые, восторжествовав над кочевниками, попытались превратить лоскутную Берберию в единое государство.

Последние Фатимиды Магриба. Подавление хариджитского восстания явилось одним из важнейших событий в царствование аль-Мансура (946–953 годы). Безопасность была настолько полно обеспечена, что он смог покинуть свое убежище в Махдии и построить в непосредственной близости от Кайруана новый город — Сабру, или Мансурию, который стал важным центром торговли в ущерб своему соседу (947 год). Для восстановления порядка на западе оказалось достаточно одного похода; он закончился освобождением Тахерта, который был осажден одним из бывших фатимидских военачальников, ставшим наместником кордовских халифов в Магрибе. Испанцы все же использовали восстание Абу Язида, чтобы ликвидировать политическое влияние Фатимидов на всем Дальнем Магрибе; их же влияние распространялось по всему побережью вплоть до Алжира, где в пятничной молитве упоминалось имя Кордовского халифа.

В Сицилии положение Фатимидов также было трудным: в то время как аль-Мансур преследовал Абу Язида в Ходне, здесь весной 947 года вспыхнуло восстание; подавленное было, оно возобновилось с новой силой, так как христиане острова обратились за помощью к византийцам, которые послали им свои войска. Фатимидскому наместнику удалось наконец овладеть положением, и, окончательно разгромив противника, он соорудил в Реджо ди Калабрии большую мечеть: «один-единственный камень, отбитый от этого здания, послужил бы сигналом к разрушению всех церквей Сицилии и Ифрикии» (Ибн аль-Асир).

Правление халифа аль-Муизза (953–975 годы) явилось одновременно и апогеем и концом фатимидского господства в Берберии. Халиф построил в Мансурии дворцы, персидские названия которых, быть может, свидетельствуют о впервые проникшем сюда влиянии месопотамской цивилизации. Его полководец Джавхар, бывший раб аль-Мансура, при поддержке санхаджийских войск Зири покончил с мидраридским правителем Сиджильмасы, который, вернувшись к правоверию, принял титул повелителя правоверных и стал чеканить монету. Затем Джайхар захватил Фес и покорил всю страну вплоть до Танжера и Сеуты (958 год). В результате второго похода, предпринятого через девять лет и развивавшегося с таким же успехом, удалось ликвидировать омейядское влияние и установить внутренний мир, которого давно уже не знал Магриб.

После этого аль-Муизз смог осуществить честолюбивые замыслы Фатимидов в отношении Египта, политическое разложение которого было ему известно. Как говорят, Джавхар во главе стотысячной армии без труда вошел в столицу (969 год) и тотчас же заложил основы нового квартала, из которого впоследствии вырос современный город Каир. Разгромив в нескольких сражениях подошедшие на подмогу вражеские войска, он призвал халифа, который и прибыл в Старый Каир в июне 973 года, спустя 4 года после его взятия. Египет на два столетия стал фатимидским.

Покидая Ифрикию, где потомки Пророка всегда чувствовали себя, как на чужбине, халиф увез с собой не только «казну империи и обстановку дворца», подтвердив тем самым свое намерение окончательно оставить страну, но и всех правительственных чиновников, а также гробницы своих предков. Разумеется, он оставил в Египте и котамские войска, которые привел туда Джавхар. Привилегированное положение котама, которое обеспечивалось их победами, унаследовали санхаджа. Их вождю Бологгину, сыну Зири, аль-Муизз поручил от своего имени управлять Магрибом.

IV. Санхаджийские династии и хилялийское нашествие

Ашир — город Зири. Берберская династия, которая унаследовала господство над Ифрикией, получила название по имени верного и деятельного наместника Фатимидов. Его вмешательство сыграло решающую роль в борьбе против войск Абу Язида и кочевников зената, которые господствовали к западу от Тиарета. Поэтому халиф аль-Каим разрешил ему упрочить свою власть постройкой столицы, которая служила бы ему крепостью и складом; это был город Ашир (на восток от Богари, на склонах Джебель-Лахдара).

Местоположение города Ашира, построенного Зири. «Три города последовательно игравшие роль столицы, сосредоточены в одном углу. Цезарея и Алжир на побережье, Ашир — внутри страны. Из внутренних районов к побережью идет горная тропа, вехами на которой служат Медеа и Милиана» (Э.-Ф. Готье) (по E.-F. Gautier «Les Siecles obscurs du Maghreb», табл. 15, стр. 341)

Ж. Марсэ, который обследовал на месте остатки зиридских построек, установил, что они свидетельствуют о быстрых успехах основателя династии. Первоначально Зири приходилось довольствоваться тесной площадкой на вершине скалы, окруженной пропастями, затем более обширным поселком, из которого он выгнал жителей со всем их имуществом; наконец Зири построил свою столицу на довольно большом пространстве, занимавшем не менее 35 га.

Третий Ашир быстро вырос. Занимая идеальное для столицы географическое положение на естественной границе, отделяющей равнины западного Телля от гор Кабилии на востоке, он господствовал над дорогой, которая шла от побережья по гребням гор; оттуда было удобно следить за движением кочевников в долине.

Развитие города всячески поощрялось халифом, который даже содействовал его строительству посылкой специалистов и материалов. Зири переселил сюда жителей из других городов, а возможно, и нежелательных лиц, пребывание которых в ином месте было бы опасно. Затем он окружил город толстыми стенами. В начале XI века аль-Бекри сообщает, что многие «утверждают, будто во всей области нет места более укрепленного, более неприступного и более способного обескуражить врага», так как для его защиты достаточно 10 человек.

Чтобы утвердить свое господство на коммуникациях, Зири с помощью своего сына основал или лишь восстановил три города — Алжир, Милнану и Медею, управление которыми он ему и поручил.

Неприступный город и одновременно место оживленного обмена между Теллем и степью, интеллектуальный центр, куда стекались законоведы и ученые, Ашир и в самом деле приобрел вид столицы, а Зири стал правителем, повелевающим самыми грозными войсками, следящим со своей вышки за Средним Магрибом и чеканящим монету от своего имени.

Ашир был сердцем санхаджийского могущества. Поэтому, когда внезапный успех халифа сделал Зиридов хозяевами Ифрикии, они с большим сожалением покинули свою столицу. Конечно, Бологгин тотчас же обосновался в Маисурии. Но лишь постепенно, по мере того, как эмиры перевозили туда свои семьи, ослабевали узы, связывавшие их с Аширом; затем они превратили свое старое владение в особую пограничную область, управление которой поручали своим родственникам; так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день они не потеряли ее.

Зиридские государи. Вполне суверенный в своих собственных владениях, Бологгин, однако, для всего Магриба был лишь фатимидским наместником, управлявшим одной из провинций. Он платил дань, посылал в Каир роскошные подарки и был окружен лицами, состоявшими на жалованье у Фатимидов, которых аль-Муизз оставил там как для надзора за ним, так и для оказания ему помощи.

Став эмиром, он возобновил борьбу против зената, которых окончательно изгнал из Среднего Магриба. Он разрушил Тиарет и взял Тлемсен, жителей которого переселил в Ашир. В 978 году новый фатимидский халиф, аль-Азиз, согласился передать ему управление Триполитанией, которая до тех пор находилась под властью особого наместника.

В 979 году Бологгин снова выступил против зената и их омейядских покровителей и захватил не только Фес, но и все Марокко (980 год). Он не решился, однако, напасть на Сеуту, где укрепился омейядский везир. Последние успехи Бологгина были непрочны, так как тотчас же после ухода его войск зената снова стали на всей территории от Мулуи до Танжера упоминать в молитве имя кордовского халифа.

Его сын и наследник аль-Мансур (984–996 годы) был первым, кто попытался сбросить иго Фатимидов. Придя к власти, аль-Мансур заявил приветствовавшим его именитым гражданам Кайруана: «Я не из тех, кого назначают и смещают одним росчерком пера, так как я унаследовал это государство от моих отцов и праотцев» (Ибн Изари). Ответ Фатимидов не заставил себя долго ждать; из Каира в страну котама был прислан официальный проповедник (дай) и поднял этих суровых воинов против аль-Мансура (986 год); мятеж длился два года, но был подавлен Зиридом с беспримерной жестокостью; второе восстание, в 989 году, постигла та же участь. С котама было покончено; санхаджа Ашира установили свою гегемонию во всей восточной половине Магриба.

Но остальную часть Магриба они уступили зената; действительно, после тщетных усилий восстановить свое влияние в Фесе и Сиджильмасе (985 год) аль-Мансур оставил весь Запад своим прежним врагам и испанскому диктатору аль-Мансуру ибн Абу Амиру и поддерживал с ними корректные отношения. Таким образом, после ухода Фатимидов, обративших свои честолюбивые замыслы в другом направлении, установилось относительное равновесие между зената и санхаджа, соперничавшими в течение трех четвертей века и желавшими теперь пользоваться плодами своих побед.

Кала Хаммадидов. Башня Сигнального огня. Перспектива, разрез и план, составленные Ж. Марсэ. А — крестообразный зал. В — склад в полуподвале; С — пандус. «Вся часть выше уровня X — гипотетическая реконструкция» (Ж. Марсэ) (по Georges Marçais «Manuel d'art musulman», ч. 1, стр. 122)

Бадис (996–1016 годы) проявлял полную покорность каирскому халифу, но без всякой пользы для себя: когда его дядя Хаммад отделился (1014 год), он не получил от Египта никакой помощи, несмотря на то, что мятежник признал верховную власть Аббасидов.

Его сын и наследник аль-Муизз (1016–1062 годы), облеченный властью в восьмилетием возрасте, также не воспользовался ею: было ли это следствием первоначального воспитания под руководством учителя-суннита или же это было желание угодить общественному мнению, настроенному крайне враждебно к шиитам как в Кайруане, так и во всей Ифрикии? Как бы то ни было, аль-Муизз постепенно отходил от Каира и кончил тем, что в 1048 году объявил о признании верховной власти Багдада.

Государство Зиридов. Итак, Ифрикия пришла к такому же политическому положению, что и остальная Берберия: после подчинения халифату, после повиновения восточным властителям без связи с Багдадом она достигла независимости под властью бербера. Выражение верноподданнических чувств Аббасидам не должно вызывать никаких иллюзий: оно означало скорее разрыв с Каиром, чем новую приверженность Багдаду.

Ифрикия, однако, стала мало-помалу отличаться от остальной Берберии, даже от пограничной области Ашира, где родилась династия Зиридов, так как восточное влияние было здесь более глубоким, чем где-либо. Действительно, эмиры поспешили приспособиться к роли представителей халифа, обставляя свою жизнь с восточной пышностью. Один из них раздавал тысячи динаров с расточительностью старого дворянина. Эмиры любили науку, произведения искусства, поэзию и особенно роскошь. Они находили удовольствие в устройстве празднеств, во время которых выставляли напоказ роскошные ткани, породистых коней, экзотических животных. Говорят, что приданое дочери аль-Муизза было погружено на десять мулов и стоило миллион динаров. Шествие свиты во время торжественных церемоний и джигитовка всадников вызывали «в провинции восторженные описания». Когда умерла мать эмира, он велел украсить золотыми гвоздями и рядами крупного жемчуга ее гроб, сделанный из индийского дерева. Зирид аль-Мансур воздвиг в Мансурии роскошное жилище, окруженное садом, а аль-Муизз — несколько дворцов.

Щедрость эмиров питалась богатствами Ифрикии. Во времена их господства страна, видимо, познала период настоящего процветания. Бесплодные сегодня места были покрыты культурными растениями; там, где теперь совершенно пустынно, существовали поселения. Для вывоза зерна из Беджи каждый день требовалась тысяча верблюдов. На эту благословенную землю спешили не только купцы и ремесленники, привлекаемые торгово-промышленной деятельностью, но также ученые и законоведы из Азии, главным образом из Месопотамии. Именно через них Багдад оказывал свое влияние на искусство.

Роскошь зиридских государей дорого обходилась стране, и все-таки не так дорого, как военные предприятия Фатимидов. По крайней мере у нас нет никаких указаний, свидетельствующих о налоговом гнете, за исключением начального периода власти Зиридов, когда ощущалась еще тяжесть требований Каира. Можно предположить, что при процветании страны налоги поступали без особого труда и, будучи умеренными, все же обеспечивали расходы династии.

Разрыв санхаджийского единства. Кала — город Хаммадидов. Санхаджа западных пограничных областей, далекие от удобств жизни Ифрикии, сохранили свои суровые, грубые и высокомерные нравы. Они успешно осуществляли управление Средним Магрибом. Столь успешно, что эмиру Бадису пришлось предоставить своему дяде Хаммаду крупные уделы. Предводитель стал слишком важен, чтобы и дальше оставаться послушным. Свое желание сбросить опеку Мансурии он проявил в том, что основал в свою очередь столицу — Кала Хаммадидов — на склоне Джебель-Маадида, как раз в той местности, где войска санхаджа захватили Абу Язида (1007–1008 год).

Стратегическое положение новой цитадели было еще лучше, чем положение Ашира. Хаммад поспешил укрепить ее и заселить жителями разрушенных им городов Мейлы и Хамзы. Город быстро развивался. Изобилием своих ресурсов он, в частности, привлекал учащихся, а после вторжения в Ифрикию хилялийских арабов так же и разоренных жителей Кайруана, и восточных купцов, которым город обязан своим неожиданно быстрым ростом около 1065 года.

Раскопки П. Бланше, генерала де Бейлье и Ж. Марсэ дают теперь возможность составить более полное представление о памятниках Калы, чем о памятниках Ашира. От Большой мечети сохранился минарет высотой 25 метров. От дворца Сигнального огня (Каср аль-Манар) осталась только башня с «высокими стенами, имевшими, видимо, сверху донизу каннелюры в виде узких ниш» (Ж. Марсэ); дворец на озере (Дар аль-Бахр) ныне разрушен до основания, но сохранившийся фундамент позволяет восстановить его планировку. Он состоял из ансамбля зданий и садов, включая залы для приемов, жилые комнаты и бани для хозяев; свое название он получил от обширного бассейна, где устраивались представления на воде. Нет ни одного мусульманского дворца XI века, который можно было бы представить себе с такой точностью, как этот.

В Кала, как и в Мансурии, господствовали художественные принципы Каира и особенно Багдада; мозаика из фаянса, гипсовые скульптуры, сталактиты из покрытой глазурью глины, украшения в виде стилизованного растительного или геометрического орнамента, но более тяжелые и сохраняющие подчас провинциальный характер.

Зириды пытались, разумеется, противодействовать независимости Хаммадидов. Бадис осадил Хаммада в Кала, но умер, ничего не добившись. Действия аль-Муизза были также безуспешны, и ему пришлось примириться со свершившимся фактом (1017 год). С этого времени начали существовать две независимые санхаджийские династии, которые вскоре стали враждовать между собой.

В то время как санхаджа одержали верх на востоке Магриба, на западе безраздельно господствовали зената. Со времени крушения амиридской диктатуры в Испании политическое влияние Кордовы на Дальнем Магрибе было полностью ликвидировано. Зената, давнишние клиенты Омейядов, естественно, заняли их место, но не создали единого государства и делились, подобно мусульманам Иберийского полуострова, на несколько нередко соперничавших между собой княжеств. Их влияние не распространялось на все Марокко; они должны были считаться с могущественными конфедерациями берберских племен: масмуда в Верхнем Атласе, гомара в Рифе и Джебеле, бергвата в Тамесне. Гомара и бергвата были неправоверными и сильно отклонялись от ортодоксального вероучения.

Тогда как восточная Берберия сохраняла известную целостность при Зиридах и Хаммадидах, западная вернулась в состояние политической разобщенности, из которой ее с трудом было вывели Идрисиды.

Хилялийское нашествие. Стремясь подчеркнуть свое отделение от Зиридов, властители Кала отвергли суверенитет Фатимидов. Когда же аль-Муизз решил в свою очередь порвать с шиизмом и Фатимидами, Хаммадиды поспешили вернуться под власть Каира и выступить в качестве его официальных представителей. Поэтому сначала они и были единственными, кто извлек пользу из нашествия на Магриб, организованного Фатимидами.

Халиф с крайней досадой воспринял разрыв, объявленный аль-Муиззом. В отместку он бросил на Ифрикию разбойничье арабское племя бану хиляль, которое за его неблаговидные дела пришлось интернировать в Верхнем Египте. Тем самым он достиг сразу двух целей: освободился от беспокойных жильцов и наказал бунтовщика.

Племя бану хиляль, а вслед за ним и племя бану сулейм, которое было не лучше первого, поспешили воспользоваться данным им разрешением. Они ринулись на Ифрикию, победили эмира, надеявшегося найти в них помощников против Хаммадидов, разграбили Кайруан и опустошили страну. «Подобно нашествию саранчи, — пишет Ибн Халдун, пользуясь сравнением из Корана, — они уничтожали все на своем пути» (1050–1052 годы). Зириды вынуждены были укрыться в Махдии (1057 год), откуда они безуспешно пытались вернуть потерянные города. Ифрикия была отдана во власть анархии. В ней стихийно возникали независимые друг от друга города, княжества и мелкие арабские государства.

Кочевники были подобны бушующему потоку; они вели с собой жен, детей и оттесняли тех, кто жил здесь раньше. Хаммадиды договорились было о союзе с ними. Благодаря им ан-Насир смог совершать набеги на Ифрикию. Но вскоре он стал не столько хозяином, сколько игрушкой в их руках. Опустошая хаммадидские владения, кочевники в конце концов заставили султана аль-Мансура, преемника ан-Насира, отдавать им половину урожая. Вскоре ему пришлось покинуть город Кала, находившийся под непосредственной угрозой, и обосноваться в другой столице — Бужи. Этот город был основан восемнадцатью годами ранее в том месте, где к морю выходила большая дорога, на южном конце которой был расположен город Кала (1090 год). Здесь его династия продержалась вплоть до альмохадского завоевания.

Хилялийское нашествие было, наверное, самым крупным событием всего магрибского средневековья. Оно в значительно большей степени, чем мусульманское завоевание, преобразило Магриб на многие века. До хилялийцев, если не считать ислама, эта страна оставалась глубоко берберской по языку и обычаям; по мере того как она сбрасывала с себя власть Востока, она становилась берберской и в политическом плане. Мы видели также, что в Магрибе воцарилось известное, хотя и не очень прочное, равновесие между крупными этническими группировками, жившими здесь с незапамятных времен.

Берберия в середине XI века

Бедуины принесли с собой свой язык, который легко отличить от городских диалектов — наследия первых мусульманских завоевателей. От этого арабского языка бедуинов происходит большая часть сельских арабских диалектов, на которых в настоящее время говорят в Северной Африке.

Они принесли с собой также свои пастушеские обычаи; до их прихода оседлым и кочевым берберам, видимо, удавалось как-то делить между собой нужные им земли, приход же хилялийцев нарушил эту гармонию кочевого и оседлого образов жизни, которых требуют климат и рельеф Магриба. С их приходом кочевничество стало быстро распространяться вширь. Кочевники занимали земли хлебопашцев и садоводов, обрекая на гибель мелкие города и селения, задыхавшиеся от недостатка земли, и оставляя для земледелия только узкую полоску земли вдоль побережья, вокруг оставшихся городов или в глубине горных массивов, которые арабский поток обошел стороной. Примеров этого много: ифрикийское земледелие, отброшенное к Сахелю, мысу Бон и району Бизерты, в то время как земли Центра, засаженные оливковыми деревьями, были отданы скоту; хаммадидское государство, отступившее к Бужи; Кайруан, в течение многих веков являвшийся столицей и ставший незначительным городом; Кабилия, замкнувшаяся в своих горах и оставшаяся недоступной для новых пришельцев.

В области политической последствия хилялийского нашествия были не менее значительны. Арабы постепенно оттеснили к западу всех кочевников зената, которые некогда создали Тахертское государство. В Ифрикии они раскололи на части зиридское государство, распавшееся на несколько мелких княжеств, каждое из которых поддерживалось каким-либо арабским племенем, поселившимся по соседству. Наконец хаммадидское государство, правители которого пытались использовать арабов в своих интересах, сжалось около Бужи и было безмерно счастливо, что не погибло. Тогда-то и случилось то парадоксальное событие, которое отметил Ж. Марсэ: санхаджа, эти горные берберы, обратили свои взоры к морю и создали в Махдии и Бужи морские княжества. Но было уже слишком поздно: норманны обосновались в южной Италии и Сицилии, препятствуя стремлениям Хаммадидов и Зиридов укрепиться на море.

Отметим, что все эти перемены в целом происходили довольно медленно; скорее, следует говорить не о бурном, стремительном потоке, а о неумолимом накате приливной волны. Почти никаких памятных сражений, никаких сенсационных событий — лишь непрерывное, безостановочное движение, почти мягкое, но неодолимое.

Глава III.

Берберийские империи: Альморавиды и Альмохады

В то самое время, когда арабские племена, пришедшие с юго-востока, твердою ногою стали на земле Магриба, другая группировка кочевников, на этот раз берберская, образовалась в Западной Сахаре и также готовилась к вторжению в Северную Африку, только с юго-запада. Это были санхаджа в покрывалах, известные в истории под именем альморавидов. Менее чем за полвека они создали в западной части страны и в Испании огромную берберскую империю.

Три четверти века спустя вокруг ядра из оседлых берберов Высокого Атласа — масмуда — образовалась вторая берберская империя, еще более обширная, охватившая весь мусульманский запад от Триполи до Куэнки и Агадира, — империя альмохадов. Таким образом в течение примерно двух веков магрибцам своими собственными силами удалось создать такие огромные политические образования, какие, кажется, никогда не Удавалось создавать коренным жителям страны.

Вплоть до 1920 года по этому важному периоду в истории Магриба имелись лишь такие сведения, которые были почерпнуты из источников, отстоявших на один-Два века от описываемых событий. Только географы аль-Бекри и аль-Идриси, хронисты аль-Марракуши и Ибн аль-Асир, восточный араб, были современниками событий, о которых они писали. С тех пор арабисты и археологи, работавшие главным образом в Марокко, колыбели этих двух империй, открыли источники и памятники, которые позволяют лучше изучить и лучше понять людей и события. Конечно, многое еще остается неясным, многое еще надо сделать; тем не менее уже сейчас можно хотя бы приблизительно проследить эволюционную кривую альморавидской и альмохадской империй и установить некоторые причины их падения.

I. Альморавиды

Начальной ячейкой альморавидской империи было могущественное санхаджийское племя Сахары — лемтуна, колыбелью которого был Адрар в Мавритании. Оно кочевало преимущественно в пустынях, простирающихся от южномарокканских оазисов до страны черных. Члены этого племени, быть может для защиты от «дурного глаза», носили так называемый «лисам» — покрывало, закрывающее нижнюю часть лица; поэтому их называли «носящие лисам» (аль-мулассимун). Они никогда не снимали этого покрывала и презрительно относились к людям с открытыми лицами, называя их «простачками».

Географ аль-Бекри утверждает, что они не умели ни пахать землю, ни сеять и не имели других богатств, кроме своих стад, которые их кормили. «Многие из них за всю свою жизнь так и не поели бы хлеба, если бы купцы из мусульманских стран или страны черных не угощали их или не давали им муку в качестве подарка».

Скотоводство обеспечивало их средствами к существованию, а также позволяло заниматься караванной торговлей, которая с конца IX века получила в западной Сахаре большое развитие. «Сюзерены негритянских королей Судана, хозяева атлантической Сахары, санхаджа в покрывалах получали, несомненно, большие выгоды от этой караванной торговли, либо сами занимаясь перевозками, либо взимая плату за проход и покровительство» (А. Террас).

Эти суровые кочевники были обращены в ислам в IX веке и со всем пылом еще очень невежественных неофитов вели священные войны против неверных негров. Сначала они воевали под командованием одного общего вождя, затем свыше ста лет были разобщены, пока энергичный эмир Абу Абдаллах Мухаммед ибн Тифават не принял на себя руководство ими.

Относительное расположение Кала и Бужи. «Великий торговый путь, путь господства и подчинения, связывает два города, последовательно бывшие столицами династии Хаммадидов, — Кала и Бужи, между Джурджурской Кабилией «Баборской Кабилией. В большей части этот путь просторен (Меджана, р. Сахель, Суммам). Он суживается до предела У знаменитого ущелья Бибаи (Железные ворота), охраняемого Кала Аббаспдов» (Э. Ф. Готье) (no Е. F. Gautier «Les Siecles obscurs du Maghreb), табл, 16, стр. 345)

Ибн Ясин. В середине XI века вождем лемтуна и их соседей годала был преемник Абу Абдаллаха — Яхья ибн Ибрахим аль-Годали, который вместе с группой именитых граждан совершил паломничество в Мекку. На обратном пути он встретил в Кайруане известного учителя маликитского права, родом из Марокко, Абу Имрана аль-Фаси. Сознавая свое невежество, он попросил его дать ему одного из учеников, чтобы обучать Корану санхаджийские племена пустыни. Однако ни один из горожан, окружавших учителя, не захотел идти проповедником к столь суровым и грубым людям. Тогда Абу Имран указал Яхье на одного марокканского ученого из Дальнего Суса, который мог бы найти среди своих учеников знающего и самоотверженного проповедника. Действительно, один из них, по имени Абдаллах ибн Ясин, согласился отправиться в Сахару вместе с вождем племени лемтуна.

Насколько мы можем судить по тексту аль-Бекри, который был почти его современником, Абдаллах ибн Ясин являлся довольно любопытной личностью: ученый с точки зрения невежественных жителей Сахары и мелкий грамотей из Суса с точки зрения науки, то есть человек с весьма скромным багажом знаний, большой любитель женщин, бесспорно ловкий при этом и обладающий личным обаянием, что позволило ему с течением времени установить среди кочевников санхаджа жестокую палочную дисциплину, он был человеком действия, скорее вожаком, чем доктринером. Правда, нельзя говорить о какой-то альморавидской доктрине. Проповедь Ибн Ясина вначале оттолкнула свободных кочевников, привыкших удовлетворять свои страсти, а не возиться с правилами этики. Тогда Ибн Ясин уговорил двух вождей лемтуна и семерых нотаблей из племени годала основать под его руководством на острове реки (Нигера или Сенегала?) или, что более вероятно, на острова Тидра у побережья Мавритании между бухтой Леврие мысом Тимирис военный монастырь (рибат), члены которого, люди рибата или альморавиды (аль-мурабитун), должны были вести жизнь в соответствии с требованиями абсолютного маликизма.

Члены общины питались фруктами, а также плодами охоты и рыбной ловли; кроме того, они ели сушеное мясо, размельченное и политое топленым жиром или маслом; пили почти исключительно молоко. Под суровым руководством духовного вождя все они в равной мере работали ради полного торжества ислама. По словам аль-Бекри, при вступлении в секту следовало пройти суровые испытания, чтобы смыть прежние грехи. Пьяница или лжец получал 80 ударов кнутом, развратник — 100. Иногда Ибн Ясин увеличивал дозу. Нарушение религиозных обязанностей влекло за собой строго определенные правилами наказания: 5 ударов за опоздание на общую молитву, 20 — за пропуск ритуальных поклонов, а за громкий разговор в мечети судья определял кару по своей воле. Чтобы наверстать пропущенные в прошлом молитвы, вновь обращенный должен был перед общим богослужением четыре раза повторять полуденную молитву.

Первые завоевания. Молва о святости альморавидов и благотворность их дисциплины привели под их знамена множество людей, которые неустанно готовили себя к войне и были полны решимости силой оружия направить на путь истины неверующих и не слишком ревностных мусульман. Эти вооруженные монахи быстро привели к покорности санхаджийские племена. Их успех дал им 30 тысяч приверженцев — огромную силу в этой пустынной стране, — которые твердо решили одновременно удовлетворить свою страсть к прозелитизму и грабежу. Ибн Ясин, который оставался религиозным главой альморавидов, но был слишком умен, чтобы стремиться к личной власти, поручил командование войсками одному из первых своих последователей, Яхье ибн Омару, вождю лемтуна, который совершил успешные набеги на север, в долину уэда Дра, и на юг, в Судан. Вскоре его призвали к вмешательству в дела Сиджильмасы.

Династия Мидраридов была окончательно изгнана из афилалета (976–977 год) одним из вождей зента, вассалом омейядского властителя Кордовы, Хазруном ибн Фальфалем аль-Маграви, потомки которого объявили себя независимыми. Ученые, которые страдали от преследований безбожных правителей Сиджильмасы, обратились за помощью к альморавидам. Последние тем охотнее пошли на это, что могли таким образом удовлетворить свое религиозное рвение, свести счеты с зенита и дать полную волю своим грабительским инстинктам. Ибн Ясин взял город и уничтожил в нем все увеселительные места и музыкальные инструменты. Он захватил огромную добычу, убивая всех попадавшихся ему под руку маграва (1055–1056 год). С тех пор Сиджильмаса не знала автономии, но ее покорность властителям Магриба была внешней, и племена Тафилалета, жители города и сидевшие здесь наместники, всегда выступали как застрельщики мятежей. Перед самым взятием Сиджильмасы альморавиды проникли в негритянское государство Гана, где захватили крупный город Аудагост к югу от нынешнего Таганта (1054 год).

По смерти Яхьи (1056 год) Ибн Ясин поставил во главе войск его брата Абу Бекра ибн Омара, который распространил завоевания на север. Его первой целью был Сус, столицу которого Тарудант он занял в 1056 году и где он уничтожил небольшое шиитское княжество, созданное Фатимидами; но ему не удалось установить там прочного господства альморавидов; затем он проник в Атлас, прошел, видимо беспрепятственно, до Агмата и женился там на вдове царя, прекрасной и своевольной Зейнаб, прозванной «волшебницей», которая впоследствии играла важную политическую роль.

Еретики бергвата, которые также подверглись нападению альморавидов, не сразу поддались обращению в истинную веру. Ибн Ясин погиб при разгроме своей армии (1059 год), и потребовалось мощное наступление Абу Бекра, чтобы покончить с ними. Новая угроза возникла с востока. Хаммадидский правитель Кала, Бологгин ибн Мухаммед ибн Хаммад, с большой армией дошел до Феса, которым и овладел. На обратном пути он был убит, говорит Ибн Халдун, «при поддержке санхаджа, которые были недовольны многочисленными походами в дальние вражеские страны». Зириды, не рискуя жизнью, не могли пойти на ненужную и дорогостоящую роскошь завоевания западных земель.

Неизвестно, столкнулись ли альморавиды с Зиридами. Другие заботы могли привлекать их внимание. Сан-хаджа пустыни воевали между собой, и Абу-Бекру пришлось идти туда, чтобы положить конец распрям. Командование войсками в Магрибе он оставил своему двоюродному брату Юсефу ибн Ташфину. В придачу он уступил ему свою жену, которая вскоре стала оказывать большое влияние на своего нового мужа (1061 год).

Так наступил критический момент для династии альморавидов. Находясь в еще не покоренной стране под угрозой со стороны Хаммадидов и перед лицом серьезных междоусобных распрей в тылу, пришельцы из Сахары могли быть сметены со дня на день. Таково мнение аль-Бекри: «Сегодня, — писал он в 460 (1067–1068) году, — эмиром альморавидов является Абу-Бекр ибн Омар, но их государство раздроблено, а их силы разделены. Они держатся теперь в пустыне». При этом он не учитывал тех козырей, которыми они располагали: Хаммадиды имели другие заботы, племена Марокко не были способны объединиться против захватчика; у альморавидов был их религиозный авторитет, довольно значительный в Марокко, где исламизация носила еще поверхностный характер, на их стороне была уроженка страны Зейнаб, которая, по свидетельству хроник, отличалась замечательными чертами; у альморавидов была опытная армия, усиленная наемниками из христиан и негров; наконец, у них был неизвестный до тех пор человек (аль-Бекри о нем даже не упоминает), который вскоре проявил себя как великий завоеватель, умело пользовавшийся любой возможностью.

Ибн Ташфин. Ибн Ташфин, которому в то время было около 50 лет, был типичным жителем Сахары. Мы представляем его себе по описанию, приведенному в «Киртасе»: «Смуглый, среднего роста, худощавый, с небольшой бородой, с приятным голосом, черными глаза-ми, орлиным носом, прядью волос, спадающей на ухо, насупленными бровями, вьющимися волосами. Он был храбр, решителен, величествен, деятелен, великодушен, добр; он презирал светские удовольствия; суровый, справедливый и святой, он был очень скромен и носил только шерстяную одежду; он питался ячменем, мясом и верблюжьим молоком и строго придерживался этой пищи до самой смерти». Под его руководством альморавидская империя быстро прогрессировала. Это произошло благодаря не только его талантам военачальника, но и строгому соблюдению им религиозных предписаний, в результате чего он установил ценные связи среди благочестивых мусульман, подданных фесских маграва. Когда Абу Бекр узнал о победах своего наместника на Дальнем и Среднем Магрибе, то явился с требованием, чтобы ему было возвращено командование войсками, но, получив по совету Зейнаб богатые дары и ничего не добившись, был вынужден вернуться в пустыню. После его смерти Ибн Ташфин мог пользоваться, не оспаривая чьих-либо прав, всей полнотой верховной власти (1087–1088 год).

Он тотчас же утвердил свою власть, построив лагерь в северных предгорьях Атласа, в верхнем течении Тенсифта, и не мог тогда предполагать, что из этого лагеря вырастет крупный столичный город Марракеш (1060 год?). Арабские историки не поскупились на более или менее апокрифические подробности о создании города, которому было уготовано столь блестящее будущее. Участок земли, на котором был построен город, принадлежал одной старой женщине из племени масмуда и считался разбойничьим притоном. Ибн Ташфин купил его на свои личные деньги, поставил там альморавидские шатры и сам принял участие в постройке мечети. «Он подпоясался, — говорится в «Киртасе», — и стал месить глину, работая из смирения перед богом наравне с рабочими». Эта последняя черта, кажется, уже совершенно в духе святого. Еще и сейчас показывают историческое место его работы к северо-западу от Кутубии. Во всяком случае, с самого основания Марракеш выглядел как сахарский город с его пальмовой рощей, посаженной в климате, малоблагоприятном для пальм; однако для жителей пустыни это единственное дерево, которое заслуживает внимания.

С этой оперативной базы, где отвага его войск заменяла крепостные стены, Ибн Ташфин предпринял походы в Западный и Центральный Магриб. Он взял Фес (1069 год), положив тем самым конец зенатскому засилью на севере Марокко, проник в Риф, прошел долину Мулуи, покорил бану снассен и уджда. Став господином всего Марокко, он двинулся на восток, овладел Тлемсеном, Ораном, Тенесом, Уарсенисом, осадил Алжир (1082 год), но не пошел ни в восточную Берберию, ни паже в кабильский массив. Наладив управление завоеванными землями, которое он доверил альморавидским военачальникам, Ибн Ташфин вернулся в Марракеш, как бы считая свою миссию законченной. Вскоре важные события потребовали его вмешательства в дела Испании.

Удельные короли (мулук ат-таваиф). Несмотря на весь свой престиж, омейядский халиф Кордовы не мог прекратить междоусобицы мусульман на полуострове. Арабы Востока, берберы Магриба, андалусские ренегаты и христианские вольноотпущенники, используя малейшую слабость власти, решали свои споры с оружием в руках. Чтобы сдерживать их, нужна была твердая рука всемогущего везира испанцев Ибн Абу Амира аль-Мансура (Альманзора), диктатура которого держалась на его берберских контингентах. После смерти его сына аль-Музаффара (1008 год) уже никакая власть не могла остановить распад халифата. В течение четверти века, которая предшествовала изгнанию последнего из Омейядов (1009–1031 годы), объявилось и кануло свыше десяти претендентов.

Благодаря этой анархии наместники или нотабли провинций постепенно создали 23 независимых княжества, которые занимали огромную территорию, простиравшуюся от Арагона на севере и Валенсии на востоке до Андалузии и Мурсии на юге и древней Лузитании на западе. Их называли «удельными» королями (мулук ат-таваиф, по испански — reyes de Taifas). В Бадахосе один берберский военачальник из племени микнаса, считавший себя арабом по происхождению, основал династию Афтасидов (1027–1094 годы); на юге так же поступили берберские царьки Хамудиды из Малаги (1016–1057 голы) и Зириды из Гранады (1012–1090 годы). На юго-востоке вольноотпущенники управляли тем, что называлось славянскими королевствами Валенсия и Альмерия; в Арагоне (верхняя граница) после того, как угасла цветущая династия Туджибидов (1019–1039 годы), их вассалы из Лериды — Худиды, которые, как и Туджибиды, были арабского происхождения, обосновались как хозяева в Сарагосе (1039–1110 годы). Самым значительным из этих королевств было Севильское королевство (1023–1091 годы), в котором правили Аббадиды, потомки сирийцев. Они расширили свои владения в направлении нынешней Португалии, Малаги, Кадиса и Бадахоса, распространив свою власть на юго-западную часть бывшего халифата, и, наконец, завладели Кордовой. Севилья стала тогда основным политическим, интеллектуальным и артистическим центром полуострова.

Империя альморавидов в Магрибе

Христиане использовали раздробленность мусульманских сил и хроническое соперничество мусульманских князей, чтобы приступить к освобождению земель (реконкиста). Уже король Фердинанд I, присоединивший к Кастилии Леон и Галисию, своим отказом аннексировать Наварру (1054 год) продемонстрировал желание сконцентрировать свои силы против неверных. В результате удачных наступательных действий он низвел на положение данников королей Севильи, Бадахоса, Толедо, Сарагосы и расширил свои границы во всех направлениях. В 1063 году папа Александр II принял специальное решение об отпущении грехов всякому, кто пойдет сражаться против мусульман Испании, и французские рыцари во множестве стали присоединяться к своим собратьям по ту сторону гор. Одновременно новое королевство Арагон начало борьбу с королями Сарагосы и Уэски. Совместные действия обоих защитников христианства могли бы стать решающими, но распри из-за престола после смерти Фердинанда (1065 год) парализовали реконкисту.

Лишь тогда, когда король Альфонс VI снова объединил все земли центральной и западной Испании к северу от Тахо, он смог возобновить отцовскую политику (1072 год). В ходе этой сложной и запутанной борьбы, когда христиане и мавры, города и уделы выступали друг против друга, совершенно исключительную политическую роль играл кондотьер Родриго Диас де Вивар, которого испанцы прозвали «борец» (campeador), а его мусульманские солдаты — «мой господин» (сайиди, сиди; по-испански mio Cid). Своим мечом он иногда служил королю Кастилии, гораздо чаще — худидской династии Сарагосы, а главным образом — собственному честолюбию. Возможно, не будь этого полного ненависти соперничества между Альфонсом и Сидом, реконкиста могла бы произойти чрезвычайно быстро, поскольку силы удельных королей были невелики.

Властитель Кастилии наложил двойную дань на короля Севильи аль-Мутамида, который выступал против него в распрях из-за престолонаследия и низвел на положение вассала короля Толедо. В 1083 году он совершил большой и победоносный поход через все мусульманские земли вплоть до Тарифы. Затем, воспользовавшись восстанием жителей Толедо, он захватил их город, который превратил в грозную военную базу (1085 год). Ему удалось также расширить свои завоевания от Тахо до Турии, держать под угрозой Мурсию и заставить всех удельных королей востока и юга платить дань. На севере король Сарагосы с трудом противостоял атакам короля Арагона и графов барселонских.

Удельным королям приходилось выбирать между подчинением Альфонсу VI и эмиграцией. Аль-Мутамид, говорят, твердо заявил, что предпочитает быть погонщиком верблюдов в Африке, чем свинопасом в Кастилии. Третий выход из создавшегося положения заключался в том, чтобы противопоставить христианам мусульманские подкрепления из-за моря. Великое народно-мистическое движение, которое волновало тогда мусульманский мир, давало себя знать и в Испании. Сердечные отношения между христианами и маврами уступили место вражде, которая имела не столько политический, сколько религиозный характер. Короли не могли не учитывать настроений, охвативших народные массы. Для защиты истинной веры они обратились за помощью к тому самому берберскому воинству, против которого вели борьбу, повлекшую за собой падение халифата. Они решились ходатайствовать о вмешательстве альморавидов, менее опасном, чем вмешательство хилялийских бедуинов, о котором они сначала подумывали.

Вмешательство альморавидов. Начиная по крайней мере с 1074 года к Юсефу ибн Ташфину с разных сторон стали поступать просьбы о вмешательстве в испанские дела: то его просили помочь мусульманам, встревоженным христианской опасностью, то принять сторону одного мусульманского властителя против другого (Memoires Абдаллаха). Не склонный по своему темпераменту бросаться в безумные предприятия, он медлил с обещаниями, пока к нему не перешло господство над Гибралтарским проливом. Овладев же в 1083 году Сеутой, он уступил настойчивым просьбам аль-Мутамида только при условии, что Альхесирас перейдет под его контроль. К тому же, кажется, он не питал никаких намерений в отношении Испании, о которой ничего не знал; он хотел только осуществить в наиболее благоприятных условиях одну из операций священной войны, о чем его и просили.

С большой армией Ибн Ташфин высадился в Альхесирасе, превратив его в укрепленный лагерь, установил контакт с аль-Мутамидом в Севилье, затем двинулся на Толедо с подкреплениями из Севильи, Гранады, Малаги, Альмерии и Бадахоса. Неприятельские войска встретились на Азагальских полях (Заллака, или Сакралиас, близ Бадахоса). Ибн Ташфин потребовал от Альфонса обращения в ислам, но тот ответил, что решение этого вопроса он предоставляет оружию. Обходное движение альморавидов решило исход дела столь полной победой, что король Кастилии, едва не попав в плен, был вынужден уйти из района Севильи и снять осаду с Сарагосы (23 октября 1086 года). Эта победа имела во всем мусульманском мире столь же значительный отзвук, как и взятие Толедо Альфонсом VI. С тех пор Ибн Ташфина стали рассматривать как одного из главных борцов за находившийся под угрозой ислам.

Продвижение мусульманской армии было прервано отъездом Ибн Ташфина в Марокко в связи со смертью его сына. Он оставил аль-Мутамиду только три тысячи берберов. Тогда христиане вновь повели наступление на Мурсию и Альмерию, и аль-Мутамид принял решение лично отправиться к Ибн Ташфину и умолять о новом вмешательстве альморавидов (1088 или 1090 год). Ибн Ташфин разрушил мощную военную базу Аледо (к юго-западу от Мурсии), близ которой потерпели неудачу удельные короли, и восстановил положение.

Все предвещало большое наступление объединенных сил альморавидов и мавров. Но мусульманские королевства Испании были слишком слабы, чтобы оказать Ибн Ташфину эффективную помощь, и слишком разъединены, чтобы не соблазнить берберского вождя увеличить свое могущество за их счет. Вскоре он стал действовать не как союзник, а как повелитель. Если удельные короли, образованные и развращенные, презирали грубых и суровых жителей Магриба, то народ, жертва христианских репрессий, и законоведы (факихи) противопоставляли неверию андалусских эмиров строгий маликизм этих берберов, которых считали посланцами бога. Пользуясь такой двойной поддержкой, Ибн Ташфин смог выступать как арбитр при раздорах, изгонял королей и конфисковывал их владения. Факихи оправдывали каждый из этих захватов фетвой. Таким образом ему удалось восстановить единство мусульманской Испании (1094 год). Однако он не посягал на Сарагосское королевство, которое рассматривал как буферное государство между христианами и альморавидами. Валенсия, находившаяся в руках Сида, а затем его вдовы Химены, подпала под власть альморавидов только в 1102 году. Когда Юсеф умер, как говорят, почти столетним старцем, он оставил Али, своему 23-летнему сыну от рабыни-христианки, огромную империю, которая включала мусульманскую Испанию до Фраги (юго-западнее Лефиды) на севере, а также острова Мальорку, Менорку и Ивису (1106–1107 год).

Мусульманская Испания в эпоху альморавидов и альмохадов (по H. Terrasse «Histoire du Maroc», т. I, стр. 247 и 323)

Али и защита маликизма. Новый альморавидский государь, несмотря на свою молодость, пришел к власти беспрепятственно, что, между прочим, свидетельствует об исключительно высоком престиже Юсефа. Али был еще более благочестив, чем его отец; но это было такое благочестие, которое граничило с ханжеством и делало его послушным орудием факихов. Кроме того, он не прошел суровой школы пустыни, так как большую часть своей юности провел в Испании и был воспитан как горожанин, далекий от своеобразия родо-племенной жизни. Наконец, это был сын престарелых родителей. «Его поступки были хорошими, а мысли возвышенными; поборник воздержания и враг несправедливости, он должен был находиться скорее в обществе аскетов и отшельников, чем среди придворных и воинов… Удовлетворяясь осуществлением номинальной власти и получением поступлений от налогов, он помышлял лишь о духовных занятиях и религиозных обрядах, проводя ночи в молитвах, а дни в посте… при этом он полностью игнорировал интересы своих подданных» (Аль-Марракуши). Поэтому не удивительно, указывает тот же Марракуши, что во время его царствования сановники государства, а также женщины поступали так, как им нравилось, не заботясь об общих интересах.

В этих условиях могущество альморавидов было непродолжительным. Их падение, как и их торжество, имело религиозные причины. Али, подобно своему отцу, был непримиримым маликитом; в Испании, точно также как и в Магрибе, маликизм убивал всякое усилие мысли, всякое религиозное чувство. Он запрещал аллегорическое толкование Корана и всякого рода личные поиски смысла закона по источникам. Так, в интересах грубого антропоморфизма и юридической схоластики он рассматривал как ересь даже постановку вопросов о смысле слова Мухаммеда и отказывался от изучения Корана и хадисов. Он отдавал предпочтение правовым наукам (фикху), беря в основу второразрядные ортодоксальные руководства по «науке о ветвях» или по прикладному фикху, то есть систематической разработке позитивного права по его отдельным подразделениям (фуру). Эта сухая казуистика, лишенная всякого религиозного содержания, давала лишь повод к нескончаемым каноническим и юридическим спорам. Кто бы то ни было считал себя вправе выносить фетву о чем бы то пи было. Против такого отказа от Корана и священного предания ради сухой казуистики энергично протестовал наиболее оригинальный и наиболее крупный мусульманский богослов аль-Газали (1058–1112 годы). В своей книге «Возрождение религиозных наук» («Ихья улум ад-дин») он показал, что фикх в том виде, как его понимали ортодоксальные маликиты, был мирским занятием, никак не связанным с религией. Он изобличал корыстное вмешательство факихов в политику, их стремление к рекламе и безумие их претензий обеспечить спасение души при помощи бесполезных юридических упражнений, подчеркивая, что религия является в первую очередь делом сердца. Понятно, что его работы пришлись не по душе маликитам, и не столько по догматическим мотивам, сколько из-за резкости его суждений о факихах. Поэтому они Добились, что Али, этот враг богословия, повелел сжечь эти книги и угрожал конфискацией имущества и смертью всякому, кто имел хотя бы отрывки из них.

Это прегрешение против ума оказалось роковым для альморавидов, как это показал успех альмохадского движения.

Памятники эпохи альморавидов в Магрибе. Несмотря на все свое благочестие, альморавиды привлекали к управлению Испанией не одних только правоверных берберов. Они оказались в среде с настолько резко выраженными традициями и утонченной цивилизацией, что вынуждены были считаться с ними. Будучи вождями не только жителей Сахары, но и всех мусульман Запада, как гласил их титул (амир аль-муслимин), они прибегали к содействию самых выдающихся людей страны. Они не отказывались ни от ученых, ни от артистов и даже, по словам одного арабского историка, окружили себя «таким большим количеством самых замечательных секретарей и литераторов, какого не видел ни один век». Ибн Баджжа (Авенпаце, ум. в 1138 году), который был не только философом, но и известным музыкантом, в течение 20 лет был везиром наместника Гранады и Сарагосы, зятя альморавида Али. Мало-помалу суровые люди в покрывалах стали подпадать под влияние окружавшей их в Испании среды, которая смягчала их строгие нравы и открывала им новые радости, помимо радостей войны. Через них в Магриб проникла та андалусская цивилизация, которую уже познали Сеута и Фес. Если Испания получила из Африки борцов за веру, то взамен дала ей архитекторов, мастеров и цивилизацию, которая стала достоянием по крайней мере нескольких городских центров.

После разрыва Омейядов с Аббасидским халифатом мусульманское искусство полуострова стало свободно развиваться. Альморавиды, которые не имели перед собой античных образцов и не были непосредственно связаны с Востоком, испытали влияние архитектуры Кордовы и Гранады. В монументальных постройках, которые они возвели в западной Берберии, они использовали, с одной стороны, массивные столбы вместо колонн, а с другой — подковообразные арки, которые Испания заимствовала у Ифрикии, где их применяли уже в течение двух веков, и многолопастные арки вместо стрельчатых неподковообразных арок Кайруана.

К сожалению, ничего не осталось ни от мечети Марракеша, ни от молелен Феса, построенных при Ибн Ташфине; но сохранилась, несмотря на перестройки, произведенные в XIV веке и при турках, основная часть Большой мечети Алжира с ее молитвенным залом, имеющим 11 нефов, который напоминает молитвенный зал Тлемсенской мечети. При Али была расширена мечеть аль-Каравиин в Фесе, основанная в IX веке, которая стала слишком мала для великого множества правоверных, и начато строительство самого крупного сооружения эпохи альморавидов — Большой мечети Тлемсена.

Это было здание размером 60 на 50 метров, перед которым находился квадратный двор длиной 20 метров, обрамленный с восточной и западной стороны, что весьма характерно для альморавидского искусства, нефами, продолжающими нефы молитвенного зала. Этот зал состоял из 13 нефов, окаймленных, как в Алжире и Фесе, столбами, сложенными из камня, которые поддерживали подковообразные, стрельчатые или многолопастные арки. В центре возвышался купол на нервюрах; другой купол, расположенный впереди михраба, состоял из ажурных граней, придававших ему вид «изумительного воздушного кружева, растянутого над тамбуром». Устройство фонаря с его многими выступами, размещенными один над другим, позволяет считать, что это «первый образец западного купола со сталактитами». В декоративном убранстве преобладал растительный орнамент, по форме напоминавший простой или двойной пальмовый лист с тонкими прожилками, переплетающимися с акантовым листом. Михраб отличался изящным орнаментом, имеющим большое сходство с орнаментом михраба в Кордове.

Дворцы, построенные в Марракеше и Таграрте, были разрушены. При Али были построены первые крепостные стены Марракеша (1120 год). Сохранились развалины двух крепостей в районе Уэрги и Марракешском предгорье — Амерго и Тасгимута, построенных для защиты от рифов и масмуда. Маловероятно, что при альморавидах увеличилось число общественно полезных сооружений. Однако Али приписывают строительство канала для орошения садов Феса, а также моста на Тенсифте, возведенного испанскими специалистами. «Альморавиды, эти связные между Испанией и Африкой, ведя строительство, обращались одновременно к услугам и сахарских гидротехников и андалусских архитекторов» (Ж. Марсэ).

Упадок и падение альморавидов. Царствование Ибн Ташфина было апогеем альморавидского могущества в Испании. Его сын Али продолжал борьбу с христианами Кастилии, но, несмотря на победу под Уклесом (близ Таранеона в районе Куэнки), ему не удалось подступиться к вражеской территории (1108 год). Его силы были настолько ослаблены, что он не смог извлечь никаких выгод из смуты, которая началась в Кастилии и Леоне после смерти Альфонса VI (1109 год), если не считать кратковременной оккупации Сарагосы (1110–1118 годы).

Вместо Кастилии, где временно воцарилась анархия, реконкисту продолжали Арагон и Барселона. Король Арагона Альфонс Воитель взял назад Сарагосу (1118 год) и перенес свои границы за Эбро, вторгся в районы Валенсии, Мурсии и восточной Андалусии, затем впервые вышел к морю у Салобреньи (на юг от Гранады), напротив Берберии (1126 год). После крупного успеха у Арнисоля (близ Лусены, в 60 км на юго-восток от Кордовы) он поселил 14 тысяч андалусских христиан, говоривших на арабском языке (мосарабов), в районах, отнятых у мусульман, к югу от Эбро. Затем он перенес свои действия на север, но потерпел поражение у Фраги и Лериды. Тем временем граф Барселонский, увеличив свою территорию за счет Лериды и Тортосы, заставил платить дань наместника Балеарских островов, а король Альфонс VII, урегулировав свои династические затруднения, предпринял целый ряд крупных набегов (algarades) на Андалусию, которые опустошили страну до самой Альмерии(1144–1147 годы).

В то время когда умер Али (1143 год), христиане повсюду теснили эмиров Кордовы и Севильи, тогда как альмохады заняли большую часть Марокко. Именно тогда мусульмане Испании начали восставать против власти его сына Ташфина. Возможно, они были недовольны разложением своих вождей под влиянием андалусской среды, а также покровительством, оказываемым христианским войскам в Фесе, которыми командовал христианин Ревертер; и уж во всяком случае они были недовольны зверской властью альморавидских князей. Как бы там ни было, воспользовавшись борьбой Ташфина ибн Али против альмохадов Магриба, они восстали под руководством одного из учеников аль-Газали сначала в Алгарви, а затем в Валенсии, Мурсии, Кордове и Альмерии. Мусульманская Испания снова узнала порядки, подобные тем, какие были при удельных королях после падения халифата. В ходе борьбы между альморавидами и андалусскими мусульманами один из повстанческих вождей потребовал вмешательства альмохадов, которое повлекло за собой падение альморавидской власти как в Испании, так и в Берберии.

Заключение. Если говорить о первом впечатлении, то история этого периода напоминает очень яркий костер, пепел от которого очень быстро рассеялся, не оставив никаких следов.

С точки зрения политической неудача была полной: Альморавидская империя развалилась так же быстро, как и возникла, при полном безразличии населения, которое, как представляется, не оказывало серьезного сопротивления альмохадам. Что касается Испании, то в 1145 году она оказалась в том же положении, в каком была во время интервенции Юсефа ибн Ташфина, — разрозненной и бессильной перед наступлением христиан. Наконец, нет никаких указаний на то, что альморавидским правителям или их советникам удалось организовать настоящий правительственный аппарат; по-видимому, самобытные сахарские институты в сочетании с андалусскими традициями дали какой-то причудливый, но совершенно непрочный и недолговечный сплав. Все же властители Сахары приучили марокканские племена повиноваться одной и той же политической власти, облегчив тем самым задачу своих преемников.

В плане религиозном неудача была менее определенной, несмотря на ее внешние признаки. Если альморавидская мысль была лишена какого бы то ни было блеска и какой бы то ни было оригинальности, если альморавидские законоведы были лишь мастерами казуистики, то нельзя тем не менее отказать альморавидам в том, что они уничтожили многочисленные ереси, которые с VIII века процветали на Дальнем Магрибе; они дали этой стране религиозное единство, которому она впоследствии никогда не изменяла.

В конечном счете самые прочные следы движение альморавидов оставило в области цивилизации. Довольно странный парадокс, если вспомнить о сахарском происхождении людей в покрывалах и скудости их творческого воображения. На самом деле альморавиды не создали оригинальной цивилизации, а были распространителями андалусской цивилизации во всем Западном Магрибе. Город Фес, название которого связано с памятью о Меринидах, вероятно, более обязан Юсефу ибн Ташфину и его сыну, чем правителям XIII–XIV веков; то же относится к Тлемсену и Алжиру, не говоря уже о Марракеше. Ведь все согласны, что эта рождавшаяся городская цивилизация была почти всем обязана соседней Испании. Нельзя сказать, что испанские мусульмане и марокканцы никогда прежде не соприкасались, но они никогда не знали симбиоза времен альморавидов. Впрочем, у нас мало источников по этому вопросу: если мы знаем, как жила Севилья в начале XII века (Леви-Провансаль, «Seville musulmane au XIIе siecle», то y нас нет никаких подробностей о повседневной жизни Феса или Марракеша. Итак, мы вынуждены ограничиться констатацией андалусского влияния, не имея возможности изучить процесс его развития.

Короче говоря, при всем своем блеске альморавидский период был только подготовкой: усилиями альморавидов, отнюдь не ничтожными, хотя и бесплодными, воспользовались альмохады.

II. Ибн Тумарт, махди альмохадов

Ибн Тумарт. В то время, когда репрессии Али, казалось, обеспечили торжество маликизма, как реакция на мусульманскую схоластику образовалась альмохадская община, которой суждено было разрушить могущество альморавидов. Триумф альмохадов был не только победой одной секты над другой; это была также победа кабильских горцев над сахарскими кочевниками, запоздалый ответ на победу санхаджа над зената Среднего Магриба.

Итак, в горном районе юга Марокко, вероятно в Анти-Атласе, в конце XI века родился махди альмохадов Ибн Тумарт. Маленькое селение Иглиз, или Игиллиз, старшиной которого, быть может, стал его отец, находилось йа земле племени харга, которое занимало северные склоны гор в направлении уэда Сус. Его семья, принадлежавшая к деревенской аристократии, была очень благочестивой. Позднее путем довольно хитроумной генеалоги, в частности через Идрисидов, родословную его семьи связали с Пророком.

С малых лет Ибн Тумарт выделялся своим религиозным пылом. Он усердно посещал мечеть и рано обнаружил стремление к науке, в связи с чем, быть может, и получил прозвище «светоч» (асафир). Несомненно, это позволило ему быстро завоевать авторитет среди своих соплеменников. Большим событием для деревни и даже для всего племени должен был стать отъезд молодого ученого на Восток для дальнейшего совершенствования в науках (между 1105 и 1110 годами). Марракеш, видимо, не задержал его, и никто не может сказать, был ли он в Испании, чтобы изучать сочинения кордовского богослова Ибн Хазма (умер в 1064 году). Но совпадения взглядов захиритского ученого и альмохадского махди, по-видимому, не случайны. Оба, в частности, имеют неприязнь к индивидуальному мнению, основанному на свободном умозаключении (ра'й), и ссылаются только на Священную книгу (Китаб), Предание (сунна) и согласие общины (иджма).

Неожиданно мы встречаем Ибн Тумарта на Востоке, причем источники не позволяют проследить отдельные этапы его путешествия. Неизвестно, почему он не совершил паломничества в Мекку, но мы знаем, что он пополнил свое образование в Багдаде, а возможно, и в Дамаске. Здесь он изучал науку о корнях фикха (усуль аль-фикх), которая полностью выпадала из поля зрения магрибских маликитов, признававших только прикладной фикх (фуру аль-фикх).

Если он знал учение аль-Газали, то это отнюдь не означает, что он встречался с учителем, как об этом говорится в позднейших легендах. Особенно усердно Ибн Тумарт изучал теологию аль-Ашари (873–935 годы), основателя ортодоксального схоластического богословия (калам). Благодаря методу иносказательных толкований (тавиль) он научился разрешать мучительные противоречия между верой в духовную сущность и в нематериальность божества и антропоморфическими выражениями Корана. Он полностью принял ашаритскую догматику, которая при его содействии восторжествовала в Магрибе.

Лет через десять после отъезда из Иглиза Ион Тумарт направился обратно в Марокко; по пути он задержался в Александрии, которая в то время была крупным центром ашаритского богословия. Возможно, что, добравшись морем до Туниса, он высадился в Махдии. Позднее легенда изображала дело так, будто он разбил на борту кувшины с вином, читал наставления экипажу и обратил в веру самых упорных, уняв своим голосом ужасную бурю. Вполне вероятно, что в то время идеи Ибн Тумарта еще не сложились в стройную систему и он еще не считал себя непогрешимым имамом, а лишь борцом против безнравственности. Без сомнения, он был слишком уверен в своем красноречии, чтобы не испытывать соблазна проповедовать в пути. Его ученик аль-Байдак говорит, что он как следует пробрал факихов Туниса, поучал факихов Константины, что нельзя налагать два наказания за один проступок, и отчитывал жителей Бужи за их пристрастие подражать щегольству и вольным нравам мусульман Испании.

Его энергичные выступления вызвали такую реакцию, что он счел благоразумным покинуть хаммадидскую столицу и поселился в Маллале — небольшой деревушке в пригородах Бужи. Его уединение было вдвойне плодотворным: прежде всего потому, что вместе со своими учениками он разработал свое учение, уточнив ради них цели своей миссии, а затем потому, что к нему пришел Абд аль-Мумин — человек, посланный провидением, которому предстояло осуществлять его замыслы.

Абд аль-Мумин. Тот, которому суждено было стать халифом махди, был сыном простого горшечника страны Недрома. Деревня Тагра, где он родился, была частью территории берберского зенатского племени кумийя. Легенда повествует о чудесных событиях в детстве этого человека: рои пчел садились на него, не причиняя ему вреда, а один факих из Тлемсена предсказал, что он завоюет земли в четырех странах света.

Он изучал Коран в деревенской школе, затем в мечети Тлемсена. «Он был, — говорит аль-Байдак, — очень одаренным человеком; за тот срок, который необходим человеку, чтобы понять один вопрос, он усваивал десяток». Любознательный юноша пожелал усовершенствовать свои знания в школе знаменитых учителей, для чего решил направиться на Восток в сопровождении своего дяди. Они добрались только до Бужи.

С течением времени встрече Ибн Тумарта с Абд аль-Мудоином стали приписывать характер чуда. Первого преследовали сны, значение которых его беспокоило; второй предчувствовал приближение Избранника. «И вот, — пророчествовал Ибн Тумарт, — наступает время победы. И нет победы без помощи Аллаха, Всемогущего, Премудрого (Коран). Завтра к вам придет человек, ищущий знаний: блажен тот, кто его узнает; горе тому, кто от него отвернется!» При его появлении непогрешимый имам произнес имя отца и название деревни пришельца и предложил ему не искать на Востоке знаний, которые он сможет найти здесь.

Рассказ об обращении в передаче сподвижника махди при всей своей простоте полон величия. «Когда наступил вечер, имам взял Абд аль-Мумина за руку и они вышли. Среди ночи Непогрешимый позвал меня: «Абу Бекр (аль-Байдак), дай мне книгу из красного футляра!» Я принес ее, и он добавил: «Зажги нам лампу!» Он начал читать эту книгу тому, кому суждено было стать халифом после него, а я держал лампу и слышал его слова: «Дело, на котором зиждится жизнь веры, восторжествует не иначе, как благодаря Абд аль-Мумину ибн Али, светочу альмохадов!» Услышав эти слова, будущий халиф заплакал и сказал: «О факих, я недостоин этого; я всего лишь человек, который ищет того, как бы очиститься от грехов своих». — «От грехов, — нашелся Непогрешимый, — тебя очистит твое участие в переустройстве этого бренного мира». И он вручил ему книгу со словами: «Счастливы народы, вождем которых ты будешь, и горе тем, кто пойдет против тебя, от первого до последнего».

Учение махди. В этом рассказе, без сомнения, объединены рассуждения, которые ввиду высокого положения Ибн Тумарта следовало передавать кратко. Как бы там ни было, Абд аль-Мумин отказался продолжать свое путешествие и в течение нескольких месяцев день и ночь учился под руководством махди. Тогда-то, видимо, и оформилось его учение.

С этого времени в учении махди можно различить определенные моральные и теологические принципы, к которым несколько позже были добавлены и принципы политические.

Мораль, с которой Ибн Тумарт начал свою реформаторскую деятельность, характеризовалась крайней суровостью и стремлением руководствоваться в первую очередь источниками, то есть Кораном и Преданием. Так, например, рекомендовались разделение полов, воздержание от всяких возбуждающих напитков и от всяких запретных развлечений (в том числе музыки), скромная одежда для женщин и т. п. Все это было не ново с точки зрения доктрины, но, если верить аль-Байдаку и более поздним хронистам, магрибские нравы от Туниса до Марракеша практически были совершенно иными. Таким образом, Ибн Тумарт проповедовал коренную реформу нравственности, результаты которой и поныне сказываются в Северной Африке.

Основой основ его богословия является утверждение единства бога (таухид), откуда и происходит название приверженцев этого учения — аль-муваххидун или аль-мохады (провозглашающие единство бога). С другой стороны, бог есть дух, и те места из Корана, где говорится о слухе или зрении Творца, должны иметь иносказательное толкование (тавиль). Эти принципы неизбежно влекут за собой осуждение антропоморфистов (мутаджассимун) и политеистов (мушрикун); первые понимают буквально те места из Корана, о которых сейчас говорилось, а вторые придают атрибутам бога (его доброте, его великодушию, его милосердию и т. д.) такое значение, что единое божество как бы расчленяется на множество самостоятельных. Наконец, неизбежным следствием единства бога является его всемогущество, которое в свою очередь влечет за собой признание абсолютного предопределения: «Все сотворенное предопределено Им и предвосхищено… Каждого ждет то, что ему назначено».

Во всем этом нет ничего оригинального. Впрочем, Ибн Тумарт и не стремится к оригинальности и индивидуальному толкованию (ра'й), для него важны только традиционные источники (Коран, Предание, согласие общины). В этом видят отдаленный отголосок течений восточномусульманской мысли и, в частности, учения аль-Ашари, который придал новую форму традиционным Идеям. И действительно, в «Книге Ибн Тумарта» можно найти ряд логических и абстрактных построений в манере аль-Ашари.

Там же, где речь идет о распространении доктрины, Ибн Тумарт отходит от восточных богословов и выступает как новатор. Восточные богословы, даже аль-Газали, — это мыслители, которые живут в своей башне из слоновой кости и не думают, что массы могут извлечь что-либо полезное из их размышлений. Ибн Тумарт, наоборот, имел в виду как можно шире распространить свое учение. С этой целью он чаще всего пользовался берберским языком, так как арабский был мало распространен в Марокко того времени. С другой стороны, он писал все на том же берберском языке небольшие труды и работы, образчики которых имеются в нашем распоряжении (Массэ, «La profession de foi et les guides spirituels du Mahdi»; Лючиани, «Le livre d'Ibn Toumert»). Наконец, он разработал мнемотехнические приемы, которые кажутся нам наивными, но которые хорошо учитывали тот человеческий материал, с которым он имел дело. Так, несколько человек составляли группу, и каждый получал в качестве имени одно слово из фразы, которую следовало заучить; ежедневно при перекличке каждый произносил свое имя в определенной последовательности, соответствующей порядку слов в фразе, и через несколько дней фраза заучивалась.

Политические взгляды Ибн Тумарта, в центре которых была шиитская идея о махди и непогрешимом имаме, оформились значительно позднее, при возвращении его в Марокко, где он столкнулся с властью альморавидов. Видимо, сначала Ибн Тумарт пытался вернуть альморавидов на праведный путь; затем, видя, что они упорствуют в своих заблуждениях, он не только изобличил эти заблуждения, но и объявил, согласно преданиям, впрочем очень неясным, об осуждении их Пророком («Книга Ибн Тумарта»), И только тогда иа первый план была выдвинута идея о махди.

Таковы основные политические и религиозно-этические взгляды Ибн Тумарта, как их удалось восстановить по имеющимся в нашем распоряжении источникам. Вскоре Государственные заботы были поставлены на один уровень с вопросами нравственности и богословия» если не выше; Ибн Тумарт стал борцом за дело, которое с таким же основанием можно назвать политическим, как и религиозным; при его преемнике Абд аль-Мумине политика уже совершенно явно вышла на первый план.

Основание альмохадской общины. Пребывание в Маллале не могло продолжаться бесконечно. Ибн Тумарта, как и всякого горца, тянуло в горы. Однажды он встретил двух паломников из Атласа, направлявшихся на Восток. Он задал им ряд вопросов на их языке, так как арабского они не понимали. Несомненно, их ответы показали ему, что существует глухое недовольство берберов Атласа, которое настраивало их против альморавидов равнины… «Когда наступил вечер, — рассказывает аль-Байдак, — учитель сказал нам: «Готовьтесь к путешествию в Магриб, если Аллаху будет угодно». Так было положено начало славе и могуществу альмохадов.

Убогий караван, какой-нибудь десяток людей, двинулся на Запад через Уарсенис, Тлемсен, Уджду, Герсиф и Фес. Повсюду Ибн Тумарт выступал как блюститель нравов, а не как махди. Часто ему удавалось так или иначе внушить почтение к своим предписаниям, но порой он наталкивался и на открытое сопротивление, как, например, в той деревне в районе Тазы, где его угрожали избить палками, если он тотчас же не уберется. В таких случаях Ибн Тумарт не настаивал и продолжал свой путь. В кругу горожан, где благочестие было более просвещенным, он находил поддержку среди влиятельных людей, покоренных его ученостью и красноречием. Так, влияние одного именитого гражданина Феса позволило Ибн Тумарту избежать санкций, когда он разгромил лавки торговцев музыкальными инструментами. Затем, пройдя Мекнес и Сале, Непогрешимый довольно быстро добрался до Марракеша.

У большинства хронистов прибытие Ибн Тумарта в Марракеш датируется 514 годом хиджры (1120–1121 год). До этого хронология Ибн Тумарта очень сомнительна: пять-шесть дат его рождения в промежутке между 1075 и 1097 годами; никаких серьезных указаний о дате отъезда на Восток, продолжительности его пребывания там, о дате возвращения и продолжительности его путешествия через Магриб от Махдии до Марракеша. Сам верный аль-Байдак, столь добросовестный в других отношениях, как будто тщательно избегает всякой точности при сообщении сведений хронологического порядка. Поэтому понятно, насколько трудно отделить благочестивую легенду от истории.

В Марракеше Ибн Тумарт с блеском проявил свой темперамент реформатора нравов. Говорят, он оскорбил сестру эмира, которая ходила с открытым лицом, и критиковал самого эмира за то, что тот носил покрывало. Все историки утверждают, что он затеял спор с маликитскими учеными, который едва не закончился заключением его в тюрьму.

Следует, видимо, считать установленным, что Ибн Тумарт встретился с повелителем альморавидов Али ибн Юсефом и поставил этого благочестивого человека в очень трудное положение: с одной стороны, Али ясно видел в Ибн Тумарте возмутителя спокойствия, который мог стать опасным, поскольку сумел приобрести связи даже при альморавидском дворе, но, с другой стороны, он был поражен его ученостью в области богословия и его суровой добродетелью; более того, Али чувствовал себя во власти сильной, почти магнетической личности этого странного бродяги. Поэтому потребовалось все влияние некоторых из его советников, чтобы он решился расправиться с ним. Однако Ибн Тумарт был вовремя предупрежден.

Пришлось еще раз пуститься в бесконечные странствования. Караван шел в горы, непрестанно подвергаясь нападениям служителей эмира. После короткого пребывания в Агмате махди пришлось оставить этот город, и только в родной деревне он наконец смог остановиться и начать пропаганду среди племен (1121–1122 год?).

В течение трех лет Ибн Тумарт молился и проповедовал. Но политический вождь ни в чем не уступал в нем богослову. Вскоре посланцы многих племен признали его имамом и поклялись не оставлять его в священной войне против альморавидов. Приняв их клятву, он провозгласил себя махди, знаменитым и непогрешимым имамом, посланным богом, чтобы уничтожить заблуждения и обеспечить торжество истинной веры. Своих прямых учеников он назвал «толба», потому что они изучали под его руководством истинную науку; правоверные, духовным вождем которых он был, получили звание «альмохады», или «последователи единобожия».

Чтобы успешнее влиять на горные племена и готовить наступление против альморавидов, он обосновался в Тинмеле — маленьком селении, расположенном в начале небольшой, но плодородной, как оазис, равнины в долине верхнего течения Нфиса; этот пункт обладал двойным преимуществом: он находился в центре расселения племен масмуда и занимал первоклассное стратегическое положение (1125 год).

Организация общины. Здесь он в качестве образца для себя и для своей общины взял жизнь Мухаммеда и группы его первых сподвижников в Медине, которым Ибн Тумарт во всем подражал. Подобно Пророку, он действовал как духовный руководитель, судья, командующий армией, а также как берберский вождь, хорошо знающий своих людей, их умонастроения, их общественные и политические обычаи.

В самом деле, в отличие от Юсефа ибн Ташфина, который мог опираться на уже сложившийся союз альморавидских племен, Ибн Тумарт должен был довольствоваться случайным сборищем племен, ревниво относившихся к своей независимости и очень обидчивых; общественная структура этих племен и их политические тенденции, очевидно, были похожи на те, которые описаны Р. Монтанем в его книге «Les Berberes et le Маkhzen dans le Sud du Maroc». Как привести эти разрозненные элементы к совместной политической жизни и превратить их в достаточно сплоченную силу, способную поколебать власть альморавидов?

Для решения этой задачи Ибн Тумарт создал общественную организацию, о которой мы имеем очень мало сведений и которая, вероятно по этой причине, кажется нам очень сложной. Она состояла, возможно, из следующих элементов:

1. «Дом» махди (ахль ад-дар) — десятка два людей, в том числе три брата Ибн Тумарта, которые составляли как бы его штаб и зависели только от него.

2. Два «совета» — совет Десяти и совет Пятидесяти, — созданные, очевидно, по принципу собраний нотаблей, которые играли столь важную роль в «берберских республиках». В первый из этих советов входили десять сподвижников Ибн Тумарта, которые раньше других признали его махди. В дошедших до нас списках этих лиц встречаются расхождения, однако во всех содержатся имена Абд аль-Мумина, Абу Хафса Омара аль-Хинтати — одного из первых представителей горской знати, примкнувших к нему после бегства из Марракеша, и Абдаллаха ибн аль-Башира аль-Ваншариси, одного из первых учеников, завербованных в Среднем Магрибе. Эти десять лиц составляли как бы частный совет, с которым махди консультировался во всех важных случаях. Совет Пятидесяти состоял из постоянно менявшегося числа представителей главных горных племен и участвовал в делах гораздо реже, чем первый; это было своего рода совещательное собрание.

Юг Марокко в начале XII века (по Е. Levi-Provençal, «Documents inedits d'histoire almohade», план на вклейке)

3. На случай военных смотров, а вероятно, и для построения в боевые порядки племена распределялись на разряды по строго иерархической системе. Первым шло племя харга, то есть племя, к которому принадлежал махди; некоторые лица, например Абд аль-Мумин, были включены в племя харга — вероятно, по праву усыновления; затем шли жители Тинмеля, за которыми следовали другие горные племена; «абид» — очевидно, черные рабы — замыкали шествие.

4. Внутри каждой из этих группировок существовала своя иерархия, основанная уже не па этнической принадлежности, а на обязанностях, которые нес каждый отдельный индивид. На первом месте был мухтасиб, точная роль которого неизвестна, но который, несомненно, выступал как глава группы; затем шли мизвары, — один для альмохадов первого часа и один для примкнувших к ним; затем — «денежных дел мастера» (саккакун), занимавшиеся чеканкой монеты и, возможно, сбором налогов; затем — регулярная армия (джунд), муэдзины, воины (вероятно, резервные войска), хафизы и люди хизба (занятые при богослужении) и, наконец, лучники, вольноотпущенники и рабы.

Все это иерархизованное общество подчинялось строгому распорядку, и махди крепко держал его в руках. Усердие при отправлении религиозных обязанностей было обязательно. Небрежное отношение к ним влекло за собой наказание кнутом и даже смерть. Правда, своими проповедями Непогрешимый стремился вложить в берберские мозги мусульманское законодательство, которое иногда противоречило их традициям (кануну), и государственный деятель играл в этой пропаганде такую же роль, как и богослов. Всякий, кто не был полностью предан делу, заслуживал участи неверных. Так, например, в «день отбора» он устраивал радикальную чистку подозрительных элементов, приказывая их всех казнить, и уничтожил таким способом одно из малонадежных племен. Этими энергичными действиями он укрепил свою власть над горцами.

Не возбраняется думать, что он прибегал и к другим методам порабощения своих сторонников. В «Равд аль-Киртас» и у Ибн аль-Асира, в целом враждебных к альмохадам, говорится, что Ибн Тумарт и Абд аль-Мумин злоупотребляли доверием общины, занимаясь грубым колдовством. Приводимые ими факты, вероятно, искажены и преувеличены; однако их нельзя считать обязательно ложными, так как нам известно из других источников, что Ибн Тумарт, как и многие другие южные берберы, увлекался мантикой (искусством предсказывать будущее) и что магия, безусловно, занимала, как и сегодня, большое место в повседневной жизни шлёхов.

Как бы то ни было, Ибн Тумарту удалось организовать в Атласе настоящее государство с денежными средствами, поступавшими от сбора налогов, и фанатичными войсками, готовыми к беспощадной войне против альморавидов. Первое покушение сахарцев на альмохадов окончилось серьезной неудачей (1122 год). Боясь вторжения горцев, альморавиды укрепили Марракеш и Аг-мат. Это было сделано вовремя, так как после одного похода на Тинмель они были отброшены к своей столице и подверглись 40-дневной осаде. Дело кончилось для них благополучно, так как во время одной из вылазок им удалось разбить альмохадскую армию. При этой новости махди проявил полное хладнокровие. Когда он узнал, что Абд аль-Мумин жив, он приказал аль-Байдаку: «Возвращайся к нему и скажи: ничего не потеряно, не впадайте в панику!» (1128 год).

Четыре месяца спустя Ибн Тумарт серьезно заболел; под предлогом необходимости уединиться на продолжительное время он заперся в своем доме. Через четыре месяца он умер (1127–1128 год или декабрь 1129 года). Опасаясь, как бы альмохады после только что понесенного поражения не потребовали устранить Абд аль-Мумина, который, несмотря ни на что, оставался чужаком, смерть махди долго скрывали, более двух лет, утверждает Ибн Халдун. Окружение Ибн Тумарта в точности исполнило его приказы. Даже Абу Хафс Омар — вождь одной из наиболее могущественных фракций масмуда, присоединение которого к движению в его начальный период в немалой степени способствовало успеху, — не выступил против назначенного преемника. После согласия совета Десяти и затем совета Пятидесяти он повел даже активную пропаганду среди альмохадов, которые согласились принести присягу в его присутствии (1129–1130 год).

III. Альмохадская империя

Завоевание Марокко. Абд аль-Мумин, подражая Абу Бекру, который был халифом Мухаммеда, принял титул халифа Ибн Тумарта. Придя к власти, он принял, или согласился принять, предложенный его приближенными титул «повелитель правоверных» (амир аль-муминин). Он сохранил организацию, созданную махди, и продолжал советоваться с собраниями. Однако он никогда не пользовался у масмуда тем авторитетом, каким пользовался Непогрешимый. Ему пришлось даже пресекать заговоры и окружить себя несколько позднее стражей из соплеменников.

Абд аль-Мумин начал с того, что применил извечную тактику горцев, которую махди рекомендовал своим подчиненным: «Не спускайтесь на равнину, а пусть враг поднимется к вам». Затем он сделал несколько пробных набегов, которые показали ему слабые места противника. И наконец он решился выступить в поход.

Он занял сначала южные провинции Марокко; затем, не покидая горных районов, так как альморавидская армия была еще довольно грозной, медленно пошел на север, достиг долины Уэрги и Рифа, которые перешли на его сторону, отказался от захвата Сеуты и, используя раздоры племен, повернул на северо-восток. Новый государь Ташфин ибн Али пытался выставить против него альморавидские ополчения, христианские войска Ревертера, некоторых союзников из числа зената и подкрепления, посланные Хаммадидами. Однако Ревертер погиб в одной из стычек, и альмохады, говорят, не отказали себе в удовольствии распять труп неверного на кресте (1144–1145 год). После его смерти альморавидские войска потеряли свою сплоченность, им не хватало вождей, и они не смогли противостоять дисциплинированному натиску объединенных войск и трезвой воле Абд аль-Мумина. Отброшенный на Оранскую равнину после поражения у Тлемсена, Ташфин не сумел уйти морем и во время ночного перехода упал со скалы вместе с конем. Альмохады отрезали голову трупа, набальзамировали ее и отправили в Тинмель. Вместе с последним альморавидским государем кончилась под ударами кабилов Атласа кратковременная гегемония сахарцев. Старая неизгладимая вражда между кочевниками и оседлыми еще раз привела к крушению империи и подготовила создание новой империи (22 февраля 1145 года?).

Смерть Ташфина не положила конца войне даже в западной Берберии, так как власть в Марракеше перешла к его сыну, едва достигшему юношеского возраста. Поручив блокаду Тлемсена одному из своих помощников, халиф двинулся на Фес, которым овладел после девятимесячной осады, затем на Марракеш, который был взят приступом и отдан на поток и разграбление (1146 год).

После победы альмохадов юный альморавидский государь умолял Абд аль-Мумина пощадить его; Абд аль-Мумин было уже — совсем растрогался, но тут один из его сподвижников воскликнул: «Полно! Полно! Эй, альмохады! Абд аль-Мумин против нас! Он хочет взрастить львят на нашу шею!» А в это время один из альморавидских эмиров плюнул в лицо юному государю, упрекая его: «Кого ты умоляешь о пощаде, отца своего или человека, который может сжалиться над тобой? Будь же мужественным, как настоящий мужчина!» С этой вспышкой гордости угасла альморавидская династия.

Взятие Марракеша, однако, не означало еще торжества Абд аль-Мумина. Вскоре одно за другим вспыхнули восстания, сначала в Сусе, затем на атлантическом побережье, где все оставшиеся в живых бергвата взялись за оружие; возмущение распространилось и среди соседнего племени дуккала. К счастью для альмохадов, эти восстания не были ни заранее согласованными, ни одновременными, и к концу 1148 года Марокко полностью подчинилось новой власти.

Альмохады в Испании. Еще до того, как был взят Марракеш, альмохады были призваны в Испанию теми, кто восстал против альморавидов. Они обосновались, таким образом, в западной части Андалусии без большого труда, но и без заранее разработанного плана, так как, если даже допустить как вполне правдоподобное, что Абд аль-Мумин имел намерение вытеснить альморавидов из Испании, как и из Магриба, то он был слишком благоразумен, чтобы заниматься сразу несколькими делами. Поэтому отвечая на призыв, который был к нему обращен, он ограничился посылкой нескольких отрядов под командованием двух братьев Ибн Тумарта. Они повели себя в Испании, как в завоеванной стране, и вскоре восстановили против альмохадов всех и вся, вследствие чего были вынуждены оставить часть своих позиций. Потребовалось яростное наступление Альфонса VIII Кастильского на мусульманские земли, чтобы андалусцы вновь обратились за помощью к альмохадам. Это было сделано своевременно, так как христианский король уже осадил Кордову. Вслед за интервенцией альмохадов Абд аль-Мумин принял делегацию нотаблей из западной Андалусии, которые пришли заявить о признании его своим государем (1150 год). Но пока речь шла лишь о своего рода протекторате, довольно неопределенном и ограниченном.

Уничтожение хаммадидского государства. Во время первой кампании за Мулуей альмохады дошли до Тлемсена и Орана. Семь лет спустя новый поход завершился уничтожением хаммадидского государства. С тех пор как султан аль-Мансур перебрался из Кала в Бужи (1090 год), основанный его предшественником ан-Насиром (1062–1063 год), новая столица стала одним из главных городов Берберии.

«Здесь пристают корабли, — писал аль-Идриси во времена альмохадов, — сюда приходят караваны. Бужи— это склад товаров. Жители города богаты и больше чем в других местах проявляют мастерство в различных видах искусства и ремесел, так что торговля здесь процветает. Купцы этого города поддерживают связи с купцами западной Африки, а также с купцами Сахары и Востока; здесь хранится много разных товаров. Вокруг города — возделанные равнины, где собирают богатые урожаи пшеницы, ячменя и фруктов. Здесь строятся большие суда, корабли и галеры, так как соседние горы покрыты лесами и дают смолу и деготь высокого качества… Жители занимаются разработкой месторождений железа и добывают высококачественную руду. Одним словом, это город, где процветают промыслы».

Бужи выступал также как интеллектуальная столица. Один местный историк составил биографии 104 знаменитостей в области права, медицины, поэзии и религии, происходивших из этого города.

Ибн Тумарта шокировала свобода нравов жителей Бужи. Мужчины носили специальные туники, наряжались, как женщины, любили музыку и пили вино. В конце рамазана женщины и мужчины вместе гуляли по площади. Авторитет махди и удары дубинкой не смогли побороть эти дурные нравы.

Несмотря на продвижение хилялийцев, хаммадидское государство при аль-Мансуре переживало еще период полного процветания. Для борьбы против альморавидов султан усилил свои санхаджийские и зенатские контингенты арабскими наемниками и, взяв Тлемсен (1102–1103 годы), положил конец их продвижению на восток. Ему удалось также вернуть Бон и Константину, занятые Зиридами, и подавить берберские восстания.

После него силы Хаммадидов непрерывно убывали. Аль-Азизу (1104–1121 годы) удалось еще занять Джербу и отбросить арабов от Ходны, но его сын Яхья (1122–1152 годы), который думал только об охоте и о женщинах, не смог помешать нападению генуэзцев на Бужи (1136 год). Еще менее он был способен остановить нашествие альмохадов.

Временно урегулировав положение в Испании, Абд аль-Мумин, силы которого увеличились, решил нанести сильный удар по Среднему Магрибу. В большой тайне он направился форсированным маршем на Бужи. Его авангард без боя вошел в Алжир и Бужи, откуда Яхья бежал; затем его сын взял и разорил Кала (1151 год).

Сопротивление хилялийцев. Арабы поняли опасность. Они встретились с хорошо организованными кабилами, которые были в состоянии отнять у них преимущества, вырванные у слабых правителей. Шейхи Ифрикии, на время отказавшись от соперничества, решили объединиться и собственными силами отбросить врага на Дальний Запад — туда, откуда он пришел. Они сосредоточились близ Беджи и направились в полном беспорядке к Бужи. Абд аль-Мумин, который уже возвращался в Марокко, сделал полный разворот в Митидже и вел врага за собой вплоть до Сетифа. Хилялийцы сознавали, что они играют ва-банк. Они взяли с собой жен и детей, которые должны были служить ставкой в битве. Чтобы не было соблазна отступать, они даже спутали ноги своим верблюдам. После четырех дней резни альмохадская дисциплина взяла верх и арабы бежали, преследуемые альмохадами вплоть до Тебессы (1152 год). Абд аль-Мумин не стал мстить. Он разделил добычу между своими сподвижниками, но вернул семьи побежденным, а их шейхов с почестями принял в Марракеше.

От альмохадов к Муминидам. Поскольку позволяет судить об этом весьма сомнительная хронология, именно в это время Абд аль-Мумин принял решение использовать альмохадское движение к выгоде своей семьи. Неизвестно, исходила ли эта инициатива от него самого или от кого-нибудь из альмохадов или же от арабских вождей, которые только что выразили свою покорность. Во всяком случае, он без особого сопротивления согласился назначить в качестве преемника своего сына Абу Абдаллаха Мухаммеда вместо первоначально назначенного шейха Абу Хафса Омара. Несколько позднее, в 1156 году, он дал в управление другим своим сыновьям основные провинции империи («Lettres officielles», № 13 и 14). Правда, при каждом из них был альмохадский шейх, который наставлял и направлял его. К этому же времени относится начало официального различия между сайидами, то есть потомками Абд аль-Мумина, и шейхами, то есть потомками других знатных альмохадских фамилий.

Вполне вероятно, что учреждения, введенные махди, продолжали существовать без каких-либо видимых изменений; фактически же они с тех пор утратили свое содержание. Первоначально найденная Ибн Тумартом форма — нечто вроде федеративной аристократической республики, с которой берберы как будто мирились, — уступила место наследственной монархии, не очень-то нравившейся тем же берберам. Единственное имеющееся у нас указание на изменения, внесенные Абд аль-Мумином в систему махди, содержится в анонимной хронике «Аль-Хуляль аль-мавшийя» и относится к категории хафизов. При Абд аль-Мумине это уже не чтецы Корана. Автор хроники рассказывает, что они учатся ездить верхом, плавать и стрелять из лука и что они получают широкое общее образование. Это уж заставляет думать о школе по подготовке кадров.

Современники очень хорошо понимали значение мер, принятых Абд аль-Мумином. Если Абу Хафс Омар и большинство альмохадских шейхов так или иначе смирились с ними, то кое-кто встал на путь открытого мятежа, в частности два брата махди — Абд аль-Азиз и Иса, которые бежали из Феса, где они жили под надзором властей, и попытались захватить Марракеш (аль-Байдак и «Lettre officielle», № 11)· Однако Абд аль-Мумин был человек энергичный, и ему удалось навязать новый порядок.

Положение восточной и центральной Берберии. Христиане и хилялийцы. Катастрофа под Сетифом не положила конец хилялийскому нашествию. Халиф удовольствовался тем, что назначил наместника в Бужи, и вернулся в Марокко. Если зенатский массив Среднего Магриба оставался еще почти нетронутым, то Триполитания и Ифрикия претерпели уже непоправимые бедствия. В Триполитании завоеватели арабизировали часть берберов, но сами подвергались набегам неуловимых верблюдоводческих племен. От земледелия вокруг городов, и особенно от торговли, почти ничего не осталось. Порты приходили в упадок. Барка была частично покинута. Продолжали существовать лишь укрепленные города, такие, как Лебда, или же города, связанные с кочевниками договорами, например Авджала (к югу от Барки), которую арабы сохраняли для своей торговли. От Триполи до Джерида все было разорено. Порты восточного побережья Ифрикии сумели лучше защитить — себя. Габес ассимилировал своих новых хозяев — хилялийцев Бану Джами (1099 год). Вплоть до норманского завоевания они вели себя как оседлые государи, заботясь об экономическом процветании своих владений и их красе. Культура финиковой пальмы здесь по-прежнему находилась в цветущем состоянии, местная торговля процветала. Укрепленные города побережья избежали арабской опасности лишь ради того, чтобы попасть в руки христиан. Стремясь обеспечить господствующее положение в средиземноморской торговле, норманский граф Сицилии Рожер II, который уже владел Мессиной, предпринимал безуспешные попытки закрепиться на побережье Ифрикии (1118–1127 годы). Он пытался даже с помощью графа Барселоны и города Савоны организовать крестовый поход в Африку, но временно отказался от этих планов ради завоевания других норманских государств южной Италии, а также из-за споров с папой. Когда он получил от папы титул короля (1130 год), то вернулся к планам, о которых не переставая думал. Ему очень повезло, когда он смог поставить во главе экспедиций Великого эмира (адмирала) Георгия Антиохийского, который, так же как и его брат, оставил службу У зиридского правителя Махдии, передав в распоряжение короля свое глубокое знание арабского языка и африканского побережья. Рожер воспользовался тяжелым положением Ифрикии, чтобы навязать свой сюзеренитет Махдии и захватить Джербу (1134 год). Отсюда его флот наносил удары по Джиджелли (1143 год), небольшим портам между Шершелем и Тенесом, островам Керкенна и Триполи (1146 год). Взятие Триполи побудило его принять решение о длительной оккупации, разместив гарнизоны в каждом порту. В течение следующих двух лет Рожер захватил Габес, Махдию, Сфакс и Сус и положил конец власти Зиридов. Его территория простиралась от Триполи до Туниса. Сфакс продолжал жить рыбной ловлей и тем, что осталось от его оливковых насаждений, Сус — своей торговлей тканями. Король обеих Сицилий не старался завоевать Ифрикию и оставил туземцам оккупированных районов их администрацию и обычаи, не вмешиваясь в их религиозные дрязги.

Если города побережья сохранили следы былой роскоши, то Кайруан агонизировал: Горожане, разоренные поборами кочевников, покидали город. От Мансурии и Раккады остались только развалины. Арабы опустошили равнины Центра и западной Ифрикии, заняли Карфаген и богатую равнину Беджи. Несмотря на внутренние распри и смену правительств, Тунис смог установить торговые сношения с могущественными соседними племенами и повысить свое благосостояние. Снабжение Джерида хлебом зависело от милости кочевников. Они навязали свое покровительство Багаи и завладели землями Заба, откуда изгнали берберских землевладельцев. Стало опасно выходить за пределы городов. Однако нашествие не пошло дальше Ходны, Бабора и мыса Бугарун.

Города Нумидии подвергались меньшей опасности, чем города Ифрикии. Константина даже заключила выгодное соглашение с кочевниками, но неуверенность в стране возрастала.

От Триполитании до Ходны не было единообразного режима. Отношения между берберами и арабами варьировали в зависимости от соотношения сил противников. Если кочевники были полностью хозяевами равнины Беджи, где прежние владельцы оказались низведенными до положения крепостных, то жителям Бадиса (у подножия Ореса) и Багаи они навязали обременительную и довольно неопределенную опеку, которая все же позволяла кое-как существовать торговле и земледелию. В укрепленных городах к северу от Кала соглашения, которые гарантировали семьям убитых в ссоре цену крови, уплачиваемую стороной убийцы, никогда не выполнялись, если виновными были арабы. И лишь города с таким прочным положением, как Тунис или Константина, могли без большого риска привлекать кочевников к организации своей торговли и к использованию своих земель.

Оккупация Ифрикии. Христианское вторжение, косвенными виновниками которого были и хилялийцы, не оставило их безучастными. Несомненно, их приверженность исламу по сравнению с альморавидами и альмохадами могла показаться более чем прохладной, но при соприкосновении с неверными она возгорелась до такой степени, что побудила их отказаться от помощи Рожеру II в борьбе против нашествия альмохадов в 1151 году. Позднее, на христианской территории, они пытались поддерживать мятежи, вызванные приказом одного из военачальников читать проповеди против альмохадов. Но даже и здесь их рвение не заходило так далеко, чтобы устоять перед субсидиями норманнов. Одобряли ли они намерения альмохадов или же боялись нового разгрома, подобно Сетифскому, но они, во всяком случае, не воспротивились походу Абд аль-Мумина в Ифрикию, и даже, по словам одного арабского историка, «их главные вожди присоединились к его свите».

Если верить Ибн аль-Асиру, завоевание Ифрикии подготовлялось давно. Действительно, взятие Махдии датируется 1156 годом, и тотчас же после этого мусульманские жители древней зиридской столицы, укрывшиеся в ближайшем селении Завила, послали к Абд аль-Мумину делегацию с просьбой помочь им вернуться в свой город. Их просьбу он принял во внимание, но ему потребовалось более двух лет, чтобы как следует подготовиться к этому победоносному походу. Вместе с армией он покинул Марракеш, а его флот в это время взял курс на восток (1159 год). Для снабжения армии на пути ее следования были устроены склады зерна. Дисциплина альмохадских войск производила сильное впечатление на население. Их прибытие в Ифрикию быстро положило конец анархии. Абд аль-Мумин подчинил мелкие династии, возникшие после падения зиридской империи, вошел в Тунис и Сус, а затем приступил к осаде Махдии. Потребовалось несколько месяцев суровой блокады и понадобился разгром пришедшего на помощь сицилийского флота чтобы город согласился на почетную капитуляцию (22 января 1160 года). Падение его означало конец норманского господства в Африке. Король Сицилии даже не попытался что-либо предпринять в ответ на это. В Палермо с полным основанием считали, что было бы неблагоразумным начинать войну против альмохадской державы в момент, когда королевство должно было сохранять свои силы для неизбежной борьбы против императора Барбароссы, от исхода которой зависело его дальнейшее существование.

Этапы альмохадских завоеваний

Завоевание Ифрикии Абд аль-Мумином было исключительно важной датой в истории Магриба: впервые за долгое время или, быть может, в первый раз эта огромная страна была политически объединена под властью вождей, вышедших из ее коренного населения. И это объединение, уже подготовленное в какой-то мере Фатимидами и их котама, было делом оседлых горцев. Однако в тот самый час, когда совершалось это великое дело, Абд аль-Мумин принял решение, которое привело его к гибели. Сознавая могущество кочевых арабов в Ифрикии, он хотел сокрушить его и одновременно пополнить войска для задуманных им операций в Испании. Возможно также, он был не прочь иметь под рукой своих людей, которые позволили бы ему в случае необходимости упрочить свою совсем еще молодую династию. Итак, он силой переселил на Дальний Магриб несколько арабских племен и расселил их на приатлантических равнинах, обезлюдевших в результате истребления племен бергвата и дуккала, восставших двенадцатью годами ранее. Таким образом, в тот самый момент, когда торжество оседлых берберов было только что обеспечено, он отдал всю западную часть Магриба кочевым арабам, которые принесли с собой свой образ жизни и свои анархические замашки.

Волнения в Испании. Ибн Марданиш. Вести из Испании положили конец пребыванию армии альмохадов в Ифрикии.

Альмохадский протекторат над западной частью Андалусии был, несомненно, упрочен, но остальная часть Андалусии и Левант ускользнули из-под власти Абд аль-Мумина и составили независимое государство, во главе которого находился, — с какого именно времени, установить довольно трудно, — испанец христианского происхождения Ибн Марданиш (Мартинес?). Единственное, что нам достоверно известно, это то, что с 1153 года Абд аль-Мумин предлагал ему выразить свою покорность («Lettre officielle», № 10). Отнюдь не склонный к повиновению, он выступил в качестве врага альмохадов, зел переговоры с христианскими государями — своими соседями и даже воспользовался кампанией халифа в Ифрикии, чтобы расширить свои владения к западу и угрожать Кордове. Абд аль-Мумин, находившийся в апогее своего могущества, не мог терпеть подобного положения; впервые в своей жизни он переправился через пролив и пробыл два месяца в Гибралтаре, давая указания на месте (1161 год).

Альмохадам не без труда удалось отбросить Ибн Марданиша к востоку и вернуть себе Гранаду, которой тот овладел при внезапном налете, но отнюдь не разгромить его (1162 год). Этот полууспех не устраивал Абд аль-Мумина. Вместе со своим сыном Абу Якубом Юсефом, которого он только что провозгласил своим наследником вместо Мухаммеда, сочтенного недостойным этого, он в начале 1163 года поселился в крепости Рибат аль-Фатх (Рабат), которую строил с 1150 года. Здесь он сосредоточил многочисленные войска и большой флот («Равд аль-Киртас»), предназначенные, несомненно, для войны в Испании. Но смерть помешала его планам. Он скончался в Рибат аль-Фатхе в мае 1163 года.

Правление халифа. Абд аль-Мумин не довольствовался ролью завоевателя, он хотел привести в порядок завоеванные районы. В «Киртас» утверждается, что в 1159 году он приступил к обмеру земельных угодий на обширной территории от Киренаики до Атлантического океана. «Из этой площади была исключена треть, занятая горами, реками, солеными озерами, дорогами и пустынями. Остальные две трети были обложены земельным налогом (харадж) и было определено, сколько должно платить каждое племя зерном и деньгами. Это было новшеством в Берберии».

Этот кадастр, будучи нововведением главы государства, который заботился об обеспечении поступлений в казну, находил свое обоснование в религиозных воззрениях халифа. В его глазах правоверной была только община альмохадов. Все мусульмане неальмохады и даже альмохады, подозреваемые в недостаточно пылкой приверженности движению, входили в категорию неверных Община была вправе захватить их имущество, становившееся хабусом, пользователи которого платили харадж. Государство взимало в свою пользу большую часть этого хараджа; вместе с кораническими налогами его хватало для пополнения казны.

Впрочем, не все племена подлежали обложению хараджем. Абд аль-Мумин и его преемники не ограничивались тем, что привлекали кочевников для несения военной службы в Испании, и использовали их для поддержания внутреннего порядка в Берберии. Так, хилялийцы заняли земли общины в Марокко; зенатскому племени бану абд аль-вад была предоставлена часть территории между Миной и Мулуей; еще одно племя стояло лагерем в районе Бужи. Эти племена махзен не только были освобождены от хараджа, но и взимали этот налог с оседлых племен. Они располагали рабами, которые обрабатывали их земли, и могли свободно пасти свои стада. Взамен они были обязаны нести военную службу халифу и составляли джиш альмохадов.

Абу Якуб Юсеф. Каким бы ни был его престиж, Абд аль-Мумин был вынужден считаться с обидчивостью и влиянием шейхов, чтобы обеспечить своему сыну право наследования. Ему уже пришлось отменить в пользу Абу Якуба Юсефа свое прежнее решение, в силу которого наследником был назначен другой из его сыновей.

В хрониках можно найти несколько противоречивых версий о приходе к власти Абу Якуба; даже Ибн Халдун приводит два разных рассказа об этом событии. По одной версии, новый государь был признан без каких-либо возражений; по другой — он оказался объектом более или менее открытой оппозиции со стороны Абу Хафса Омара и нескольких альмохадских шейхов и смог принять халифский титул только пять лет спустя после смерти отца, вслед за победой над восставшим племенем гомара. «Lettres officielles almohades», опубликованные Леви-Провансалем (письмо № 24), склоняют именно к этой второй версии.

Абд аль-Мумин производил впечатление великого государя, это был неутомимый завоеватель, правитель с новыми и твердыми взглядами, человек, обладавший чувством изящного. Он оставил своему сыну обширную империю, включавшую весь Магриб и большую часть мусульманской Испании. Взяв власть, Абу Якуб (1163–1184 годы) показал, что он вовсе не «тряпка». По совету отца он обратился к нетронутому резерву, каким являлись арабские племена. С их боевыми контингентами он возобновил войну против Ибн Марданиша, который при поддержке христианских королей Арагона, Кастилии и Барселоны снова стал совершать набеги на альмохад-скую территорию (1170 год). Измены, жертвой которых был Ибн Марданиш, и его смерть при осаде Мурсии облегчили победу Абу Якуба. Сыновья мятежника поступили на службу к халифу, и вся мусульманская Испания признала власть альмохадов (1172 год).

Мятежи в Магрибе. Абу Якуб нашел случай проявить свою энергию не только в Испании, но и в Магрибе. Вскоре после смерти Абд аль-Мумина на севере Марокко восстало племя гомара, которое увлекло за собой своих соседей санхаджа. Абу Хафсу Омару не удалось задушить восстание, которое к тому же перекинулось со средиземноморского побережья на Уэргу. В конце концов Абу Якуб принял на себя руководство операциями и обуздал горцев в 1167 году («Lettre officielle», № 24).

Едва он кончил здесь свои дела, как ему пришлось перенести внимание на другую окраину Магриба: жители Гафсы, стонавшие под гнетом своих альмохадских господ, восстали и призвали к себе в вожди потомка династии, царствовавшей в этом городе до альмохадского завоевания. Вначале здесь также были применены слишком слабые средства; более того, мятежники всячески поощрялись одним авантюристом армянского происхождения — Каракушем, который, обосновавшись в Триполитании начиная с 1172 года, желал, конечно, захватить и Ифрикию. Восстание было подавлено лишь после того, как Абу Якуб осадил и взял Гафсу (1180 год). Напрасно халиф переселял в Марокко несколько родов восставшего арабского племени рийях; он оставил восточную Берберию, озлобленную голодом, лишенную покоя из-за грабежей и готовую принять вождей, призывавших к мятежу.

Священная война в Испании. Вскоре после поражения Ибн Марданиша Абу Якуб заключил с христианами перемирие на семь лет; в течение нескольких лет ото перемирие кое-как соблюдалось, затем было нарушено христианами, вождем которых стал король Леона Альфонс IX. Занятый делами Ифрикии, Абу Якуб сначала ничего не мог предпринять в ответ на это и только в 1184 году организовал поход против города Сантарема, в котором и погиб в возрасте сорока шести лет. Ему наследовал, не встретив каких-либо затруднений, его 25-летний сын Абу Юсеф Якуб, прозванный впоследствии аль-Мансур.

Восстание Бану Ганийя. В Восточном и Центральном Магрибе, разоренном нашествием бедуинов и постепенно освобождавшемся от альмохадского владычества, вновь началось брожение, связанное е необычайными приключениями двух кондотьеров с острова Мальорки. Альморавиды Бану Ганийя отнюдь не довольствовались тем, что выкроили себе княжество на Балеарских островах, облагая поборами средиземноморскую торговлю. Им было известно о восстаниях в Ифрикии и о недовольстве жителей старой хаммадидской столицы, а также о слабости альмохадских гарнизонов. Внезапно Али ибн Ганийя высадил близ Бужи четыре тысячи «носящих покрывало» и, не встретив сопротивления, занял город (13 ноября 1184 года). Он легко привлек на свою сторону лишившихся земель хаммадидских князей, а главное, хилялийские племена. Быстро овладев с помощью арабов Алжиром, Милианой и Кала Хаммадидов, он осадил Константину. Новому халифу потребовалось много усилий, чтобы после восстановления пошатнувшегося было положения в Испании вернуть себе города в Среднем Магрибе, освободить Константину и отбросить Али и его брата Яхью к Джериду. По воле случая поражение привело Бану Ганийя в район, наболее благоприятный для их замыслов. Они нашли там племена, враждебные к альмохадским властям, и смогли объединить их силы e туркменскими солдатами Каракуша, уже овладевшими Феззаном и Триполитанией благодаря поддержке крупного кочевого племени бану сулейм, которое еще не дошло до Магриба.

Али и Каракуш, которых аббасидский халиф облек специальными полномочиями, оккупировали Ифрикию, за исключением Туниса и Махдии. Аль-Мансуру с небольшой, хорошо дисциплинированной армией удалось разбить их близ Габеса и с боем овладеть Гафсой, которую он сурово наказал за ее «измену» с альморавидами; затем аль-Мансур произвел массовое переселение в Марокко родов и кочевий трех арабских племен. Его триумф был эфемерным. Окраинное положение Ифрикии не позволяло властителям Дальнего Магриба рассчитывать на ее верность. Яхья, который после смерти брата Али встал во главе альморавидов, снова появился в Джериде, отделался с помощью сулеймидов (бану сулейм) от туркменов Каракуша, оказавшихся слишком требовательными союзниками, взял Махдию, где один альмохадский эмир объявил себя независимым, укрепил Габес, сделав его своей столицей, занял Беджу, Бискру, Кайруан, Бон и, наконец, овладел Тунисом (1203 год). Благодаря армии, в которой преобладали арабские (хилялийские или сулеймидские) контингенты, ему удалось создать в восточной Берберии альморавидскую империю, простиравшуюся от Бона до Джебель-Нефусы и доходившую на юге до Бискры.

Аларкос. Аль-Мансур ограничился кратковременной кампанией в Ифрикии. Его основное внимание было обращено на Марокко и особенно на Испанию. В момент его прихода к власти положение в Испании было сложным. Королю Кастилии Альфонсу VIII после долгой осады удалось с помощью короля Арагона отнять у альмохадов Куэнку (1177 год), в то время как король Леона вступил на земли Эстремадуры. Эти успехи вызвали общее наступление на мусульман. Архиепископ Толедский, в такой же мере полководец, в какой и сановник церкви, повел рыцарей только что основанного ордена Алькантары на земли Кордовы и Хаэна. Царствование Абу Якуба закончилось разгромом у Сантарема. Халиф аль-Мансур ограничился тем, что на скорую руку восстановил положение, затем, закончив кампанию в Ифрикии, начал тщательную подготовку к реваншу. Пытаясь предотвратить опасность, Альфонс обратился к кортесам за субсидиями на предстоящую кампанию и добивался помощи Леона и Наварры. Однако он не получил помощь, на которую рассчитывал, и даже не смог использовать все военные ресурсы Кастилии. Тем не менее он без колебаний бросил свою наспех собранную и малодисциплинированную армию против альмохадских войск, которые нанесли ему жестокое поражение при Аларкосе (к западу от нынешнего Сьюдад Реаль 18 июля 1196 года). После этого аль-Мансур направил экспедиции против Толедо, Мадрида, Алькалы и Куэнки.

Альмохадская империя при аль-Мансуре. Большинство арабских историков говорит о царствовании Якуба аль-Мансура как о самом блестящем периоде альмохадской империи. Совсем недавно (в 1946 году) марокканский историк Мухаммед ар-Рашид Мулин опубликовал на арабском языке исследование, посвященное эпохе альмохадов.

Действительно, если не считать восстания Бану Ганийя, которое было быстро подавлено, по крайней мере на некоторое время, правление аль-Мансура было очень спокойным: ни восстаний племен даже тогда, когда альморавиды пытались восстановить свою власть; почти никаких семейных историй; никакого противодействия со стороны альмохадских шейхов, которые, кажется, признали как совершившийся факт верховенство Муминидов. В стране царствовал мир; это было время, когда женщина могла «пройти от Барки до уэда Нун, не встретив никого, кто бы обидел ее или хотя бы заговорил с ней».

Это было также время расцвета альмохадского зодчества, который начался еще при Абд аль-Мумине. Тогда начали или закончили строительство многих больших мечетей. Вокруг крепости Рибат аль-Фатх поднялся новый город гигантских размеров. В Марракеше было построено несколько общественно полезных сооружений: водопровод для питьевой воды, госпиталь, дороги. Наконец, государь, человек весьма просвещенный, которого тянуло к интеллектуальной жизни, создал при дворе кружок поэтов, ученых и философов, где появлялся Аверроэс до того, как на время впал в немилость.

Одновременно с расцветом в альмохадской империи происходили глубокие перемены, ускорившие ее гибель. Об этом, к сожалению, мы имеем только отрывочные сведения, не всегда точные и сводящиеся в общем и целом скорее к предположениям, чем к несомненным выводам. Тем не менее вполне достоверно, что при Якубе аль-Мансуре альмохадское учение, которое при его отце и деде постепенно «догматизировалось», другими словами, теряло свою жизненность, вновь стало предметом серьезной заботы и снова окрепло. Евреям было приказано носить особую одежду; маликиты подвергались преследованиям, а их книги сжигались (аль-Марракуши приводит список маликитских работ, которые на его глазах сжигались в Фесе); философы испытывали тревогу и беспокойство. Более того, халиф ратовал за возврат к двум основным источникам — Корану и Преданию — при исключении всех других, то есть, подчеркивает аль-Марракуши, при исключении самого махди. Позднее в письме, которое цитируется в анонимной хронике «Аль-Хуляль аль-мавшийя», альмохадский халиф аль-Мамун утверждал даже, что аль-Мансур в глубине души и совести отвергал учение Ибн Тумарта и что, если бы не его внезапная смерть, он, без сомнения, высказал бы свои взгляды публично. Вообще здесь много неясностей, и категорические утверждения были бы неуместны; тем не менее можно думать, что в последние годы правления аль-Мансура в Марракеше царило известное беспокойство и что теоретические основы альмохадского движения более или менее открыто ставились под сомнение.

Халиф ан-Насир. Наследник аль-Мансура был не из тех, кто мог внести успокоение при столь серьезных обстоятельствах. Среди довольно условных портретов, которые обычно дают своим государям магрибские хроники, портрет Мухаммеда ан-Насира (1199–1214 годы), данный аль-Марракуши, поражает своей удивительно ясной обрисовкой образа. Вот как он описывает этого восемнадцатилетнего монарха: «…Он часто опускал глаза и был очень молчалив, главным образом из-за дефекта речи, которым страдал; он был непроницаем, но вместе с тем мягок, храбр, «о не склонен к пролитию крови и едва ли стремился совершить что-либо помимо того, что хорошо изучил…» К этому можно добавить следующее замечание из «Киртас»: «Он не способен был доводить дело до конца, не прилагая больших усилий, и один руководил своим государством, полагаясь только на собственное разумение». И вот этот-то робкий и одинокий молодой человек получил в свое распоряжение огромную империю, не столь прочную и сплоченную, как это могло показаться на первый взгляд.

Покорение Ифрикии и правление Абу Мухаммеда ибн Хафса. Победа при Аларкосе ослабила на время сопротивление христиан. Халиф ан-Насир воспользовался этим, чтобы сосредоточить свои усилия против альморавидов восточной Берберии, тирания которых тяготила население. Его флот снова взял Тунис, а его армия вошла в Гафсу, затем в Махдию. Яхья, побежденный в ожесточенной битве, бежал в пустыню.

Ан-Насир считал, что Ифрикия выдержит новые альморавидские нападения только в том случае, если она будет находиться в сильных руках. С этой целью он выбрал наместника, которого хотел сделать настоящим вице-королем, не из своей семьи, а поручил этот пост шейху Абу Мухаммеду, не имевшему себе равных после двойного триумфа — над Альфонсом Кастильским и над Яхьей. Это назначение приобретало особую важность в связи с тем, что Абу Мухаммед был сыном того самого Абу Хафса, лояльность которого позволила Абд аль-Мумину стать халифом. По утверждению одного арабского автора, чтобы сломить сопротивление шейха, ан-Насир заявил ему, что считает его равным себе и согласен в случае необходимости уступить ему свое место в Марракеше. Само собой разумеется, что влияние Хафсидов на общину оставалось довольно сильным, если халиф сохранял за ними привилегированное положение в империи.

Пост, доверенный Абу Мухаммеду, был далеко не синекурой. Ему приходилось бороться против беспрестанных мятежей, вызываемых необычайной активностью Яхьи, противопоставляя арабам альморавидской армии арабов из соперничающих с ними племен. Победа, которую он одержал при поддержке бану сулейм у Шебру (близ Тебессы), отбросила Яхью в Средний Магриб, где арабы его армии и зената, освободившиеся от санхаджийского засилья, сообща опустошили страну, которая от этого уже не оправилась. «Очаги там погашены, отмечал два века спустя Ибн Халдун, — и не слышно пения петухов». Свою последнюю ставку в этой игре случайностей Яхья сделал уже не в Берберии, а в Триполитании, куда загнал его Абу Мухаммед. За Яхью стояли шейхи арабских племен, которым энергичное правительство Ифрикии рискнуло запретить доступ к пастбищам и не давало возможности грабить. Битва в Джебель-Нефусе была одним из самых значительных «дней арабов» в Берберии. В качестве залога своей победы кочевники альморавидской армии взяли с собой в сражение свои семьи и свое имущество. Они потеряли все и были вынуждены в беспорядке бежать на юг (1209 год). Однако на этом карьера Яхьи не кончилась. Изгнанный из Ифрикии и Триполитании, он сумел отнять у своего бывшего союзника Каракуша, которого он распял на кресте, Ваддан (в оазисе Джофра) и соседние с ним оазисы (1212 год). Там он выжидал часа, когда снова сможет появиться в Магрибе, доступ в который был ему прегражден Абу Мухаммедом.

Итак, отныне Ифрикия была избавлена от альморавидской опасности, но ценой почти полной независимости, предоставленной ее наместнику. Становилось все более и более ясным, что эта провинция была слишком удалена от Марракеша и имела слишком много своеобразия в управлении, чтобы власть халифа могла быть там эффективной. С другой стороны, назначение одного из Хафсидов в Тунис доказывает, что престиж альмохадских шейхов по-прежнему оставался довольно значительным и, без сомнения, усиливался в той мере, в какой это позволяла бесцветная личность халифа.

Лас Навас де Толоса. В борьбе против альморавидов халиф целиком полагался на хафсидского шейха, тем более что испанские дела поглощали все его внимание. Альфонс готовился к реваншу за Аларкос, призвав на помощь всех государей Испании, короля Португалии и даже папу, который проповедовал крестовый поход против альмохадов. Со всех сторон съезжались рыцари и искатели приключений. Ан-Насир счел положение достаточно серьезным, чтобы покинуть Марракеш и принять командование армией (февраль 1211 года). Кампания была длительной и кончилась катастрофой. Сильная христианская армия, в которой была представлена вся Испания, кроме Леона, перешла Сьерра-Морену и 16 июля 1212 года нанесла решающее поражение альмохадам при аль-Окабе (Лас Навас де Толоса). Только чума остановила триумфальное шествие христиан на юг. Ответные действия, предпринятые альмохадским полководцем Абу Саидом, сначала довольно успешные, закончились новым поражением (1213 год). На следующий год, когда Альфонс умер, уже начался развал мусульманских владений в Испании.

Развал империи. Халифу было не под силу справиться со столь серьезным положением. Он вернулся в Марокко, чтобы отречься в пользу своего сына Юсефа аль-Мустансира, и умер при обстоятельствах, оставшихся довольно темными, поскольку в хрониках о них рассказывается по-разному (декабрь 1213 или январь 1214 года). Аль-Мустансир (1214–1224 годы), которому было всего шестнадцать лет и который думал только о развлечениях, получил тяжелое наследство. Если в отношении защиты Ифрикии он мог положиться на Абу Мухаммеда, то Средний Магриб, предоставленный зената, ускользал из-под его контроля. Даже в Марокко племена бану мерин, подчинявшиеся до этого альмохадским властям, стали посылать разбойничьи шайки вплоть до самого Телля. Положение стало еще более серьезным после смерти Абу Мухаммеда (1222 год). Правительственный совет назначил преемником его сына; однако халиф, которого беспокоила независимость Хафсидов, отозвал его и заменил бездарным наместником. Яхья воспользовался этим, чтобы вновь появиться в Среднем Магрибе, где он вел войну в течение десяти лет, пока не стал просто главой банды (1226–1237 годы).

Последние годы монархии (1224–1269 годы) были омрачены соперничеством между потомками Абд аль-Мумина и шейхами, которые во имя традиций настаивали на том, чтобы новый халиф представлялся им для получения от них инвеституры (байат аль-хасса — провозглашение избранными). Следует также подчеркнуть участившиеся случаи вмешательства в дела страны арабских племен, поселившихся в Марокко, которые по просьбе различных претендентов вступали, часто не стремясь к этому, в политическую игру, и так довольно запутанную в те времена. Таким образом, эти арабы, жившие в Марокко каких-нибудь три четверти века, мало-помалу превратились в подчас решающую политическую силу и оставались таковой вплоть до начала XX века.

Абу Мухаммед Абд аль-Вахид был задушен (1224 год), а его преемник аль-Адиль утоплен в дворцовом бассейне (1227 год). После этого оказалось два претендента на халифат: аль-Мамун, брат аль-Адиля, в Андалусии и Яхья ибн ан-Насир, кандидат шейхов, в Марракеше. Начавшаяся гражданская война позволила христианам вмешаться в дела Магриба… Король Фернандо III предоставил аль-Мамуну двенадцать тысяч всадников, чтобы захватить Марракеш (1230 год). Победа аль-Мамуна ознаменовала начало жестокой реакции, направленной против альмохадов. Он уничтожал шейхов и их семьи, принял ряд политических мер, противоположных тем, которые принимались его предшественниками, и с высокой кафедры касбы отрекся ради суннизма от учения махди, самую память о котором предал проклятию.

В уплату за долг он разрешил королю Кастилии построить церковь богоматери, где христиане могли публично отправлять свой религиозный культ. Эта церковь была разрушена в 1232 году, но Марракешское епископство существовало вплоть до XIV века, пока там находились христианские войска, которые сохраняли за собой право совершать богослужение, по крайней мере в частном порядке. Аль-Мамун обязался даже препятствовать находившимся на его службе христианам отрекаться от своей веры и в то же время обязался мириться с обращениями в христианство, которые могли бы произойти на его землях. До чего же докатилось альмохадское государство после 1228 года, если его правитель мог принять подобные условия!

Фернандо III извлек еще одну выгоду из этого кризиса. Когда он стал общим государем Кастилии и Леона, перед ним находилось уже не единое альмохадское государство, а мелкие мусульманские королевства Валенсии, Мурсии и Архоны (к северо-западу от Хаэна близ Андухара). Наиболее значительный из трех королей, король Мурсии, который властвовал на всем Юго-Востоке (от Аликанте до Альхамы), объявил себя вассалом Фернандо III (1241 год), а король Архоны, столицей которого стала Гранада, просил его о союзе (1246 год). Два года спустя в результате взятия Севильи Фернандо распространил свою власть на всю мусульманскую Испанию, за исключением Гранадского королевства, где Насриды, кое-как просуществовав два с половиной века, дали возможность андалусской цивилизации сверкнуть в последний раз. Он умер в то время, когда готовилась высадка в Марокко (1252 год). С его смертью закончился героический период реконкисты — отвоевания мусульманских земель Испании.

В Берберии власть альмохадов испытала не менее сильные удары. Яхья использовал отсутствие халифа, задержанного осадой Сеуты, и оппозицию, вызванную его альмохадской политикой, чтобы вернуть Марракеш. Аль-Мамун умер на обратном пути (1232 год). Борьбу против Яхьи пришлось продолжать его юному сыну ар-Рашиду (1232–1242 годы), который овладел своей столицей лишь после того, как его соперник был убит.

Единство империи, уже подорванное неудачами в Испании, не выдержало дворцовых революций. Эмир Тлемсена Ягморасан ибн Зайян провозгласил свою независимость и создал зенатское государство Абдальвадидов (1235–1236 год). В Ифрикии наместник из рода Хафсидов Абу Закария порвал с халифом (1228 год), затем принял титул эмира и сделал Тунис своей столицей (1236–1237 год).

Однако Севилья признала ар-Рашида в качестве халифа в 1238 году, а несколько месяцев спустя Ибн аль-Ахмар из династии гранадских Насридов вел переговоры с правителем Марракеша; эти факты свидетельствуют о полнейшей неразберихе, которая царила во всем том, что было альмохадской империей. При ас-Саиде (1242–1248 годы) положение еще более осложнилось: Хафсиды расширили свои завоевания вплоть до Тлемсена, тогда как Мериниды просачивались к Мекнесу и взимали налоги повсюду, где только водворялись Тогда ас-Саид сделал последнее огромное усилие, пытаясь восстановить целостность альмохадской империи по крайней мере в Магрибе. Решив дойти до Туниса, он вынудил Меринидов вступить в переговоры и даже предоставить в его распоряжение символический контингент войск; оставалось, кажется, лишь поскорее справиться с Абдальвадидами, как вдруг он попал в засаду и был убит. Армия тотчас же отхлынула обратно к Марокко. Мериниды ждали ее между Мулуей и Герсифом. Тут они уничтожили ее и вскоре после этого захватили Фес. От власти альмохадов остался только призрак.

Омару аль-Мортаде (1248–1266 годы), территория которого на севере ограничивалась Умм ар-Рбией, пришлось согласиться на уплату дани, чтобы спасти Марракеш (12,62 год). В час опасности альмохады ослабляли свои позиции еще и семейными распрями. Двоюродный брат аль-Мортады Абу Даббус перешел на сторону врага, сверг халифа и занял его место (1266 год). И вот тогда-то Меринид, который счел это предательством со стороны союзника, положил конец альмохадской династии, захватив Марракеш (сентябрь 1269 года).

IV. Альмохадская цивилизация

Халифы. Альмохадское господство, казалось, предвещало трудные времена для цивилизации. Махди не терпел никаких отступлений в делах веры, осуждал роскошь в одежде и изгонял из обихода музыкальные инструменты. В «Киртас» утверждается, что как только Абд аль-Мумин вошел в Фес, он приказал замазать известью резьбу и позолоту Большой мечети. Возможно, что первые альмохады осуждали украшательство зданий, которое претило их суровости. И тем не менее, если такие чувства и существовали, они быстро растаяли при соприкосновении с необходимостью упрочить власть и особенно при контакте с андалусской средой. При Абд аль-Мумине было построено несколько обильно украшенных мечетей, в том числе две Кутубии (первая из которых была разрушена по его приказу из-за ошибки при планировке) и мечеть в Тинмеле. На склоне своих дней, будучи уже на испанской земле, Абд аль-Мумин «приглашал поэтов, которых до этого он никогда не принимал даже по их просьбе».

Начиная с Абу Якуба, невозможно отделить Испанию от Магриба, или, вернее, Магриб от Испании, которая стала объектом нежной любви халифов. Сын Абд аль-Мумина отбросил всякое пуританство. Ему больше нравилась Севилья — столица наслаждений, чем Кордова — интеллектуальная метрополия. Однако он не презирал культуры. При первом же свидании с Ибн Рушдом (Аверроэсом) он поразил его своей эрудицией в области философии и находил такое удовольствие в общении с Ибн Туфейлем, что, как рассказывает один из учеников ученого, «оставался с щим во дворце дни и ночи, никуда не выходя». Он вел строительство Большой мечети в Севилье, заложил фундамент ее минарета, знаменитой Хиральды, и составил план касбы Марракеша, дворец и стены которой были им построены, но не сохранились до наших дней.

План мечети в Тинмеле (по H. Terrasse, «L'art hispano-mauresque des origines au XIIIe siecles, табл. 50, стр. 305). В глаза бросаются симметрия и прекрасная композиция здания

Аль-Мансур, как и его отец, был воспитан на андалусской культуре. Это был не только полководец, но и строитель, автор проекта мечети Марракешской касбы, Хиральды, ансамбля монументальных стен и ворот Рабата и, наконец, оставшейся недостроенной гигантской мечети Хасана в Рабате. Благодаря альмохадским халифам испано-мавританское искусство широко распространилось в Берберии. Что касается берберов и арабов, которые стояли гарнизонами в городах Испании, они тем более ощущали на себе андалусские влияния.

Хозяйственная деятельность. Андалусская цивилизация становилась тем более блестящей, что совпадала по времени с восстановлением порядка, внесенного альмохадами в деятельность государственной власти. Халифы положили конец финансовой неразберихе удельных королевств и покровительствовали земледелию «благословенной страны», как назвал ее один арабский писатель XII века. Промышленность и ремесла по-прежнему процветали. В Хаэне торговали шелковичными червями; в Аликанте существовали судостроительные верфи; в Альмерии работали восемьсот шелкоткацких станков, здесь же изготовляли медные и железные инструменты. Эта промышленная деятельность не могла не оказать влияния и на Магриб. Сеута, так же как и Хатива, славилась своим производством бумаги, называемой «себти»; в Фесе также работали бумагоделательные мастерские.

Торговля была очень оживленной. В Аликанте, Альмерии, Кордове находились прославленные рынки. Испания вывозила, главным образом в Марокко, лес, а также зерно, промышленные изделия, ткани, восточные товары. Альмохады перестроили монетную систему, установленную альморавидами. Вместо того чтобы заключать надпись на динарах в круг, они стали частично ограничивать ее квадратом и приняли за единицу своей системы «двойной динар», который лучше соответствовал античному динару.

Магриб торговал не только с Испанией. Тунис, Бужи, Константина, Оран, Тлемсен, Сеута (в 1236 году в Сеуте существовал марсельский фундук — fundicum marcilliense) обменивались товарами с Пизой, Генуей, Венецией, Марселем. Источники, обработанные А. Е. Сайу, осветили порядок и методы ведения дел, которым следовали купцы Ифрикии, поддерживая деловые отношения с христианами.

Во времена альмохадов мусульмане, первыми разработавшие формы своей торговли в соответствии с потребностями международного обмена, усовершенствовали свои методы, которые перенимали у них и христиане. Несмотря на различия в религии, несмотря даже на развитие пиратства, которое не поддавалось контролю африканских государей, связи и обмен между христианами и мусульманами непрерывно развивались. В XII и в начале XIII века христианские купцы не только приезжали заключать сделки в Тунис, но и оставались там на жительство. Они покупали в Магрибе шкуры овец и коз, а также воск и продавали там ткани, восточные товары и даже вина.

Самыми активными были пизанцы, которым удалось добиться, заключив некое подобие договора, гарантий для себя и своих товаров (1157 год). Для хранения товаров им был выделен фундук, а по отношению к ним самим старались избегать какой-либо бесцеремонности. В самом начале XIII века купцы Туниса обратились с дружественными и настойчивыми письмами к одному пизанцу, который покинул их город вследствие наложения ареста на его товары, и старались успокоить его. «Возвращайся без всяких колебаний, — настаивал драгоман, — ты везде найдешь прекрасный прием, так же как и все твои спутники. Товары стоят дешево, и ты сможешь закупить все, что тебе нужно». А кожевник-мусульманин добавлял: «Здесь спокойствие, и дела в хорошем состоянии, даже лучше, чем во время твоего отъезда. Вы будете приняты, и с вами будут обращаться здесь так же хорошо, как и прежде». Эти письма свидетельствуют о личных дружественных связях между купцами Пизы и Туниса. Поэтому пизанцы вели в Ифрикии значительные торговые операции. Они обменивали свои товары, главным образом зерно, на шерсть, кожи, квасцы и воск. Мусульмане настолько доверяли им, что иногда даже предоставляли кредит.

Генуэзцы и марсельцы вели дела, как это было принято среди европейского купечества: обычные ссуды, теоретически без процентов; морские ссуды, при которых допускалось высокое вознаграждение, так как риск, связанный с морем, относился за счет заимодавца; договоры «commenda», в силу которых заимодавец участвовал в прибылях купца; «societas», когда прибыли распределялись между трудом и капиталами, вносимыми членами товарищества. Генуэзцы первыми ввели практику векселей при сделках с Тунисом. Марсельцы вкладывали значительные капиталы в торговлю и транспорт. Двадцать контрактов, подписанных купцами-капиталистами Мандуэля (между 1212 и 1246 годами), свидетельствуют о том, что последние при посредничестве евреев продавали в Бужи, Сеуте, Оране и Тлемсене арабские монеты (мийарес или полудирхемы), которые они чеканили, в частности в Монпелье, для экспорта. Что касается венецианцев, то они заняли значительное место в торговле с Тунисом только при Хафсидах.

Армия и флот. Для обеспечения своей власти в Берберки, и особенно в Испании, альмохады имели хорошо организованную армию, которую они рекрутировали первоначально среди берберских племен, а позднее среди кочевых арабов; в ней фигурировали даже тюркские контингенты, взятые в плен в ходе борьбы против Каракуша, и христианские наемники. По мере того как удельный вес этих чужеземцев увеличивался, а численность масмудийских контингентов уменьшалась, альмохадская армия теряла свой первоначальный дух — мы бы сказали, свой национальный характер — и становилась профессиональной армией. Большое значение имела гвардия халифа. Правоверные, которые окружали его шатер, должны были умереть, но никого не подпускать к нему. Войска наступали последовательными волнами с пиками, мечами, стрелами и пращами. Против крепостных стен применялись осадные башни, иногда в шесть этажей.

Когда альмохады заняли Кадис, они получили в свое распоряжение могущественный флот Меймунидов. Бербер Юсеф, который служил на кораблях короля Сицилии Рожера II, а затем был назначен Абу Якубом адмиралом, превратил эскадру халифа в самую могущественную на Средиземном море. Не случайно в 1190 году Саладин просил его помощи, чтобы остановить христианских королей на пути в Сирию, но, несомненно, ничего не добился, так как, будучи заодно с Каракушем, он вряд ли снискал благосклонность Абу Якуба.

Благодаря могуществу альмохадской империи, ее богатствам, славе ее армии и флота, халифы пользовались значительным престижем. Один арабский писатель утверждает даже, что мусульмане Каира и Александрии надеялись, что Абу Якуб завоюет Египет. Да и демарш Саладина свидетельствует по меньшей мере о том, что он рассматривал повелителя Магриба как наиболее способного выступить за поруганный ислам.

Философия Ибн Туфейля и Ибн Рушда. Испано-мавританская культура еще выше подняла престиж альмохадов во всем мусульманском мире. Два наиболее крупных арабских философа XII века были близкими друзьями халифов. Ибн Туфейль (1110–1185 годы) был (в Сеуте и Танжере) секретарем одного из сыновей Абд аль-Мумина, затем стал личным врачом Абу Якуба, который часто обращался к нему за советами. Ибн Рушд (Аверроэс, 1126–1198 годы) сменил Ибн Туфейля возле халифа и познал немилость, впрочем непродолжительную, лишь при аль-Мансуре. Оба они оказали на средневековую философию влияние, которое распространилось даже на христианский мир. Еще Лейбниц высоко ценил философский роман Ибн Туфейля «Живой, сын Бодрствующего» (Хайй ибн Якзан), он читал его в латинском переводе Покока. В этом романе описывается, как ребенок, живущий в одиночестве на пустынном острове, поднимается от чувственного познания, благодаря которому ему удается получить ряд практических навыков, до абстрактных понятий, затем до представлений о мироздании: о небе, которое он представляет себе в виде сферы, и мире — в виде огромного животного, и, наконец, до понятия бога, всемогущего, мудрого, всеведущего и милосердного, качества которого вытекают из изучения свойств природы. Попытка проповедовать философию, предпринятая Живым в соседней стране, ни к чему не привела, и Хайй с примкнувшим к нему благочестивым сектантом возвращается на свой остров, чтобы посвятить себя чистому созерцанию, оставив народу образы и символы. Так Ибн Туфейль определял место, занимаемое соответственно мистикой и религией.

По совету Ибн Туфейля Ибн Рушд начал работу над комментарием к греческим философам, переводы которых показались халифу неясными. Не все его работы дошли до нас на арабском языке; некоторые из них известны только в переводе на еврейский или латинский язык, другие утеряны. Он был скорее аналитиком и комментатором, чем оригинальным философом. Его тройной комментарий к Аристотелю, приспособленный к трем ступеням обучения, имел большое значение. С философской точки зрения Ибн Рушд отходил от Авиценны и Ибн Баджжи только по второстепенным вопросам. В основном он был индивидуален по двум пунктам: в своей теории образования субстанциальных форм, направленной против Авиценны, и в своей теории интеллекта, которая отвергала толкование Александра Афродизского. Ибн Рушд много занимался вопросом об отношениях между научным разумом и верой, считая, что они должны совпадать. И то и другое — лишь этапы развития мысли. Толпе надлежит придерживаться буквального смысла; интерпретация же является делом философа, открывающего истины, познание которых и есть культ бога. Понятно, что эта синкретическая философия, допускающая, что одна и та же истина может представать в различных формах, беспокоила профессиональных богословов и могла навлечь на ее автора подозрение в ереси.

Музыка. Андалусско-магрибское общество, в котором жили Ибн Туфейль и Ибн Рушд, интересовалось не только философией, но также музыкой и другими искусствами. Созданная на Востоке теория музыки проникла через Магриб в Испанию, где сохранялась почти в полной неприкосновенности. По словам Аверроэса, музыка «страстно культивировалась» в основном в Севилье. Философы спорили о музыкальной эстетике, о влиянии звуков на душу человека и их выразительной силе. Аверроэс отвергал жалобные и устрашающие мелодии, рабское подражание чему-то иррациональному и недостойному человека, как, например, крикам животных и природным шумам, из-за их вредного влияния на слушателей. С его точки зрения основная цель музыки была этического порядка: побуждать человека к стойкости и воздержанию. Поэтому он пренебрежительно относился к арабским мелодиям, пользовавшимся большим успехом в городах как Магриба, так и Андалусии. Даже в наше время в Берберии много любителей «гранадской музыки», считающейся самой изящной и выразительной. Эта музыка была искусством горожан. Сельские жители Берберии сохранили свою песню с ясно выраженной мелодической линией, с резкими и простыми звуками, которая могла также исполняться на примитивной флейте или гайте — разновидности волынки с деревянным подвижным язычком.

Архитектура. Зодчество также было искусством города. Подобно архитектуре альморавидов, альмохадская архитектура имела династический характер и полностью расцвела, как только Абд аль-Мумин установил свою власть на Дальнем Магрибе. Это был прекраснейший период в истории мусульманского искусства на Западе.

Абд аль-Мумин воздавал хвалу богу, воздвигая мечети в Тазе, Марракеше, где удалось восстановить план первой Кутубии, ныне не существующей, фундамент которой недавно был обнаружен, и в Тинмеле, в память о махди, где испано-мавританские традиции сочетаются с восточными мотивами и местными влияниями. Он построил также крепость Рибат аль-Фатх, которая занимала место нынешней касбы Удайя в Рабате. Его сын Абу Якуб построил Большую мечеть в Севилье и касбу Марракеша. Якуб аль-Мансур возглавлял, согласно преданию, первую очередь работ по возведению мечети Хасана в Рабате, строительство мечети в касбе Марракеша и завершение строительства Хиральды в Севилье и минарета Кутубии. Мечеть Хасана была грандиозным сооружением; она занимала огромное пространство длиной 183,1 м и шириной 139,4 м и имела шестнадцать дверей. Еще и поныне существует минарет из розового камня, который возвышался в середине фасада.

Из альмохадских минаретов, квадратных в плане и увенчанных центральным фонарем, полностью сохранился только минарет Кутубии. Он состоит из расположенных в шести этажах залов с разнообразными, в зависимости от вкуса архитектора, системами сводов. Фонарь, самая настоящая башенка, покрыт ребристым куполом, над которым возвышаются три шара из золоченой меди. Общая высота сооружения превышает 67 метров.

Ничего не осталось ни от альмохадских дворцов, ни от большого госпиталя в Марракеше, построенного с необычайной роскошью аль-Мансуром — самым знаменитым строителем в династии. Этот халиф воздвиг многочисленные укрепления, и прежде всего цитадель и город Рабат. Огромная глинобитная крепостная стена с воротами, самыми замечательными из которых и лучше всего сохранившимися являются ворота Баб ар-Руах, тянулась на 5,5 километра. Обширный ансамбль военных построек, составляющих «лагерь победы» (рибат аль фатх) и ставших касбой Удайя, был предназначен для наблюдения за устьем Бу Peгpeгa и должен был служить местом сосредоточения экспедиционных сил для походов в Андалусию. Великолепные ворота цитадели из камня охристо-красных тонов представляют собой стрельчатую подковообразную арку и замыкают три квадратных зала. В Марракеше, где альмохады построили глинобитные крепостные стены с квадратными башнями по бокам, ворота Баб Агенау своим величием напоминают ворота Удайя. Халифы построили также крепостные стены Фес аль-Бали, сохранившиеся главным образом в северной части нижнего города.

План мечети Кутубия в Марракеше (по H. Terrasse, «L'art hispano-mauresque des origines au XIIIe siecle», табл. 51, стр. 308). Общая композиция та же, что и для мечети в Тинмеле, однако план стал уже богаче и сложнее

Орнаментика альмохадов резко отличается от орнаментики альморавидов стремлением к плавности и легкости. Растительный орнамент получает новое развитие и выводит свою окончательную форму из пальмовой ветви. «Каждый лист отделан по-своему, а его контуры очерчены с большой тщательностью. Формы становятся более плотными, листья, толстые и как бы мускулистые, переплетаются и изгибаются в мощном движении. Новая форма листа заимствована у восточного искусства Ифрикии: пальмовые ветви как бы выходят из идущих одна за другой чашечек. В лепной гипсовой отделке плоскости листьев пересекаются тенями, а в решетчатом орнаменте появляется гладкий пальмовый лист без каких-либо деталей, отвлекающих взгляд от четких завитков лопастей» (А. Террас и Ж. Эно). Геометрический орнамент так же изящен и смел, но никогда не бывает усложненным. «Многолопастные арки, внешние поверхности которых часто образованы из тонких переплетений нескольких ветвей, со своими мощными изгибами и длинными остриями представляют единственное в своем роде сочетание изящества и силы. В бордюрах принцип переплетения доходит до крайних пределов, переплетенные узоры покрывают грани минаретов» (А. Террас и Ж. Эно). Художники-колористы XII века покрывали минареты многоцветной мозаикой из фаянса (зеллидж). Изразцы бирюзового цвета, подобно блестящим на солнце драгоценностями, венчают минарет Кутубии.

Альмохадское искусство, изучением которого в Марокко занималась школа под руководством покойного Анри Бассе и Анри Терраса, завершало собой многовековое развитие. Оно сочетало андалусские традиции с восточными влияниями. Из всех этих элементов оно создало индивидуальную эстетику, величественную и мощную, как и сами властители страны. Это величие усматривают в громадных мечетях с многочисленными куполами и смело возносящимися ввысь минаретами, в прочных материалах и даже в глинобитных крепостных стенах, в орнаменте, неотделимом от архитектуры, с его свободной стилизованной манерой исполнения, заботящейся о стройности и ясности. Можно сказать, что это искусство является «шедевром гармоничной дисциплины» (Гзелль).

Альмохадское искусство достигло наибольшего расцвета при первых халифах. С XIII века начался упадок, и минарет мечети Хасана так и остался недостроенным. Великая империя распалась, а династии, которые поделили ее наследство, не достигли ее величия ни в области политики, ни в области искусства.

Заключение. Деятельность альмохадов, не менее блестящая, чем деятельность альморавидов, дала более прочные результаты. Но с точки зрения политической неудача очевидна: как и в начале IX века, Магриб раздроблен на. три части, которые никогда уже больше не объединились; Ифрикия была под властью Хафсидов, Средний Магриб — под властью Абдальвадидов, Дальний Магриб — под властью Меринидов. Племенам масмуда и Муминидам не удалось создать прочного берберского единства. Эта неудача обусловлена многочисленными причинами, которые Анри Террас глубоко проанализировал в своей «Histoire du Maroc».

Во-первых, эта попытка объединения была предпринята слишком поздно. Когда альмохады пришли к власти, червь давно уже проник в плод и подтачивал его изнутри. В середине XII века арабы-хилялийцы полностью овладели Ифрикией и глубоко проникли в Средний Магриб; с другой стороны, арабы-макиль, пришедшие последними, двигались вдоль сахарских рубежей на Дальний Магриб. Те и другие были в союзе с берберами-зената и составляли, таким образом, весьма могущественную массу кочевников, способную дать отпор попыткам оседлых племен установить свою гегемонию. Известно, что арабы, становившиеся союзниками центральной власти, когда она сильна, и с готовностью изменявшие ей при первом удобном случае, играли разлагающую роль в альмохадской империи, в частности во время продолжительной авантюры Бану Ганийя и затем в период упадка государства начиная с 1224 года. Однако результаты их деятельности были, быть может, более решающими в плане экономическом: эти закоренелые пастухи оторвали от земледелия целые области, превратив их в огромные пространства пастбищных земель, где они занимались экстенсивным скотоводством; в других местах они низвели земледельцев до положения крепостных, плохо вознаграждаемых за свой труд и лишенных каких-либо надежд; наконец, сохранив атавистическую привычку к грабежам, они мешали развитию торговли, которая так процветала в начальный период власти альмохадов.

Халифы Марракеша видели эту арабскую проблему. Они думали, что решат ее, приведя кочевников в Марокко, но тем самым они только распространили заразу на Дальний Магриб, не установив мира в Ифрикии.

План мечети касбы в Марракеше (по H. Terrasse, «L'art hispano-mauresque des origines au XIIIe siecles, табл. 53, стр. 314). Явная тенденция к излишним украшениям: архитектор ввел много бесполезных бассейнов и колоннад. Украшения налеплены на здание и уже не составляют с ним единого целого, как раньше

С другой стороны, эти горцы-берберы не сумели скроить свои политические концепции соразмерно созданной ими империи. Альмохады первого часа, масмуда, не хотели привлекать к участию в своем деле, то есть в управлении страной, другие народности империи; в Испании, в Ифрикии и в Среднем Магрибе они вели себя как в завоеванной стране. Отсюда непрерывные мятежи и конечный крах, который наступил вскоре после того, как халиф потерял свое ведущее положение.

Да и внутри самой победоносной клики Муминиды урвали себе львиную долю в ущерб другим альмохадским семействам. Эта политика присваивания власти возбудила против них недовольство других семейств, которые воспользовались первым удобным случаем, чтобы вернуть себе то, что они считали принадлежащим им по праву. Это была близорукая политика, которая привела к хаосу повсюду, кроме Ифрикии с ее Хафсидами. Итак, за несколько пятилетий берберская империя окончательно и бесповоротно распалась.

С точки зрения религиозной итоги господства альмохадов были совершенно иными. Их учение не сохранилось, но они завершили объединительную работу, начатую альморавидами. К этому они пришли, поощряя развитие мусульманского мистического движения, которое захватило Магриб, хотя так никогда и не достигло полного расцвета. «Весьма примечательно, — пишет А. Террас, — что почти все великие суфийские вожди Магриба, самые популярные из его святых, жили при альмохадах и умерли в конце XII века: Сиди Харазем в 1173 году, Мулай Бушаиб в 1174 году, Мулай Бу Азза в 1176 году, Сиди Бу Медиан, Мулай Абд ас-Слам ибн Мшиш и Сиди Бель Аббес ас-Себти в 1188 году». Отныне в Магрибе будет царить религиозный мир под знаком маликизма. С другой стороны, магрибский ригоризм (сегрегация мужчин и женщин, строгие посты, скрупулезное соблюдение запретов в пище) имеет свое начало в морали Ибн Тумарта.

И наконец, нельзя, отрицать, что альмохады создали собственную цивилизацию, а не довольствовались, как их предшественники, распространением андалусской цивилизации. Это была суровая и деятельная цивилизация, которая садам и дворцам предпочитала крепости и мечети, поэзии — философию, но величие и оригинальность которой неоспоримы.

Итак, можно с полным основанием рассматривать полвека, которые прошли от 1160 до 1210 года, как период, когда берберский Магриб показал себя с самой лучшей стороны.

Глава IV.

Возврат к берберийским государствам

Едва альмохадская империя проявила первые симптомы серьезной слабости, как в Берберии стали обособляться три ее части. Происходило то, что уже имело место при римском господстве, затем в VIII–IX веках, затем снова в XI веке, когда санхаджийские правители Ашира отделились от Зиридов Ифрикии.

Наместник Ифрикии в 1229 году порвал с Марракешем и в 1236 году «провозгласил свою независимость. Так была основана династия Хафсидов. В 1235 году племя бану абд аль-вад во главе с Ягморасаном ибн Зайяном захватило власть в Тлемсене и прилегающих районах, охрана которых была ему некогда доверена альмохадами. Наконец, в 1248 году другое берберское племя, бану мерин, захватило Фес и установило там свою власть, которая очень скоро стала довольно крепкой. Добавим, что мусульманская Испания также отложилась от альмохадской империи, и то, что от нее осталось, стало уделом Насридов — властителей Гранады.

Итак, за 20 лет до окончательного падения династии Альмохадов империя, основанная Абд аль-Мумином, раскололась на три части, каждая из которых имела во главе берберский род или племя. Эти группировки испытали различные превратности судьбы, мгновенья славы и относительного расцвета, и все же их следует рассматривать не иначе, как эпигонов. В них не было ничего, что бы напоминало жизненность, непреоборимую индивидуальность людей махди: как те, так и другие находились под эгидой альмохадов и ставили перед собой единственную цель — восстановить в своих интересах империю предшественников. Некоторые из их государей как будто и достигали этой цели, но не больше чем на несколько месяцев.

В конечном счете история Магриба до исчезновения династий Хафсидов, Абдальвадидов и Меринидов, то есть до середины XVI века, — это история тщетных усилий воскресить прошлое, история длительного застоя и медленного упадка.

По исключительно счастливой случайности это разложение было отмечено и описано гениальным историком Ибн Халдуном (1332–1406 годы). Не прибегая к его сочинениям, Ж. Марсэ не смог бы восстановить этапы хилялийского нашествия, а Э.-Ф. Готье — найти лучи света в темных веках Магриба. В ходе своей политической карьеры Ибн Халдун, исходя скорее из своих выгод, чем из скрупулезного исполнения своих обязанностей, оказывал хорошие и плохие услуги Хафсидам, Меринидам, Насридам и Абдальвадидам, затем жил среди арабов, набирая у них войска. Повсюду этот благородный аристократ занимал высокие посты, позволявшие ему следить за событиями и узнавать людей. Используя эти знания, он мог бы составить какую-нибудь неудобочитаемую летопись, наподобие «Киртас». но он был одарен критическим умом и научной любознательностью столь исключительными, что Э.-Ф. Готье, не колеблясь, ставит его в один ряд с Ганнибалом и святым Августином.

Ибн Халдун изучал в Тунисе под руководством своего отца и самых знаменитых учителей грамматику, филологию, право и поэзию, затем прошел школу ученых из Марокко, прибывших с Меринидами, совершенствуя свои знания в философии и богословии. Однако это был новатор, который сам разрабатывал свои принципы и метод. Своему основному труду — всеобщей истории под названием «Книга поучительных примеров» («Китаб аль-Ибар») — он предпослал «Пролегомены» («Мукаддима») — свои соображения относительно самых разнообразных вещей, откуда, однако, можно вывести настоящую философию истории.

Магриб в конце XIII века

В противоположность мусульманским летописцам Ибн Халдун склонен определять ценность источников, исходя из рациональных, а не религиозных критериев. Он не довольствуется перечислением фактов, а стремится их понять и по возможности объяснить. О достоверности показаний письменных источников или о значении труда как основы богатства он высказывает такие взгляды, какие кажутся нам обычными для историков или экономистов XIX века, но которые удивительны для человека, писавшего в XIV веке. Он напоминает не своего современника Фруассара, а скорее Макиавелли или Вико. Он имеет даже представление об исторической эволюции, выведенное из наблюдений за современными ему событиями. Обратив внимание на сосуществование пустынь и плодородных районов — одни с кочевым населением, другие с оседлым, — он вывел заключение, что кочевая жизнь предшествует жизни оседлой и порождает ее. Кочевники, простые и непорочные, всецело преданные интересам рода и племени, благодаря своим военным способностям совершают завоевания, которые их обогащают, но одновременно и развращают; потом их сметает другой народ, примитивный и смелый. Именно у кочевников существует солидарность и преданность интересам коллектива (асабийя) — движущая сила государства. Их моральные качества выше, чем у развращенных и вырождающихся горожан. История показывает, что государства рождаются, развиваются и умирают, проходя через пять стадий развития на протяжении жизни трех поколений, то есть на протяжении 120 лет. Э.-Ф. Готье обратил внимание на презрительное отношение Ибн Халдуна к земле, крестьянину, горожанину и на биологические и генеалогические концепции этого гениального историка, которому-де был чужд географический субстрат истории.

Эту пессимистическую философию отношений между кочевниками и оседлыми ему внушил скорее Магриб, чем Аравия. И не случайно часть его всеобщей истории, которая была выделена и переведена де Сляном под придуманным им заглавием «История берберов», остается основным источником, особенно по XIV веку, когда образовались государства — наследники альмохадской державы. При этом замечательный ум Ибн Халдуна и живая оригинальность его взглядов дополняются свидетельствами из первых рук, поскольку историк был также ближайшим сотрудником многих государей, историю которых он рассказывает.

I. Тунисское государство Хафсидов

Абу Закария (1229–1249 годы). Из трех династий, которые делили и оспаривали друг у друга Берберию, династия Хафсидов первой объявила себя наследницей власти и традиций отживающего свой век альмохадского халифата. Новое государство пользовалось, особенно в XIII веке, реальным престижем, но не смогло помешать упадку Ифрикии, где соперничество и мятежи арабских племен поддерживали состояние беспокойства и ускоряли всеобщее разорение. Его история была исследована самым всесторонним и исчерпывающим образом Р. Бруншвигом в его двухтомной работе, озаглавленной «La Веrberic orientale sous les Hafçides, des origines а la fin du XVe siecle».

Итак, если вы помните, победив на юге Туниса мятежника Яхью ибн Ганийю, альмохадский халиф ан-Насир в 1207 году доверил управление Ифрикией одному из сыновей шейха Абу Хафса Омара аль-Хинтати; этот наместник управлял страной, повинуясь до самой своей смерти (1221 год) альмохадам; после него правили наместники из рода Муминидов. В 1226 году халиф аль-Адиль снова назначил в Ифрикию Хафсида; однако тот отказался признать нового халифа аль-Мамуна и был отрешен от должности в пользу своего брата Абу Закарии Яхьи, бывшего в то время наместником в Габесе.

Сын первого хафсидского правителя Ифрикии и внук знаменитого шейха Абу Хафса, этот молодой человек, в возрасте примерно 26 лет, имел за собой славу семьи и престиж отца, защищавшего Ифрикию против Ибн Ганийи; к этим унаследованным от предков козырям он присоединил высокую культуру, недюжинное самообладание и расчетливую смелость.

Несколько месяцев спустя после своего назначения в Тунис он оказался под начальством халифа аль-Мамуна, открыто отвергавшего альмохадское учение, и перед лицом антихалифа Яхьи ибн ан-Насира, которому никак не удавалось установить свою власть. В течение нескольких недель Абу Закария был на стороне этого последнего, затем приказал произносить в пятничной молитве «имя махди и правоверных халифов», а сам принял титул эмира. Это была сдержанная декларация независимости, которую он дополнил несколько лет спустя (в 1236 или 1237 году), повелев произносить в молитве свое собственное имя. За это время он значительно увеличил свои владения: вероятно, в 1230 году под его власть перешли Константина и Бужи; затем он окончательно изгнал из своих земель Яхью ибн Ганийю; в 1235 году аннексировал Алжир и добился добровольного или насильственного подчинения наиболее значительных племен долины Шелифа. Так было восстановлено древнее зиридское государство в том виде, в каком оно существовало в конце X века. Христианские державы правильно оценили создавшееся положение, установили с новым властителем добрососедские отношения и заключили с ним торговые договоры — Венеция в 1231 году, Пиза в 1234 году и Генуя в 1236 году; Фридрих II Сицилийский послал к нему в 1239 году консула, а король Арагона завязал с ним дипломатические отношения. С другой стороны, среди альмохадской анархии Абу Закария представал в глазах мусульман Запада, которым угрожала испанская реконкиста, как подлинный хранитель мусульманской доблести и славы и как единственный настоящий поборник альмохадских традиций. В Валенсии, Севилье, Хересе, Тарифе, Гранаде в течение многих лет начиная с 1238 года в пятничной молитве произносили имя Абу Закарии; то же самое в Танжере, Сеуте и аль-Ксар аль-Кебире; приблизительно в 1245 году Мериниды в свою очередь признали власть Хафсида. В 1242 году Абу Закария образумил эмира Ягморасана Тлемсенского, который долго и упорно поддерживал альмохадского халифа ар-Рашида. Наконец, искусно маневрируя в отношениях с арабскими племенами, Абу Закарии удалось ограничить их влияние и использовать некоторые из них в качестве вспомогательных войск.

Он заболел и умер в 1249 году, выполнив огромную работу. Он создал устойчивый территориальный комплекс, окруженный вассальными или дружественными государствами, и приучил население Ифрикии к новой царствующей династии.

Аль-Мустансир. Однако положение, которое Абу Закария оставил своему сыну Абу Абдаллаху (1249–1277 годы), было чревато опасностями. Даже в семье молодого правителя нашлись соперники, всегда готовые встать во главе арабских племен. Ему пришлось четыре раза подавлять мятежи, преследовать кочевников дававида, наиболее упорных, а в самой пустыне отбросить остатки их племени на запад и перебить их вождей.

Все это не помешало ему принять в 1253 году халифский титул амир аль-муминин и почетное прозвище аль-Мустансир биллах, под которым он и известен в истории. Проводя политику престижа, он с большой пышностью отделал Тунисскую касбу, создал «в районе Туниса великолепные сады с бассейнами», окружил себя учеными и поэтами. Тлемсенское и Фесское государства признали его сюзеренитет, он принимал посольства не только итальянских городов и почти всех западных средиземноморских государств, но и таких отдаленных стран, как Норвегия (1262 год), Канем и Борну (1257 год), главы которых прислали ему богатые подарки. В 1259 году шериф Мекки признал его халифом; за ним последовали мамлюки Египта (1260 год). Правда, это признание было эфемерным, и в 1261 году новый султан Египта Бейбарс возвратил к жизни Аббасидскую династию. Итак, хафсидское государство было очень могущественным, когда в 1270 году перед Карфагеном появился флот Людовика Святого.

До вступления на престол Сицилии Карла Анжуйского (1266 год) Хафсиды более или менее регулярно платили небольшую дань норманнам, затем Гогенштауфенам, чтобы обезопасить себя от сицилийских пиратов и свободно продавать зерно в портах острова. Аль-Мустансир отказался признать права Карла Анжуйского, предоставил убежище его противникам и перестал платить дань. В этом хотят видеть чуть ли не решающую причину восьмого крестового похода, в который, мол, Людовика Святого вовлекли интриги его брата.

То, что экономические проблемы играли в XIII веке значительную роль в отношениях между государствами, факт совершенно неоспоримый. Несомненно, Ибн Халдун не случайно обращает внимание на требования провинциальных торговцев возместить им суммы, предоставленные в долг одному бывшему министру Туниса, возврат которых оказался под угрозой в связи с его казнью. У колыбели — экспедиций Юстиниана, Людовика Святого и Карла X дух крестовых походов довольно удачно сочетался с деловой смекалкой, господствовавшей в окружении государей. Да и вряд ли было в интересах Карла Анжуйского отказываться от своих планов в отношении Константинополя в тот момент, когда вакантный папский престол предоставлял ему полную свободу действий. Известно, напротив, что он вынужден был по приказу брата отказаться от своего предприятия и около Туниса присоединиться со своими войсками к армии крестоносцев, которая 4 июля 1270 года возле Эгморта погрузилась на корабли. Крестовый поход свидетельствовал не о торжестве его дипломатии, а о крушении его политики.

Более понятно то, что побудило Людовика Святого принять решение, внушенное ему монахом Раймондом Мартином, преподавателем еврейского и арабского языков в доминиканском монастыре Туниса и другом халифа. До короля Франции дошли сведения или он сам уверился, будто аль-Мустансир решил перейти в христианство. Не было никаких оснований объяснять двуличием мусульман благородное простодушие Людовика Святого. Короля воодушевляла перспектива превратить Ифрикию в могучий центр христианства или по меньшей мере в базу действий против египетского султана Бей-барса, активность которого становилась опасной.

Как бы там ни было, грозные приготовления к освобождению святых мест после некоторых колебаний были обращены против Берберии. Отплыв из Кальяри, флот через шесть дней прибыл в Карфаген (18 июля). Халиф укрепил Тунис и обратился за помощью к союзным племенам. Сопротивление приняло характер священной войны, проповедуемой «благочестивыми людьми, законоведами и марабутами». Армия состояла из альмохадов, джунда и добровольцев. Людовик Святой никогда и не подозревал, что он был так близок к успеху, а аль-Мустансир подумывал уже о перенесении своей столицы в Кайруан, когда лихорадка и дизентерия опустошили лагерь французов и погубили самого короля (25 августа 1270 года).

Карл Анжуйский, который высадился через несколько часов после смерти своего брата, встал во главе крестового похода и с этих пор стал считаться только с собственными интересами. Он быстро заключил с халифом договор, выгодный для королевства Сицилии. Аль-Мустансир согласился на этот договор, так как вследствие ухода арабов на южные пастбища мусульманская армия оказалась бы не в состоянии противостоять крестоносцам. Поэтому он согласился платить дань вдвое выше той, которую платил Гогенштауфенам, внести все недоимки, возместить военные убытки, а также вернуть беженцев из Сицилии и гарантировать свободу торговли подданным королей Франции, Сицилии и Наварры (5 ноября). В качестве компенсации он лишь сравнял с землей развалины Карфагена, где укрывались христиане.

Такой далеко, конечно, не славный, выход из войны был в общем благоприятен для Ифрикии; за исключением небольшого числа упрямых оппозиционеров, население, видимо, поняло это, так как аль-Мустансиру удалось без особого труда собрать суммы, которые он обязался выплатить. Он смог легко возобновить прежние торговые связи с Арагоном (1271 год), Пизой и Венецией (1271 год) и Генуей (1272 год) и поддерживать хорошие отношения со своим сицилийским соседом Карлом Анжуйским. Последние годы его царствования были отмечены только взятием в 1275 году Алжира, который объявил было себя независимым. Аль-Мустансир умер от болезни 17 мая 1277 года, когда в его могущественном государстве царил мир.

Разрыв хафсидского единства. Империя, оставшаяся в наследство от аль-Мустансира, казалась очень прочной. Однако в руках его преемников она быстро распалась. Его сын, аль-Васик, беспрепятственно севший на место отца, попал под влияние своего фаворита, андалусца по происхождению, который восстановил против правительства всю альмохадскую клику. Один из братьев аль-Мустансира, Абу Исхак, восстававший еще в 1253 году, выступил против своего племянника; помимо недовольных Ифрикии, которые группировались вокруг него, он пользовался военной поддержкой нового короля Арагона Педро III (1276–1285 годы); этот король, питавший честолюбивые замыслы в отношении западного Средиземноморья, имел виды на анжуйскую Сицилию и считал, что сможет лучше их осуществить, если на его стороне будет правитель Ифрикии. Овладев в апреле 1279 года Бужи, Абу Исхак в августе вступил в Тунис и захватил там власть.

Новому государю, который довольствовался титулом эмира, повезло не больше, чем его незадачливому предшественнику. Довольно скоро он разочаровал своего христианского покровителя, который высадился в июне 1282 года в Колло, чтобы поддержать мятежника, и безрезультатно провел там два месяца, а затем направился в Сицилию, где Сицилийская вечерня (30 марта 1282 года) серьезно подорвала анжуйское господство. Избавившись от этой угрозы, Абу Исхак упрочил свое положение, выдав одну из своих дочерей замуж за наследного принца Тлемсенского государства. Но его внутренняя политика, «состоявшая из проявлений слабости и взрывов жестокости», уже вызывала недовольство большей части населения, в частности арабов юга. Именно у них нашел поддержку смелый авантюрист Ибн Абу Омара. Он выдавал себя за одного из сыновей аль-Васика и благодаря помощи бедуинов осенью 1282 года овладел всем тунисским Югом; в январе 1283 года он был уже в Тунисе, а в июне разбил войска Хафсидов, бежавших в Бужи и пытавшихся вернуть свою столицу.

Его успех оказался, однако, непродолжительным. В свою очередь он вызвал недовольство арабов, которые без большого труда нашли нового претендента в лине Абу Хафса Омара, брата аль-Мустансира; они двинулись на Тунис, захватили его и провозгласили нового халифа под именем аль-Мустансир биллаха (июль 1284 года).

Своим успехом Абу Хафс (1284–1295 годы) был обязан племени бану сулейм. Он щедро вознаградил арабов за услуги. В то время как Абу Закария и аль-Мустансир все еще отказывались уступать им города и ограничивались уплатой жалованья, он предоставил им в качестве безвозмездного дара, предполагавшего не только доход с земли, но и пользование налогами (икта), три или четыре местности в Сфаксском Сахеле и Джериде (1284 год).

Уступка земель, на которую пошли Хафсиды, ускорила упадок государства. В 1289 году путешественник аль-Абдари отмечал, что, за исключением Туниса, который по-прежнему оставался активным центром торговли и учености, остальные города хирели под ударами христиан и кочевников. Джерба не выдержала нападений арагоно-сицилийского флота Рожера де Лориа (1284 год); та же участь постигла острова Керкенна в 1287 году. Константина была истощена борьбой различных группировок, Беджа разорена и настолько запугана арабами, что даже похороны здесь происходили с оружием в руках.

Анархия, питаемая соперничеством арабских племен, порождала появление претендентов на власть, всегда уверенных в том, что какая-нибудь часть кочевников поддержит их притязания. Во время одного из таких кризисов рухнуло хафсидское единство. Абу Закария II создал в Бужи государство, соперничавшее с государством Туниса и охватывавшее большую часть провинции Константины (1284 год). Борьба между двумя правителями, которых поддерживали арабские племена, продолжалась 23 года. Потребовался весь авторитет альмохадских шейхов, чтобы побудить тунисского халифа Абу Асыду (1295–1309 годы) и султана Бужи Абу-ль-Баку дать согласие на то, что один из них, который переживет другого, объединит под своей властью оба государства.

Это объединение осуществил Абу-ль-Бака, который восстановил хафсидское единство, но только на короткий срок (1309–1311 годы). Одному старому и довольно ловкому претенденту, Ибн аль-Лихьяни (1311–1318 годы), вскоре удалось выжить халифа, передав всю власть кочевникам, в то время как правнук Абу Закарии, Абу Яхья Абу Бекр (1318–1346 годы), завладел Бужи. Хафсидское единство еще раз было восстановлено Абу Бекром в 1315–1318 годах и сохранялось, хотя и не без труда. Арабы уже не ограничивались тем, что противопоставляли ему других претендентов на власть, но спровоцировали интервенцию Тлемсенских Абдальвадидов, которые отнюдь не были безразличны к распрям, происходившим в Восточном Магрибе, и зарились на Бужи. Халиф избавил себя от натиска объединенных сил бану сулейм, дававида и бану абд аль-вад, организовав контринтервенцию Меринидов против Тлемсена. В ходе борьбы его изгоняли из столицы четыре раза. Поддержка Меринидов и присоединение главного вождя сулеймидских племен шейха Хамзы позволили халифу постепенно отвоевать свое государство, провинцию за провинцией, покарать мятежных берберов, привести в повиновение независимых правителей и шейхов и взимать десятину с кочевников. Счастливый случай дал ему также возможность отнять Джербу у христиан (1335 год?).

Завоевание Ифрикии Меринидами. Смерть Абу Бекра (1346 год) вызвала новый кризис. Три сына шейха Хамзы и он сам были убиты по приказу брата законного наследника. Кочевники, уже совершенно непримиримые, принесли присягу верности меринидскому султану Абу-ль-Хасану, который, невзирая на советы своих приближенных, по настоянию канцлера Туниса Ибн Тафрагина отважился на завоевание Восточного Магриба. Захватив без особых затруднений Константину и Бужи, он с большой помпой вступил в Тунис (15 сентября 1347 года). Бежавший халиф был настигнут близ Габеса и обезглавлен. С тех пор Абу-ль-Хасан господствовал над всем Магрибом, как ранее Муминиды, преемником которых он себя объявил.

Но он не мог полагаться на кочевников, столь же ценных для претендента на власть, сколь и опасных для государя. Чтобы устранить опасность, он попытался превратить феодалов в чиновников. Против этой угрозы сплотились вожди племен, и в конце концов они одержали победу под Кайруаном (10 апреля 1348 года). Абу-ль-Хасану не удалось восстановить свою власть, несмотря на разногласия, которые победа вызвала в лагере его противников. Константина и Бужи сдались одному из Хафсидов, и империя Абу-ль-Хасана постепенно стала разваливаться на куски. В конце концов он бежал в Алжир, чтобы оттуда добраться до Марокко (декабрь 1349 — январь 1350 года). Его сыну не удалось удержаться в Тунисе, несмотря на покровительство одного арабского племени, из которого он взял себе жену.

Хронические междоусобицы в Ифрикии вскоре вновь позволили Меринидам вторгнуться в хафсидское государство. Султан Абу Инан дополнил оккупацию абдальвадидских территорий аннексией Бужи, где богатыми дарами привлек на свою сторону кочевников (1353 год). Затем, несмотря на постигшую его серьезную неудачу, он захватил Константину, Бон и Тунис (1357 год). Перед ним, как и перед Абу-ль-Хасаном, встала тогда проблема взаимоотношений между центральной властью и арабами, которые не считались с ней. Попытка предпринять репрессивные меры закончилась таким же провалом. Он потерял союзников и был вынужден поспешно вернуться в Магриб. Его новая и последняя кампания свелась к военной прогулке между Боном и Оресом (1358 год).

Реставрация хафсидской власти. Из трех хафсидских эмиров, которые после ухода Меринидов обосновались в Тунисе, Бужи и Константине, Абу-ль-Аббасу, находившемуся в Константине, удалось с помощью дававида захватить Бужи, Деллис и Бон (1366 год), затем Тунис (9 ноября 1370 года), где он и царствовал вплоть до 1394 года.

Человек, еще раз объединивший под своей властью все восточное государство, заслуживал успеха. Это был вождь с твердой волен и высоким чувством справедливости, и о нем с похвалой отзывались историки. Он не мог согласиться с тем, чтобы кочевники ограничивали его владения Тунисом и пригородами. Он отнял у них все дарованные халифами земли, препятствовал захвату племенами новых территорий, подавлял мятежи и покорил шейхов Джерида, Гафсы и Габеса. При этом Абу-ль-Аббас не забывал, что проявление силы может повлечь за собой нежелательные последствия; он умел пользоваться также дипломатическими методами, зная, когда следует оказать милость или простить. Такая искусная политика позволила ему сохранить власть. Благодаря расколу среди арабов хафсидский халиф избежал участи меринидских султанов Абу-ль-Хасана и Абу Инана.

В его правление усилились действия пиратов, базировавшихся на Бужи, против христианских кораблей. В ответ на это христианские державы предприняли, в частности, франко-генуэзскую экспедицию против Махдии (1390 год); эта экспедиция, однако, не дала желаемых результатов.

Хафсидский XV век. Абу Фарис и Абу Амр Осман. В то время как два других магрибских государства Тлемсенское и Фесское — на протяжении всего XV века постепенно клонились к упадку, хафсидское государство переживало период подъема могущества и славы. Этим оно обязано двум государям — Абу Фарису (1394–1434 годы) и Абу Амру Осману (1435–1488 годы), которые отличались и доблестью и долголетием.

Первый из них, сын Абу-ль-Аббаса, беспрепятственно пришел к власти после смерти своего отца. В то время ему было немногим более тридцати лет. Но он уже зарекомендовал себя как военный вождь во время нападения христиан на Махдию, пользовался репутацией благочестивого человека и сумел обеспечить себе поддержку своих братьев. Он без труда справился с несколькими объявившимися было мятежниками и довольно умело лавировал между основными политическими группировками: альмохадами, андалусцами и арабами. Укрепив свою власть, он поочередно уничтожил полунезависимые княжества на юге страны, которые его отец вынужден был терпеть: Триполи (в 1398 году), Тозёр и Гафсу (в 1400 году) и Бискру (в 1402 году). Ему удалось даже захватить Алжир (в 1410 или 1411 году).

Благодаря восстановлению хафсидского могущества Абу Фарис обладал большим престижем, который он еще более увеличил своей приверженностью к религии; он окружал себя учеными и шерифами, с блеском справлял мусульманские праздники, сообразуясь, насколько это было возможно, с шариатом. Престиж Абу Фариса выходил далеко за пределы его государства, как об этом свидетельствуют посольства, дары и почести Гранады, Феса, Египта и даже Священных Городов, которые он принимал. Христианские государства со своей стороны спешили договориться со столь могущественным государем, властителем процветающей страны; однако действия корсаров шли иногда вразрез с этими добрыми отношениями; так, например, вследствие разграбления варварийцами Торребланки (1397 год) объединенные флоты Валенсии и Мальорки атаковали Дел-лис (1398 год), затем Бон (1399 год); в 1424 году флот Альфонса V Арагонского опустошил острова Керкенна и напал в 1432 году на Джербу, правда, без особого успеха.

Лучшим признаком хафсидского возрождения явилось вмешательство Абу Фариса в дела Запада, тогда как уже более столетия Хафсиды только терпели нападения со стороны Феса или Тлемсена или же просили их о помощи. Дважды (в 1424 и 1431 годах) он организовывал экспедиции против Тлемсена, где несколько абдальвадидов боролись за власть, и каждый раз ставил там преданного ему правителя. В 1424 году он двинулся даже против Феса, но поскольку молодой меринидский султан и его ваттасидский опекун выразили ему верность, он остановился в пути не вмешивался более в дела Марокко, разве что помог ему своим флотом против португальских эскадр. Он принял также весьма непосредственное участие в династических спорах, раздиравших с 1427 по 1430 год Гранадское государство. Ко дню его смерти хафсидское государство восстановило, или почти восстановило, сияние и славу времен аль-Мустансира.

Абу Фарису наследовал его внук аль-Мустансир. Но этот молодой человек, истощенный болезнью, умер по прошествии 14 месяцев (16 сентября 1433 года). После него власть перешла к его брату Абу Амру Осману, которому было всего шестнадцать с половиной лет, но который уже успел проявить свою доблесть.

Начало царствования Османа было очень неспокойным, так как его дядя Абу-ль-Хаеан причинял ему много хлопот в районах Константины и Бужи; после одиннадцати лет борьбы Осман нанес ему решающее поражение у Бужи (1446 год), но полностью покончил с ним лишь в 1452 году. Впрочем, следует отметить ограниченный характер этих событий, так как они не помешали халифу осуществить два довольно крупных похода на Нефту (1441 год) и Туггурт (1449 год); с другой стороны, на всей хафсидской территории царило спокойствие, как об этом свидетельствует цитируемый Р. Бруншвигом официальный флорентийский текст 1446 года. Впоследствии Осману пришлось подавить восстание нескольких арабских племен, вставших на путь мятежа из-за каких-то денежных счетов (1463 год). Этот эпизод не имел серьезного значения и никак не отразился на власти Хафсидов. В нашем распоряжении имеется опубликованный Р. Бруншвигом подлинный документ, касающийся Ифрикии того времени, — это описание путешествия фламандца Адорна, который жил в Тунисе и Сусе с 27 мая по 25 июня 1470 года; в этом документе Осман представлен как могущественный и вместе с тем добрый государь, которого любили и уважали подданные и который был полным хозяином в своем государстве.

Его отношения с соседними странами подтверждают это впечатление: многие христианские государства заключили или возобновили с ним торговые договоры, в том числе Прованс и Франция Людовика XI, которые до того времени играли незначительную роль. «Весьма вероятно, — отмечает Р. Бруншвиг, — что торговля морских республик Италии, пришедшая в упадок из-за продвижения турок, во многих местах восточного Средиземноморья была перенесена в основном в Северную Африку…» При Османе, как и при Абу Фарисе, хафсидское государство выступало в Магрибе как главная держава. В 1462 и 1466 годах халиф совершил два похода на Тлемсен, чтобы восстановить там хафсидское влияние, ослабленное в результате дворцовых переворотов; известно также, что в 1472 году основатель династии Ваттасидов, правитель Феса Мухаммед аш-Шейх, признал себя вассалом Османа. С Египтом и Гранадой поддерживались вполне корректные отношения, и почти достоверно, что в начале 1454 года из Туниса был отправлен посол ко двору Великого Турка (Мехмеда II).

Конец Хафсидов. Осман назначил в качестве своего преемника одного из внуков, Абу Закарию Яхью; едва вступив на трон, этот халиф был вынужден бороться против своих дядей и братьев, оспаривавших его права. В борьбе он проявил крайнюю жестокость, но, будучи столь же груб со своими сторонниками, как и с врагами, он был скоро оставлен своими и погиб в одном из сражений (1489 год). Победитель, его двоюродный брат, также потерпел неудачу и был свергнут сыном своего злосчастного соперника — Абу Яхьей Закарией (1490 год). Этот восемнадцатилетний молодой человек, казалось, должен был заставить признать свою власть, но весной 1494 года он погиб от чумы. После него власть перешла к одному из его двоюродных братьев — Абу Абдаллаху Мухаммеду, человеку «слабому и падкому до развлечений», который не был способен предотвратить резкий упадок хафсидского государства и не мог справиться с трудным положением, вызванным в Ифрикии столкновением между турками и испанцами.

Хафсидское государство. При всех своих злоключениях Хафсидская династия продержалась в восточной половине Магриба в течение трех с половиной столетий и естественно, оказала глубокое влияние на развитие страны. Вот почему Р. Бруншвиг более половины своего капитального труда посвятил исследованию страны и ее учреждений.

Прежде всего возникает вопрос о демографическом положении. В XI–XIII веках в Ифрикию, больше чем в какую-либо другую часть Магриба, вливался поток арабов-бедуинов. Каким же образом эти пришельцы, число которых неизвестно, обосновались в стране с довольно уже многочисленным берберским населением? В целом, хотя это и не являлось правилом, они селились на равнинах, более благоприятных для их пастушеских обычаев, тогда, как берберы оттеснялись к побережью или горным районам. Впрочем, начиная с хафсидской эпохи очень трудно различать берберские и арабские районы, так как лингвистические границы отнюдь не совпадали с этническими границами, и арабский язык даже и в берберских районах получил очень широкое распространение. Только такие относительно изолированные группы, как кабилы, оресцы, жители Джербы и горных массивов тунисского Юга и Триполитании остались полностью бербероязычными. Следует добавить, что сохранению берберских наречий в некоторых местах способствовала религия: Джебель-Нефуса, Джерба и часть Джефары оставались хариджитскими и в то же время бербероязычными. Эти два фактора взаимно усиливали друг друга и обеспечивали лучшую сопротивляемость внешним влияниям, чем это мог бы сделать каждый из этих факторов в отдельности. Остальная часть нынешнего Туниса была полностью арабизирована в хафсидскую эпоху.

С другой стороны, несомненно под влиянием бедуинских вторжений, видоизменилось распределение поселений городского типа. Почти все города, достойные этого названия, находились на побережье, которое не интересовало бедуинов и где экономические отношения с христианскими странами предоставляли новым горожанам определенное поле деятельности. Если не считать морских портов, то в стране имелись только оазисы, порты Сахары и, наконец, Кайруан и Константина — единственные два города внутри страны, которым в силу их размеров, стратегического положения одного и религиозного значения другого так или иначе удалось сохраниться, хотя — как об этом свидетельствуют данные археологии, по крайней мере в отношении Кайруана, — значение их упало.

Город Тунис при Хафсидах (по R. Brunschvig «La Berberie orientale sous lrs Hafcides», табл. 1, стр. 339)

В целом равновесие в стране со времен Зиридов претерпело серьезные изменения, и Хафсиды своей гибкой политикой способствовали, по-видимому, установлению в Ифрикии нового равновесия между различными группами населения.

Наряду с мусульманами здесь жили христиане и евреи; эти последние испытали преследования со стороны альмохадов, но выжили; их ряды пополнили испанские евреи, прибывшие в Ифрикию вследствие гонений 1391 года, жертвой которых они были, а также в результате постановления об их изгнании, которое было принято вскоре после взятия Гранады. Евреи Ифрикии не играли политической роли, как их единоверцы в Марокко при Меринидах, но принимали активное участие в экономической жизни страны и пользовались покровительством хафсидских государей. Жили ли они в особых кварталах, как это было в Марокко начиная с XV века? Известные ныне источники не позволяют утверждать это с полной уверенностью.

Что касается христиан, то все они были европейского происхождения, так как последние остатки автохтонного христианства исчезли в XII веке под влиянием альмохадского движения. Некоторые из христиан занимались торговлей. Обычно они селились в приморских портах, группируясь по «нациям» в фундуке, где жили и торговали, подчиняясь консулу, аккредитованному при хафсидском государе. Их положение в общем было удовлетворительным, хотя и зависело от превратностей политики. Кроме того, при хафсидском дворе были отряды христианских наемников — несколько сот человек, иногда почти исключительно каталонцы, которые служили в личной охране султана, жили в отдельном квартале и обычно сохраняли приверженность христианству. Наряду с ними были ренегаты, почти все бывшие рабы, а также пленники и пленницы корсаров, монахи, обслуживавшие приходы христианских общин и занимавшиеся выкупом пленных, и францисканские или доминиканские миссионеры, которые старались заполучить для господа бога несколько лишних душ.

Для управления столь пестрым населением Хафсиды сохраняли в Ифрикии созданную альмохадами организацию, и вплоть до начала XIV века в пятничной молитве упоминалось имя махди Ибн Тумарта — ясный признак того, что хафсидские халифы хотели представить себя как наследников и продолжателей альмохадов. Сведения, приводимые аль-Омари в его «Масалике» (самое существенное извлечено Годфруа-Демомбином), показывают, что эта организация существовала еще в начале XIV века, но эволюционировала под арабским и иностранным влиянием.

Кайруан при Хафсидах (по R. Brunschvig «La Berberie orientale sous lrs Hafcides», табл. 2, стр. 361)

По понятиям того времени государь объединял в своем лице все власти; ему оказывались знаки уважения, кодифицированные разработанным до мелочей этикетом. Однако этот абсолютизм не предполагал, чтобы хафсидский монарх, наподобие аббасидских халифов, жил в удалении от своих подданных: он часто появлялся перед ними, как в наши дни султан Марокко, и без особых затруднений давал им аудиенции.

Управление он осуществлял с помощью десяти альмохадских шейхов. Шейх альмохадов, подлинный глава аристократии, занимал самые высокие должности. В альмохадском обществе по-прежнему сохранялась иерархия, как и во времена Ибн Тумарта, с великими шейхами совета Десяти на высшем уровне, младшими шейхами совета Пятидесяти и, наконец, простыми шейхами. Все эти шейхи по-прежнему делились по категориям и находились под контролем старейшины (мизвара), который сначала был блюстителем нравов, а позднее камергером монарха и исполнителем его санкций.

С первой половины XV века влияние шейхов стало заметно падать. Самые главные из них входили, очевидно, в состав совета (шура), к которому государь мог обратиться за консультацией и где заседали, вероятно, высшие чиновники, возглавлявшие управление страной. При Абу Закарии имелось три министра (везира). В начале XVI века Лев Африканский перечисляет уже десять «главных должностных лиц при дворе короля Туниса». Тремя первоначальными везирами были: везир джунда — единственный, который был шейхом, — глава армии и службы пожалований; везир финансов, который управлял казначейством, а также налоговым ведомством и вел борьбу с контрабандистами; и государственный секретарь, ведавший перепиской по политическим вопросам и полицией. Приняв титул халифа, аль-Мустансир создал большую и малую канцелярии, каждая из которых пользовалась особыми формами писем и актов, что также относилось к компетенции государственного секретаря. Ибн Халдун подчеркивает значение хаджиба, который сначала был мажордомом дворца, затем посредником между султаном и его чиновниками и, наконец, подлинным главой правительства. В «Масалике» упоминаются еще лица, занимавшиеся вопросами интендантства и разбором прошений, глава полиции, блюститель нравов в г. Тунисе (мухтасиб) и наместники провинций, ведавшие, как и мухтасиб, пресечением зла и поощрением добра.

Хафсидские правители подчеркивали свое могущество церемониалом публичных аудиенций и особенно своих выездов. Окруженные шейхами и вооруженной стражей, а позже охраной из чужеземцев, они с большой помпой, торжественно проезжали на коне среди приветственных кликов толпы, под звон литавр, бой барабанов и шелест разноцветных знамен из вышитого шелка, над которыми развевался их белый штандарт. Адорн оставил нам красочное описание одного из этих торжественных выездов.

Альмохадская масса составляла джунд, национальную армию, состоявшую не только из берберских элементов, но и из турок, андалусцев, арабов и даже христиан-ренегатов и солдат-негров, которые вместе с христианскими наемниками составляли верную гвардию халифа. Члены джунда пользовались привилегиями. В зависимости от своего положения шейхи получали земельные пожалования, предполагавшие или пользование доходами, или даже взимание налогов. Четыре раза в год каждый альмохад независимо от подарков, раздаваемых султаном, получал еще жалованье деньгами. Как уже было отмечено, военная необходимость заставила Хафсидов предоставлять арабам права на икта. Армия Хафсидов отличалась боевой доблестью и может быть поставлена на один уровень с европейскими армиями того времени, хотя у нее и не было тяжелого вооружения. Отнюдь не так обстояли дела с военным флотом, который с конца средневековья был значительно слабее европейских флотов Средиземноморья; и не только хафсидские военные суда уступали генуэзским и другим судам, но и транспортный флот Хафсидов был крайне недостаточным, чтобы обеспечить внешнюю торговлю Берберии, которая почти целиком совершалась на христианских кораблях. Только корсары благодаря своей подвижности и уменью внезапно нападать занимали важное место в западном Средиземноморье.

Провинциальная администрация была трех типов, в зависимости от того, шла ли речь о племенах Юга или же о городах и местностях, находившихся под непосредственной властью государя. Племена, большей частью арабские, повиновались шейхам, назначаемым из их среды без какого-либо строго установленного порядка; когда эти племена находились в хороших отношениях с центральной властью, шейхи играли двойную роль — агентов правительства перед своими соплеменниками и представителей своих соплеменников перед правительством. В городах Юга слабые государи были вынуждены терпеть влияние местных олигархий или знатных семей, а могущественные султаны прилагали много усилии, чтобы покончить с этими автономиями, очень похожими на те, которые существовали в 1050-х и 1060-х годах, в начале хилялийского нашествия. Наконец, в районах, где халиф не мог непосредственно осуществлять свою власть, он был представлен наместником. Это почти всегда был один из его близких родственников, часто один из его сыновей. Наместнику помогал опытный чиновник, и наместник, как и халиф, пользовался самыми широкими полномочиями.

Тунис и средиземноморская торговля. При Хафсидах Тунис приобрел вид вполне столичного города. Он состоял из Медины — древнего города, к которому примыкали на севере и на юге два старинных предместий — Баб-Суика и Баб-Джазира, которые в начале XIV века были обнесены стенами, на западе — касба, сооружение эпохи альмохадов, реконструированное и расширенное Хафсидами, и, наконец, на востоке — христианские фундуки и арсенал на берегу озера. Городское хозяйство в том виде, как оно существует сейчас, явилось плодом деятельности Хафсидов. Со времен Абу Закарии в Тунисе насчитывалось два медресе, которые существуют и поныне; третье, не сохранившееся, было построено в конце XIII века в квартале суков (базаров). В «Масалике» отмечается значение бань и суков Туниса. В самом деле, в XIII или XIV веке был построен сук парфюмеров и ткачей, три узкие улицы которого были перекрыты кирпичными сводами, и вдоль них размещались лавки, также перекрытые сводами, но перпендикулярно первым.

Строительство новых суков было тем более необходимо, что тунисская торговля отнюдь не замирала. Тунис экспортировал зерновые, когда урожай был хорошим, финики, оливковое масло, воск, соленую рыбу, ткани, ковры, кораллы, некоторые виды оружия, а главным образом шерсть и кожи. Быть может, через Тунис вывозили также черных рабов. Он импортировал в случае необходимости зерно, а также вино, ловчих птиц, изделия из стекла и дерева, металлы, оружие, пряности и лекарственные травы, благовония, пеньку, лен, шелк, хлопок, различные ткани, скобяные изделия и драгоценности. Импортируемые товары обычно облагались пошлиной в размере 10 процентов их стоимости. Тунис чеканил золотую (динары и дублоны) и серебряную (дирхемы) монету, куда более надежную, чем у христиан.

С Левантом велась караванная и морская торговля. В тунисском порту всегда было много христианских купцов. Помимо генуэзцев и пизанцев, важную роль в XIV веке играли венецианцы, флорентийцы и арагонцы. Два флорентийских купца Аччаюоли и Перуцци, которые основали в Тунисе постоянные агентства и авансировали халифа, имели большое политическое влияние. Успехи торговой техники и развитие морского страхования позволили расширять торговые операции. Специальные договоры защищали личность и имущество иностранцев. Договоры, заключенные в 1231 году с Венецией, в 1234 году с Пизой и в 1236 году с Генуей, сложили образцом для всех других: они «предписывали взаимную безопасность мореплавания… и устанавливали правила торговли и проживания чужеземцев христиан на земле ислама». Договоры довольно регулярно возобновлялись, а иногда дополнялись. Так, в 1353 году пизанцы добились гарантирования их безопасности, обеспечения свободы сделок, а также в случае конфликтов замены индивидуальной ответственности того или иного купца круговой порукой всех его соотечественников, проживавших в Тунисе. Каждая «нация» имела своего консула для защиты своих членов и фундук, где хранились товары и который служил убежищем в случае мятежа. Христианские фундуки существовали также в Боне, Бужи, Сфаксе, Габесе и на Джербе. Торговля не всегда была надежным делом, так как христиане часто бывали столь же недобросовестны, как и мусульмане. Торговали — главным образом в кредит — либо в таможне при моральной гарантии властей, обычно путем аукциона при посредстве драгомана, либо минуя таможню, на страх и риск самих торговцев.

Усиление пиратства, которое халиф не в состоянии был контролировать, заставляло отправлять корабли под конвоем, что часто приводило к столкновениям. Оккупация Джербы Рожером де Лориа и установление там новых порядков католическим авантюристом, Рамоном Мунтанером (1311–1314 годы), отвоевание острова мусульманами в 1335 году, затем бесплодные атаки генуэзцев и сицилийцев ухудшали и без того натянутые отношения. Соперничество христианских моряков с корсарами Махдии привело к посылке в 1390 году против этого ифрикийского порта венецианского и генуэзского флота, усиленного французскими галерами, для захвата «этого сильно укрепленного города Африки» (Фруассар). Нападение окончилось неудачей, но Махдии пришлось, очевидно, согласиться на уплату дани.

Развитие мусульманского пиратства, несомненно, было одной из причин, вызвавших в XVI веке нападения испанцев на Джербу и Тунис.

Хафсидская цивилизация. Активное в области политики и экономики хафсидское государство сумело занять также подобающее место и в области духовной жизни, что дает возможность говорить о хафсидской цивилизации. С религиозной точки зрения эта цивилизация отмечена возрождением маликизма, исчезнувшего было в период альмохадского господства, начавшимся под влиянием юридических школ Туниса, Бужи и Кайруана и, в частности, знаменитого ученого Ибн Арафы (1316–1401 годы). Почти в это же время происходит быстрый подъем магрибского мистицизма, связанный с деятельностью великого мистика Бужи — Абу Мадияна (Сиди Бу Медин; умер близ Тлемсена в 1197 или 1198 году). Суфийское движение, занесенное в Ифрикию в XIII веке такими пионерами, как Абу Саид аль-Баджи (Сиди Бу Саид), Абу-ль-Хасан аш-Шазили (Сиди Бельхасен), Айша аль-Манубийя (Лалла Манубия), стало быстро распространяться со второй половины XIII века; его наиболее знаменитым представителем был один из патронов города Туниса — Сиди Бен Арус, которого чтили при жизни и гроб с телом которого провожал в 1463 году весь город. Светские науки в Ифрикии переживали такой же упадок, как и во всем мусульманском мире; за весь хафсидский период здесь не было ни одного сколько-нибудь значительного математика, физика или врача. Зато большое распространение получил здесь литературный жанр назидательных биографий, и наряду с трудами гениального Ибн Халдуна можно привести целый ряд исторических работ, представляющих определенную ценность, таких, как «Рихла» («Путешествие») Тиджани (XIV век), «Фарисийя» Ибн Кунфуза, «Адилла» аль-Хинтати, «Тарих ад-давлатейн», приписываемая Заркаши; все это произведения XV века. Если к этому прибавить художественную прозу, украшение официальных писем и стихи, слишком часто приуроченные к какому-либо случаю, то можно составить приблизительное представление о том, как выглядела интеллектуальная жизнь хафсидского государства. Это была посредственная интеллектуальная жизнь, которая колебалась между несколько упадочническими андалусскими влияниями и лишенными блеска восточными влияниями; это период выжидания и полусна, заслугой которого было лишь сохранение давних и блестящих культурных традиций.

Хафсидские султаны были также строителями. Они находили в городах многочисленные памятники аглабидской и санхаджийской архитектуры. Она напоминала им об античных традициях и восточных влияниях. Еще большее воздействие оказывали на них уроки андалусских мастеров, которых было много при тунисском дворе. «Нынешний султан (Абу Закария), — писал Ибн Саид одному высокопоставленному эмигранту из Испании, — строит дворцы, разбивает сады и виноградники на манер андалусцев. Все его архитекторы родом из этой страны, так же как и его каменщики, плотники, кирпичных дел мастера, художники и садовники. Планы зданий созданы андалусцами или даже скопированы с построек их страны». Престиж меринидской культуры, с которой знакомились благодаря ученым, окружавшим Абу-ль-Хасана, также заметен в искусстве Ифрикии.

Еще Абу Закария поспешил построить в Тунисе, следуя старым ифрикийским образцам, мечеть касбы; ее сложенный из камня квадратный минарет напоминает минарет касбы в Марракеше, но имеет более тяжелую форму. Аль-Мустансир построил мечеть в Монастире. Халиф Абу Хафс произвел большие работы в Большой мечети Кайруана (1294 год). Ничего не осталось от дворцов и парков аль-Мустансира, которыми так восторгался Ибн Халдун, но сохранилось двое ворот со сводами в Монастире, одни из которых построены в его царствование. В одном из садов этого султана был обширный пруд, где его жены развлекались состязаниями на воде. Для снабжения этого пруда водой султан реставрировал древний акведук Адриана и устроил водоотводы. Хафсиды построили в Тунисе также резервуары и фонтаны для питьевой воды. Архитекторы Ифрикии сохраняли пристрастие к полихроматическим материалам. Наконец, пригород Туниса, который придает этому городу столь своеобразный облик, является творением Хафсидов. Это прежде всего дворец Рас-Табия, выстроенный в 1225 году в северо-западном углу города и подправленный аль-Мустансиром; затем разбитый им же парк вблизи нынешней деревни Ариана; дворец Бардо, построенный Абу Фарисом, по всей вероятности, в первые годы XV века, и, наконец, загородный дом в Ла Марса, который примерно в 1500 году велел построить Абу Абдаллах Мухаммед.

Итак, Хафсиды не были великими строителями; они не оставили достойных восхищения построек, как их предшественники альмохады; нет никаких оснований говорить о хафсидской архитектуре, но Хафсиды закрепили на века облик такого города, как Тунис, и сумели сохранить городские центры, которым удалось выдержать нашествие бедуинов, например Кайруан.

Хранители цивилизации, в которую они не внесли ничего сколько-нибудь оригинального, — вот как можно охарактеризовать Хафсидов. Если вспомнить, что им приходилось непрерывно держать в узде беспокойные племена, обороняться против христиан, становившихся все более настойчивыми, не рассчитывая при этом на какую-либо помощь извне, то их деятельность, хотя и лишенная блеска, заслуживает по меньшей мере уважения.

II. Тлемсенское государство Абдальвадидов

Возрождение зената. Абдальвадиды. Если Восточной Берберии, где сохранялись стародавние традиции городской жизни и государственности, несмотря на вторжения арабов, удалось сохранить султанат, то Средний Магриб опять стал страной кочевников, где города были стерты с лица земли, а земледелие уничтожено. Зената воспользовались крушением грозной санхаджийской власти, чтобы постепенно восстановить свои силы, пока бедуины, задержанные грабежами в Ифрикии, еще не успели вмешаться в династические распри и наложить свою печать на племена кочевых берберов.

Возрождение зената привело к созданию в Среднем и Западном Магрибе, по обе стороны от прохода Тазы, Двух братских, но соперничавших между собой династий — как некогда династии Маграва и Бану Ифрен — Абдальвадидов Тлемсена и Меринидов Феса.

Основатель абдальвадидской, или зайянидской, династии Ягморасан ибн Зайян придал большой авторитет одному кочевому роду, прошлое которого, что бы ни говорили об этом арабские летописцы, было довольно-таки скромным. Отброшенные продвижением хилялийцев в середине XI века к границам Дальнего Магриба, аблальвадиды в течение столетия довольствовались ролью сателлитов могущественных зенатских родов. Абд альбумин вознаградил их за присоединение к нему, поселив в западной части Орании, где они вели себя почти всегда как лояльные вассалы альмохадов. Упадок Муминидов не отразился на их благополучии. Их вождем был человек решительный, который не упустил удобного момента, чтобы создать независимую династию, просуществовавшую свыше трех веков (1235–1554 годы).

Тлемсен. Столицей нового магрибского государства стал Тлемсен. Это, несомненно, город с большим прошлым. На соседнем плато, где в настоящее время находится Агадир, римляне построили лагерь — впоследствии город — Помарию. Возможно, что он был завоеван одним из подчиненных Окбы; известно, что он стал центром небольшой хариджитской общины имама Абу Корры, затем был захвачен Идрисом I (790 год) и оставался вассалом Феса. После падения Идрисидов Агадир перешел под управление магравских эмиров — Бану Хазер, затем Бану Яла, которые были вассалами кордовских Омейядов. В XI веке его процветание было отмечено аль-Бекри.

В начале XII века альморавидский властитель Юсеф ибн Ташфин построил на плато к западу от Агадира, где он стоял лагерем, город Таграрт, предшественник современного Тлемсена. Новый город быстро рос за счет старого, который он в конце концов и поглотил. При альмохадах, которые укрепили оба города, один был населен официальными лицами, другой — простым народом. Но только Ягморасан, как пишет Ибн Халдун, превратил его в «столицу Среднего Магриба и метрополию-покровительницу зенатских племен».

Э.-Ф. Готье показал, что география, видимо, требовала основания в районе Тафны западной столицы Алжира, так как при прохождении через Телль крупного сброса Туат-Руссильон линия, идущая от Тлемсена к устью Тафны, на которой расположена Сига, столица Си-факса, сходна до некоторой степени с линией Ашир — Медеа — Милиана — Алжир. Как бы там ни было, положение города Абдальвадидов делало жизнь в нем удобной и благоприятствовало его торговой деятельности. Построенный на склоне горы (на высоте 806 метров) среди фруктовых садов, чем и объясняется его латинское название, он был так привлекателен, что один арабский писатель сравнил его с «молодой невестой на брачном ложе». Город господствовал над перекрестком нескольких крупных дорог, и прежде всего тех, которые вели от портов Хунейна (в 36 км к востоку от Немура) и Орана в Тафилалет.

Даже в критические моменты истории Тлемсен не переставали посещать купцы, которые закупали там суданские товары: слоновую кость, золото и рабов, привозимых караванами по тропам, вдоль которых были расположены колодцы. В обмен Тлемсен отправлял шерсть, оружие и книги, но главным образом это был центр транзитной торговли африканскими и европейскими товарами, которые продавались в старом квартале Кайсария. В начале XVI века Лев Африканский подчеркивал честность, которой славились торговцы Тлемсена.

Напротив, политическое расположение города было плачевно. Зажатый, как в тисках, между государствами Хафсидов и Меринидов, открытый ударам своих фесских соседей, которые считали его своим придатком, а также ударам хилялийских кочевников, всегда готовых прислуживать захватчику, Тлемсен начиная с правления Ягморасана был подвержен всяким случайностям, и это никогда не давало ему возможности повелевать сколько-нибудь могущественной империей.

Ягморасан ибн Зайян. К счастью, династия начала свое существование с продолжительного царствования Ягморасана (1235–1283 годы). Только такое исключительное обстоятельство, как отсутствие в течение почти пятидесяти лет династических кризисов, позволило Тлемсену устоять перед своими врагами: Хафсидами, которые в результате победоносной кампании (1242 год) все же временно навязали ему свой сюзеренитет; Альмохадами, которые были отражены в 1248 году; зената, которые из зависти к благополучию Абдальвадидов объединились с их врагами; Меринидами, которые предприняли многочисленные походы, чтобы подчинить себе соперничающее зенатское государство; наконец, арабскими племенами, главным образом дави-обейд-аллах из группы макиль, которые жили к западу от зайянидских земель и против которых Ягморасану пришлось, говорят, совершить 72 похода.

Укрепив власть Абдальвадидов, Ягморасан не отказался от дружбы и поддержки кочевников. Арабо-зенатскому союзу дави-обейд-аллах и Меринидов он противопоставил другой союз, куда вошли арабы сувейд из племени бану зогба. Арабы сувейд образовывали его махзен, и он давал им, кроме денег, феоды, где большинство их и оседало. Для более успешной борьбы против племени дави-обейд-аллах, угрожавших его флангу, он вызвал издалека других арабов зогба — племена бану амир и хумайян. Благодаря своим зогбийским войскам Ягморасан смог победить племя дави-обейд-аллах и даже предпринять несколько рейдов против Меринидов. Однако зогбийцы легко становились помехой; по-этому-то, очевидно, Ягморасан и не мешал ни им, ни даже арабам сувейд уйти из Тлемсена. Оседлый властитель чувствовал себя достаточно сильным, чтобы порвать с кочевым махзеном, на который ему приходилось опираться в час опасности.

Несмотря на общность происхождения, Абдальвадиды и Мериниды не ладили друг с другом. Возможно, что эта взаимная вражда была связана со спорами из-за пастбищ или родовыми счетами; разгорелась же она, несомненно, в связи с альмохадами. В самом деле, в то время как Абдальвадиды примерно в 1145 году договорились с победителем и пользовались всеми выгодами этой сделки, Мериниды отказались повиноваться победителям-горцам и ушли к границе пустыни, где жили в очень тяжелых условиях. Когда альмохадская империя пришла в упадок, к старым спорам прибавилось политическое соперничество: халиф ас-Саид пытался сначала уничтожить Меринидов при поддержке Абдальвадидов (1245 год), затем, потерпев неудачу, принял помощь Меринидов против Тлемсена (1248 год). Начиная с этого времени и до смерти Ягморасана борьба между соседями не прекращалась. Поощряемый альмохадами, которые нашли в нем неожиданного союзника, Ягморасан неоднократно пытался противодействовать росту могущества Меринидов, так как понимал, что его положение между Хафсидами и Меринидами будет очень трудным. Это ему не удалось; поэтому на смертном одре он завещал сыновьям отказаться от Марокко и сосредоточить свои усилия против пограничных хафсидских территорий. Обстоятельства благоприятствовали этому, так как смерть аль-Мустансира существенно ослабила восточное государство. В течение столетия Зайяниды тщетно старались покорить зената долины Шелифа и захватить Бужи. Хафсиды устраняли опасность, провоцируя Меринидов на выступления.

Меринидские вторжения. Царствование Абу Саида Османа (1283–1304 годы) прошло в сражениях. Опустошив пригороды Бужи (1287 год), он потерпел неудачу под стенами города и выдержал четыре нападения меринидского султана Абу Якуба. Три раза Абу Якуб безрезультатно штурмовал укрепления Тлемсена. Тогда султан Феса решил взять город измором (1299 год). Он окружил его стенами, в которых были сделаны проходы для атаки. По словам Ибн Халдуна, «даже духу, невидимому существу, было бы трудно проникнуть в город». Осада длилась восемь лет. Рядом со столицей Абу Якуб воздвиг дворец, мечеть, жилища для чиновников и войска, общественные бани, трактиры и рынки, которые он обнес стеной. Так по воле Меринидов возник город, соперничавший со столицей Зайянидов, — победоносный лагерь аль-Махалла аль-Мансура, или Новый Тлемсен. Значение Мансуры быстро выросло. Ее рынки ломились от продуктов, в ее караван-сараях находили кров «купцы, прибывавшие из всех стран».

Между тем в Тлемсене голодающие жители ели собак и змей. Внезапная смерть Абу Саида Османа не прекратила сопротивления (1304 год). Как говорят, его сын, Абу Зайян, готовился к последней вылазке, когда Абу Якуб был убит одним из своих евнухов (1307 год). Немедленно был подписан мир, и меринидские войска поспешно вернулись в Фес. Тлемсенцы не долго щадили город-соперник; они разрушили его здания и снесли его стены, как только возникли новые разногласия с Меринидами.

Арабы использовали слабость Зайянидов, и если они не присоединились к Абу Якубу, который не принял их авансов, то по крайней мере расширили поле своей деятельности в районе Серсу. Освободившись на время от меринидской опасности, Абу Зайян (1304–1308 годы) Решил навести порядок в своем государстве. Он совершил раззия (набег) на берберские племена Востока, которые поддерживали Меринидов, и изгнал арабов из Серсу. Однако без поддержки кочевников никакие действия не могли быть эффективными. Султан понимал это и восстановил махзен, который так неосмотрительно ликвидировал Ягморасан.

Когда Абу Зайян умер, ущерб, нанесенный нападением Абу Якуба, далеко еще не был устранен. Его брат Абу Хамму Муса I (1308–1318 годы) занялся восстановлением крепостных стен, рытьем рвов, накоплением запасов в хранилищах и пополнением казны. Все эти меры должны были подготовить город на случай новой осады. Ему удалось даже держать Меринидов за Удждой, вернуться к политике экспансии в долине Шелифа и достигнуть Константины и Бужи. Абу Хамму Муса I погиб от руки убийцы, подосланного его сыном (1318 год).

Абу Ташфину (1318–1337 годы) в то время было всего 25 лет. По свидетельству летописцев, которых нельзя заподозрить в недоброжелательности, это был человек, любивший развлечения и роскошь, образованный и не слишком благочестивый. Отвечая на призыв арабских племен, восставших против хафсидского халифа Абу Бекра, он осадил Бужи и Константину, затем заложил в долине Суммама крепость Тамзиздикт, находившуюся на расстоянии одного дня пути от Бужи, все связи которого она должна была перерезать. Абу Ташфин рассчитывал уже аннексировать западную часть хафсидского государства, когда, началось вторжение Меринидов, выступивших на стороне Абу Бекра. Одновременное нападение с двух сторон заставило Абу Ташфина перейти к обороне. Его положение еще более осложнилось тем, что племена сувейд и бану якуб бану амир изменили делу Абдальвадидов. Тлемсен снова подвергся осаде, которая длилась почти два года, и султан Феса Абу-ль-Хасан взял его приступом. Абу Ташфин, его три сына и главнокомандующий погибли с оружием в руках (1337 год).

Меринидская оккупация и сюзеренитет. Победа фесского султана повлекла за собой аннексию Тлемсенского государства. Мериниды восстановили и украсили Мансуру, а также возвели ряд превосходных построек у могилы Сиди Бу Медина, ставшей весьма почитаемым местом паломничества. Тогда же, несомненно, была завершена Большая мечеть и построен Дворец Победы. В течение почти четверти века Мериниды непосредственно управляли страной (1337–1359 годы). Даже после того, как она освободилась от их власти, они продолжали держать Абдальвадидов под своей опекой и при малейшем поползновении к самостоятельности противопоставляли им соперников.

Разгром фесского султана Абу-ль-Хасана на Кайруанской равнине повлек за собой развал его империи. Арабские племена Среднего Магриба оставили лагерь побежденных и перешли на сторону двух зайянидских князей — Абу Табета и Абу Саида. Оба султана беспрепятственно вступили в Тлемсен, но их успех был непродолжителен. Сильная меринидская армия отбросила в долине Шелифа арабо-зенатские контингенты Абу Табета (1352 год). Абу Саид, взятый в плен во время стычки, и Абу Табет, выданный наместником Бужи, были казнены. Племя сувейд, сражавшееся на стороне Меринидов, получило Серсу, тогда как племя амир бану хамид, поддерживавшее Абу Табета, было вынуждено бежать в пустыню. Оседлые и кочевые племена Телля снова на шесть лет попали под власть султанов Феса.

Своей реставрацией зайянидская династия была целиком обязана вмешательству арабов. Племя дававида, восставшее против меринидского султана Абу Инана, водворило в Тлемсене при поддержке племени амир бану хамид племянника двух последних султанов Абу Хамму Мусу II (1359–1389 годы).

Абу Хамму Муса II. Этому образованному государю, более склонному к дипломатии, нежели к ратным подвигам, пришлось провести свое царствование в подавлении мятежей, в борьбе с претендентами на власть, которых поддерживали арабы и Мериниды, а также в защите своих прав от интриг и заговоров собственного сына.

Меринидское господство столь тяжким бременем давило на некоторые хилялийские племена, что Абу Хамму легко удалось привлечь на свою сторону арабов. Он опирался главным образом на племя амир бану хамид, лояльность которого в отношении Абдальвадидов была неизменной, а также почти на все племена группы макиль, которые благодаря искусству его везира Ибн Муселлема стали поддерживать его. Все же из-за измен и смерти вождя племени амир бану хамид ему дважды приходилось эвакуировать свою столицу.

Судьба монархии решалась в Среднем Магрибе. Задуманное зайянидским султаном нападение на Бужи закончилось неудачей, что имело очень важные последствия (1366 год). Арабам был открыт свободный доступ к плодородным землям равнин, которые ранее были для них недосягаемы. Так, например, племя хусейн обосновалось в Титтери, где стало взимать налоги.

Побежденный султан при поддержке дававида пытался противодействовать этому, но натолкнулся на коалицию арабов и Меринидов, образовавшуюся по инициативе племени сувейд, и был вынужден оставить свою столицу и бежать в Заб (1370 год). Загнанный в пустыню, он был обязан своим спасением смерти фесского султана, что позволило ему вернуться в Тлемсен (1372 год). Благодаря перемирию, о котором удачно договорились при посредстве советника и друга меринидской династии Ванзаммара, Абу Хамму Муса получил содействие племени сувейд и вернул себе власть. В течение десяти лет абдальвадидское государство переживало расцвет, который позднее уже не повторился. Опасность еще не миновала, и Абу Хамму предполагал даже перенести столицу в Алжир (1378 год). Его неуклюжее вмешательство в фесские дела послужило причиной разрыва с Ванзаммаром и Меринидами и открыло новую эру нашествий. Против властителя Тлемсена поднялся тогда неумолимый противник — его собственный сын Абу Ташфин, который в конце концов изгнал его при поддержке племени бану сувейд и Меринидов. Ушедший в горы султан погиб с оружием в руках (1389 год).

После него Тлемсенское государство — вассал Феса или Туниса — долго влачило бесславное существование. Правления следовали одно за другим, в большинстве своем кратковременные и беспокойные. Зайянидская династия, вынужденная терпеть меринидское и хафсидское вмешательство, а затем испанский сюзеренитет, после медленной агонии погибла под ударами турок (1554 год)·

Арабизация зената. Пользуясь смутами и беспорядками в Среднем Магрибе, хилялийские племена распространились по всему Теллю и никому не подчинялись. На них-то и опирались претенденты на власть, которые вознаграждали их за помощь новыми феодами и правом На взимание налогов. Положение, которое обрисовал Ибн Халдун, впоследствии еще более ухудшилось. «Кочевые арабы, — писал он в 1380 году, — властвуют на равнинах и в большинстве городов; власть Абдальвадидов не распространяется более на провинции, удаленные от центра империи, и не переходит за пределы прибрежных территорий; их власть сломлена могуществом арабов; они сами способствовали усилению этой расы кочевников, щедро раздавая им сокровища, уступая им обширные области и отдавая им доходы большого числа городов».

Однако территория, на которой арабы, по выражению Ибн Халдуна, распространялись, подобно тени, отбрасываемой горами при заходе солнца, не была покинутой страной. Несмотря на войны и разрушения, зенатские племена оставались еще достаточно сильными, чтобы причинять беспокойство зайянидским султанам и замедлять продвижение бедуинов. И тем не менее эти зената внезапно исчезли из истории. Изгнаны арабами? Но как это могло случиться, если их было всего каких-нибудь 200 тысяч среди миллионов берберов? И тогда каким образом все современные арабские племена являются потомками хилялийских завоевателей? Не было ли скорее так, что в течение XV века произошло слияние кочевых зената с кочевыми арабами, чему благоприятствовало сходство их обычаев?

Итак, арабы Магриба были, видимо, в большинстве своем не чем иным, как арабизированными зената. Это превращение, очевидно, повлекло за собой замену прежнего соперничества между кочевыми и оседлыми берберами, которых общность языка могла сближать, значительно более упорной ненавистью двух противоположных народов: арабов или арабизированных зената которые считали себя арабами, и берберов, сопротивлявшихся арабизации. К бедствиям, уже нависшим над Берберией, прибавился новый повод для волнений. Такова по крайней мере гипотеза Э.-Ф. Готье, наиболее перспективная из всех, которые были высказаны с Целью рассеять тьму, окутавшую магрибское средневековье.

Абдальвадидская цивилизация и искусство. Многие абдальвадидские правители любили окружать себя учеными и художниками. Тлемсен имел репутацию «интеллектуального» города. «Здесь, — утверждает Ибн Халдун, который долго жил в этом городе, — с успехом развивались науки и искусства; здесь рождались ученые и выдающиеся люди, славившиеся и в других странах». Поэты Тлемсена упражнялись в сочинении искусных и вычурных классических славословий в честь государей. Общество было, по словам Ж. Марсэ, «учтивым, благочестивым и образованным».

Являясь центром мусульманского богословия, пять медресе которого пользовались большой известностью, Тлемсен был проникнут тем восточным мистицизмом, торжество которого явилось реакцией на иностранное вторжение. Здесь чтили Сиди Ваххаба, сподвижника Пророка, который пришел вслед за Окбой и, как полагали, был похоронен в этом городе, Сиби Дауди, великого святого X века (умершего в 1011 году), и особенно Сиди By Медина, знаменитого андалусского мистика конца XII века, «наставника страны», гробница которого, привлекая паломников со всего Магриба, способствовала процветанию деревни аль-Уббад аль-Фуки.

До настоящего времени сохранились некоторые здания, построенные Абдальвадидами. При Ятморасат были реконструированы два минарета мечетей — в Агадире и Тлемсене. Минарет в Агадире, возвышающийся над мечетью времен Идрисидов, является сложенной in кирпича 40-метровой квадратной башней. Он имеет классическую изящную форму и покоится на основании, камень для которого был взят из римских построек; минарет украшен с четырех сторон колонками и панно, отделанными розетками из глазурованной терракоты. Минарет Большой мечети, высотой 34 метра, построен в аналогичном стиле. Вероятно, в годы правления Ягморасана, а возможно, и в более ранний период была также сооружена очаровательная кубба Сиди Якуб.

Основатель монархии не мог довольствоваться Старым Замком — альморавидским дворцом Таграрта, — расположенным по соседству с Большой мечетью, и заложил фундамент дворца-цитадели Мешуар, от которого ныне почти ничего не сохранилось. Мешуар стал официальной резиденцией Зайянидов. Здесь они жили, здесь были их мечеть и склады; здесь же размещались иностранные эмиры и придворный персонал и устраивались большие приемы. Когда праздновался день рождения Пророка, Абу Хамму II, окруженный грандами, восседал в главном зале Мешуара в присутствии народа. Высокие канделябры, шелковые одежды, чтение поэм, угощение, а затем утренняя молитва придавали довольно внушительный вид этой церемонии.

От эпохи Абдальвадидов сохранились всего три мечети. Молельня Сиди бель-Хасана, построенная в конце XIII века Абу Саидом Османом, невелика, но очаровательна. Ряды подковообразных арок, опирающихся на восемь колонн из оникса (разрушены только две), делят ее на три нефа с тремя пролетами в каждом. Ниша михраба перекрыта сводом со сталактитами, покоящимся на колонках. Стены украшены великолепными резными, некогда окрашенными панно. Арабески этих панно свидетельствуют о несравненном искусстве и изяществе. От потолка кедрового дерева с полихроматической орнаментацией сохранились только отдельные фрагменты. Мечеть Улед аль-Имам еще меньше, чем первая; она имеет два пролета и три нефа; ее лепные украшения почти полностью утрачены.

Ничего не осталось от многочисленных построек Абу Ташфина. Развалины его медресе были разобраны менее полувека тому назад. Мечеть и гробница Сиди Брахима, которые были построены при Абу Хамму II и предназначались для погребения тел отца и дядей султана, сохраняются и поныне как свидетельства быстрого упадка тлемсенского искусства.

Своей славой единственного в Алжире центра мусульманской архитектуры Тлемсен обязан Меринидам, которые, почитая местных святых, воздвигли в Майсуре и Сиди Бу Медине целый ряд великолепных построек, многие из которых принадлежат к числу самых прекрасных в Магрибе.

Заключение. Если история хафсидского государства — это история порой блистательного выживания, то история Тлемсенского государства — это, пожалуй, история почти полной неудачи. Однако оно родилось в благоприятных условиях: Абдальвадидам не пришлось, как Меринидам, бороться за право жить в своей столице; кроме того, ими более пятидесяти лет управлял таком великий вождь, как Ягморасан; наконец, в течение долгого времени их соседями были Хафсиды, довольно отдаленные от них, и Мериниды, занятые еще завоеванием своего государства. Несмотря на все эти преимущества, Тлемсен не стал столицей великой державы. В этом в какой-то мере повинны арабы, более прочно обосновавшиеся в Среднем Магрибе, чем в Марокко, а также Мериниды, которые сумели сначала противостоять предприятиям Ягморасана, а затем на долгие годы вывести из игры абдальвадидскую династию. Однако, видимо, следует также учитывать географический детерминизм. Уже отмечалось, что Орания и восточное Марокко относятся к тем районам Северной Африки, где Высокие равнины, благоприятные для пастушеской жизни, ближе всего подходят к побережью. Здесь Телль и удобные для земледелия местности образуют исключительно узкую полосу, очень уязвимую для завоевателей. Итак, абдальвадидское государство не могло, подобно своим западным и восточным соседям, быть государством с прочным крестьянским фундаментом; в этом, очевидно, и заключалась одна из главных причин его неустойчивости и неудач. Слишком разбросанные группы населения, к тому же часто враждующие между собой из-за пастбищ, и слишком однообразное хозяйство не позволили ему найти точку равновесия.

III. Фесское государство Меринидов

Происхождение Меринидов. Племя или конфедерация племен бану мерин принадлежит к зената, как и племя бану абд аль-вад. Это племя кочевало в Забе, нынешнем районе Бискры, и в конце XI века постепенно было оттеснено к западу хилялийскими племенами. В середине XII века, когда Абд аль-Мумин завоевал свою империю, бану мерин кочевали на Высоких равнинах Орании и участвовали в зенатской коалиции, направленной против альмохадов. Оказавшись побежденными, они в противоположность своим братьям по расе бану абд аль-вад отказались выразить покорность и удалились к рубежам Сахары, подальше от наместников и агентов альмохадского фиска, где и вели нищенскую, но свободную жизнь. Они покинули свои убежища только в 1195 году, чтобы принять участие в Священной войне, которая закончилась громкой победой у Аларкоса. Их вождь Махью был тяжело ранен в сражении и вскоре умер — власть перешла к его сыну Абд аль-Хакку, который не только был отцом создателей меринидского могущества, но и отличался примерной набожностью, а также обладал сверхъестественной силой (барака), о чем упоминается во многих источниках. В то время (начало XIII века) племя бану мерин жило в местах, которые мы теперь называем восточным Марокко, между Фигигом и реками За и Мулуей; летом они пасли свои стада, доходя до Утат аль-Хаджжа и даже до Герсифа, где доставали себе все необходимое на зиму; здесь они встречались с зенатскими племенами, проживавшими в районах Рифа и нижней Мулуи. В то время никто не мог бы предугадать, что эти бедные кочевники-овцеводы будут хозяевами Марокко.

После смерти халифа ан-Насира им представился случай совершить раззия; новый халиф аль-Мустансир был молод и склонен к развлечениям, могущество же альмохадов было сильно поколеблено поражением при Лас Навас де Толоса; племя бану мерин решило не упускать удобного случая и устремилось на возделанные земли Телля, на которые никогда ранее они не осмеливались нападать. В то время (1215 или 1216 год) Абд аль-Хакк и его люди вряд ли имели хотя бы малейшие политические намерения.

Альмохады послали против грабителей десятитысячную армию; операции развернулись сначала в прибрежном районе (ничего не давшая битва на Накуре, к югу от бухты Альхусемас), затем в окрестностях Тазы, где Мериниды наголову разбили альмохадские войска (1216 год). На следующий год альмохады изменили тактику и выставили против Меринидов, которые уже не вернулись в пустыню, отколовшуюся фракцию бану мерин и арабское племя рийях; они, несомненно, полагали, что одни кочевники гораздо лучше, чем регулярные войска, справятся с другими кочевниками. Главное сражение произошло поблизости от Себу и города Феса (26 сентября 1217 года); Абд аль-Хакк был убит, но его соплеменники одержали победу под командованием его сына Османа и заставили племя рийях платить дань. Согласно Ибн Халдуну, эта победа была сигналом к серьезным беспорядкам: вся сельская местность оказалась во власти анархии, тогда как альмохадские гарнизоны и наместники окопались в городах. Мало-помалу, однако, как об этом можно судить по туманному изложению событий в дошедших до нас хрониках, Мериниды потребовали платежей от всех племен северного Марокко и даже заставили города платить дань, взамен которой согласились обеспечивать свободу коммуникаций. Удачный набег обернулся политической авантюрой. Однако меринидские вожди еще не помышляли о завоевании Марокко, так как они никак не использовали конвульсии альмохадской империи, начавшиеся с 1224 года, чтобы попытаться что-либо предпринять против нее. Напротив, наступление начал альмохадский халиф ас-Саид, который в 1244 году нанес Меринидам страшное поражение у Феса; в этом бою погиб вождь Меринидов Мухаммед ибн Абд аль-Хакк, который в 1239 году наследовал своему брату Осману. Остатки его войск сначала нашли пристанище у горных берберских племен гийята в районе Тазы, затем отступили к Сахаре. Можно было думать, что на этом и закончится из ряда вон выходящая авантюра Абд аль-Хакка и его преемников.

Абу Яхья. Однако такие предположения не учитывали нового вождя Меринидов Абу Яхьи Абу Бекра (1244–1258 годы), который также был сыном Абд аль-Хакка. Когда он пришел к власти, ему было 37 лет; он обладал способностью увлекать за собой людей и одновременно был тонким политиком. Перегруппировав силы своих приверженцев в районе пустыни, он разделил Марокко на феоды, которые распределил навечно среди главных фракций племени бану мерин. Это был смелый ход, как бы выдача чека на предъявителя, ход, который воодушевил племя бану мерин, дав ему ясную цель. Тотчас Абу Яхья и его люди двинулись на север и расположились в районе небольшого городишка Мекнеса, который, однако, был очень удобно расположен. В это время халифу ас-Саиду удалось привлечь на свою сторону Ягморасана и племя бану абд аль-вад (конец 1244 года). Мериниды никогда не простили им этого. Загнанный сначала в район Уэрги, Абу Яхья сумел расстроить коалицию, созданную против него ас-Саидом, и пока халиф был занят подавлением мятежа в районе Аземмура, он захватил Мекнес — первый город, попавший в руки Меринидов. Здесь в пятничной молитве стали упоминать имя Хафсида Абу Закарии: главарь банды превратился в политического соперника альмохадской династии (1245 год). Ac-Саид со своей стороны, весьма далекий от признания себя побежденным, собрал огромную армию, чтобы отвоевать империю своих отцов. Абу Яхья, рассказывают, переодетым проник в альмохадский лагерь, расположенный вблизи реки Бет. Он понял, что борьба будет неравной, и, вернувшись в Мекнес, собрал свои разбросанные гарнизоны, чтобы отступить в восточное Марокко; здесь, находясь в безопасности от всякого внезапного нападения, он вступил в переговоры с халифом, предлагая взять на себя решение судьбы Ягморасана; ас-Саид принял лишь символическую помощь в виде пятисот воинов-меринидов, которые явились скорее заложниками, чем бойцами. Известно, что ас-Саид погиб в засаде близ Тлемсена и что его армия в беспорядке отошла на запад. Абу Яхья поджидал ее у Герсифского брода через Мулую и уничтожил; тюркские и христианские наемники, служившие альмохадам, перешли на сторону Меринидов. Увеличив таким образом свои силы, Абу Яхья, которому было удобней действовать, чем Ягморасану, обеспечил свое господство в восточном Марокко, 20 августа 1248 года вступил в Фес, а затем быстро захватил Тазу, Мекнес, Сале, Рабат к всю равнину до Умм ар-Рбии. Итак, концом 1248 года можно датировать образование меринидского государства, главным творцом которого, вне всяких сомнений, был Абу Яхья.

Обосновавшись в Фесе, он не считал дело законченным. Чтобы обеспечить безопасность своей столицы, он хотел покорить Средний Атлас и направился туда во главе своих войск. Тотчас же несколько нотаблей Феса вошли в сговор с начальником христианских наемников и несколькими альмохадами, которых Абу Яхья оставил в живых. Заговор удался, и Фес снова перешел в руки альмохадов (январь — февраль 1250 года). Едва получив сообщения о мятеже, Абу Яхья пошел на Фес; по Дороге ему пришлось встретиться с Ягморасаном; он разбил своего старого соперника на берегах Исли и смог наконец, хоть и не без труда, вернуть свою столицу. Он сурово наказал мятежников и надолго усмирил фасп (фесцев).

Абу Яхье пришлось отразить еще несколько попыток альмохадского халифа аль-Мортады; ему даже пришлось временно оставить Сале в 1252 или 1253 году (650 год хиджры), но в следующем году он вернул свое и разгромил альмохадскую армию в районе Феса. Абу Яхья воспользовался этим успехом, чтобы завоевать Тадлу, затем Сиджильмасу, столицу Тафилалета, а также пальмовые рощи в излучине уэда Дра (Агзд, Загора, Тагунит и другие) (1255 год), и помешал Ягморасану овладеть этими предсахарскими районами. Итак, когда в июле 1258 года Абу Яхья умер от болезни, Мериниды были хозяевами всего восточного и северного Марокко, а также западных равнин вплоть до Умм ар-Рбии, Тадлы, Среднего Атласа и, наконец, предсахарских оазисов. У альмохадов остались лишь Высокий Атлас, Сус, район Марракеша и прибрежные районы к югу от Умм ар-Рбии. Один лишь этот перечень дает представление об усилиях и успехах Меринидов под командованием Абу Яхьи.

Абу Юсеф. После смерти Абу Яхьи последовала первая, кажется, но не последняя ссора из-за престолонаследия. Один из его сыновей захватил власть в Фесе; однако дядя этого молодого человека, Абу Юсеф Якуб (1258–1286 годы), наместник в Тазе, выступил в качестве претендента на престол и после некоторой борьбы установил свою власть, которая была признана на всей территории, занятой Меринидами (октябрь 1258 года). Теперь руководство племенем взял на себя четвертый сын Абд аль-Хакка. Когда он достиг высшей власти, ему было примерно 46–48 лет; хронисты изображают его нам не только как воина, сражавшегося всю жизнь в Магрибе и в Испании, но и как «благочестивого государя», проводящего ночи в молитвах, читающего жития святых, регулярно соблюдающего посты и покровительствующего марабутам.

Начало его долгого царствования было отмечено новыми династическими распрями: один из его племянников захватил Сале, где снова обосновались альмохады (начало 1260 года). Христиане Испании, по всей вероятности кастильцы, воспользовались этими распрями и в сентябре 1260 года неожиданно заняли Сале; Абу Юсеф смог их оттуда выбить только после 14-дневной осады. До сих пор Меринидам некогда было участвовать в Священной войне в Испании; примерно в 1245 году Абу Юсеф изъявил такое намерение, когда его брат Абу Яхья только что взял Мекнес, но тот, проявив политическую мудрость, обуздал великодушные стремления своего младшего брата. Нападение на Сале, которое скорее было раззией, чем попыткой обосноваться в Африке, несомненно, оживило давнишнее желание нового государя бороться против христиан. Но сначала ему надо было завершить завоевание Марокко; поэтому он ограничился отправкой в Испанию одного меринидского клана, который взбунтовался в районе Шешауена; тем самым Абу Юсеф сразу удовлетворял и свои благочестивые стремления и обеспечивал интересы своей безопасности (1262 год).

После этого он мог совершенно спокойно напасть на то, что осталось от альмохадского государства. Первое нападение на Марракеш в 1262 году после ожесточенной борьбы под самыми стенами города окончилось неудачей. Тогда Абу Юсеф изменил тактику: он принял предложение альмохада Абу Даббуса и предоставил в его распоряжение войска и деньги за то, что тот обещал уступить ему половину добычи и земель, которые завоюет. Абу Даббус овладел Марракешем осенью 1266 года, но вскоре отказался от обязательств, связывавших его с Меринидом. Так как последний уже осадил Марракеш, то Ягморасан, обманутый Абу Даббусом, проник на меринидскую территорию. Абу Юсеф повернул свои войска против этого нового противника и нанес ему в начале 1268 года серьезное поражение близ Мулуи. Отделавшись от него, он опять пошел на Марракеш, разбил войска Абу Даббуса и 8 сентября 1269 года вступил в город. Дело, начатое Абу Яхьей, было успешно завершено его преемником: Мериниды приняли в Марокко наследство альмохадов. Абу Юсеф тотчас украсил себя титулом «амир аль-муслимин» (повелитель мусульман), который уже носили альморавидские государи. Если помните, халифский титул «амир аль-муминин» был уже с десяток лет собственностью хафсидского государя аль-Мустансира. Абу Юсеф не хотел оспаривать у него этот титул и даже согласился, чтобы в пятничной молитве по-прежнему произносилось имя тунисского халифа.

В то время как два его сына выступили во главе экспедиции в Сус и Анти-Атлас для установления там власти Меринидов, Абу Юсеф остался в Марракеше, куда со всего марокканского юга стекались делегации, чтобы публично признать власть преемника альмохадов, выразить ему почтение и вручить подарки. Только арабские племена макиль, жившие в районе узда Дра, отказались покориться. Весной 1271 года Абу Юсеф направился покарать их. С тех пор весь Магриб аль-Акса повиновался Меринидам, за исключением африканского берега Гибралтарского пролива, который был покорен в 1273 году, и Сиджильмасы, перешедшей в 1265 году под влиянием арабов макиль под власть Ягморасана; она была возвращена Меринидам в 1274 году после многомесячной осады, во время которой Абу Юсеф впервые применил артиллерию.

Первый поход в Испанию и основание Фес-Дждида. В 1272 году, когда Абу Юсеф шел против Ягморасана, чтобы наказать его за поддержку Абу Даббуса, мусульмане Испании обратились к нему с просьбой о немедленной помощи. По свидетельству имеющихся у нас источников, меринидский государь тотчас же предложил своему сопернику заключить мир, но тот категорически отказался. Абу Юсеф, естественно, был вынужден продолжить кампанию, отложив поход в Испанию на более поздний срок. Он еще раз разбил Абдальвадидов близ Исли (16 февраля 1272 года), безрезультатно осаждал Тлемсен и построил крепость в Таунте, совсем рядом с нынешним Немуром. Ягморасан на некоторое время был вразумлен. Тем не менее, прежде чем ввязываться в испанские дела, Абу Юсеф постарался закрепить за собой Танжер и Сеуту (1273 год) и вернуть Сиджильмасу (1274 год). Сразу же после взятия этого города он принял второе гранадское посольство, которое обратилось к нему за помощью. На этот раз ничто не мешало ему начать Священную войну и возобновить традиции альмохадов, наследником которых он себя выставлял. Время для похода было выбрано удачно. Реконкиста, почти завершенная Фернандо III, не была продолжена с той же энергией его сыном. Король Альфонс X Мудрый (1252–1284 годы) обладал очень большими познаниями, но главным образом в области литературы и науки, а не политики. Если он и сожалел, что не присутствовал при сотворении мира, чтобы лучше его устроить, то оказался слишком непостоянным, чтобы как следует устроить свое собственное государство. В соответствии с пожеланиями своего отца он снарядил флот и армию, чтобы при поддержке папы изгнать Насридов и перенести войну в Марокко, но еще до того, как начать выполнение этого плана, он изменил свое намерение. Его фискальные мероприятия вызывали в народе резкое недовольство, а внешняя политика подорвала его престиж.

Мусульмане были неспособны воспользоваться таким положением. На узкой территории, зажатой между Сьерра-Невадой и Сьерра де Ронда, эмиры проводили время в междоусобных битвах. Гранадские Насриды были настороже. Эмиру Ибн аль-Ахмару пришлось признать сюзеренитет короля Кастилии. Однако он отдавал себе отчет в том, что рано или поздно ему придется выбирать между подчинением христианам и просьбой о помощи у Магриба. Взятие Кадиса кастильцами (1262 год) и поход Хайме Арагонского в Мурсию показали, что христианская опасность была более грозной, но враждебные чувства Ибн аль-Ахмара к Абу Юсефу склоняли его к королю Альфонсу. Сын и наследник эмира Мухаммед аль-Факих по наущению кастильских беженцев изменил точку зрения и воспользовался отсутствием короля Альфонса, чтобы ходатайствовать о вмешательстве Меринидов.

Используя находившиеся в Сеуте корабли, меринидский авангард в апреле 1275 года беспрепятственно переправился через пролив, одержал ряд побед в районе Хереса и овладел Альхесирасом, который гранадский государь уступил африканцам. Тем временем Абу Юсеф вел переговоры с Ягморасаном и добился удовлетворительного мирного договора. Вследствие этого он в свою очередь смог переправиться в Испанию с основными силами Меринидов (16 августа 1275 года). Он сразу же начал военные действия, разорил районы нижнего Гвадалквивира и Кордовы, а затем встретился с сильной вспомогательной кастильской армией под командованием знаменитого капитана дона Нуньо Гонсалеса де Лары. Победа Меринидов была полной, и ее торжественно отметили как реванш за Лас Навас де Толосу (8 сентября 1275 года).

Город Фес в эпоху Меринидов (по R. Le Tourneau, «Fes avant le Protectorat», табл. 5, стр. 65)

В то время как Абу Юсеф воевал в Испании, меринидский наместник Марракеша двинулся на Тинмель, где скрывались последние альмохады. Ему не стоило большого труда выбить их оттуда и уничтожить последних потомков Абд аль-Мумина. Таким образом, 1275 год принес Меринидам ряд блестящих побед. В ознаменование расцвета своей династии Абу Юсеф решил основать новую столицу; он действовал по примеру Сиди Окбы, построившего Кайруан, Мулай Идриса, создавшего Фес, Обейд-Аллаха, воздвигнувшего Махдию, аль-Мансура, основавшего Мансурию, Хаммада, построившего Калаа Хаммадидов, Юсефа ибн Ташфина, основавшего Марракеш, Якуба аль-Мансура, построившего Рабат. Для своего нового города он выбрал место на очень пологом склоне плато, которое с запада возвышалось над Фесом; по этому плато протекала река Фес, прежде чем уйти вниз к старому городу. Такое местоположение благоприятствовало развитию большого города и, кроме того, позволяло без особых трудностей наблюдать за мятежным Фесом, восстание которого в 1250 году оставило у Меринидов горькие воспоминания. Планировка города была начата 21 марта 1276 года по всем правилам искусства, и работа быстро закипела; вскоре, в соответствии с планом, были воздвигнуты крепостные стены, Большая мечеть, дворец, рынок, бани, дома нотаблей и членов царствующей династии; мечеть начала функционировать в январе 1279 года. Сначала столице присвоили название Белый город (аль-мадинат аль-байда), затем ее стали называть Фес аль-Дждид (Новый Фес) в отличие от Фес аль-Бали (Старого Феса). Может возникнуть вопрос, действительно ли здесь шла речь о создании нового города, поскольку он, будучи расположен рядом со старым, неизбежно воспринимал его славу, его торговлю и все те удобства, которые были созданы там альморавидами и в еще большей мере, очевидно, альмохадами. Однако в действительности Абу Юсеф строил новый населенный пункт, новый по крайней мере по своему населению: это был город Меринидов, административный и военный центр, который даже в наши дни, несмотря на все перенесенные им перевоплощения, существенно отличается от Старого Феса.

План большой мечети в Фес-Дждиде (по В. Maslow, «Les mosquees de Fes et du nord du Maroc», табл. 10, стр. 40). Cp. план мечети в Тинмеле

Одновременно Абу Юсеф приказал построить в Мекнесе касбу с замком и Большой мечетью, а в Старом Фесе — медресе, расположенное к югу от мечети кайруанцев и предназначавшееся под жилье для учащихся, приезжавших из деревни. Итак, согласно лучшим магрибским традициям, победоносный государь стал великим строителем.

Новые походы в Испанию. В 1277 году Абу Юсеф снова переправился через пролив; на этот раз его целью был район Севильи, который он планомерно опустошил. Рассказывают, что в некоторых случаях, подавая пример, он собственноручно рубил фруктовые деревья. В ночь Мулуда (11 августа 1277 года) он устроил перед Севильей демонстрацию при свете пожаров, зажженных в окрестностях. Несколько недель спустя такой же участи подверглись районы Хереса и Кордовы. Несмотря на эти явные успехи, не все шло к лучшему в мусульманском лагере. Город Малага находился в руках соперничающей фамилии гранадских Насридов, еще со времени первого похода Абу Юсефа делавших авансы Меринидам. В 1278 году это семейство пошло еще дальше и предложило им город Малагу; Абу Юсеф принял дар, к великому гневу Мухаммеда аль-Факиха, короля Гранады. Этот последний, слишком слабый, чтобы противостоять Меринидам с оружием в руках, прибег к переговорам; ему не стоило большого труда привлечь на свою сторону короля Альфонса X Кастильского; с другой стороны, ему удалось сговориться с меринидским наместником Малаги и добиться от него уступки города (февраль 1279 года). Наконец, он договорился с Ягморасаном, который обещал задержать Абу Юсефа в Африке, чтобы отвлечь его от Испании. Абу Юсеф, однако, немедленно двинулся бы в Испанию, если бы сильные дожди, затруднявшие передвижение его войск, а также мятеж арабов суфьян в районе Марракеша не удержали его в Марокко. Тем временем Альфонс X осадил Альхесирас с суши и с моря и снова стал опасен для Мухаммеда аль-Факиха. Последний вновь обратился к Абу Юсефу и предоставил ему суда, которые помогли меринидскому флоту снять блокаду с Альхесираса. Со своей стороны Абу Юсеф собрал все корабли, которые могло дать Марокко, и доверил их своему сыну Абу Якубу. 21 июля 1279 года в Альхесирасской бухте произошел морской бой, окончившийся победой мусульман: опасность со стороны Альфонса X была устранена. Оставался Ягморасан: еще раз Абдальвадиды были разбиты в открытом поле, и еще раз осажденный Тлемсен выдержал все атаки (1281 год).

В 1282 году Абу Юсеф повторил поход в Испанию, на этот раз по просьбе Альфонса X: король Кастилии просил у меринидского государя помощи против своего сына дона Санчо, взбунтовавшегося из-за споров о престоле. Абу Юсеф без колебаний переправился через пролив; его акция, однако, ничего не дала ему, кроме военной добычи и короны Кастилии, которую он получил в залог (1283 год).

Ягморасан умер весной 1283 года, завещав своему наследнику не продолжать бесплодной борьбы, которую сам он вел против Меринидов. Весной 1284 года скончался и Альфонс X, и трон Кастилии перешел к его мятежному сыну дону Санчо. Не боясь угроз со стороны Тлемсена, Абу Юсеф решил воспользоваться сменой государя, чтобы двинуться в Испанию. Он смог сделать это только в 1285 году, так как был вынужден организовать поход в Сус и в район нижнего течения уэда Дра для вразумления арабов макиль, которые занимались там грабежами.

Итак, только 7 апреля 1285 года Абу Юсеф переправился через пролив в четвертый раз. Крупных операций почти не было, разве что на море, где кастильский флот тщетно пытался восстановить свое господство в проливе. После упорного сопротивления дон Санчо предложил начать переговоры, и Абу Юсеф охотно ухватился за возможность положить конец бесплодному походу. Меринид добился улучшения участи мусульманских купцов на христианской земле, а также обещания дона Санчо воздерживаться от вмешательства во внутренние дела мусульманских территорий Иберийского полуострова и возвращения мусульманам рукописей на арабском языке, захваченных христианами во время реконкисты (этими рукописями было нагружено тринадцать мулов); взамен этого он соглашался возместить ущерб, причиненный его армией на территории христиан. Этот компромиссный мир (21 октября 1285 года) был отмечен в меринидском лагере как триумф и послужил поводом для поэтических состязаний, отзвуки которых дошли до нас благодаря «Киртас». Через некоторое время Абу Юсеф заболел и 20 марта 1286 года умер в Альхесирасе. Его бренные останки были затем перенесены в построенный еще при его жизни некрополь Шелла.

Если Абу Яхью можно рассматривать как основателя династии, то Абу Юсеф — это основатель меринидского величия. При нем было завершено объединение Марокко под властью новой династии, при нем были воздвигнуты новые постройки, при нем была возобновлена Традиция марокканского вмешательства в дела Испании. После смерти Хафсида аль-Мустансира и последовавших за ней династических смут, после кончины Ягморасана и изменения политики Тлемсенского государства Абу Юсеф может с полным правом рассматриваться как самый могущественный государь Магриба. Но его могущество было непрочным: многих меринидских эмиров не очень-то устраивала власть царствующей фамилии; арабы, как те, которых поселили в Марокко альмохадские халифы, так и недавно пришедшие на юг макиль, были всегда готовы вступить в борьбу против правительства; потомки альмохадов, санхаджа Высокого Атласа, с трудом терпели господство своих победителей. Вместе с А. Террасом можно поставить вопрос, достаточна ли была численность меринидских войск, соответствовали ли они тем задачам, которые ставили перед ними их государи; конечно, нельзя отрицать воинскую доблесть этих всадников, однако следует отметить, что Абу Юсефу не удавалось бороться сразу на двух фронтах; наконец, меринидская политика, как она была намечена Абу Юсефом, была чисто пассеистской: он хотел восстановить альмохадскую империю, которую разрушил, хотя не располагал ни войсками, ни религиозным престижем альмохадов.

Абу Якуб Юсеф. Его сын Абу Якуб Юсеф (1286–1307 годы) давно уже был назначен наследником и без труда добился признания в качестве государя со стороны правящей верхушки. Однако вслед за этим ему пришлось столкнуться с рядом серьезных восстаний, которые свидетельствовали о внутренней непрочности меринидского государства. Один из его родственников поднял восстание недалеко от уэда Дра; Абу Якуб послал против мятежника небольшую армию под командованием одного из своих братьев, но тот, вместо того чтобы покарать врага, перешел на его сторону. Повстанцы, которые попытались бежать к Тлемсену, были схвачены и казнены в Тазе в сентябре 1286 года. Одновременно вспыхнуло восстание одного из племен в горном районе к югу от Феса; оно было быстро подавлено. Вскоре после этого другой родственник Абу Якуба поднял племя макиль долины Дра; он был убит в июле 1287 года, а макиль наказаны в октябре Того же года. Еще через год, в ноябре 1288 года, в Марракеше с оружием в руках поднялся против своего отца сын султана; и на этот раз восстание было быстро подавлено, но мятежному принцу Абу Амиру и его главному сообщнику удалось бежать и укрыться в Тлемсене. После этого почти четыре года протекли в спокойствии, затем вдруг разразился бунт бану ваттас — меринидского племени, обосновавшегося в Рифе, которое в XV веке дало Марокко новую династию. Абу Якубу потребовалось почти шесть месяцев, чтобы покончить с этим движением (весна 1293 года). Наконец, вошедший было в милость Абу Амир снова восстал против отца в 1295–1298 годах в районе гомара и долго удерживал за собой сельскую местность, пока его отец воевал против Тлемсена.

Среди забот Абу Якуба испанские дела играли второстепенную роль. Представляется даже, что этот властитель имел, видимо, собственное мнение и не считался с традициями; он понимал, что борьба на два фронта могла бы иметь для меринидского государства роковые последствия, и стремился лишь к почетному избавлению от испанской ипотеки. После смерти своего отца он переуступил Мухаммеду аль-Факиху большинство крепостей, которые тот ранее передал Меринидам, и возобновил мирный договор, заключенный в 1285 году с доном Санчо. Он сделал также некоторые уступки Насриду в связи со своей женитьбой на гранадской принцессе.

Дон Санчо тем не менее заставил Абу Якуба отказаться от его сдержанности, когда в 1291 году, при довольно темных обстоятельствах, перестал соблюдать условия договора 1285 года. Абу Якуб объявил Священную войну, не без труда переправился через пролив, охраняемый кастильским флотом, и провел короткую и бесславную кампанию; в результате этих событий Мухаммед аль-Факих еще раз объединился с кастильцем против Меринида: дон Санчо давал людей, а Мухаммед аль-Факих — деньги. Меринидская крепость Тарифа была осаждена и капитулировала через четыре месяца (в сентябре 1291 года); дон Санчо оставил ее себе вопреки условиям своего договора с Насридом. Возвращаясь к своему излюбленному методу балансирования, Мухаммед аль-Факих покинул своего слишком предприимчивого христианского союзника, чтобы снова искать соглашения с Меринидами; ему пришлось дорого заплатить за это, так как Абу Якубу порядком надоели все эти изменения политики своего партнера и он не испытывал особого желания ввязываться в дела Испании; помимо территориальных уступок, Насрид предложил Абу Якубу один из четырех экземпляров Корана, составленных по указаниям халифа Османа; этот экземпляр хранился у кордовских Омейядов, а затем попал к Насридам. Абу Якуб начал было осаду Тарифы, но его войска не добились успеха, и он не стал ее продолжать, так как его целиком поглощала борьба против Тлемсена (1293 год).

Зайянид Осман сначала следовал было советам своего покойного отца, направив все свои усилия на завоевание хафсидских земель. Но в 1289 году он оказал гостеприимство беглому эмиру Абу Амиру и его советнику. Вскоре Абу Якуб помирился с сыном, но потребовал выдачи второго беглеца. Осман отказался, и началась война: Тлемсен был блокирован меринидской армией с мая по октябрь 1290 года, но не сдался. В последующие годы Абу Якуб не возобновлял попыток взять Тлемсен, так как был занят испанскими делами, а затем ликвидацией восстания племени бану ваттас. Но он помнил об этом, тем более что в 1292 году абдальвадидский государь участвовал в антимеринидских переговорах с доном Санчо и Мухаммедом аль-Факихом. Только в 1295 году Абу Якуб смог целиком посвятить себя безжалостной борьбе с этим врагом, которая продолжалась двенадцать лет. Он действовал методически, последовательно захватывая Таурирт на реке За (1295 год), Уджду (1296 год), Таунт, Недрому (1298 год); несколько раз он посылал войска против Тлемсена, но выступил по-настоящему только тогда, когда уже был уверен в успехе: 6 мая 1299 года Абу Якуб занял позиции перед вражеской столицей, решив не уходить, пока она не падет. Защитники города были не менее решительны, они боролись до конца. Эти две воли, как уже отмечалось, противостояли друг другу в течение восьми лет. Тем временем Абу Якуб где силой, где путем переговоров подчинил себе весь Средний Магриб вплоть до Алжира. Его могущество было значительно. В своем дворце в Мансуре он принимал посольства из Ифрикии, Египта и Мекки. Он объединил всех зената Магриба под своей властью, и в его государстве после смерти Абу Амира царил покой. Наконец, несмотря на упорное, героическое сопротивление, Тлемсен был истощен и близок к сдаче. Абу Якуб был так уверен в близкой победе, что не обратил должного внимания на отпадение Сеуты: в 1306 году один из Меринидов, находившихся в Испании, тайно поддержанный эмиром Гранады, высадился в Сеуте и объявил себя ее государем; мало-помалу его влияние распространялось на горные области Северного Марокко. Но Абу Якубу все было нипочем. Сдача Тлемсена была уже вопросом дней, когда 13 мая 1307 года в результате какой-то темной гаремной истории султан был убит одним из своих евнухов.

Междоусобицы Меринидов. Назначенным наследником Абу Якуба был двадцатитрехлетний Абу Табит. У него сразу оказалось три, а затем и четыре конкурента; три из них были довольно быстро устранены, как только Абу Табит заключил мир с Тлемсеном и увел свои войска в Марокко; четвертым был Осман ибн Идрис— тот самый Меринид, который в 1306 году провозгласил себя султаном в Сеуте и удерживал в своих руках Арсилу, Лараш и всю страну гомара. Абу Табит выступил против него, основал город Тетуан, который должен был служить его оперативной базой против Сеуты, и уже вел переговоры о сдаче этого последнего города, но заболел и умер 28 июля 1308 года.

Без особых трудностей наследником стал его девятнадцатилетний брат Абу-р-Раби, которому удалось взять Сеуту 20 июля 1309 года: под грубым нажимом кастильцев, которые как раз перед этим захватили Гибралтар, Насриды стремились восстановить дружбу с Меринидами, и поэтому все произошло довольно просто. Отправившись на подавление мятежа в Тазе, Абу-р-Раби тоже заболел и умер 23 ноября 1310 года.

Несмотря на наличие одного конкурента, главой государства был признан Абу Саид Осман (1310–1331 годы). Этот султан, которому исполнилось тогда приблизительно 35 лет, был сыном Абу Юсефа; мирный и благочестивый, он не бросался в крупные предприятия, но, как и его отец, проявил себя ревнителем изящного строительства. В его царствование были построены три медресе в Фесе, медресе в Фес-Дждиде (1320 год), медресе водоема (мадрасат ас-Сахридж) (1321 год) и медресе парфюмеров (мадрасат аль-Аттарин) (1323 год).

Однако царствование Абу Саида не было столь мирным, как ему хотелось. Его младший сын Абу Али, к которому он питал особое расположение и которого он назначил своим наследником, в 1315 году встал на путь мятежа и низложил своего отца.

Абу Саид покорился своей участи и принял пост наместника Тазы. Но когда Абу Али заболел, Абу Саид воспрянул духом, осадил мятежника в Фес-Дждиде и добился его капитуляции. Он лишил его прав на престол в пользу своего старшего сына Абу-ль-Хасана, но назначил наместником Сиджильмасы, где Абу Али создал настоящее маленькое государство со своим бюджетом, постоянной армией и вспомогательными войсками, которые рекрутировались среди арабов макиль. Он подчинил себе оазисы Туат и Гурара, а также долину Сус. В 1320 году Абу Али снова поднял оружие против своего отца, овладел оазисами Дра, а в 1322 году — Марракешем. Возникла опасность расчленения меринидского государства на северное и южное. Видя эту угрозу, Абу Саид выступил против сына, разбил его войска на Умм ар-Рбие, но еще раз простил Абу Али и оставил ему Сиджильмасу.

В начале своего царствования Абу Саид имел поползновение вмешаться в дела Испании, но затем от этого намерения отказался. А случай как-никак был исключительно благоприятный: Фернандо IV Кастильский умер в 1312 году, оставив малолетнего наследника; Абу Юсеф не преминул бы уж воспользоваться таким положением. В 1316 году наместник Сеуты Яхья ибн Афзи объявил себя независимым и фактически был таковым в течение примерно десяти лет. Наконец, в 1319 году Гранада, которой угрожали кастильцы, еще раз обратилась к Меринидам. Абу Саид, который жаждал мира, выдвинул неприемлемые условия, и дело застопорилось. Против Тлемсена был проведен лишь один поход в 1314 году, да и тот без каких-либо успехов. Однако к концу царствования Абу Саида меринидская политика приняла новый оборот. Хафсидский государь Абу Бекр, испытывая грубый нажим Абу Ташфина — правителя Тлемсена, запросил помощи Меринидов (1329 год). Абу Саид предпринял слабый отвлекающим маневр, но пожелал воспользоваться обещанием, которое ему было дано. Еще в 1321 году он просил для своего сына и наследника Абу-ль-Хасана руки хафсидской принцессы, но получил уклончивый ответ. В 1331 году он возобновил сватовство, и на этот раз успешно. В августе принцесса Фатима высадилась на марокканском берегу. Будущий свекр выехал ей навстречу, но в окрестностях Тазы был сражен болезнью и умер 25 августа.

Абу-ль-Хасан. Царствование Абу-ль-Хасана (1331–1351 годы) было апогеем меринидского могущества. Восстановление магрибской империи от Атлантики до Габеса, престиж благочестивого султана и его двора и большое количество новых построек способствовали его славе самого могущественного государя XIV века.

Ему было 34 или 45 лет — в различных источниках дата его рождения указана по-разному. Представительный, со смуглым цветом лица, он был сыном абиссинки, откуда его прозвище «черный султан». Его работоспособность была поразительной. «Тяготы — для него удовольствие», — говорит Ибн Халдун. Ибн Марзук оставил нам описание времяпрепровождения султана в Фесе. Большую часть дня он посвящал рецитации Корана, вторую половину которого знал наизусть, молитвам и благочестивому чтению в обществе законоведов, а также посещению могил разных святых. Его религиозная жизнь протекала под бдительным и безжалостным оком придворных пиетистов. Он добросовестно выполнял свои обязанности султана и вместе со своим секретарем, личным советником и везирами разбирал дела и обращенные к нему жалобы. «В это время к нему допускали шейхов меринидских и арабских племен, а также вновь представляемых ко двору и нотаблей племен». Султану, несомненно, приходилось считаться с вождями туземных племен и быть с ними обходительным. Не случайно он приглашал их «поведать ему о своих нуждах по определенным дням, по очереди, согласно их рангу и установленному порядку». К сожалению, Ибн Марзук, хорошо знавший жизнь султана, умалчивает о предмете этих периодических совещаний. Частично этот строгий этикет, вероятно, должен был нарушаться, когда Абу-ль-Хасан жил походной жизнью. Во всяком случае известно, что он должен был ему подчиняться, пока сохранял власть. Величие Абу-ль-Хасана было, однако, эфемерным, так как его завоевательная политика провалилась как в Испании, так и в Ифрикии, и в конце концов ему пришлось отказаться от мысли отбить Марокко у своего мятежного сына.

Деятельная энергия Абу Юсефа и Абу Якуба, бесспорно, обеспечивала господство Меринидов в Марокко. Однако присутствие Абу Али в Сиджильмасе ставило под угрозу все планы нового султана, направленные против Зайянидов или христиан полуострова. Поэтому Абу-ль-Хасан счел более благоразумным, не провоцируя разрыва, оставить Тафилалет в удел своему брату. Но ему пришлось отказаться от совместного с Хафсидами похода против Тлемсена ради осады в течение года Сиджильмасы. Падение города и смерть Абу Али нанесли Тафилалетскому государству такой удар, от которого оно оправилось лишь лет через тридцать. Благодаря арабам, которым он раздавал икта, Абу-ль-Хасан разгромил также независимое княжество Сус и заставил кочевников Дра регулярно платить налоги. Утвердив таким образом свою власть в Дальнем Магрибе, он смог предпринять активные действия за рубежом.

Положение Испании после смерти Альфонса X оставалось довольно неясным. Честолюбие и интриги, перемена союзников и упадок религиозного рвения мешали той и другой стороне предпринять решающие действия. Все же королю Кастилии удалось внезапно взять Гибралтар, а если ему и пришлось снять осаду с Альхесираса, то в качестве компенсации за это он получил два насридских города. Несовершеннолетие Альфонса XI (1312–1350 годы) едва не повлекло за собой ущерба для христиан. Однако как только он освободился от опекунов, он возобновил реконкисту (1327 год). Эмир Гранады спасся лишь тем, что еще раз прибегнул к помощи Меринидов, имея в виду избавиться от них по окончании дела. Когда же он снова стал молить их о помощи, то столкнулся с Абу-ль-Хасаном, который не склонен был дать себя одурачить. Фесский султан тотчас вернул себе Альхесирас (1333 год) и после шестилетнего выжидания с оружием в руках предпринял совместно с Насридами попытку отвоевать Испанию у христиан. Опасность сблизила кастильцев и арагонцев, но они все же не смогли помешать меринидскому флоту, усиленному хафсидскими кораблями, установить на время господство над проливом после блистательной победы на море (5 апреля 1340 года). Затем во взаимодействии с войсками Гранады Абу-ль-Хасан начал осаду Тарифы. Благодаря прочности своих стен и поддержке генуэзских галер город смог дождаться помощи христиан, которые выставили армию численностью не менее 35 тысяч человек. Решающее сражение произошло несколько севернее Тарифы, на берегах Рио Саладо (30 октября 1340 года). Вылазка осажденных решила исход битвы в их пользу; это была самая значительная победа христиан после Лас Навас де Толосы. Мериниды едва вернулись в Марокко. Четыре года спустя, после более чем двадцатимесячной осады, в которой принял участие цвет английского, французского и итальянского рыцарства, Альхесирас перешел в руки юного короля Кастилии (26 марта 1344 года).

Абу-ль-Хасан, утверждает Ибн Халдун, «остался глубоко убежден, что дело Аллаха в конце концов восторжествует и что всемогущий выполнит свое обещание, вернув удачу мусульманам». Но Аллах, как и Геркулес мифологии, очевидно, благоволил к тем, кто сам что-то предпринимал, а султан довольствовался пассивной надеждой. Мусульманский крестовый поход был завершен, и притом окончательно. В то время как Абу-ль-Хасан после Кайруанской катастрофы заперся в Тунисе, Альфонс XI осадил Гибралтар (август 1349 года) и вошел бы в него, если бы болезнь не скосила его в расцвете сил (март 1350 года). Он окончательно вытеснил Меринидов из Испании и оставил своим преемникам значительно более легкую задачу — борьбу всего лишь с Гранадским эмиратом.

Поход против Тлемсена оказался для Абу-ль-Хасана более удачным. По просьбе своего тестя, Хафсида Абу Бекра, он потребовал от Абу Ташфина прекратить покушения на хафсидскую территорию; тот отнесся к этому свысока, и произошел полный разрыв отношений (1334 год). Меринидские войска под командованием султана двинулись в поход в начале 1335 года. Вскоре они обложили Тлемсен, а затем устремились на завоевание Среднего Магриба; тем временем была возрождена Мансура (к эпохе этой реконструкции относится ряд построек, величественные развалины которых существуют и поныне), а Тлемсен перенес тяжелую осаду. Оборона была отчаянной: Абу Ташфин сопротивлялся до конца и во время последнего штурма (1 мая 1337 года) защищал свой дворец с оружием в руках; он был ранен и вскоре после этого прикончен. В первый раз Меринидам удалось захватить город, который причинил им столько зла. Абу-ль-Хасан оповестил о победе главных мусульманских государей своего времени и получил поздравления из Египта, Судана и, разумеется, из Гранады и Туниса.

Однако честолюбие Абу-ль-Хасана не было удовлетворено. Преследуемый, как и его предшественники, воспоминаниями об альмохадской империи, он стремился к господству над всем Магрибом. Хафсидское государство уже выглядело как вассал Феса: в 1341 или 1342 году Абу-ль-Хасан добился того, что его тесть выдал ему меринидов-перебежчиков, изгнанных из Испании; в 1346 году он потребовал руки второй дочери Абу Бекра, так как первая погибла во время злосчастной тарифской авантюры (1340 год); в каждом случае его требования поддерживались хафсидским хаджибом Ибн Тафрагином, главой промеринидской партии при тунисском дворе. Однако пока правил Абу Бекр, он ничего не предпринимал; смерть же Абу Бекра и последовавшие за ней смуты дали Абу-ль-Хасану долгожданный предлог. Весной 1347 года он во главе своих войск двинулся в поход. 18 сентября того же года вступил в Тунис и обосновался здесь, как в завоеванной стране.

Нам уже известно, что Абу-ль-Хасан вызвал недовольство арабов, посягнув на их привилегии, что 10 апреля 1348 года он был побежден ими под Кайруаном и окружен в городе Сиди Окбы. Тем не менее благодаря поддержке некоторых арабских племен ему удалось уйти из окружения; он вернулся в Тунис и восстановил положение. Однако меринидское государство не выдержало этого кризиса: сын султана Абу Инан, который управлял страной в отсутствие отца, провозгласил себя государем и оставил Тлемсен. Бану абд аль-вад вернулись в свой город и восстановили суверенную власть Зайянидов. Несколько хафсидских князей сбросили меринидское иго в Бужи, Константине и Боне. Абу-ль-Хасан боролся в Тунисе в течение года, надеясь снова овладеть положением. Наконец он решил вернуться в Марокко, поскольку в Тунисе у него ничего не получалось (конец декабря 1349 года).

Он отправился морским путем, так как сухопутные дороги были для него бесповоротно закрыты. Буря рассеяла флот Абу-ль-Хасана и выбросила его на островок близ Бужи, где он едва не попал в руки кабилов. Наконец ему удалось в самом плачевном состоянии добраться до Алжира. Здесь вокруг него сплотились арабы сувейд; опираясь на их поддержку, он пошел на Тлемсен, но был разбит в долине Шелифа. Отчаяние придало ему силы; с группой своих сторонников он стремительно напал на Тафилалет и обосновался в Сиджильмасе; приближение войск Абу Инана и измена племени сувейд вынудили его оставить и эту позицию. Тогда он бросился в Марракеш, где его сообщники дали ему возможность обосноваться и восстановить некоторое подобие государства. Однако Абу Инан снова взялся за оружие; встреча состоялась на берегах Умм ар-Рбии (май 1350 года); Абу-ль-Хасан был разбит и едва не лишился жизни. Он бежал в Высокий Атлас, где его приняло древнее альмохадское племя хинтата; Абу Инан преследовал его и здесь, организовал на зимнее время суровую блокаду и принудил отца к переговорам. Абу-ль-Хасан, усталый, отчаявшийся и лишенный всяких ресурсов, согласился отречься от престола в пользу узурпатора, получив за это деньги и одежду. Вслед за этим он заболел, ему пустили кровь, рана загноилась, и 24 мая 1351 года Абу-ль-Хасан умер нищим в горах хинтата. Абу Инан, говорят, проливал слезы над трупом отца и велел похоронить его в царском некрополе Шеллы, где можно видеть его могилу.

Этот великий и несчастный султан был не только завоевателем, обманувшимся в своих честолюбивых замыслах; следуя примеру своего отца и его предшественников, он оставил значительный комплекс архитектурных сооружений: в Фесе — мечети аш-Шраблиин и Абу-ль-Хасана, в Тлемсене — мечеть Мансуры, самую внушительную из всех меринидских построек, и мечеть Сиди Бу Медин, а также целый ряд медресе: аль-Уэд и Мисбахия в Фесе, затем медресе Тазы, Сале, Марракеша, Мекнеса — это последнее было закончено при Абу Инане — и Сиди Бу Медин; наконец, при нем был реставрирован госпиталь (маристан) в Фесе.

Абу Инан. Его сын и наследник Абу Инан Фарис (1348–1358 годы) родился в январе 1329 года. Следовательно, он пришел к власти совсем молодым человеком, с пылом, честолюбием и непримиримостью своего возраста; высокий, хорошо сложенный, очень храбрый и не чуждый культуре, он обладал некоторыми качествами великого государя, но был очень самонадеян и не любил советов. Его честолюбие было так велико, что он осмелился украсить себя халифским титулом «амир аль-муминин».

Очевидно, вначале, когда Абу Инан провозгласил себя султаном, он думал, что отец его умер в Тунисе от чумы; в то же время один из его племянников гораздо раньше его захватил власть в Фес-Дждиде. Таким образом, решение Абу Инана в какой-то мере объяснимо, но он ничего не изменил в своем поведении и тогда, когда узнал, что отец жив. Он без особого труда прогнал из Фес-Дждида своего конкурента и объединил Марокко под своей властью; но тем временем Тлемсен и Средний Магриб освободились от меринидской опеки.

В первые годы своего царствования Абу Инан был только тем и занят, что устранял Абу-ль-Хасана. Только начиная с 1352 года он попытался проделать еще раз то, что уже сделал его отец. Как и следовало ожидать, он прежде всего напал на Тлемсен: битва на равнине Ангад, победа в которой была обеспечена его личной доблестью (14 июня 1352 года), отдала город в его руки. Он за одну кампанию овладел всем Средним Магрибом вплоть до Бужи (осень 1352 года). Тогда-то и начались трудности: в 1353 году восстал Бужи, и его пришлось завоевывать вторично; в 1354 году объявились два претендента на престол: одного из них Хафсиды выдвинули в районе Константины, другого высадили на побережье Суса с кастильского корабля; и тот и другой были вразумлены. В 1355 году наместник Гибралтара объявил себя независимым, и меринидскому флоту пришлось блокировать город, чтобы добиться его подчинения.

Восстановив наконец спокойствие в государстве, Абу Инан мог приступить к осуществлению своего великого проекта, который был подобен проекту отца и альмохадов, то есть к подчинению всего Магриба власти Меринидов. Предприятие началось неплохо. В начале лета 1357 года была взята Константина, в сентябре — Тунис. Известно, что арабы Ифрикии тотчас же восстали, как это было и при Абу-ль-Хасане, и по той же самой причине. Абу Инан преследовал их до самого района Бискры; здесь же, поскольку его уставшие войска начали разбегаться, он был вынужден бить отбой и в ноябре 1357 года вернулся в Фес. Эта неудача не казалась ему окончательной, и в следующем году он послал войска под командованием одного из своих везиров на покорение Ореса; посланец Абу Инана поручение выполнил. После этого Абу Инан серьезно заболел. Его везиры разбились на два лагеря, каждый из которых поддерживал одного из сыновей умирающего султана. Самый предприимчивый из везиров, аль-Фодуди, обеспечил победу своего кандидата, пятилетного ребенка, и задушил Абу Инана (5 декабря 1358 года), который умирал слишком долго. Правление Абу Инана может показаться точным, хотя и более коротким, повторением царствования Абу-ль-Хасана; но это верно, если иметь в виду лишь развитие событий, а не их последствия. Абу Инан был побежден не арабами Ифрикии, а своими собственными войсками, которые не хотели больше идти вперед. Меринидские государи требовали от своих подданных слишком больших усилий, предел которых был уже достигнут. С другой стороны, загнивание меринидского государства зашло значительно дальше, чем десять лет назад: теперь везиры начали создавать и ниспровергать султанов. Кризис, начавшийся со смертью Абу Инана, продолжался вплоть до исчезновения собственно меринидской династии. Он длился слишком долго и вызвал слишком тяжелые последствия, чтобы пришедшие затем к власти Ваттасиды смогли восстановить положение.

Упадок Меринидов. Едва умер Абу Инан, как анархия, подобно гангрене, охватила меринидское государство: везиры, претенденты на престол из числа Меринидов, арабы, христианские наемники — все наперебой оспаривали власть. Владыки правили по нескольку дней или месяцев, начались заговоры и убийства; некогда блестящее и казавшееся столь могущественным государство походило теперь на разладившуюся машину.

Сначала игру вел везир аль-Фодуди, хотя ему и приходилось оглядываться на конкурирующего с ним эмира племени хинтата Амира аль-Хинтати, господствовавшего в районе Марракеша. Менее чем через полтора года после смерти Абу Инана другой везир, Ибн Масаи, выдвинул своего претендента на престол и, прикрываясь им, пытался захватить власть (май 1359 года). В это время на сцене появился еще один претендент — Абу Салим, сын Абу-ль-Хасана, поддержанный королем Кастилии Педро Жестоким. Оба везира, чувствуя, куда дует ветер, оставили своих султанов и перешли на сторону Абу Салима, который в июле 1359 года был провозглашен султаном. Аль-Фодуди впал в немилость и, высланный в Марракеш, поднял там восстание, был схвачен и казнен (весна 1360 года). Ибн Масаи и Абу Салим думали, что уже овладели положением, когда всю игру спутал новый везир — Омар ибн Абдаллах. В сговоре с начальником христианских наемников, испанцем, он провозгласил 19 сентября 1361 года новым султаном слабоумного сына Абу-ль-Хасана, по имени Ташфин. Однако через несколько месяцев всемогущий везир счел, что его султан не соответствует своему положению, и вызвал бежавшего к кастильскому двору внука Абу-ль-Хасана— Абу Зайяна (конец 1361 года). Тем временем меринидское государство распадалось: Абдальвадиды пользовались всяким удобным случаем, чтобы вернуться в Тлемсен, откуда их каждый раз изгоняли; марокканский Юг фактически повиновался Амиру аль-Хинтати; наконец один меринидский эмир с помощью арабов макиль утвердился в Сиджильмасе и выступал там как независимый государь. Через несколько лет Абу Зайян захотел избавиться от опеки своего везира и решил убить его; предупрежденный через гарем, где он имел близкие знакомства, Омар ибн Абдаллах приказал задушить своего повелителя и поставил на его место сына Абу-ль-Хасана Абд аль-Азиза, который до того времени находился в заточении во дворце Феса (осень 1366 года).

Узник, ставший султаном, был болезненный молодой человек, но его хилое тело таило кипучую энергию, и его поддерживала мать, женщина умная и решительная. Видя, что и на этот раз государь был не тем, кого он искал, везир Омар ибн Абдаллах обдумывал, как бы избавиться от него, но его замысел был раскрыт, и Абд аль-Азиз приказал изрубить его саблей на своих глазах и навел порядок в своем правительстве (июль 1367 года). Это не устраивало Хинтати, властителя Юга, который встал на путь открытого мятежа. Абд аль-Азиз выступил против него, в разгар зимы загнал в горы и в конце концов захватил его (весна 1370 года). Затем он обратился против Тлемсена, где уж успел обосноваться абдальвадидский эмир Абу Хамму; город пал без сопротивления (7 августа 1370 года); после этого Абд аль-Азиз, преодолев сопротивление арабов, подчинил себе весь Средний Магриб. Итак, в 1372 году меринидское государство восстановилось почти таким, каким было в лучшие дни Абу Якуба. Однако это продолжалось недолго, так как здоровье султана, несмотря на всю его энергию, ухудшалось; он умер 23 октября 1372 года, оставив своим наследником совсем еще маленького ребенка ас-Саида.

Началось царствование везиров: сначала это был Абу Бекр ибн Гази, который царствовал от имени младенца ас-Саида. Ему не удалось долго противостоять конкуренту Мухаммеду ибн Осману, который связал свою судьбу с судьбой претендента Абу-ль-Аббаса, поддерживаемого государем Гранады и пришедшего к власти в 1374 году. Через десять лет Абу-ль-Аббас перестал устраивать своего насридского покровителя; он был вынужден удалиться в изгнание, а его везир — распроститься с жизнью. Тогда на сцене вновь появился везир Ибн Масаи, при двух султанах, бездарном калеке Мусе, сыне Абу Инана (1384–1386 годы), затем аль-Васике, правнуке Абу-ль-Хасана (1386–1387 годы). Когда Ибн Масаи попробовал сбросить иго эмира Гранады Мухаммеда V, тяготевшее над северным Марокко, эмир опять послал в Марокко Абу-ль-Аббаса, которому удалось захватить власть и предать Ибн Масаи мучительной казни. Арабы макиль, благодаря которым оказалась возможной эта реставрация, все больше и больше вмешивались в дела государства. Одни стали хозяйничать в Тафилалетском государстве, другие обеспечили себе свободный доступ к прибрежным равнинам. При Абу-ль-Аббасе Марокко в течение шести лет пользовалось относительным спокойствием. Султан смог даже послать своего сына завоевывать Тлемсен, Алжир, Ми-лиану и Деллис. Но волнения, последовавшие за его внезапной смертью в Тазе (ноябрь 1393 года), позволили христианам перенести войну в Марокко.

Правление султанов. Меринидская династия проявила больше прилежания, чем оригинальности. Ее государи, каковы бы ни были их честолюбивые замыслы, довольствовались титулом амир аль-муслимин, или повелитель мусульман, не осмеливаясь до царствования Абу Инана принимать халифский титул, который неоспоримо носили альмохады. За неимением этого они старались рекламировать себя перед иностранцами и влиятельными горожанами Марокко пышностью своего двора и торжественных выездов, великолепием своих построек, величием своих монументальных надписей и хвалебным славословием своих хронистов и поэтов. Им удалось таким образом внушить почтение не только современникам, но и последующим поколениям. В представлении народа они даже и поныне являются последними представителями мусульманского величия. «После бану мерин и бану ваттас, — часто можно услышать в Марокко, — ничего и не было».

Своих везиров, камергеров, секретарей и кади Мериниды обычно брали из одних и тех же семей. Поэтому большинство везиров были выходцами не из прямой родни султана, честолюбие которой могло бы стать слишком опасным, а из боковых или союзных групп. Эти высшие сановники, одновременно военные и административные начальники, несомненно, не имели точно определенных прав и обязанностей, но скорее были людьми меча, чем людьми пера. Облеченные самыми высокими и самыми опасными обязанностями, они не всегда проявляли должную честность и верность.

При назначении камергеров султаны руководствовались только своей прихотью. Эти доверенные лица — будь то рабы, вольноотпущенники, евреи или евнухи— преграждали доступ к своему господину, организовывали публичные аудиенции, наблюдали за применением санкций и содержанием заключенных в тюрьмах. Быть может, на них также лежал надзор за нравственностью.

Управление государством султаны возлагали на секретарей. Эти чиновники обычно принадлежали к среде образованных андалусцев, а иногда и к магрибским фамилиям, члены которых некогда служили альмохадам. Чаще всего их переманивали от других мусульманских Дворов, где они приобретали опыт ведения дел. Когда Ибн Халдун перешел к Меринидам, он уже получил подготовку в хафсидской государственной канцелярии. По «Муснаду» существовало два рода придворных секретарей: на одних было возложено ведение входящей и исходящей корреспонденции, а другие занимались делами военного ведомства, кадастра и финансовых служб, главным же образом раскладкой и взиманием налогов.

Кади набирались в основном на местах, что говорит о существовании магрибской элиты, имевшей большой опыт в области юриспруденции.

Меринидский джунд состоял из зенатских и арабских племен. Солдаты славились своей отвагой, а также своей гордостью. «Волонтеры веры» представляли собой отборную часть армии. Перед битвой они вызывали на поединок христианских воинов. Зената и арабы поставляли главным образом всадников, андалусцы — арбалетчиков, а азиатские наемники — лучников. К этому следует добавить христианских наемников, которым в Фес-Дждиде был отведен особый квартал — рабад ан-нсара (предместье христиан). Султана всегда сопровождала его личная охрана, палатки которой окружали его шатер. Когда армия выступала в поход, султан вручал главнокомандующему небольшое знамя из белого полотна, воспроизводящее королевский штандарт, как символ его власти. Это знамя несли впереди войск и водружали над взятыми крепостями.

Сражениям в правильных боевых порядках армия предпочитала беспорядочные набеги. При встрече с врагом каждая часть занимала определенное место. После вызовов и поединков лучники и арбалетчики обрушивали на врага тучи стрел; затем в бой вступали всадники. В борьбе против неверных победители почти никого не оставляли в живых, по справедливости делили добычу и уничтожали все, что не могли унести с собой.

Меринидская династия вряд ли могла существовать, не опираясь на поддержку арабских родов. Сначала она рекрутировала свой махзен среди арабов хлот, которых до этого держали на незавидных ролях, но которые были непримиримыми врагами альмохадов, переселивших их в Марокко и обращавшихся с ними очень сурово. Союз с ними был скреплен в 1260 году браком. Хлот были в милости более столетия, но никогда не пользовались теми привилегиями, которые Хафсиды и Абдальвадиды предоставляли находившимся на их службе кочевникам. Они подверглись опале, быть может, по причине своей верности султану Марракеша во время его конфликта с султаном Феса Абд аль-Азизом. Начиная с 1310 года примерно на три десятка лет наиболее прочной опорой Меринидов в их борьбе против соперников в Среднем Магрибе стало племя сувейд, которое получило больше преимуществ потому, что вследствие своей отдаленности было менее опасным.

Меринидское искусство. В меринидской архитектуре нашли свое выражение политическая, военная и религиозная деятельность султанов Марокко. Как руководители государства, они украсили свою столицу Новый Фес, как завоеватели — возвели стены Мансуры, как благочестивые мусульмане, они построили училища, или медресе, а также множество сооружений вокруг могилы Сиди Бу Медина в аль-Уббаде и укрыли свой некрополь Шеллы в тени рибата, построенного альмохадами против Сале.

Упадок Муминидов и основание династии Меринидов на протяжении века не благоприятствовали строительству. Только в конце XIII века Абу Якуб построил мечети Тазы и Уджды, в которых еще сильно чувствуется альмохадское влияние. Абу-ль-Хасан, многочисленные марокканские мечети которого перечислены в «Муснаде», не смог закончить мечеть в Мансуре, начатую строительством при Абу Якубе по образцу мечети Хасана в Рабате; закончен был лишь квадратный двор, расширение которого было, несомненно, предпринято по инициативе Меринидов. В противоположность другим зданиям внушительный сорокаметровый минарет отличался замечательной конструкцией и прочностью. При Абу-ль-Хасане была построена также близ гробницы Сиди Бу Медина мечеть аль-Уббада, в которую вел монументальный вход, украшенный мозаикой из фаянса (1339 год). В молитвенном зале с пятью нефами, тремя пролетами и одним трансептом стены и потолок отделаны лепными украшениями, а впереди михраба — ниши, свод которой опирается на две колонны из оникса с изящными капителями, — находится пролет, увенчанный богатым куполом со сталактитами. Двор окружен портиком со столбиками призматической формы, а минарет украшен орнаментом из сложных переплетений.

Четырнадцать лет спустя Абу Инан построил аналогичную мечеть, хотя и меньших размеров, чем мечеть Сиди Бу Медина, в честь другого аскета — Сиди аль-Хальви, бывшего кади Севильи, который сделался торговцем сладостями (хлават) в Тлемсене. В молитвенном зале этой мечети находятся восемь колонн из оникса, а минарет со всех четырех сторон украшен покрытой эмалью терракотой.

Поскольку марокканские мечети не сохранились, мы можем познакомиться с постройками, которые сохранились в некрополе Шеллы у ворот Рабата; в земле этого некрополя, освященной близостью рибата, покоится прах султанов и их родственников — от Абу Юсефа (1286 год) до Абу-ль-Хасана (1339 год). Абу-ль-Хасан, последний Меринид, посвятивший свою жизнь торжеству ислама, придал ему величественный вид, оградив его стенами, украсив святилище и воздвигнув вторую мечеть. Вдоль пятиугольной стены 300 на 80 метров из грубого бетона, покрытой белой штукатуркой, находилось двадцать башен. При сооружении его главных ворот, по бокам которых находилось два полувосьмиугольных бастиона, потребности обороны были принесены в жертву богатой орнаментации из резного камня, разноцветного мрамора и фаянса. Святилище состояло из ныне разрушенной молельни Абу Юсефа, минарета высотой 14,35 метра, который был увенчан фонарем и украшен большими панно из полихромного фаянса, и молельни Абу-ль-Ха-сана. В рядом расположенном саду султан построил для себя пышный склеп, стены которого внутри были роскошно декорированы.

План медресе Бу-Инания в Фесе (первый этаж) (по Е. Pauty, «Le plan de l'Universite Qarawiyin а Fes. «Hesperis», III. (1923), (вклейка). Два купольных зала с обеих сторон двора предназначались для занятий. Кельи, которые видны на плане, представляют комнаты учащихся; на втором этаже их больше

Победа Меринидов над альмохадами, которая была связана с торжеством суннитской ортодоксии, привела к увеличению числа медресе, где маликитское законоведение преподавалось студентам, живущим при училище на средства султана. Ибн Марзук восхвалял Абу-ль-Хасана за его ревностную защиту суннитских доктрин. Медресе ас-Сеффарин, построенное при Абу Юсефе, является единственным, которое датируют концом XIII века; его двор, в центре которого находится прямоугольный бассейн, окружен кельями учащихся, а небольшой молитвенный зал квадратной формы имеет михраб, ориентация которого является лучшей в Фесе. Остальные медресе были построены в первой половине XIV века. Медресе в Фес-Дждиде восходит к Абу Саиду Осману. Медресе ас-Сахридж, которое не имеет минарета, обязано этим общераспространенным названием обширному прямоугольному бассейну во дворе. Его формы просты, но гармоничны. Небольшое медресе ас-Сбайин, служащее как бы его дополнением, предназначалось для преподавания ривайя, то есть семи способов чтения Корана. Медресе аль-Аттарин, или медресе квартала парфюмеров, является самым изящным и, быть может, самым совершенным памятником эпохи Меринидов. В медресе Мисбахийя, сооруженном Абу-ль-Хасаном и названном по имени первого преподававшего в нем учителя, было сто семнадцать комнат; в нем сохранился красивый навес резного дерева, замечательно отделанный плафон вестибюля и на редкость изящный вход в молитвенный зал. Перед медресе в Сале, относящемся к той же эпохе, расположен резной портал со ступенями. Медресе в аль-Уббаде свидетельствует о глубоком почитании Абу-ль-Хасаном Сиди Бу Медина (1347 год). Медресе Бу-Инания, построенное при Абу Инане, является последним и наиболее монументальным из медресе Феса (1350–1357 годы); деревянная двустворчатая дверь с бронзовой инкрустацией ведет в вестибюль со ступенями, отделанными ониксом и фаянсом, и со скамьями из многоцветного фаянса по бокам; обширный двор, вымощенный плитками белого и розового мрамора и оникса, буквально весь устлан мозаикой; оконные проемы комнат отделаны гипсовым орнаментом. «Выше столбы принимают пяты ложных, деревянных арок, несущих большой верхний фриз, покрытый изречениями из Корана и защищенный навесом, отделанным с непревзойденной роскошью». (П. Рикар). Молитвенный зал с двумя поперечными нефами освещается витражами. Рядом были построены башенные часы с тринадцатью бронзовыми колоколами, служившими, несомненно, курантами (1357 год), а также уборные, покрытые великолепной кровлей.

Мериниды возвели также многочисленные военные объекты: Абу Юсеф соорудил арсенал в рибате Бу-Регрег, построил крепостные стены и ворота в Фес-Дждиде. Абу-ль-Хасан, как мы видели, построил стены Шеллы, которые, однако, не имели такого оборонительного значения, как стены Мансуры.

Главное достоинство испано-магрибского искусства Меринидов заключается не в архитектурной технике. Материал был низкого качества, но он скрыт за изобилием украшений; крупные, простые линии уступили место нагромождению частностей и деталей. Ансамбль остается тем не менее ясным, пропорции — уравновешенными, декоративное убранство полностью соответствует заполняемому пространству. Кроме того, эффект полихромии рассчитан с большой точностью и отличается чувством меры.

Меринидское искусство, едва достигнув зрелости, уже содержало элементы упадка, который наступил из-за употребления формой и обилия деталей. Но оно оказало большое влияние и пользовалось несравненным престижем не только во всей Берберии, но и на Востоке. Однако уже к концу XIV века оно исчерпало свои возможности. Волнения, которыми отмечен следующий век, препятствовали дальнейшему созданию великих творений.

Заключение. Меринидская династия официально существовала до 1465 года; фактически же можно считать, что она прекратила свое существование в 1420 году, когда султан Абу Саид Осман III был убит своим камергером и когда власть, формально перешедшая к годовалому сыну покойного Абд аль-Хакку, фактически стала осуществляться одним из членов рода Бану Ваттас. По-этому-то, если хотят подвести итог деятельности Меринидов, следует, как нам представляется, останавливаться на 1420 годе.

У Меринидов, после того как они насильственно ниспровергли альмохадов, была только одна мысль: восстановить то, что они разрушили, воссоздать альмохадскую империю под меринидской вывеской. Однако их возможности и условия были иными. Они не располагали теми силами, какие были у их предшественников: кочевники, всадники, они никогда не имели собственной пехоты; их пехотинцами были андалусцы, кастильцы, даже выходцы с Востока, тогда как альмохадская армия состояла в основном из марокканских горцев, предков сегодняшних гумьеров (солдат колониальных войск). Итак, комплектование и оснащение их войск при всем их блеске имело существенные изъяны. А. Террас отмечает, что немногие имеющиеся в нашем распоряжении цифры, а также военная политика Меринидов как будто довольно ясно указывают, что и численность их войск была сравнительно невелика. Поэтому они постоянно взывали к берберским племенам Марокко, которые, однако, ради них не спешили браться за оружие, а также к арабским племенам, во всяком случае к некоторым из них, относившимся к той группе, которую позднее стали называть племенами махзен. Итак, мощь Меринидов отнюдь не в такой степени, как могущество альмохадов, зиждилась на войсках, поставляемых правящей группировкой; меринидские армии большей частью состояли из равнодушных, безразличных или даже втайне враждебных контингентов. Такая армия не соответствовала задачам, которые ставили перед ней наиболее предприимчивые султаны.

С другой стороны, противники Меринидов были более грозными, чем противники альмохадов. В Испании заметно усилилось королевство Кастилия: его армия и флот в полной мере отражали успехи военного искусства в Западной Европе. В Магрибе вместо анархических племен или подорванных арабским нашествием государств, с которыми сталкивались альмохады, Меринидам пришлось иметь дело с двумя государствами, образовавшимися до них, которые под воздействием таких великих государей, как Ягморасан, Абу Закария или аль-Мустансир, достигли известной сплоченности. Наконец, арабы распространились по всему Магрибу, и сними распространился губительный конфликт между оседлым земледелием и кочевым скотоводством. Добавим, что династия Меринидов не знала сплоченности династии Муминидов. После смерти первого настоящего государя из династии Меринидов, Абу Яхьи, власть стала объектом ожесточенной борьбы; благополучная смена правителей была довольно редким исключением.

В этих условиях было бы удивительно, если бы Меринидам удалось осуществить свою мечту. Она должна была бы быть иной, и вместо того, чтобы упорно воскрешать альмохадскую империю, охватывающую весь Магриб и мусульманскую Испанию, им следовало бы попытаться создать зенатское государство в пределах Марокко и Среднего Магриба, ограниченное на востоке Кабилией и Оресом; другими словами, им следовало бы умерить свое честолюбие. И в Испании и в Магрибе их неудача была полной. Их андалусская авантюра закончилась в 1340 году, еще до того, как у Абу-ль-Хасана могла возникнуть весьма мимолетная иллюзия создания магрибской империи. Неудача была тем более серьезной, что Мериниды истощили при этом свои силы и что за последним напряжением Абу Инана последовал глубокий упадок.

Итак, с точки зрения политической династия Меринидов пришла к полному краху. Но в том, что касается религии и цивилизации, дело обстояло несколько иначе. Мериниды не были ни религиозными реформаторами, ни одаренными божией милостью потомками Пророка. Тем не менее их влияние на религиозную жизнь Марокко бесспорно. Без столкновений и без борьбы они мало-помалу заменили альмохадское учение маликизмом былых времен; они способствовали развитию религиозных знаний, основывая почти повсюду медресе; хотя Меринидов нельзя считать основателями «Фесской школы», они тем не менее во многом способствовали ее развитию и распространению. Можно сказать, что все, что есть правоверного в марокканском исламе, носит печать Меринидов, начиная от медресе и списка изучаемых в них работ до распорядка празднования крупных религиозных праздников, в частности Мулуда, или дня рождения Пророка. Вытекающая из альмохадского учения тенденция к строгости и суровости сохранилась, но значительная часть религиозных установлений — меринидского происхождения. Той же эпохой датируют расцвет, хотя и помимо воли государей, марокканского мистического движения, к которому мы вернемся несколько позже.

Каждому, кто побывал в Фесе или Тлемсене, ясно, что существовала меринидская цивилизация, более оригинальная, без сомнения, чем цивилизация Хафсидов. Памятники архитектуры не являются ее единственными следами: читая страницы, которые Лев Африканский посвятил Фесу, убеждаешься, что Мериниды придали Марокко, по крайней мере Северному Марокко, особый стиль жизни, который еще и сейчас полностью не утрачен. А. Террас с полным основанием настаивает на преимущественном влиянии Андалусии на развитие этой цивилизации; андалусское влияние существовало уже во времена альмохадов, но было менее сильным, менее властным. Под натиском реконкисты испанский ислам медленно отступал к соседнему Марокко; зената, не обремененные ни развитой культурой, ни сложившимися традициями, легко поддавались его влиянию. Отсюда и великолепные постройки, кратко рассмотренные выше, и известный литературный расцвет с маститой фигурой андалусского поэта и историка Ибн аль-Хатиба, и развитие городов на севере Марокко. Фес-Дждид и Тетуан являются творением Меринидов; почти то же можно сказать о Мекнесе, который до Абу Юсефа был всего лишь касбой, расположенной близ нескольких старых берберских деревень, и об Уджде, которой Абу Якуб придал значение пограничного города. Старый Фес, Таза, Сале, Сеута также похорошели, повинуясь воле царственных строителей — от Абу Юсефа до Абу Инана. Справедливости ради следует отметить, что эта цивилизация была городской и почти не касалась деревни и даже второстепенных городских центров. Там, где Мериниды отступали от рабского подражания альмохадам, они оставили творения, оказавшиеся достаточно прочными и долговечными.

IV. Династия Ваттасидов и пробуждение ислама

Христианское наступление в Марокко. Несмотря на бои па испанской территории и акты взаимного пиратства, связи между мусульманами Марокко и христианами никогда не прерывались. В течение XIV века венецианские, генуэзские, пизанские, марсельские, каталонские и арагонские суда посещали порты Арсилы, Танжера, Бадиса (против которого находился островок, называвшийся Пеньон де Велес), Сеуты, Аркудии, или Алькудии (Альхусемас?), и Мелильи, но лишь изредка заходили в Сале, Аземмур, Сафи и Могадор, где осуществлялся только мусульманский каботаж. В города, расположенные внутри страны, купцы отваживались проникать лишь в порядке исключения, хотя в Марракеше был квартал для чужестранцев (Кессария). Торговля велась в портах, где существовали арабские таможни и христианские фундуки. Раз в два года венецианский флот заходил в Бадис, порт города Фес. В Марокко ввозились главным образом ловчие птицы, металлы, скобяные изделия, галантерея, ткани, сукна, пряности и вино. Из Марокко вывозились рабы, кожа, шкуры, ковры, шерсть, кораллы, зерно и сахар. Эта торговля была очень оживленной и, несмотря на наступление христиан, не прекращалась и в XV веке. Торговые отношения установились даже между коренным населением и пограничными крепостями (fronteiras), которые облегчали проникновение португальцев к Марракешу.

В начале XVI века важнейшим центром была ваттасидская столица Фес, связанная четырьмя дорогами с портами Шасасой, или Гассасой (Селуан? с тех пор, как Мелилья была взята в 1497 году испанцами), Бадисом, Сеутой и Танжером. Не вполне безопасный путь через Тазу позволял поддерживать сношения с Тлемсеном. Одна дорога вела в Сиджильмасу, откуда шли караваны с финиками, и три дороги — в Хаусу. За товары приходилось платить таможенные сборы в городах, а также пошлины, налагавшиеся местными вождями.

Враждебное отношение к кастильцам привело к тому, что у Меринидов завязались необычайно сердечные отношения с арагонцами, которые помогли им подавить восстание в Сеуте (1274 год) и изгнали из этого порта эмира Гранады (1309 год). После тридцатилетней напряженности, вызванной вмешательством султанов в испанские дела, как-то незаметно произошло сближение (1345 год), которое спустя двенадцать лет привело к заключению политического и торгового договора, направленного против Кастилии. Абу Инан и его преемники продолжали политику, благоприятную для Арагона, который, впрочем, был слишком поглощен другими делами, чтобы менять свою марокканскую политику.

Напротив, португальцы и кастильцы только и ждали случая, чтобы вмешаться в дела Марокко. В борьбе с магрибскими захватчиками Португалия ковала свою национальную независимость, и Ависская династия, основанная в 1385 году благодаря поддержке торговой буржуазии, стремилась испытать свои молодые силы против неверных. Победой на Рио Саладо кастильцы положили конец вторжениям Меринидов на испанскую территорию и их вмешательству в испанские дела. С этих пор борьба между Кастилией и Гранадой приняла скорее характер ссоры между сюзереном и вассалом, чем между христианами и мусульманами. Подлинными врагами христиан оставались магрибцы. Поэтому кастильцы ждали только благоприятного случая, чтобы осуществить мечту Фернандо III и высадиться в Африке, положив конец двойной опасности: все еще возможным вторжениям и все более активному пиратству. Положение в Марокко к концу XIV века значительно облегчало интервенцию.

После смерти Абу-ль-Аббаса распри из-за престола позволяли эмиру Гранады при содействии короля Кастилии сохранять в Марокко анархию, благоприятствовавшую его честолюбивым планам, подстрекая или поддерживая претендентов. В ответ на это меринидский султан бросил против андалусских и христианских судов магрибских корсаров. Морской разбой оказался настолько выгодным, что стал самостоятельным промыслом, который ускользнул из-под власти правительства и вызвал репрессии со стороны кастильцев.

В то время когда меринидская армия осаждала Тлемсен, Энрике III Кастильский, обуреваемый идеей крестовых походов, захватил Тетуан, разрушил его, перебил половину жителей, а остальных продал в рабство (1399 год). Это зверское нападение не только стимулировало рвение пиратов, но и вызывало националистическую и религиозную экзальтацию, которая позже привела к поражению христиан.

Португальцы также воспользовались марокканской анархией. Революция, давшая власть «защитнику королевства», великому магистру Ависского ордена дону Жуану (1385 год), означала победу буржуазии Порту и Лиссабона, поддержанной населением побережья, над земельной знатью, легитимистские устремления которой связывали ее с королем Кастилии. Победа португальцев над кастильцами показала превосходство революционной тактики буржуазной пехоты над традиционными маневрами аристократической кавалерии. Эта победа определила также изменение политики, выдвинув на первый план экономические интересы победителей.

Чтобы положить конец пиратству, задерживавшему доставку хлеба, дать удовлетворение духу крестовых походов, который по мере развития реконкисты распространялся на полуострове, и отвратить от себя гнев народа, буржуазия, поддерживаемая инфантами Энрике и Фернандо, желавшими предупредить кастильскую интервенцию в Марокко, склонила короля к попытке произвести высадку в Сеуте. Португальский флот легко захватил крепость и оставил в ней гарнизон в 2500 человек (21 августа 1415 года). Эта новая fronteira выдержала серьезное нападение марокканцев и гранадцев, которое провалилось из-за меринидского соперничества (1419 год).

Пришествие Ваттасидов. Год спустя во время дворцового переворота погиб меринидский султан Абу Саид Осман. Его смерть вызвала обострение гражданской войны. Этим воспользовались хилялийские племена — чтобы вырваться вперед и грабить оседлых вождей, арабские вожди — чтобы продаваться со своими людьми лучше платившим претендентам, португальцы — чтобы укрепиться в Сеуте, Абдальвадиды — чтобы сбросить сюзеренитет Феса, а религиозная партия — чтобы увеличить свое влияние. Итак, с агонией династии все наличные и противостоящие друг другу силы вступили в борьбу, которая на протяжении столетия будет составлять основное содержание марокканской истории.

Пользуясь кризисом, одна из ветвей Меринидов, бану ваттас, установила свою власть. После продолжительной кочевки у границы Высоких плато и Сахары бану ваттас в конце концов обосновались в восточном Марокко. Победа их двоюродных братьев Меринидов над альмохадами дала им богатый феод в Рифе и при последних царствованиях непрестанно увеличивавшееся влияние при дворе. Во время поголовного истребления семьи Абу Саида уцелел только годовалый младенец Абд аль-Хакк, которому Гранада и Тлемсен противопоставили своих претендентов. Абу Закария Яхья аль-Ваттаси, который был тогда наместником в Сале, взял дело сироты в свои руки и не без труда добился его торжества. Однако вмешательство Абу Закарии означало не столько восстановление меринидской власти, сколько переход управления в руки Ваттасидов. Их глава, осуществляя регентство, обладал всей полнотой реальной власти. Абд аль-Хакк, став мужчиной, предпочитал предаваться разгулу, а не освобождаться от опеки. Он никак не реагировал и на опеку племянника Абу Закарии Али ибн Юсефа. Впрочем, в течение тридцати лет фесские майордомы были на высоте положения (1428–1458 годы). Они энергично противостояли христианской опасности и пробуждению националистического и религиозного фанатизма, который был ее следствием.

Под прикрытием своей fronteira — Сеуты португальцы не признавали ничего, кроме боев один на один, которые их сеньоры давали вызывавшим их «борцам за веру» (муджахидун). Пока был жив дон Жуан I, они не проявляли желания расширять свои завоевания. Но когда королем стал инфант дон Дуарте, двор никак не мог выбрать между честолюбивыми замыслами дона Энрике и дона Фернандо в отношении Марокко и политикой национального производства, поддерживаемой королевским советом и доном Педро, который отказывался «променять добрую накидку на скверный колпак». Колониальная партия, имевшая в своем активе одобрение папы, все же преодолела сопротивление государя и организовала экспедицию против Танжера. Португальская армия, недостаточно сильная из-за отсутствия добровольцев, была окружена под стенами города многочисленными войсками, которые Абу Закария собрал со всего Марокко, и капитулировала (16 октября 1437 года). Побежденным пришлось уступить Сеуту и выдать в качестве заложника инфанта дона Фернандо впредь до выполнения своих обещаний. Однако дон Дуарте предпочел пожертвовать скорее братом, чем торговым городом-крепостью. После шести лет ужасного плена, перенесенного им с изумительной стойкостью, герой-инфант умер в Фесе (5 июня 1443 года). Церковь, влияние и престиж которой сделали невозможным отказ от экспедиции, занесла его в мартиролог и причислила к лику святых (1470 год).

Пробуждение ислама. Энергичные действия Абу Закарии отвечали желаниям религиозной партии, для которой время его регентства стало «золотым веком». После разрушения Тетуана испанцами берберский национализм под влиянием шейхов завий стал выражаться в неимоверной экзальтации религиозного чувства мусульман. При выкупе пленных шейхи заменяли султанов, которые по политическим соображениям не могли лично участвовать в таком деле. Деятельность и пылкая убежденность шейхов превращали их в выразителей народных стремлений к священной войне против оппортунистических тенденций махзена, который отказывался распространять эту священную войну на те занятые неверными районы, где хотя бы часть населения продолжала исповедовать ислам.

При альморавидах и альмохадах в Марокко распространился суфизм (от «суф» — одежда из грубой шерсти) — учение мусульман, ушедших из мира, которое зародилось на Востоке под влиянием христианского монашества и неоплатонизма как реакция на светский характер ислама. С тех пор непрерывно увеличивалось число местных святых, носителей благословения небес (барака) — марабутов (мурабит, народное название — мрабет). Иногда они оставались в одиночестве, но иногда устраивали вокруг себя в уединенных местах школы (завия), приобретавшие все большее влияние, где преподавали не только суфизм, но также алхимию и магию. Поэтому султаны Марракеша запрещали суфизм за пределами "завий. В ходе борьбы между альмохадами и Меринидами религиозные братства направили свое влияние против династии Муминидов. Мериниды, которые использовали их поддержку, вскоре стали противиться их децентрализаторским тенденциям, противопоставив суфийским шейхам официальную организацию улемов, учивших правоверию. Основание большого числа медресе частично и было вызвано борьбой против распространения суфизма.

В то время как власть фесских султанов слабела и махзен проявил неспособность эффективно бороться против неверных, завии расширили поле своей деятельности. Они предстали тогда как хорошо сколоченные организации, одновременно и монастыри, и школы, и общежития под руководством шейхов, откуда по всей стране расходились мукаддамы, несущие призывное слово в пылкую массу братьев (хван). Они предписывали своим приверженцам строгий, но свободный от всякого догматизма ритуал и умерщвление плоти, вызывающее божественный экстаз, когда суфи погружается в единственную реальность божественного бытия.

Две из этих завий были яркими очагами мусульманской веры. Одна из них была связана с умершим в 1066 году в Багдаде «великим полюсом» — Абд аль-Кадиром аль-Джилани и управлялась кадиритскими шерифами Феса; другая через Мухаммеда аль-Джазули, умершего в середине XV века, восходила к великому святому племени джебала Абд ас-Саламу ибн Мшишу. Однако при Ваттасидах эти братства, политическую роль которых нередко преувеличивают, были почти исключительно органами религиозной пропаганды. Их воздействие на массы с целью поднять их против султанов было систематическим и эффективным только после победы Саадийцев, которая была достигнута помимо них.

Ваттасиды пытались обратить к своей выгоде националистическое и религиозное движение, взяв на себя руководство борьбой против португальцев и попытавшись сделать из своей столицы завию, престиж которой подавил бы все остальные. Год, когда Абу Закария взял в плен под стенами Танжера армию инфантов, был отмечен в Фесе открытием могилы Мулай Идриса. Тело основателя города, которое считали похороненным в Улили рядом с телом его отца, было признано регентом, главой рода Идрисидов, и факихами нетленным. Решено было оставить его в том месте, где оно было найдено, и возвести над его могилой гробницу. Это возрождение культа Идрисидов после длительного забвения было не случайным. Этим было как бы освящено возрождение шерифизма. Со всех сторон появлялись марабуты-шерифы (или, по форме множественного числа на магрибском диалекте, шорфа), действительные или мнимые потомки Мухаммеда, барака которого они унаследовали. Их духовный авторитет был настолько велик, что мусульмане требовали их чудодейственного вмешательства в борьбу против неверных. Абу Закария, несомненно, хотел обратить к выгоде Ваттасидов это пробудившееся поклонение шерифам, но нахождение тела Идриса укрепило главным образом престиж идрисидского рода, глава которого при констатации открытия стоял рядом с регентом.

Конец Меринидов. Успехи христианского вторжения и падение ваттасидских майордомов скомпрометировали авторитет махзена. В ответ на призыв папы, который после взятия Константинополя (1453 год) объявил крестовый поход против турок, король Португалии Альфонсо V снарядил армию и флот. Но, как и других христианских князей, его не привлекал дальний поход, и он предпочел направить свои силы на небольшой порт между Сеутой и Танжером — Аль-Ксар ас-Сегир, из которого хотел сделать военную базу. Город капитулировал без сопротивления (18 октября 1458 года). Однако три попытки короля взять Танжер провалились, последняя особенно жестоко (12 января 1464 года). Новые дворцовые перевороты в Фесе позволили ему все же добиться цели.

Султан Абд аль-Хакк согласился без сопротивления перейти под опеку третьего Ваттасида — Яхьи, сына Абу Закарии, который далеко не обладал достоинствами своих предшественников. Это быстро заметили при дворе, и государь, отбросив свою апатичность, через два месяца приказал убить везира и его семью (1458 год). Двум братьям Яхьи удалось спастись, и один из них, Мухаммед аш-Шейх, укрепившись в Арсиле, собрал вокруг себя недовольных. Абд аль-Хакку никак не удавалось должным образом справляться со своим ремеслом султана. Со всех сторон подступала анархия. Не говоря уже о Марракешском государстве, фактически независимом в течение двадцати лет и, может быть, находившемся в руках эмиров хинтата, восстал ряд племен, а шериф Суса, имам аль-Джазули, одна из наиболее замечательных фигур марокканского суфизма, разъезжал по районам к северу от Атласа, собрал, как говорят, около 13 тысяч приверженцев и покрыл страну завиями. После убийства аль-Джазули, в котором, как говорили, участвовал Абд аль-Хакк, последний вызывал подозрения не только у хванов Феса, но и у всего населения города, которое упрекало его в том, что он сделал министром еврея. Во время одного из мятежей толпа зарезала его, как режут животных. С его смертью династия Меринидов прекратила свое существование (май 1465 года).

Это убийство показало, каков был престиж семьи Идрисидов. Глава шерифов, который руководил идентификацией тела Идриса, провозгласил себя имамом, как и его предок, основатель Феса. Но он не смог оказать сопротивления Мухаммеду аш-Шейху, который после шести лет борьбы вступил в столицу как победитель и взял власть. Из майордомов Ваттасиды превратились в государей и фактически и формально.

Победа шерифов. Перед основателем династии стояла трудная задача. Пользуясь волнениями, португальцам с 477 судами и 30 тысячами солдат удалось взять Арсилу (24 августа 1471 года). Мухаммеду аш-Шейху ничего не оставалось, как согласиться на двадцатилетнее перемирие, которое распространялось не на укрепленные города, а только на равнинную часть страны. Король воспользовался ограничительной статьей договора и, не встретив сопротивления, занял Танжер (29 августа 1471 года). С этого времени он принял титул «Rei de Portugal e dos Algarves daquem e dalem mar em Africa».

Несмотря на всю свою энергию, ваттасидский султан смог распространить свою власть только на район Феса. Берберы гор и марабуты Юга не подчинялись ему. Он натолкнулся на непримиримую враждебность религиозных элементов, которые поддерживали против него других претендентов. Несмотря на все старания, которые завии прилагали в борьбе против неверных, продвижение португальцев не прекращалось. Договор с Кастилией, подписанный в 1479 году, признавал за ними исключительные права на побережье Африки против Канарских островов, включая Фесское государство, и сохранял за ними монополию торговли. Хотя они и потерпели серьезную неудачу при попытке овладеть островом Луккос, где они предполагали основать крепость Грасиоза (1489 год), им все же удалось прочно укрепить четыре ironteiras: Сеуту, Аль-Ксар ас-Сегир, Танжер и Арсилу.

Испанцы, с тех пор как взятием Гранады (1492 год) было завершено дело реконкисты и вопреки своим прежним обязательствам, стремились занять ряд крепостей на марокканской территории. По поручению католических королей побережье Магриба изучалось находившимися на их службе путешественниками. Особенно соблазняла их Мелилья. Они добились того, что португальцы уступили им этот город (1494 год), который, как и все Фесское государство, был в соответствии с договорами зарезервирован за ними. Три года спустя герцог Медина-Сидония занял его без единого выстрела с помощью флота, предназначавшегося для второго путешествия Христофора Колумба (1497 год). Отсюда испанцы с беспокойством следили за борьбой, продолжавшейся между Ваттасидами и шерифами.

При преемниках Мухаммеда аш-Шейха — Мухаммеде аль-Бортогали (1455–1524 годы) и Абу-ль-Аббасе Ахмеде (1524–1549 годы) — положение стало еще более серьезным. Дон Мануэл, повелитель Васко да Гамы и Альбукерке, занимался главным образом азиатскими рынками и все же выступил в Марокко против Марракешского государства. Учредив там свои торговые агентства (feitorias), он занял Сафи (1508 год), затем Аземмур (1513 год). Ко времени его смерти португальцы удерживали за собой все марокканское побережье Атлантики до Гибралтарского пролива (1520 год). Оно представляло для них определенный экономический интерес, так как отсюда они могли закупать внутри страны хлеб, в котором нуждалась метрополия, а также лошадей и шерстяные покрывала (hambel), которые они обменивали в Черной Африке на золото и рабов. Поэтому, не довольствуясь своими прибрежными крепостями, они имели в некоторых городах внутри страны, в частности в Фесе, агентов (feitor), бывших одновременно консулами и торговыми представителями. Частично сохранилась корреспонденция одного из этих агентов в Фесе, из которой можно видеть, насколько он был поглощен закупками хлеба («Неизданные источники по истории Марокко, Португалия», т. III).

Португальцы в Марокко (по H. Terrase, «Histoiri  du Maroc», II, табл. 3, стр. 114)

Итак, с точки зрения португальцев Марокко рассматривалось не как самоцель, а как часть огромной экономической империи, которую Португалия настойчиво создавала на берегах Атлантики и Индийского океана. Этим и объясняется, почему португальцы не столько старались завоевать Марокко, сколько создать там некое подобие протектората, довольно близкое по форме к современным протекторатам. Солдаты оставались в крепостях под прикрытием укреплений и рвов, но всегда в полной боевой готовности. Высокие или выдвинутые вперед башни позволяли просматривать местность, и в случае опасности со стороны мавров выстрелы из бомбард предупреждали об этом садовников, рыбаков и охотников. При благоприятном ветре войска, стоявшие в Арсиле, такими же выстрелами просили о помощи гарнизон Танжера; в других случаях передача новостей из одного порта в другой осуществлялась на лодках. О намерениях противника узнавали от пленных. Комендант крепости руководил набегами, брал себе пятую часть добычи и делил остальное между солдатами. Экспедиции, выступавшие из Арсилы, Танжера и Сеуты, редко проникали в глубь страны больше чем на тридцать километров. Коменданты крепостей Юга имели более широкий радиус действий. Они покорили большую часть Хаусы, главным образом в провинции Дуккала, и опирались на податное туземное население, «мирных мавров», для обеспечения себя зерном и подготовки к наступлению на Марракеш. Один из этих мавров, Ибн Тафуфт, был ближайшим помощником коменданта Сафи. В 1515 году отряд, состоявший из португальцев и мавров, дошел до ворот Марракеша, в 150 километрах от Сафи. Вооруженные столкновения перемежались перемириями, которые вскоре нарушались то одной, то другой стороной.

Ваттасиды были отвлечены от борьбы с христианами появлением более грозной опасности — соперничавшей с ними династии шерифов Юга. В тот момент, когда правители Сафи направили свои усилия на овладение Марракешем, в Сусе появились Бану Саад, или Саадийцы. С самого начала XVI века глава их завии взял в свои руки руководство Священной войной против португальцев, которые в 1505 году обосновались в Санта-Крус на мысе Агер (Агадир), и провозгласил себя вождем Суса (1511 год). Его сыновья превратили Тарудант в укрепленную базу против неверных. Сначала они заключили союз с султаном Юга, затем отделались от него, прибегнув к классическому приему — убийству, и сделали Марракеш своей столицей (1525 год). С тех пор началась беспощадная борьба между Ваттасидами и Саадийцами, причем вторые непрерывно усиливались за счет первых. Ваттасиду Ахмеду не удалось купить мир, даже уступив территории Марракеша. Он выступил против Саадийцев, бился с ними, затем под давлением религиозных элементов был вынужден согласиться на новый раздел (1537 год), Успехи в борьбе с неверными, в частности взятие Агадира (1541 год), за которым последовала эвакуация португальцами Сафи и Аземмура, укрепили престиж Саадийцев. Несмотря на сопротивление брата Аль-Бортогали Бу Хассуна, шерифу Мухаммеду аль-Махди удалось взять Фес и изгнать оттуда династию Ваттасидов (1549 год). Тщетно Бу Хассун искал помощи в Европе. Карл V выпроводил его, а затея португальцев с треском провалилась. Только турки, незадолго до этого обосновавшиеся в Африке и овладевшие Тлемсеном, где опасались нападений Саадийцев, энергично поддержали Бу Хассуна и утвердили его султаном в Фесе (1553 год). Но реставрация Ваттасидов была эфемерной. Смерть Бу Хассуна, предательски убитого во время битвы с Мухаммедом аль-Махди, означала окончательное падение ваттасидской династии и переход власти над всем Марокко в руки Саадийцев (13 сентября 1554 года).

Заключение. Сама по себе династия Ваттасидов не имела большого значения: ее представители только продолжали, ничего не меняя, политику Меринидов; они, правда, пытались, особенно вначале, бороться против португальских захватчиков, но иногда, не видя другого выхода, шли на переговоры с ними. Дело в том, что они взяли в свои руки страну, находившуюся в состоянии полнейшего разложения, от которой у них осталась только северная часть Марокко, от Умм ар-Рбии до Танжера, страну, слишком привыкшую к анархии, чтобы легко склониться перед властью, которая не несла ничего нового.

Но во второй половине XV века и первой половине XVI века династия была уже не одна в игре; рядом с ней, а затем и против нее в Марокко появились другие силы. Если правительство оказалось неспособным эффективно противостоять португальскому засилью, то марокканские массы не мирились с господством неверных. Движимые сложным чувством — оскорбленной религиозностью и одновременно ксенофобией, они пытались повсюду, где это было возможно, чинить препятствия чужеземцам. Так было на севере по соседству с Сеутой и Танжером, затем на равнинах Суса вплоть до оазисов Дра, когда португальцы основали Санта-Крус-Агадир.

Инстинктивная реакция марокканского народа приняла совершенно естественно религиозную форму: братства, марабуты, шерифы группировали вокруг себя сторонников, желавших одновременно изучать свою религию и защищать ее. В течение почти ста лет эти рассеянные силы действовали беспорядочно и фрагментарно. Наконец саадийским шерифам удалось на некоторое время объединить Марокко вокруг себя. Это политикорелигиозное брожение, со всеми его последствиями, сохранившимися до наших дней, составляет отличительную черту ваттасидского периода и придает ему большое значение.

Глава V.

Шерифская империя (1553–1830 годы)

I. Саадийская династия

История шерифских династий. В нашем распоряжении почти нет марокканских архивов, позволяющих изучать историю Саадийской и Алавитской династий; поэтому приходится обращаться к христианским источникам и к хроникам на арабском языке. Поиски, предпринятые полковником А. де Кастри в европейских библиотеках и архивах, позволили составить большой свод — «Sources inedites de l'Histoire du Maroc». Двадцать толстых томов, содержащих самые разнообразные документы и источники, дают в распоряжение историков секретные договоры, переписку послов или купцов, мемуары, контракты на фрахт, материалы торговых товариществ, рассказы путешественников, уже публиковавшиеся, но ставшие библиографической редкостью. Де Кастри снабдил их критическими предисловиями и ценными примечаниями. Этот значительный труд, который был продолжен П. де Сенивалем, а после его смерти Р. Рикаром, обновляет наши знания о шерифском Марокко.

Европейские источники тем более полезны, что туземные хроники, как правило, нуждаются в проверке. До XV века Марокко знало только педантичных грамматистов или ревностных богословов. Упорное сопротивление чужеземцам имело следствием создание национальной историографии. В своем капитальном труде «Les historiens des Chorfa» Леви-Провансаль дал ей правильную оценку, которой и следует придерживаться. Одно лишь перечисление фактов, без установления их соотносительной ценности и без пронизывающей их общей идеи. Панегирики и памфлеты в равной степени сомнительные. Плагиаты в высшей степени беззастенчивые. Историки, которых отдельные лица интересовали больше, чем события, были прежде всего официальными биографами; они видели только государя, его двор и его столицу. Ничего из того, что является стержнем марокканской истории с XVI века, в частности борьба центральной власти против религиозных вождей, не проскальзывает в их трудах.

Саадийская династия имела двух крупных историков: аль-Фиштали (1549–1621 годы) — государственного секретаря, ведавшего корреспонденцией, поэта-лауреата и историографа при аль-Мансуре, труды которого не сохранились, и аль-Ифрани (умер где-то в середине XVIII века), который, желая досадить султану Мулай Исмаилу, написал «Историю Саадийской династии в Марокко» («Нузхат аль-Хади»), восхвалявшую свергнутую династию. Этот труд и поныне является лучшим туземным источником. Среди всех алавитских историков выделяется аз-Зайяни (1734–1833 годы?), чистокровный бербер и замечательный политический деятель; в течение своей беспокойной жизни, заполненной почестями, падениями, многочисленными дипломатическими поручениями и заданиями, он написал несколько трудов, в том числе всеобщую историю от сотворения мира и историю алавитской династии, которая служила источником заимствований для его многочисленных преемников. Ему же мы обязаны очень интересной главой о саадийской династии, отрывок из которой был опубликован Леви-Провансалем на арабском языке в его «Extraits des historiens arabes du Maroc». В XIX веке один чиновник махзена ан-Насири составил всеобщую историю, не отличающуюся особой оригинальностью («Китаб аль-Истикса»), но весьма полезную для современного ему периода, а аль-Каттани с помощью предшествующих публикаций — перечень святых Феса («Салват аль-анфас»).

Наряду с собственно историческими работами марокканская литература XVI века в изобилии давала жития великих людей, религиозных особ всякого звания отчеты о путешествиях, перемежающиеся биографиями местных деятелей. Как в тех, так и в других источниках бездны агиографического материала можно извлечь некоторые факты, rari nantes.

Происхождение Саадийцев. Нам представляется полезным более подробно остановиться на возникновении саадийской династии, поскольку в предыдущей главе мы касались этого лишь в связи с падением Ваттасидов.

Арабское происхождение Саадийцев представляется бесспорным, по их принадлежность к шерифам оспаривалась, по крайней мере во времена их упадка. Тогда ходили слухи, что они происходили не от Пророка, а лишь от его кормилицы из племени бану саад, откуда и название «Саадийцы», которое давалось им с начала XVII века и в котором заключен пренебрежительный оттенок, так как оно подчеркивало, что они не являются шерифами. Как бы то ни было, в период возвышения они несомненно рассматривались как потомки Пророка, и это самое главное. Придя из Аравии в XII веке, незадолго, кажется, до своих двоюродных братьев — алавитских шерифов, они в конце концов вследствие каких-то неизвестных нам обстоятельств обосновались в оазисах среднего Дра по соседству с нынешним населенным пунктом Загора. В течение ряда веков они вели там скромную и незаметную жизнь мелких улемов и благодаря своему происхождению пользовались известным уважением. По-видимому, во второй половине XV века (хотя точно установить это невозможно) они осели в долине Суса в Тидси, на юго-запад от Таруданта, где и основали завию.

Это была эпоха, когда, несмотря на усилия Ваттасидов укрепить свое положение, повсюду распространялась анархия. Юг Марокко почти полностью освободился от их власти; эмиры хинтата, которые царствовали в Марракеше, оказались не в состоянии распространить свое господство по ту сторону Атласа; таким образом, равнина Сус, Анти-Атлас и оазисы Дра пользовались фактической независимостью. Однако продвижение португальцев беспокоило население этих районов; благочестие побуждало его взяться за оружие; оно стихийно сплачивалось вокруг своих религиозных вождей, которые могли бы повести его на Священную войну. Этими вождями были Саадийцы. Первый из них, Мухаммед ибн Абдаррахман, которому покровительствовал местный марабут Абдаллах ибн Мубарак, уроженец Бани и ученик мистика аль-Джазули, в 1511 году был назначен военным вождем для борьбы против португальской крепости Фунти (Агадир), основанной в 1505 году. С этой стороны он не достиг никаких результатов, но распространи;! свое влияние на северный склон Атласа и умер в Афугале близ Шишавы, где был похоронен рядом с мистиком аль-Джазули. Свою власть он передал двум сыновьям: Ахмеду аль-Ареджу (Ахмеду Хромому) и Мухаммеду аль-Асгару (Мухаммеду Младшему), по прозванию Амгар (военный вождь).

Завоевание юга Марокко. Своим наследником отец назначил Ахмеда аль-Ареджа; он взял власть, но очень широко привлекал к участию в управлении своего брата Мухаммеда. Их влиянию противодействовал Яхья-у-Тафуфт, ставленник португальцев, который был убит в 1518 году; после этого оба брата мало-помалу распространили свое влияние до Марракеша, где обосновались лишь в 1525 году, признав себя предварительно вассалами фесских Ваттасидов.

Несмотря на эту умеренность и благоразумие, борьба между Фесским и Марракешским государствами была неизбежной. Военные действия открыл в 1528 году Ахмед аль-Ваттаси, который чуть было не взял Марракеш, но не смог довести дело до конца из-за мятежа в тылу. После безрезультатной битвы в Тадле он решился на переговоры. Это, однако, было лишь перемирие: Ахмед аль-Аредж, сильный своими связями с марабутами, привлек на свою сторону действенные симпатии нескольких вождей братств и завий и тем самым все туже затягивал петлю на шее ваттасидского государя. В то же время Ахмед аль-Аредж не предпринимал решительных действий — возможно, в силу свойственной ему осторожности, а также потому, что не хотел, чтобы его считали несправедливым обидчиком. В 1537 году он счел момент подходящим и двинулся на Фес, но несколько марабутов выступили в качестве посредников, и он снова пошел на мировую.

Поскольку основной целью Саадийцев, оправдывавшей их существование, была Священная война, они напали на португальскую крепость Агадир и, овладев ею в 1541 году, заставили португальцев оставить также Сафи и Аземмур. Однако они не смогли сразу же использовать этот крупный успех, столь сильно повысивший их престиж в глазах марокканцев, так как между братьями начались раздоры. Сторонники аль-Ареджа и приверженцы Мухаммеда, который переделал свое берберское прозвище «амгар» в арабское — «шейх», столкнулись сразу после взятия Агадира. Первые были побеждены, и Ахмед аль-Аредж удалился в Тафилалет, а Мухаммед аш-Шейх сосредоточил в своих руках всю власть.

Утверждение в Фесе. Саадиец перешел в наступление, как только представился подходящий момент: в 1545 году на берегах уэда аль-Абид он взял в плен фесского султана Ахмеда. Тем временем Бу Хассун принял на себя управление в Фесе, попытался вовлечь в свою игру местных марабутов, а главное — признал верховенство Сулеймана Великолепного; последний тотчас· же направил в Марракеш посла с требованием упоминать в пятничной молитве имя халифа Константинополя. Мухаммед аш-Шейх отказался; турки и Саадийцы на долгое время стали врагами. Саадийское наступление возобновилось в 1548 году; в осажденном Фесе в борьбе за влияние столкнулись две марабутские клики: Шазилия, поддерживавшие Саадийцев, и Кадирия, поддерживавшие Ваттасидов и их покровителей турок; учащиеся Феса, которые группировались вокруг благочестивого и знаменитого богослова Абд аль-Вахида аль-Ваншариси, хранили верность существовавшей власти. Мухаммед аш-Шейх приказал умертвить Ваншариси и в 1549 году овладел Фесом. После этого он сразу же начал преждевременное и закончившееся полной неудачей наступление на Тлемсен, который не был еще в руках турок, затем на турецкий гарнизон в Мостаганеме. Однако он переоценил свои силы, тем более что Марокко еще не полностью перешло на сторону династии. Бу Хассуну удалось привлечь на свою сторону пашу Алжира Салаха Ваиса и испанцев Орана; во главе небольшой армии из магрибцев и турок ему удалось в самом начале 1554 года вернуть Фес, разбив Мухаммеда аш-Шейха под Тазой, а затем у ворот Феса. Но поскольку турки вели себя, как в завоеванной стране, Бу Хассуну пришлось спровадить их, и он оказался без ресурсов и без армии перед лицом Саадийца, отнюдь не сломленного ударами судьбы. Хотя Ахмед аль-Аредж перешел на сторону Ваттасидов и поднял оружие против брата, Мухаммед аш-Шейх вновь перешел в наступление и в сентябре 1554 года снова, на этот раз уже прочно, обосновался в Фесе. Марокко было за ним, но находилось под угрозой турок Алжира и под бременем португальской и испанской ипотеки, хотя португальцы и пошли на попятный в 1541 году.

Шериф, который носил халифский титул со времени первого взятия Феса, не остался в этом городе; он чувствовал себя в нем очень неуютно и не мог забыть того энтузиазма, с каким был встречен Бу Хассун в 1554 году; для него, сахарца, человека с суровым нравом, этот город был слишком культурным и рафинированным; аль-Ифрани рассказывает, что новые хозяева Феса брали там уроки хорошего тона у слуг предыдущих государей; быть может, также он считал его слишком подверженным ударам со стороны турок; а главное, этот южанин предпочитал Марракеш с его пальмовыми рощами. После трехсотлетнего пребывания в тени Марракеш стал столицей новой династии.

Все это не мешало Мухаммеду аш-Шейху мечтать о разгроме турок, к которым он, кажется, питал личную ненависть. Чтобы добиться цели, Мухаммед аш-Шейх не поколебался вступить в переговоры с неверными в лице испанцев Орана. Предупрежденные о грозящей им опасности турки опередили врага, осадили Оран и тем самым сорвали акцию крупного масштаба; более того, паша Алжира подослал к Саадийцу (нескольких турок, которые, выдав себя за дезертиров, завоевали его доверие и во время похода в Атлас преспокойно убили его; некоторым из них после необычайной одиссеи удалось даже вернуться в Алжир и доставить голову Мухаммеда аш-Шейха в Константинополь (1557 год).

Человек, который изгнал Ваттасидов и выдержал натиск турок, обладал качествами настоящего властелина. Хитрый и властный, он считал себя хозяином Марокко и не терпел никаких возражений. Ему пришлось решить трудную проблему создания постоянного бюджета для содержания двора и армии. Ни торговый обмен с англичанами, ни производственные монополии не могли дать ему достаточно средств; поэтому ему пришлось распространить на горцев поземельный налог (харадж), который уже платили жители равнин. Эта налоговая политика восстановила против него марабутов и послужила причиной мятежей; он энергично подавлял их, производя обыски в завиях, изгоняя марабутов и их учеников и уничтожая несговорчивых. Таким образом, этот вождь, порожденный движением марабутов и вознесенный к власти ради Священной войны, без колебаний обуздал марабутов и даже объединился с испанцами против турок при первом же столкновении с последними.

Саадийское государство до битвы «Трех королей» (1557–1578 годы). Его сын Мулай Абдаллах аль-Галиб биллах (1557–1574 годы) был признан тем легче и скорее, что три его брата сразу после смерти отца бежали к туркам; два из них, Абд аль-Малик и Ахмед, добрались до Константинополя, где стали служить Сулейману и его преемникам.

Новый государь остался верен политике своего отца; он продолжал искать поддержки испанцев против турок и даже уступил им в 1564 году порт Бадис (Велес). Впрочем, разгром, которому подвергся граф д'Алькодет в Мостаганеме (1558 год), и восстание морисков в Испании (1568 год) помешали проведению акции крупного масштаба. В области экономики Мулай Абдаллах допустил развитие английской торговли на берегах Марокко. С другой стороны, он, хотя и безуспешно, пытался изгнать португальцев из Мазагана (1562 год).

Как и его отец, Мулай Абдаллах боролся против марабутов и религиозных группировок, которым претили как его властность, так и его мягкость в отношении христиан. Однако если ему удалось справиться с Кадирия и Шерага алжирского происхождения, то пришлось вступить в переговоры с некоторыми марабутскими семьями центрального и южного Марокко. Наконец, пользуясь воцарившимся относительным затишьем, Мулай Абдаллах занялся украшением своей столицы, на что у Мухаммеда аш-Шейха не хватало времени. Он умер от болезни в 1574 году.

Как раз в этом году оба его брата, бежавшие в Константинополь, участвовали во взятии турками Ла-Гулета и первыми сообщили радостную весть султану Мураду III. В то время как их племянник Мухаммед аль-Мутаваккиль тихо и мирно наследовал престол своего отца, они при поддержке капудан-паши Ульдж Али получили деньги и людей для завоевания Марокко.

Поход имел место в начале 1576 года; покинутый частью своих войск, аль-Мутаваккиль отступил на юг Марокко, продолжая там военные действия; ему удалось на время захватить Марракеш, но затем все же пришлось уйти в Испанию.

Абд аль-Малик «отличался от других марокканских султанов тем, что долгое время служил за границей. Он особенно хорошо использовал свои путешествия за пределы Марокко: он говорил по-испански и по-итальянски и был другом Испании. И все-таки самый сильный отпечаток наложило на него пребывание в Османской империи. Он воспринял обычаи и одежду турок и любил говорить по-турецки» (А. Террас). Придя к власти, Абд аль-Малик проявил подлинные организаторские и дипломатические способности, создав армию и ведя торговые дела с Испанией, Францией и Англией. Он добился также изгнания Филиппом II аль-Мутаваккиля из Испании.

Битва «Трех королей» (4 августа 1578 года). Очередное изменение португальской политики переключило внимание правительства Лиссабона на Марокко. Жуан III (1521–1557 годы), все усилия которого были направлены на эксплуатацию Бразилии, оставил Сеуту, Танжер и аль-Ксар. Его внук Себастьян (1557–1578 годы), воспитанный при экзальтированном и насыщенном мистицизмом дворе, под влиянием своих воспитателей-иезуитов собирался стать паладином католической веры в борьбе против протестантов и мусульман. Несомненно также, что реакция против африканской политики Жуана III, которая была вызвана разорительными экспедициями в Индию и Бразилию, создавала благоприятную почву для демаршей, предпринимаемых аль-Мутаваккилем.

Себастьян хотел завоевать Марокко, несмотря на противодействие военачальников, советы своего дяди Филиппа II Испанского и, что бы об этом ни говорили, вопреки неблагоприятному мнению великого поэта Камоэнса, который по личному опыту простого солдата знал, что такое война в Африке, где он потерял глаз. Король имел под своим командованием армию численностью менее 20 тысяч человек, совершенно не подготовленную к войне в Африке и состоявшую из самых разношерстных контингентов (в большинстве это были португальцы, затем испанцы, немцы и итальянцы, а также небольшое число марокканцев под командованием аль-Мутаваккиля). Ее кавалерия была слаба; зато она имела 36 громоздких артиллерийских орудий и внушительный обоз из телег, мало приспособленных для движения по магрибским тропам. Войска, не встречая сопротивления, высадились в Арсиле, частью в Танжере, а затем медленно направились к Аль-Ксар аль-Кебиру (Алькасаркивиру), предоставив Абд аль-Малику и его брату достаточно времени, чтобы собрать многочисленную армию — 50 тысяч человек, — главную силу которой составляла кавалерия, воодушевленная духом Священной войны.

Дон Себастьян, который делал лишь то, что взбредет ему в голову, дал завлечь себя в ловушку между Луккосом и одним из его притоков, аль-Махазином, не обратив внимания на то, что уровень воды в этих реках сильно повышается во время прилива. Он атаковал первым и добился успеха, но не смог его развить из-за отсутствия кавалерии. Инициативу тогда взяла марокканская армия, которая имела численное и позиционное преимущество. Она обратила в бегство христианскую армию, которая попыталась переправиться через аль-Махазин, чтобы удрать к Ларашу, но из-за прилива уровень воды в реке поднялся и большая часть христиан утонула или попала в плен. Дон Себастьян и аль-Мутаваккиль утонули; Абд аль-Малик чувствовал себя больным, и с самого начала битвы ему было очень плохо; не щадя себя, собрав последние силы, он бросил свои войска в бой и умер еще до того, как определился исход сражения. Его кончину тщательно скрывали до конца битвы, которая получила свое название из-за гибели в ходе ее этих трех государей; у арабских же историков она известна под названием битва на уэде аль-Махазин.

Ахмед аль-Мансур (1578–1603 годы). Это поражение выдало Португалию, оставшуюся без короля, испанцам, которые давно уже с вожделением поглядывали на нее. В Марокко оно было воспринято с энтузиазмом, сменившим страх перед крестовым походом. Хотя Абд ль-Малик и умер, подкошенный болезнью, его наследие с общего согласия воспринял его брат Ахмед. Провозглашенный султаном на поле боя с прозвищем аль-Мансур (Победоносный), он воспользовался не только славой победы, которая превзошла все ожидания, но и огромной добычей, позволившей ему обеспечить благорасположение армии, а также сотнями пленных, выкупы за которых принесли много португальского золота. Христианские короли стали уважать монарха, способного наносить такие удары. С этого времени они стали рассматривать шерифскую империю как державу, с которой надо считаться, посылали корабли в ее порты и послов в ее столицу Марракеш, а также домогались займов у государя, столь богатого, что его называли «Золотым» (аз-Захаби).

По сравнению с одиннадцатью другими саадийскими султанами, которые были заняты подавлением непрерывных мятежей и восемь из которых были убиты, аль-Мансур казался великим правителем. Хотя ему пришлось со времени восшествия на престол подавлять бунты в армии, раскрывать заговоры завий и сдерживать волнения берберских племен, шериф был не солдафоном, а скорее государственным деятелем, обладавшим высокой культурой, которому дела по управлению империей никогда не мешали учиться. Его учитель аль-Манджур уверял, что, имея дело со своим царственным учеником — «ученым среди халифов и халифом среди ученых», — он и сам повышал свой уровень знаний.

История Марокко знала мало таких периодов спокойствия и процветания, каким было его царствование. Шериф интересовался торговлей, которая была тогда очень оживленной, извлекал выгоды из производственных монополий, сдавал евреям и христианам в аренду сахарные мельницы, руководил военной контрабандой и богател за счет прибылей от пиратства. Он увеличил ставки налогов, которые его харка взимали весьма энергично. Мятежи, которые ему пришлось подавлять, никогда не угрожали его господству. Самый опасный из них, мятеж племен бранес, во главе которого стоял претендент ан-На-сир, потерпел неудачу из-за отсутствия поддержки со стороны Испании (1595–1596 годы).

Сначала шериф сам правил государством, проявляя при этом прямоту и решительность. Ему помогали секретари, среди которых был его историограф аль-Фиштали и один еврей. Влияние ренегатов и евреев было таково, что возбудило недовольство марабутов, повысило престиж религиозных братств и усилило враждебность к иностранцам. Тем не менее не было открытой вражды между махзеном и марабутами, и последние могли спокойно готовиться к наступлению лучших дней. Нотабли, которых в начале царствования шериф крепко держал в руках, в конце концов освободились от всякого контроля. Они не только обогащались за счет торговли и продажи пленников, но и спокойно эксплуатировали своих единоверцев.

Аль-Мансур имел собственную политическую философию, которой он руководствовался при управлении племенами. «Люди Магриба, — провозглашал он, по словам аль-Ифрани, — это сумасшедшие, безумие которых можно врачевать, лишь держа их в цепях и железных ошейниках». Применяя свои принципы, он и организовал махзен, управление Марокко, в соответствии с правилами, которые, несмотря на позднейшие видоизменения, сохранились вплоть до установления французского протектората.

Шерифская империя представляла собой федерацию племен, управляемую, или, скорее, эксплуатируемую, центральным органом, махзеном, с его военными племенами (племена гиш), освобождаемыми от налогов и наделяемыми землями, с его министрами, чиновниками, правителями и дворцовыми корпорациями. С тех пор имелось два Марокко: официальное Марокко (биляд аль-махзен), включавшее земли мусульманской общины, подлежащие обложению поземельным налогом, занятые арабскими племенами и управляемые непосредственно махзеном, и независимое Марокко (биляд ас-сиба), не только избавившееся от эффективной власти султана, но и всегда готовое посягнуть на «биляд аль-махзен». Впрочем, во времена аль-Мансура соперничество между этими двумя частями Марокко еще не проявлялось открыто, как в более поздний период. Вследствие осмотрительности султана, его престижа и силы его армии оно почти всегда было скрыто.

Как и его брат аль-Галиб, султан украсил Марракеш, который вновь обрел великолепие альмохадских времен. Для своих построек он привлекал рабочих из разных стран, даже из Европы, а также квалифицированных специалистов, и покупал итальянский мрамор, расплачиваясь за него сахаром. После победы на аль-Махазине он начал строительство дворца Бади, которое длилось пятнадцать лет. Этот дворец, полностью разрушенный Мулай Исмаилом, возвышался за стенами саадийской касбы. Для большего великолепия было вырыто несколько водоемов, выложенных керамическими плитками, над которыми возвышались раковины и которые были окружены цветочными клумбами и богатыми беседками. Проведенные недавно работы позволяют получить довольно правильное представление о планировке и пропорциях этого дворца; он был, несомненно, очень красив. По-видимому, при аль-Мансуре на священной земле, где покоились его предки, рядом с могилой марабута аль-Джазули, была построена кубба в восточной части саадийского некрополя, куда он перенес останки своей матери.

У султана был блестящий двор, где он с большой пышностью принимал иностранцев. Здесь можно было видеть влиятельных ренегатов, еврейских финансистов, христианских купцов, иностранных послов и доверенных лиц шерифа, одновременно являвшихся политическими миссионерами, деловыми людьми, а зачастую и сводниками. Особенный блеск придавался религиозным праздникам. Их распорядок был совершенно аналогичен тому, какой можно еще наблюдать в Марокко. Церемониал представления европейских послов и расточительность аль-Мансура поражали воображение. В 1579 году испанец Хуан де Медина прибыл с большой пышностью во дворец, где ему оказывали почести сто вооруженных алебардами воинов, мохазни в украшенных перьями шапочках и одетые по-турецки ренегаты. Султан, восседавший на шелковых подушках в зале, украшенном парчой и коврами, где находились восемь каидов и два черных прислужника, принял его с изысканной вежливостью, явно наслаждаясь установленным им этикетом.

Завоевание Судана. Аль-Мансур, который на своих приемах руководствовался восточным протоколом, заимствовал у турок и их военную организацию. Он даже поручил им обучение своей пестрой армии, состоявшей из ренегатов, андалусцев, негров, кабилов и выходцев из Османской империи. Поход на Судан он возложил на отряд, почти полностью укомплектованный ренегатами и христианами.

С тех пор как альморавиды свергли языческих властителей Ганы и исламизировали правящие классы западного Судана (XI век), между Марокко и негритянскими странами установились тесные связи. Мандингские государи Верхнего Нигера поддерживали постоянные дипломатические отношения с султанами и обменивались с ними подарками. Когда их вытеснили сонгаи восточного Нигера (конец XV века), Марокко в течение почти ста лет проводило интеллектуальную и религиозную колонизацию Судана, посылая туда ученых и благочестивых миссионеров. При династии Аския, правившей в Гао (1493–1591 годы), магрибская цивилизация утвердилась в городах Уалата, Томбукту, Дженне и Гао.

Завоевание Судана аль-Мансуром положило конец мирным отношениям и разорило страну черных. Оно было вызвано духом наживы. Султан с вожделением смотрел на соляные копи Тегаззы (в 150 км к северу от современных соляных разработок Таодени); благодаря эксплуатации которых император Гао получал большую часть своих бюджетных ресурсов. В 1581 году он овладел оазисами Гурара и Туат, а в 1583 году добился, чтобы султан Борну произносил в молитве его имя. Несколько лет спустя, примерно в 1586 году, он потребовал от Исхака Аскии, правителя Судана, по миткалю золота за каждую партию соли, добытую в Тегаззе, якобы в целях создания военного фонда для армий ислама. Но это был лишь предлог, поскольку Марокко жило тогда в мире со всеми своими соседями; на самом деле аль-Мансуру нужны были деньги. Не исключено также, что он хотел создать халифат Запада, который, находясь под властью одного из потомков Пророка, мог бы впоследствии соперничать с Османским халифатом. Правитель Судана отказался выполнить требование аль-Мансура; тогда тот, решив сломить его сопротивление, созвал свой совет и изложил ему дело. Вопреки ожиданиям, он натолкнулся на энергичную оппозицию, так как его окружение считало поход несправедливым и опасным. Но султан в конце концов заставил противников замолчать, и дело было решено так, как он предложил.

Произошла ли тогда первая экспедиция? Странный и Довольно темный текст «Анонимной хроники Саадийскои династии» допускает такое предположение. Согласно этому источнику, после одного восстания аль-Мансур якобы послал в Судан контингент мятежных войск и уполномочил проводника покинуть их посреди пустыни. Всего лишь один человек якобы спасся каким-то чудом. Не является ли это официальной или официозной версией разгрома в результате плохо подготовленной экспедиции?

Как бы то ни было, в 1590 году ренегат из испанцев Худер принял командование над отрядом в 3 тысячи человек, в большинстве своем ренегатов, который должен был напасть на Судан со стороны пустыни. Выйдя в конце октября, отряд через 135 дней дошел до Нигера, потеряв в пути по меньшей мере половину состава. Огонь из мушкетов и паническое бегство стад, которые служили сонгайской армии своего рода заслоном, быстро сломили сопротивление 20 тысяч негров, вооруженных копьями, саблями и дубинами (12 марта 1591 года). Худеру не понравился город Гао, и он обосновался в Томбукту, который с тех пор стал столицей пашей. Он был склонен вернуться в Марракеш, получив от Аскии предложенные султану 100 тысяч золотых монет и тысячу рабов, но аль-Мансур счел такой дар оскорбительным и заменил пашу другим ренегатом, Махмудом Зергуном, который проявил мудрость, назначив Худера своим заместителем и главным советником.

Зергун пытался восстановить сонгайское государство, но принял личное участие в грабежах и убийствах, которые были единственным известным ренегатам методом управления. Его преемники истощили страну своим лихоимством и истребили интеллектуальную и религиозную аристократию, влияния которой они опасались. Начиная с 1612 года Марокко оставило Судан на произвол оккупационного корпуса. Солдаты стали разбойниками, а избираемый паша — главой банды. С 1612 по 1660 год сменился 21 паша, а с 1660 по 1750 год— 128 пашей. Некоторые из них правили только по нескольку часов, а затем погибали от руки соперника. Испанцы сходились с суданскими женщинами и мало-помалу смешались с коренным населением. Их потомки — «метатели» [пуль] (арма) составляли, однако, аристократию, которая считала себя выше чистокровных негров. Еще и сегодня они выделяются своим умом, властностью, воинственностью, богатством и чистотой своих жилищ. Среди них есть благородные потомки руми из Марракеша, буржуа, происходящее из буржуазии Феса, плебеи и лица низшего класса из внебрачных детей; последние занимаются только сапожным ремеслом. С каждым годом негритянской население все больше и больше поглощает потомков марокканских завоевателей.

По словам современников, аль-Мансур извлек из Судана огромные барыши. Аль-Ифрани утверждает, что аль-Мансур получил столько золотого песка, «что оплачивал своих чиновников только чистым металлом и полновесными динарами». Султан установил 1400 чеканов для ежедневной чеканки монеты. Англичанин Лоуренс Мэдок, агент одной торговой компании в Марракеше, видел, как прибыло тридцать мулов, навьюченных золотом. Марокканские дукаты пользовались большим спросом у английских купцов, которые пытались их тайком вывозить ввиду их высокой пробы. Впрочем, возможно, что аль-Мансур намеренно обманывал как марокканцев, так и иностранцев, преувеличивая свои ресурсы. Оккупанты так и не смогли сами эксплуатировать золотоносные копи Судана, которые находились слишком далеко от Гао. Сперва султан получал золото в результате конфискаций, производимых у нотаблей Томбукту, а позднее путем меновых сделок с «государевыми приказчиками», занимавшимися эксплуатацией соляных копей Таодени. Вполне вероятно, что баснословные богатства Судана не достигали суммы выкупов, которые португальцы вносили за пленных сограждан и которые дали аль-Мансуру прозвище «Золотой». Куда более достоверными результатами завоевания Сонгая и Томбукту были гибель суданской торговли, интеллектуальный упадок Томбукту и регресс ислама на среднем Нигере, который был приостановлен лишь в XVIII веке под влиянием тукулеров.

Помимо золота, султан получал партии рабов, мужчин и женщин. Вполне вероятно, он привлекал негров для службы в своей армии, что впоследствии натолкнуло Мулай Исмаила на мысль о создании черной гвардии.

Внешняя политика аль-Мансура. Завоевание Судана роздало Марокко репутацию баснословно богатой страны и подняло престиж его государя. Его могущество· Успокоило султанов Константинополя, которые хотели навязать шерифу свое религиозное главенство, а также бейлербеев Алжира, мечтавших о передаче атлантических портов в руки своих корсаров. Для борьбы с восточными врагами аль-Мансур обратился за помощью к европейцам. Однако ему лишь с трудом удалось предотвратить нападение бейлербея Ульдж Али, осыпав Порту богатыми дарами (1581 год). Смерть Ульдж Али (1587 год) и исчезновение бейлербеев (1588 год) избавили его от постоянной опасности. Он мог бы даже в свою очередь предпринять наступление, если бы соперничество между сыновьями не поглотило его внимания.

Его авансы христианским государствам не были отвергнуты. Англичане и испанцы даже боролись за союз с ним. Придя в Марокко позже других, где они впервые высадились лишь в 1551 году, англичане использовали поражение португальцев для развития своей торговли сукном в обмен на магрибское золото, сахар, кожу и селитру и для организации контрабанды. Однако соперничество между самостоятельными купцами и представителями торговцев Сити, а также влияние заинтересованных высокопоставленных лиц Лондона сорвали попытки объединить интересы и усилия в рамках единой «Варварийской компании» (1585 год). С тех пор развитие английской торговли в Марокко прекратилось. И все же благодаря деловым отношениям внимание королевы Елизаветы было привлечено не только к экономическому, но и к политическому значению Марокко. Она пыталась организовать союз с участием султанов Константинополя и Марракеша, направленный против Филиппа II, завладевшего Португалией. Однако аль-Мансур рассматривал турок как своих самых опасных врагов. Далее, несмотря на традиционную ненависть Марокко к Испании, которая проявилась в энтузиазме, с каким народ встретил гибель Армады (1588 год), он знал, что Филипп держит при своем дворе брата аль-Мутаваккиля, всегда готового встать во главе мятежа. Со своей стороны король Испании, опасаясь, как бы марокканские пираты не стали захватывать его караваны, идущие из Индии, и в конце концов не захватили бы его жалкие пресидио (крепости), попытался купить нейтралитет султана, уступив ему Арсилу (1589 год).

Аль-Мансур с большим искусством играл на страхе испанцев и англичан, что он станет на чью-либо сторону. Он торговал своей помощью, но ничего не давал. Наконец план Филиппа II оккупировать остров Аргин и сахарское побережье, чтобы прибрать к рукам суданское золото, склонил чашу весов в пользу Англии. Султан стал даже подумывать о завоевании и разделе Испании совместно с Англией, но Елизавета предпочла обратить свои усилия на Индию. Смерть старой королевы и кончина султана, умершего от чумы, положили конец этим планам большой политики (1603 год).

С Францией, которую раздирали религиозные войны, аль-Мансур поддерживал лишь кое-какие деловые связи, а также принимал у себя французских консулов. Что касается Нидерландов, то они только начинали интересоваться марокканской торговлей.

Упадок Саадийцев. Не успел умереть старый государь, как трое его сыновей начали борьбу за власть. Один из них, Мулай Зидан, был провозглашен в Фесе. Другой сын, Абу Фарис, был признан в Марракеше. Третьим был Мухаммед аш-Шейх аль-Мамун, которого отец заключил в тюрьму незадолго до своей смерти. Этот последний был человек необузданного нрава и считался только со своими инстинктами; будучи признан наследником в 1581 году, он в конце концов истощил терпение отца своим буйством и мятежами: в 1602 году он был захвачен с оружием в руках и посажен в тюрьму в Мекнесе. Объединяясь вдвоем против одного и постоянно меняя партнеров, три наследника в течение семи лет разыгрывали трагическую игру в прятки, призывая на помощь то испанцев, то турок. В 1610 году Абу Фарис был убит своим племянником Абдаллахом, сыном аль-Мамуна, во всем похожим на своего отца; при поддержке испанцев, получивших за свои услуги Лараш, аль-Мамуну удалось захватить Фес; Мулай Зидан так или иначе сохранил за собой Марракеш и примыкающий к нему район. Как и в XV веке, Марокко было разделено на два государства: Фесское и Марракешское.

Это разделение не было залогом мира. Братоубийственная борьба сыновей аль-Мансура пробудила дикие инстинкты, утихшие было в период его правления; повсюду появлялись религиозные вожди, которые враждовали друг с другом, распространяя вокруг траур и развалины. Арабские племена также приняли участие в беспорядках; берберские племена гор, услышав об этих волнениях, в свою очередь вступили в игру. Это был самый мрачный период анархии, какой только знала история Марокко; такие спокойные и обычно столь мирные города, как Фес, стали жертвой раздоров. В течение нескольких дней с минарета Большой мечети не было слышно призывов к молитве, целые кварталы были превращены в развалины и стали садами и огородами.

Султаны Феса и Марракеша не имели никакого веса. Наименее слабый из них, Мулай Зидан (1603–1628 годы), с трудом удерживал власть. Трижды его изгоняли и восстанавливали. Он так и не завоевал Фесское государство, которое осталось независимым. Будучи властелином Марракеша, Мулай Зидан успел все же построить в саадийском некрополе ту западную куббу, которая вызывает восхищение туристов своими пышными арабесками, сталактитами своего свода и резьбой на гробницах и тем не менее является произведением эпохи упадка. По словам Ж. Марсэ, между спокойным величием альмохадских мечетей, гармоничной, стройной красотой меринидских медресе и неумеренным богатством мавзолея саадийских султанов такая же дистанция, как между церковью в Бру и северным порталом Шартрского собора.

Начиная с 1626 года Фес подчинялся лишь главарям различных шаек или же на время покорялся одной из группировок, которые стремились присвоить себе верховную власть. В Марракеше Саадийцы продержались несколько дольше; последний из них, аль-Аббас, был убит в 1659 году.

Кандидаты на власть. В то время как династия постепенно умирала, Испания оккупировала марокканские порты, заботясь в первую очередь об обуздании корсаров. Выше мы видели, что Лараш был уступлен ей в 1610 году; в 1614 году испанцы построили крепость в устье Себу, чтобы лучше следить за городами на Бу-Регреге, Рабатом и Сале, где развивалось пиратство.

Эта крепость, которую испанцы назвали Сан Мигель де Ультрамар, а марокканцы — аль-Мамура, в настоящее время называется Мехдия. Как и португальские завоевания предшествующего века, этот захват христианами отдельных участков мусульманской территории вызывал гнев народа и служил благочестивым предлогом для удовлетворения некоторыми религиозными вождями своих честолюбивых замыслов.

Христианская опасность особенно сильно ощущалась на севере Марокко; поэтому здесь было более значительным противодействие в религиозной форме, которому, кроме всего прочего, благоприятствовали слабость и неспособность саадийских государей. Однако на юге также отмечались марабутские движения, хотя там они имели несколько меньший размах.

Первое из них было делом мелкого улема из Тафилалета — Абу Махалли. Получив образование в суфийской школе, он поселился около 1593 года в долине Сауры, приобрел там большую известность своим благочестием и стал считаться махди. Уступка Лараша испанцам побудила его к действию: он двинулся на Сиджильмасу, захватил ее, разбил войска, посланные против него Мулай Зиданом, перешел через Атлас и внезапно овладел Марракешем. Мулай Зидан, который не мог вернуть столицу собственными силами, бросил против него другого марабута, уроженца Атласа — Яхью ибн Абдаллаха аль-Хахи. Тот атаковал Марракеш. Абу Махалли был убит в самом начале битвы, а его голова была вывешена на крепостной стене Марракеша, где, как говорят, и провисела двенадцать лет (1613 год). Окрыленный успехом, Яхья ибн Абдаллах держал себя как хозяин и вел боевые действия до 1627 года. Тогда третий персонаж, до этого простой статист, Абу-ль-Хасан ас-Семлали, по прозвищу Абу Хассун, уроженец Массата, создал в Сусе и Анти-Атласе независимое государство, исчезнувшее только после победы Алавитов. Наконец, Для полноты картины следует упомянуть об алавитских шерифах Тафилалета, к которым мы еще вернемся.

На севере в борьбу против саадийских правителей Феса вступили три силы: морискская республика Рабата и Сале, марабут аль-Айяши и марабуты Дилы.

Республика Бу-Регрег. В результате восстания 1568 года мориски были изгнаны из провинции Гранада, но не из Испании: Филипп II и его советники не теряли надежды на их ассимиляцию. После сорокалетнего опыта Филипп III увидел, что ассимилировать их не удается, и в 1609–1614 годах издал серию указов об их изгнании. Все, кто не согласился отречься от своей веры, были вынуждены покинуть страну; они распространились по всему побережью Северной Африки от Туниса до Рабата, но главным образом на севере Туниса и на севере Марокко. В этом последнем районе они образовали две основные группы: одну в Тетуане, другую по обе стороны устья Бу-Регрега. В 1609 году в старинную крепость Абд аль-Мумина Рибат аль-Фатх, которая возвышалась над рекой на западе, пришли орначерос (выходцы из Орначоса, небольшого городка Эстремадуры); в 1610 году эмигранты из нижней Андалусии заселили и значительно расширили городок, прозябавший под стенами крепости. Сначала они жили в мире с Мулай Зиданом, власть которого простиралась до тех мест; султан надеялся найти среди них солдат и воспользоваться доходами, которые начинал приносить им морской разбой; действительно, орначерос, располагавшие довольно крупными капиталами, снарядили для каперства несколько судов с экипажами из ренегатов и различного рода авантюристов. Вскоре мориски решили, что их эксплуатируют, и начиная с 1627 года стали почти независимыми, в чем их поощрял марабут аль-Айяши. Они образовали олигархическую республику, которая то была связана с Сале, то ограничивалась собственно Рабатом; то она была сплоченной, то становилась жертвой жестоких междоусобных распрей, так как орначерос и андалусцы не всегда ладили друг с другом. В конце концов их независимость стала досаждать аль-Айяши, который с 1637 года и до своей смерти в 1641 году всячески преследовал их. К этому времени устье Бу-Регрега перешло под власть марабутов Дилы.

Эмигранты, поселившиеся на Бу-Регреге, не претендовали на власть в Марокко, и волновали их весьма противоречивые чувства: с одной стороны, они ненавидели христианскую Испанию, которая изгнала их, а с другой стороны, чувствовали себя довольно стесненно в чуждой им экономической и политической системе, к которой им было очень трудно привыкнуть. Вообще они держались в стороне от политической игры, которая велась вокруг них, чего нельзя сказать о марабутах, активно действовавших в том же районе.

Марокко в середине XVII века

Марабуты севера. Первым из них был Мухаммед ибн Ахмед аз-Зайяни, прозванный аль-Айяши. Это был образованный человек, учившийся у одного мистика из Сале; он стал бойцом Священной войны при Мулай Зидане и напал на Мазаган. В награду за рвение султан назначил его каидом Аземмура; однако вскоре он чем-то досадил своему господину и был вынужден бежать. Он засел тогда на равнинах Гарба, благоприятствовал независимости городов на Бу-Регреге, вел Священную войну против аль-Мамуры и Лараша и добился таким образом одобрения большей части марабутов этого района и даже всего Марокко. В 1637 году аль-Айяши поссорился с морисками, которых обвинял в поддержании подозрительных отношений с англичанами и испанцами; в 1641 году он даже захватил Рабат и Сале; но это была его гибель: мориски, бежавшие к марабутам Дилы, убедили их взяться за оружие; аль-Айяши был побежден и убит в 1641 году.

В конце XVI века марабуты Дилы, берберы санхаджа, основали завию близ нынешней Хенифры. Гостеприимные, справедливые, выступавшие часто как арбитры в спорах между пастушескими племенами Среднего Атласа и Мулуи, они мало-помалу распространили свое влияние на это воинственное население, получив вскоре в свое распоряжение прекрасную армию. При ее помощи они разбили в 1640 году саадийца Мухаммеда аш-Шейха аль-Асгара, который хотел уничтожить их зарождающееся могущество, а затем, в 1641 году, марабута аль-Айяши. Так они стали хозяевами всей северной части Марокко, но столкнулись с притязаниями алавитских шерифов Тафилалета, которые также стремились к экспансии. В конечном счете вопрос о наследии Саадийской династии решался между этими берберскими горцами, руководимыми марабутами, и жителями оазисов, находившимися под эгидой шерифов.

Европа и Марокко. Эти волнения отразились далеко не столь отрицательно, как это можно было бы предположить, на отношениях, издавна существовавших между Марокко и некоторыми европейскими державами. Действительно, то, что христиане теряли на ксенофобии и фанатизме, они с лихвой возмещали за счет соперничества. Тот или иной марабут, вознесенный к власти идеей Священной войны, как, например, аль-Айяши, в определенные моменты бывал весьма счастлив договориться с англичанами или голландцами и получить от них оружие для борьбы со своими марокканскими врагами. Таким образом, отношения между раздираемым смутой Марокко и европейцами принимали весьма различный характер в зависимости от обстоятельств и, само собой разумеется, в зависимости от заинтересованных лиц.

Испания была союзницей Саадийцев, когда им угрожали турки; Алжир пашей, сменяемых каждые три года, всецело занятый пиратством и своими внутренними раздорами, не представлял уже угрозы для марроканцев; испанский противовес им был уж ни к чему. Более того, Испания изгнала морисков, преследовала ислам, захватила Лараш и аль-Мамуру. Это, однако, не помешало аль-Мамуну обратиться в 1610 году к Испании, когда он пытался захватить Фесское государство, а Мулай Зидану — помышлять о бегстве в Испанию, когда он был вынужден отдать Марракеш Абу Махалли. В действительности Испания, поглощенная своей европейской политикой, не думала ни о завоевании Марокко, ни даже об становлении там зон экономического и политического влияния; она старалась лишь защитить свой атлантический флот от посягательств марроканских корсаров. Начиная с 1640 года она была уже не одна: Португалия, восстановившая свою независимость, снова стала контролировать крепости Танжер и Мазаган, в то время как Испания сохраняла за собой Сеуту, Лараш и аль-Мамуру. В 1661 году Танжер, который значился в приданом Екатерины Португальской, вышедшей замуж за Карла II Английского, перешел под британский контроль.

Франция хотя и была католической державой, но занимала в отношении Марокко иную позицию, нежели Испания. В сущности говоря, она играла еще довольно скромную роль, интересуясь не столько торговлей, сколько более или менее успешным выкупом пленных. Все же она была представлена марсельскими консулами, врачами, к помощи которых часто прибегали саадийские султаны, а также искателями приключений вроде Антуана де Сен-Мандрие, который, будучи объявлен вне закона во Франции, был агентом Франции в Марокко и строил там порты, или Филиппа Кастелана, который, перевозя морем товары для Мулай Зидана, увез с собой библиотеку и багаж шерифа; только из-за несчастного случая его корабль был захвачен в испанском порту, вследствие чего ни Франция, ни он сам не смогли вернуть захваченное имущество. Это досадное происшествие в течение многих лет лежало тяжелым бременем на отношениях Франции с южным Марокко. Однако в 1631 году Исааку де Разийи все же удалось подписать мир с шерифом, а в 1635 году с морисками.

В отличие от двух вышеупомянутых держав Англия вела с Марокко довольно активную торговлю, официальным образом через посредство «Варварийской компании», но главным образом, быть может, через посредство не слишком щепетильных коммерсантов, interlopers, которые поставляли оружие всякому, кто был готов платить за него хорошую цену, будь то мятежники вроде ас-Семлали, или законное правительство. Впрочем, англичане были озабочены не столько законностью торговли, только ее результатами, поэтому они вели переговоры с республикой Бу-Регрег и в то же время слали послов в Марракеш. Они были хорошо осведомлены обо всем, что происходило в Марокко; сообщения их путешественников и агентов относятся к числу лучших источников, которыми мы располагаем по этому периоду. Как и испанцам, им очень мешали пираты, вследствие чего им приходилось чередовать переговоры с блокадой.

Самая активная торговля велась все же не с Англией, а с Соединенными Провинциями. Активность и деловитость голландских купцов значили, конечно, очень много, но еще большее значение имела ненависть к Испании, которая сближала голландцев с марокканцами. Не случайно поэтому правительство Соединенных Провинций без колебаний официально поставляло Марокко суда, такелаж, пушки и порох в надежде, что все это будет использовано против Испании. Посредником во всех этих делах служила еврейская семья Паллаш. Голландцы, как и англичане, не были разборчивы в выборе партнеров: они ладили одинаково хорошо с Мулай Зиданом и марабутами Дилы. Иногда они также страдали от пиратства; поэтому в 1651 году они блокировали устье Бу-Регрега, а в 1654 году поручили Тромпу и Рюйтеру организовать крейсирование вдоль марокканских берегов.

II. Алавитская династия

Филалийские «шорфа». Алавитские шерифы, потомки аль-Хасана, сына Али и Фатимы, происходившие из небольшого арабского города Янбо на побережье Красного моря, появились в Тафилалете через несколько лет после того, как в долине Дра обосновались Саадийцы. Обстоятельства их прихода окутаны легендой; вместе с А. Террасом можно поставить вопрос, не следовали ли они за одной из групп арабов макиль. Как бы то ни было, они поселились в оазисе Тафилалет в начале XIII века ив течение нескольких столетий вели здесь скромное существование людей уважаемых, но не играющих никакой политической роли.

В период саадийской анархии и некоторое время спустя после смерти Мулай Зидана на Тафилалет стали притязать два могущественных марабута — ас-Семлали и Мухаммед аль-Хадж, глава завии Дилы. Тогда, стремясь сохранить свою независимость, филалийцы избрали им главой вождя алавитских шерифов Мухаммеда аш-Шерифа (1631 год). Ему кое-как удалось устранить угрозу со стороны обоих могущественных соперников, но он не смог помешать Мухаммеду аль-Хаджу укрепиться на путях, ведущих в горы, в Гульмиме на реке Герис и в Ксар-ас-Суке на реке Зиз и держать гарнизон в самом сердце Тафилалета. Быть может, упав духом, он отказался от власти, которую жители оазиса передали одному из его сыновей, Мулай Мухаммеду (1636 год).

Это был человек действия. Он начал с изгнания дилаитского гарнизона из Тафилалета (1638 год), затем стал искать возможности действовать дальше. Сдерживаемый дилаитами на севере, ас-Семлали на западе и пустыней на юге, он решил попытать счастья на северо-востоке, привлек на свою сторону воинственные племена Верхнего Тира, захватил Уджду, разграбил район Тлемсена и дошел даже до Лагуата. Турки вступили с ним в переговоры и добились, чтобы он не переходил за Тафну. Отныне он располагал обширной зоной влияния и выглядел как могущественный государь. В 1649 году люди Феса призвали его на помощь против дилаитов, господство которых становилось невыносимым. Он поспешил к ним на выручку, но не смог удержаться в городе при контрнаступлении марабутов Дилы и ни с чем вернулся в Тафилалет.

Мулай ар-Рашид. В момент гибели последнего Саадийца Марракешское государство, находившееся в руках каида племени шебанат, занимало ограниченное пространство между Высоким Атласом и Умм ар-Рбией; в Сусе и Анти-Атласе безраздельно господствовали Бу-Хассун ас-Семлали, а марабуты Дилы оставались хозяевами Фесского государства, хотя район Танжера, Гарб, Риф и даже Фес — Дждид были бы не прочь освободиться от их власти. На марроканской шахматной доске филалийцы представляли, очевидно, мелкую фигуру, тем более что правитель Тафилалета не только не мог рассчитывать на своего брата Мулай ар-Рашида, но имел все основания бояться его соперничества.

В 1659 году Мулай ар-Рашид поспешно покинул Тафилалет, чтобы искать убежища у традиционных врагов филалийцев, но ни дилаиты, ни кондотьер, сидевший в ее, не желали держать у себя слишком опасного гостя. Ему пришлось искать счастья в мятежной зоне Восточного Марокко, сначала в стране кебдана (между Мелильей и устьем Мулуи), затем у бану снаосен, где его первым шагам благоприятствовала поддержка шейха аль-Лавати и возглавляемого им братства, в котором он, несомненно, был видным лицом. В этот период во время энергичного выступления, которое стало достоянием легенды и искаженное воспоминание о котором увековечено в ежегодном празднике султана толба в Фесе, он убил богатого еврея из деревни Дар-Ибн-Мешаль (в горах бану снассен), который, возможно, играл в этой стране важную роль. Разграбив имущество этого еврея, он смог организовать свою партию и стал угрожать соседям. Легенда приписывает ему и другие убийства, а также конфискацию сокровищ, но все это, очевидно, только отголоски первой авантюры. Доподлинно известно, что на равнине Ангад, жители которой были заодно с ним, Мулай ар-Рашид одержал победу над братом, погибшим в этой битве (1664 год). С этого времени искатель приключений стал претендентом на престол. Возникла угроза Фесу, но Мулай ар-Рашид предпочел сначала обеспечить себе надежную базу и убежище в Тафилалете на случай поражения.

Отсюда он руководил своим первым походом против властителя Рифа — шейха Араса, который отказался его признать и враждебность которого могла расстроить его планы наступления на Фес. Потерпев поражение в борьбе с враждебными племенами, этот шейх обратился к торговле и предоставил английским купцам место в бухте Альбузем (аль-Меземма = Альхусемас). Французы тотчас же создали свою организацию для торговли с Рифом. Они довольно благосклонно смотрели на брак Карла II и Екатерины Португальской, давшей англичанам порт Танжер, на который притязала Испания (1661 год) и от которого за восемнадцать лет до того с презрением отказался Мазарини, но скоро испугались английских притязаний на стратегические пункты рифского побережья. Плавания Бофора и Нюшэза для разведки островов Альбузем, Заффаринских и устья Мулуи являлись, быть может, по мысли Кольбера, прелюдией к постоянному закреплению на марроканском побережье, как впоследствии на алжирском побережье в Джиджелли.

Неудавшиеся планы министра были подхвачены купечеством. По инициативе двух марсельских дельцов, Мишеля и Ролана Фрежюса, финансисты создали Альбуземскую компанию и получили от короля привилегию на торговлю, а также право заключать договоры с местными властями (1665 год). Но в тот момент, когда Ролан Фрежюс высадился в Альбуземе, могущество шейха Араса было сломлено решительным нападением Мулай ар-Рашида (март 1666 года). Шериф, который не мог пополнять свои запасы оружия и других товаров через западные порты, милостиво принял Ролана Фрежюса в Тазе. Восторженные рассказы хвастливого марсельца о своей миссии подчеркивали силу ар-Рашида, которую французская дипломатия постаралась тотчас использовать против англичан в Танжере. Зато расчеты на торговлю потерпели крах, так как промахи Ролана Фрежюса, действовавшего от имени Левантинской компании, созданной в 1670 году и сильно подозреваемой в шпионаже, вызвали недоверие шерифа, который сам построил в Альбуземе форт Альхусемас (1673 год), вскоре после этого захваченный испанцами, сделавшими его своим пресидио.

Мулай ар-Рашид отказался от предложений французов потому, что к этому времени он стал хозяином портов западного Марокко и был вынужден бороться против иностранного засилья. Спустя немного времени после разгрома шейха Араса он вступил в Фес, где и был провозглашен султаном (6 июня 1666 года). Основатель Филалийской династии одержал победу не благодаря поддержке религиозных братств, а вследствие превосходства своих войск. Влиянию марабутов он смог даже противопоставить влияние идрисидских шерифов, которые присоединились к нему и дали кадры для махзена.

Султан располагал еще только страной Ангад, районом Тазы, Тафилалетом, Рифом и Фесом. Трудные походы дали ему возможность изгнать отважного корсара Гайлэна из Гарба и района Танжера, где его поддерживали турки, а иногда и англичане; оттуда корсар ушел в Алжир (1669 год); султан разбил армию марабутов Дилы и разрушил их завию (1668 год), захватил Марракеш, где устроил резню шебанат (1669 год), овладел наконец крепостью Илиг (1670 год) и более чем на столетие подорвал могущество марабутов Суса.

В Сале султан нашел хорошо организованных пиратов, которых счел нужным не уничтожать, а использовать в своих интересах. Морские экспедиции Жана д'Эстре и Шато-Рено, блокада и бомбардировка Сале и пленение нескольких корсаров не изменили его намерений, так же как никакие переговоры не заставили его освободить рабов-христиан.

Несмотря на кратковременность царствования, целиком заполненного сражениями, Мулай ар-Рашиду удалось возвести целый ряд сооружений. По стратегическим соображениям он построил в четырех километрах от Феса глинобитный мост через Себу, имевший восемь неодинаковых пролетов общей длиной 150 м, укрепил стены Фес аль-Бали и построил касбу Хемис (ныне Шерарда), предназначенную для укрытия шерага восточного Марокко, которых он сделал племенами гиш. Кроме того, в Фесе, видимо являвшемся его любимым местопребыванием, вместо одного старого медресе, якобы оскверненного развратом учащихся, он возвел медресе аш-Шерратин, архитектура и декор которого, несмотря на все их очарование, уже далеки от меринидской безупречности.

Султан редко жил в Марракеше. Когда однажды он находился там для подавления мятежа племянника, конь, на котором он сидел, помчался в сады Агдаль и ударил его о дерево. Он умер в возрасте 42 лет (1672 год).

Мулай Исмаил. Немногие из султанов пользовались у христиан такой громкой славой, как брат Мулай ар-Рашида — Мулай Исмаил, наследовавший ему в возрасте 26 лет. Этот властный государь, которому в течение долгого царствования (1672–1727 годы) удавалось держать Марокко в узде, обязан своим престижем отнюдь не высоким понятиям о монаршем долге. Распространению его славы скорее способствовали постройки «марокканского Версаля», гаремные похождения, неисчислимое потомство этого неутомимого производителя и особенно его планы женитьбы на французской принцессе. Все это порождало легенды, условная живописность которых до сих пор оказывает свое воздействие на историков.

Воспроизвести его облик довольно легко не только трудам его историографов, но и благодаря свидетельству европейцев, которые жили в Мекнесе, как Муэтт проведший в плену одиннадцать лет (1670–1681 годы), или приезжали туда либо для выкупа пленных, как П. Бюно в 1703 году, либо с дипломатическими поручениями, как француз Пиду де Сент-Олон в 1693 году. В 35 лет он показался Муэтту «довольно высоким, но очень худым», хотя с виду и толстым из-за своих одежд, е продолговатым лицом светлого шатена и «довольно складными» чертами, с длинной «немного раздвоенной» бородой и «довольно мягким» взглядом. Двадцать три года спустя П. Бюно отмечает худощавость его лица, раздвоенную поседевшую бороду, а также темный цвет кожи с белым пятном у носа, жгучие глаза и могучий голос. В молодости Мулай Исмаил скакал на коне, держа одной рукой сына, а другой размахивая копьем. В возрасте почти шестидесяти лет он вскакивал на коня одним прыжком.

Все современники отмечают его вспыльчивость, жестокость и корыстолюбие. Всякая неудача, даже простое противоречие заставляли его меняться в лице и придавали ему дикий вид. Всем были известны ужасные последствия его гнева, поэтому слуги приближались к нему весьма осторожно. Перед Пиду де Сент-Олоном он предстал покрытый кровью своей жертвы, которую убил ножом. Посол Сент-Аман утверждал, что только его присутствие помешало шерифу снести голову рабу, а П. Бюно говорил, что такие казни были для него развлечением. Он страстно любил деньги, грабил евреев, душил налогами своих подданных и не отступал перед преступлением, чтобы отнять имущество. При этом он не был расточителен, «сам заботился о подковах и гвоздях для ковки своих лошадей, следил за расходованием пряностей, лекарств, масла, меда и других мелочей, хранившихся на складах»; это заставило Муэтта, который был подданным короля, не любившего экономить, говорить, что такое занятие «больше подходит бакалейщику, нем великому властелину».

Этот могущественный дикарь обладал огненным темпераментом. К нему можно полностью отнести слова старухи, сказанные Кандиду о всех марокканцах: в его жилах вместо крови течет купорос и он неистово любит женщин. У него было их множество. В серале Дар аль-Махзена жили пятьсот женщин всех цветов кожи и разного происхождения, которые проводили время в уходе за своим телом и в праздности, ожидая своей очереди удовлетворить прихоть господина. Когда обитательнице сераля Дар аль-Махзена исполнялось тридцать лет, ее переводили в старый сераль Феса или Тафилалета. Султанша Зидана, этот темнокожий мастодонт, пользовалась большим доверием шерифа. Высоко ценилась также одна молодая англичанка, принявшая ислам. Несмотря на все старания, шерифу так и не удалось включить в свою коллекцию ни одной француженки. Мулай Исмаил очень гордился своим потомством. Он охотно показывал ребятню, родившуюся за год и наполнявшую дворы его дворца. Говорили, что у него было семьсот сыновей и бесчисленное множество дочерей. Часть его детей воспитывалась в Сиджильмасе. Человек столь сильного темперамента находил удовольствие и в войнах; он не щадил себя и отличался лихой отвагой. При всем этом Мулай Исмаил не был заурядным воякой. Живой ум, быстрая и точная реакция, пылкая набожность, доходящая до прозелитизма, неистощимая энергия, презрение к роскоши и чревоугодию, повышенная забота о национальной независимости и экономическом развитии страны — вот те основные черты, которыми он отличался от своих современников — Карла II Испанского и Якова II Английского.

Покорение Марокко. Шерифу, естественно, пришлось завоевывать свое государство острием меча, употребив на это пять лет. К семейным междоусобицам, когда против него поднялись его брат Мулай аль-Харран в Тафилалете и племянник Ахмед ибн Махрез в Марракеше и Сусе, прибавились набеги отважного корсара Гайлана и турецкие интриги в поддержку его соперников.

Опираясь на Фес, правителем которого он был в момент провозглашения султаном, Гарб, Риф и район Тазы, он завоевал Марракеш (4 июня 1672 года), подавил восстание в Фесе, победил близ аль-Ксара Гайлана, который погиб таинственным образом, затем предпринял новую кампанию против южного Марокко и Атласа, поднявшихся по призыву Ибн Махреза. После двухлетней осады шериф штурмом взял Марракеш и отдал его на разграбление (июнь 1677 года). Марракеш не ускользал более из рук султана, но утратил с этого времени значение столичного города, а материалы его разрушенных зданий использовались для строительства дворцов в Мекнесе.

Однако спокойствие не было полностью восстановлено. Еще двенадцать лет Ибн Махрез и аль-Харран волновали Сус. Их смерть и падение Таруданта, всех жителей которого он перебил, обеспечили власть шерифа (март 1687 года). Ему пришлось также подавить восстания берберов, вызванные при поддержке турок одним из потомков марабутов Дилы в Тадле и западных провинциях, проникнуть в Тафилалет, переселить в район Уджды арабские племена шебанат и включить их в свое войско, разгромить бану снассен, которые не оценили такого соседства, и, наконец, сокрушить племена в верхнем течении Мулуи.

Потребовалось почти четверть века военных походов, чтобы покорить Марокко, которое более уже не шелохнулось.

Черная армия абидов и муджахиды. Чтобы держать страну в руках и бороться против христиан и турок, шериф создал армию из солдат, завербованных среди негров Судана, на верность которых он мог положиться.

Аль-Мансур уже привлекал черных рабов в регулярную армию, которая состояла в основном из отпущенных на волю христианских пленников и андалусских ренегатов. У ар-Рашида произошло столкновение с царем бамбара Сегу, который принял одного из его соперников из Суса Али ибн Хайдара (Бу Хассуна?), и поэтому он не смог получить солдат из Томбукту. В то же время Ибн Хайдару удалось собрать в Судане несколько тысяч негров и вторгнуться во владения султана. При известии о смерти ар-Рашида он отпустил своих солдат в Сус. Из них-то Мулай Исмаил и создал ядро своей черной гвардии. Возможно, что впоследствии, использовав сохранившиеся списки, он старался заполучить потомков негритянских солдат аль-Мансура.

Рекрутов он не сразу посылал в сражения, а направлял сначала в Мешра ар-Ремель (близ Себу, между Мекнесом и Сале), который был превращен в настоящий лагерь войскового ремонта. Основная задача этих молодых солдат заключалась в том, чтобы производить на свет детей. Маленькие негритята рождались «детьми армии». В возрасте десяти лет, то есть при наступлении половой зрелости, их приводили к султану. Это представление повторялось регулярно начиная с 1688–1689 года. Затем начиналось их обучение ремеслу, и в течение следующих двух лет мальчики приобретали профессию погонщика мулов или каменщика. С четвертого года обучения начиналось изучение военного дела: сначала верховой езды, затем стрельбы из лука и мушкета. В то же время молодых негритянских девушек учили вести хозяйство, а самых красивых из них обучали музыке. В пятнадцать лет дети армии включались в ее подразделения и вступали в брак. Их сыновья в свою очередь предназначались для армии, а дочери — для брака с негритянскими солдатами или для обслуживания сыновей шерифа.

В ожидании, пока Мешра ар-Ремель будет давать ежегодные контингенты, Мулай Исмаил пополнял свою армию путем регулярных наборов солдат в Томбукту и совершал набеги на сахарские племена с целью захвата рабов и невольников.

Черные солдаты получили из-за своего происхождения название «рабы» или в просторечии «негры» (абид). Поскольку они приносили присягу на сборнике хадисов аль-Бухари, их называли абид аль-Бухари, или «бвахер», если, конечно, такое объяснение, приводимое Удасом, не основано на ошибке в транскрипции.

Сахарские негры и солдаты, родившиеся в Мешра ар-Ремеле, составляли регулярную армию, не имевшую корней в стране и слепо преданную своему повелителю. Общая численность этой армии достигала 150 тысяч человек, из которых 70 тысяч находились в Мешра ар-Ремеле и 25 тысяч — в Мекнесе, составляя личную гвардию шерифа; остальные стояли гарнизонами в касбах. Эта армия принимала участие во всех крупных походах, к большому удовлетворению султана, который предоставил рабам (абид) и невольникам (харатин) право приобретать земельную собственность (1697–1698 год).

Эта профессиональная армия вскоре стала понимать, что является единственной организованной силой в Марокко. Черные преторианцы начали торговать своим могуществом и порывались руководить политикой; однако ценность их уменьшалась, и к концу XVIII века они превратились лишь в личную охрану султана. Помимо негритянской армии, Мулай Исмаил организовал по-военному пиратов атлантического побережья, приставив к ним отряды черных рабов; под предлогом борьбы с христианами эти бандиты грабили окрестности портов и под предводительством таких смелых вождей, как аль-Айяши или Гайлан, время от времени образовывали группировки, способные противостоять султану. Включив эти отряды «волонтеров веры» (муджахидун) в состав регулярной армии, шериф как будто выполнял требования непримиримых мусульман, но, говоря по правде, он рассчитывал с помощью этих войск освободить марокканские порты от христианской оккупации и турецкого влияния.

Кроме того, в армии Мулай Исмаила был некоторый процент ренегатов, о которых до нас дошло мало сведений, если не считать того, что сообщает один из них, англичанин Томас Пеллоу. Из этих солдат формировались специальные подразделения, лишь изредка стоявшие гарнизоном в Мекнесе; ни один из них не достиг высоких должностей в махзене, как это было во времена Саадийцев.

Большая часть этой значительной постоянной армии находилась вне городов в изолированных касбах. Чтобы держать в руках еще находившуюся в брожении страну, Мулай Исмаил прибегал к системе укрепленных опорных пунктов с постоянными гарнизонами; он использовал существовавшие ранее касбы и, согласно аз-Зайяни, построил 76 новых. По А. Террасу, эти касбы делились на три категории: те, которые находились в мятежных зонах (в частности, в Среднем Атласе) и наблюдали за этими районами; те, которые располагались вдоль главных путей сообщения (дороги из Тазы в Уджду, из Феса в Тафилалет, из Феса в Марракеш и т. д.); наконец, те, которые служили казармами для черных рабов, по соседству с некоторыми крупными городами.

Священная война и борьба против турок. Мулай Исмаил энергично возобновил политику «реконкисты», прервавшуюся со смертью аль-Айяши (1641 год). Он отнял аль-Мамуру у испанцев и нашел там сто пушек (1681 год), а также чуть было не вступил в Танжер. После нескольких лет колебаний англичане попытались выйти за стены города, где они задыхались. Однако Лондон не признавал политики силы, связанной с крупными расходами и не обеспечивающей верных прибылей. Ряды «танжерского полка» сильно поредели в результате его подвигов и пополнялись случайными рекрутами. Губернаторы торговали своим постом; офицеры занимались спекуляцией или подделкой списков на жалованье солдат; голодавшие и не получавшие вовремя причитавшегося им жалованья солдаты дезертировали или бунтовали. Основной результат Коммунальной хартии 1668 года, приравнявший Танжер к английским городам, заключался в том, что муниципальные советники получили возможность обеспечить себе привилегии в области торговли. Порт, защищенный прочным молом, мог бы служить безопасной базой для английского флота. Торговля, стимулируемая французскими беженцами, изгнанными из Кадиса, могла бы быстро достигнуть расцвета, но этому мешала нехватка наличных денег, да и создание крупной марокканской компании потерпело неудачу вследствие оппозиции купцов Танжера и губернаторов-взяточников, боявшихся, кроме того, конкуренции других магрибских портов. Осада города Мулай Исмаилом в 1679 году нанесла торговле тяжелый удар и заставила англичан отказаться от возведения укреплений за стенами города (апрель 1681 года). В Лондоне палата общин боялась, как бы гарнизон Танжера, этот рассадник «солдат папистов», не предоставил в распоряжение короля Карла II войска для совершения государственного переворота, направленного против парламента, и ответила отказом на просьбу правительства о помощи «до того времени, когда она убедится в отсутствии явной опасности, угрожающей со стороны папизма». После отказа парламента король вынужден был жить на субсидии Людовика XIV и не хотел расходовать свои средства на Танжер. Он приказал эвакуировать город, предварительно разрушив в нем все, включая даже большой мол (5 февраля 1684 года). Английское общественное мнение с удовлетворением встретило это решение, которое отдавало порт шерифу, а не европейским конкурентам. Войска Мулай Исмаила могли считать, что осада 1679 года и их последующие атаки были действительной причиной ухода англичан. В разрушенном городе шериф поселил жителей Рифа. В 1689 году «волонтеры веры» взяли Лараш, а в 1691 году — Арсилу. Атлантическое побережье, за исключением занятого португальцами Мазагана, было почти полностью очищено от христиан.

На средиземноморском побережье оставались еще пресидио (крепости) Мелилья, Сеута, Пеньон де Альхусемас и Пеньон де Велес. Испанские гарнизоны, как и гарнизон Танжера, были предоставлены самим себе; они плохо оплачивались, плохо снабжались и эксплуатировались своими губернаторами; они не смогли прорвать блокаду шерифских войск, но и не дрогнули перед их многочисленными атаками. Напрасно Мулай Исмаил, желая показать свое твердое намерение взять город, воздвиг напротив Сеуты рибат с дворцом для военачальника и мечетью. Его внимание вскоре отвлекли новые серьезные заботы, а последовавшая за его смертью анархия спасла город.

Его политику определяла не столько война против христиан, сколько борьба против турок в Алжире. Благодаря «волонтерам веры» туркам не удалось проникнуть в Марокко через порты Гарба, но на востоке шерифу пришлось довольствоваться менее значительными успехами, так как его черная армия уступала алжирскому войску. Султану было известно, что турки поощряют восстания в Магрибе. Чтобы запугать их, он дошел до Джебель-Амура, но турецкая артиллерия обратила в бегство арабские вспомогательные войска, и Мулай Исмаилу, как и его брату ар-Рашиду, пришлось признать Тафну границей между двумя территориями (1679 год).

После окончательного покорения Суса Мулай Исмаил снова выступил против турок, на этот раз совместно с беем Туниса, но союзники не сумели координировать своих действий и потерпели поражение один за другим (1692 год). Его сыну Зидану, управлявшему провинцией Таза, после нескольких набегов удалось овладеть Тлемсеном, но он не сумел развить своего успеха. Шериф отверг его тактику и принял на себя командование армией, которая дошла до долины Шелифа, где и была разгромлена. Мулай Исмаил, будучи ранен, едва не попал в руки турок, которые принесли в Алжир три тысячи голов шерифских солдат (28 апреля 1701 года). Но он все же не отказался от своих планов. Оградив себя от опасности вторжения крепостями, прикрывавшими его восточную границу, Мулай Исмаил не терял надежды перенести войну в самое сердце Алжирского регентства, проникнув туда с юга. Один из его сыновей уже занял район Айн-Махди (к западу от Лагуата), а один из племянников разместил гарнизон в Бу-Семгуне (между Айн-Сефрой и Жеривилем) (1710–1713 годы). Мятежи янычар и восстания племен облегчали вторжение, но внимание шерифа из-за междоусобиц его сыновей было приковано к Марокко, и он не смог воспользоваться этим случаем.

Торговля и внешние сношения. Заботясь о защите целостности Марокко против посягательств христиан и турок, Мулай Исмаил проявлял не меньшую заботу и о развитии его экономики. «Он желает, — писал о нем один французский резидент, противопоставляя его предыдущему шерифу, — увеличения числа своих подданных и умножения их богатств путем торговли, предпочитая ее пиратству, которым они в прошлом занимались с большей настойчивостью, чем теперь». Действительно, корсары Сале и Тетуана, малочисленные и плохо вооруженные, беспокоили лишь мелкие суда. «В Сале частные лица, имевшие ранее по десять-двенадцать судов, не имеют ни одного, — утверждал консул Ж. Б. Эстель в 1699 году, — так как, когда они возвращались с добычей, король Марокко всегда находил какой-нибудь предлог, чтобы завладеть ею».

Для марокканской экономики торговля имела более важное значение, чем для Алжира и даже Туниса. Шериф был заинтересован в ней тем более, что получал 10 процентов со всех ввозимых и вывозимых товаров и до 25 процентов с торговли воском.

Сведения, собранные Пиду де Сент-Олоном во время его миссии, содержат некоторые подробности о торговле 1693 года. Евреи и христиане располагали тогда фактической монополией. Сале и Тетуан являлись «наиболее посещаемыми местами, откуда было легче всего вывозить товары». Торговый оборот Сафи и Агадира был меньше и питался за счет Тафилалета и Суса. «Город Фес был как бы общим складом для всей Берберии». Это был оживленный центр перераспределения товаров, где торговали до пяти тысяч евреев. В приморских уродах вырабатывался самый лучший в Берберии красный сафьян.

«Испания торгует кошенилью и вермильоном. Англия — сукнами и гвинейскими каури, то есть раковинами, которые в этой стране служили разменной монетой. Голландия ввозит в Берберию сукна, полотно, различную бакалею, железную проволоку, латунь, сталь, ладан, киноварь, зеркальца, муслин для тюрбанов, а иногда оружие и другое военное снаряжение. Италия поставляет квасцы, серу и множество мелких глиняных изделий, которые делаются в Венеции. Из Леванта туда поступают шелк, хлопок, аурипигмент, ртуть, реальгар и опиум». Англичане и голландцы хранили свои товары в Кадисе, где их затем грузили на португальские суда.

«Универсальный словарь торговли», изданный Савари де Брюслоном, позволяет дополнить эти данные для первой четверти XVIII века. Мавры и евреи получали с христианских складов на побережье европейские товары, которые они распределяли между своими представителями в Фесе, Мекнесе, Марракеше, Таруданте и Илиге. Мекнес оставался главным рынком зерна, кож и воска. Излишки товаров, ненужные этим пяти городам, направлялись в Тафилалет, «где арабы давали в обмен на них «тибир», или золотой песок, индиго, страусовые перья, финики, иногда немного слоновых бивней, иначе называемых слоновым клыком». С Суданом поддерживалась оживленная караванная торговля.

Консулами и христианскими купцами часто бывали авантюристы, эксплуатировавшие как своих единоверцев, так и местное население. Муэтт, который близко сталкивался с ними, обвиняет их в том, что они покупали у корсаров добычу, которая не находила сбыта в Марокко, для перепродажи ее в Европе в четыре раза дороже. Кроме того, они пускали в оборот деньги, полученные на выкуп пленных, и оставляли этих пленных в кандалах, заверяя их родственников, будто ведут переговоры с султаном.

В конце XVII века французская торговля занимала в Марокко первое место и поощрялась шерифом. Спесь и грубость Людовика XIV испортили положение, которое могло бы стать исключительно благоприятным при наличии некоторой ловкости и такта. Сразу же после прихода к власти Мул ай Исмаил обещал представителю короля, что корсары не посмеют больше нападать на французские корабли, что он предоставит «возможность вывозить из его страны все то сырье, на которое был наложен запрет его братом, в частности медь и чугун», и что он будет благоприятствовать выкупу пленных. В течение последних двадцати лет XVII века христианнейший король и шериф обменивались посольствами, которые Людовик XIV обрек на неудачу своей дипломатией престижа.

В 1682 году Мухаммед Тамим привез проект мирного договора сроком на шесть лет, который, между прочим, гарантировал французам свободу мореплавания и торговли. Шериф уже намеревался его подписать, когда к нему прибыл посол — кавалер де Сент-Аман — в сопровождении столь скромной свиты, что это принимало оскорбительный характер. Сент-Аману было поручено требовать внесения в договор изменений, полностью искажавших его первоначальный смысл. Что же касается выкупа марокканских пленников, за каждого из которых Мулай Исмаил предлагал одного христианского пленного и 300 ливров, то Кольбер, озабоченный главным образом укомплектованием гребных команд для галер, предлагал своему посланцу проявить «всяческую ловкость, чтобы избежать ответа на этот вопрос». 14 декабря 1682 года султан ратифицировал мирный договор, но без дополнений, предложенных Сент-Аманом. Естественно, что вопрос о пленных не был решен.

Второе посольство Мухаммеда Тамима было задержано в Тулоне по соображениям пустой процедуры; затем Версаль безуспешно пытался устрашить Марокко крейсированием его берегов. Христианнейший король и шериф упорствовали в своей гордости, причем последний соглашался вести переговоры только с послами, а не с торгашами, а король стремился заставить повелителя варваров признать свое превосходство. Впрочем, в начале 1693 года Людовик XIV согласился послать в Мекнес дворянина своего двора Пиду де Сент-Олона, переговоры которого ни к чему не привели. От этой неудачи пострадали как влияние Франции, так и ее торговля.

Победы Людовика XIV над коалицией благоприятствовали возобновлению переговоров. Адмирал Бен Айша, ставший на сторону Франции, после того как он долгое время был человеком англичан, прибыл ко двору короля, где стал модной персоной (1698 год). Одна знатная дама проявила по отношению к нему значительно меньше упрямства, чем король по отношению к шерифу. Марокканец, не согласившийся на уступки, которые ему были сделаны в вопросе об обмене пленными, вернулся, ничего не добившись. Мулай Исмаил был недоволен и высказал это без всяких обиняков. Он упрекал короля за то, что тот отказался от обязательств, принятых от его имени вице-адмиралом д'Эстре. «Бен Айша должен был бы вернуться, — писал он королю, — …так как нам ее надо ничего вашего… Мир или война с вами не имеют для нас никакого значения». Однако он не прервал отношений. Более того, для восстановления желательного ему союза с Людовиком XIV Мулай Исмаил выразил желание жениться на внебрачной дочери короля, красавице принцессе де Конти, которую ему очень расхваливал Бен Айша и которой он гарантировал возможность исповедовать ее религию. Двор насмехался над этим предложением, ирония которого была непонятна Мулай Исмаилу, и ему довольно нагло ответили, предложив принять христианство.

Поражения французского флота и его упадок в начале XVIII века были выгодны англичанам, которые обосновались в Гибралтаре. Испанская политика короля отдаляла шерифа, мечтавшего о возвращении Сеуты. Тем не менее тринитарии и отцы милосердия пытались продолжать в Мекнесе бесконечные переговоры о выкупе пленных, но вскоре у них возник конфликт с французским консулом в Сале. В 1712 году удалось произвести обмен только двадцати человек. После отъезда монахов положение продолжало ухудшаться. Торговля перешла в руки бежавших из Лангедока гугенотов, которых обвиняли в том, что они покровительствовали англичанам и голландцам в ущерб «французской нации». Один из них принял ислам и стал губернатором Сале. Лишенные всякого веса в результате влияния на шерифа «религиозных деятелей», оба консула стали в конце концов представлять только самих себя и были вынуждены покинуть Сале (1710 год) и Тетуан (1712 год). В течение более чем сорока лет Франция не имела своего представителя в Марокко, что позволило Англии занять первое место в марокканской торговле.

Людовик XIV, пишет Арди, проявил «неумение, непонимание людей и событий в Марокко, а также недостаток уважения и элементарной осмотрительности», в противоположность «лояльности» шерифа. Гордость короля была удовлетворена ценой гибели французской торговли.

Мекнес. Как и Людовик XIV, которому он, говорят, подражал (хотя и начал работы в Мекнесе задолго до того, как узнал о великолепии Версаля), Мулай Исмаил был одержим страстью к строительству. Властители доказывают подданным и потомству свое могущество, возводя постройки. Шериф, ненавидевший Фес и Марракеш за их мятежи, хотел создать достойный его город. Он выбрал красиво расположенный на возвышенности Мекнес, где воды реки поддерживали свежесть и зелень. Город возвышался посреди плодородных равнин, господствуя над выходами из Среднего Атласа и Зерхуна. Шериф не создавал его заново. Здесь уже был «Мекнес оливковых деревьев» (Микнасат аз-зитун), получивший свое название от крупного зенатского племени микнаса, — город с ничем не примечательным прошлым. Укрепленный, быть может, альморавидами и заброшенный первыми альмохадами, он стал богатеть в XIII веке благодаря развитию торговли. Мериниды построили здесь касбу, мечеть (1276 год), завию, караван-сараи, канализационную систему и мосты, а затем, в середине XIV века, медресе Бу-Инания, чарующее своим порталом с двустворчатыми дверями, покрытыми бронзой и ажурной резьбой, и своим граненым куполом над входом. В начале XVI века Лев Африканский превозносил фруктовые сады и поля Мекнеса, изобилие воды, удобство расположения и значение его рынков. Но подлинным творцом его был Мулай Исмаил.

На строительстве шериф использовал не 25 тысяч, а самое большее две тысячи христиан, около 30 тысяч осужденных судом за различные преступления, а также пленных, захваченных в борьбе с мятежниками, и рабочих, регулярно поставляемых племенами в порядке барщины. Он, несомненно, использовал также молодых негров, проходивших третий год обучения.

С пленниками обращались очень жестоко. На заре их выводили из подземелий и выстраивали, назначая на работы, под руководством негров, которые не скупились на удары дубинками. Одни из них «ударами тяжелейших кирок» разрушали старые стены, другие смешивали и набивали между двумя досками «глину с песком и известью, которая становилась твердой после добавки в нее небольшого количества воды», и делали стену из этого «месива» вместо каменной кладки. Их изнуряла переноска материалов, перекладины стремянок ранили им ноги, а веревки блоков — руки. Бывали случаи, когда пленники, приставленные к — печам для обжига извести, сгорали заживо.

Шериф был безжалостен. Муэтт рассказывает, что он застрелил одного бретонца, «который минутку передохнул», и за ту же провинность дважды пронзил пикой другого раба. Не лучше шериф относился и к своему собственному персоналу. «При посещении в 1696 году строительства ему показалось, что оно идет недостаточно быстро; он немедленно вызвал Альказа аль-Малека… и хотя тот был одним из первых при его дворе, пользовался его доверием и управлял строительством, он начал изливать на него свой гнев и после того, как собственноручно избил его, приказал дать ему еще пятьсот ударов кожаными ремнями». В другом случае он разбил о голову начальника стройки кирпичи, которые показались ему слишком тонкими. Впрочем, он, не колеблясь, брал в руки кирку и подавал пример в работе.

Строительство Мекнеса велось массой людей, порабощенных деспотизмом властителя. Результатом было не столько произведение искусства, сколько монументальная громада. Мулай Исмаил не внес существенных изменений в планировку старого города Мекнеса. Тем не менее он построил там несколько мечетей, как, например, мечеть Баб-Бердаин на северной окраине города, снес южный квартал, который мешал его будущим постройкам (площадь аль-Хедим [площадь Развалин] хранит в своем названии память об этих разрушениях), и построил еврейский квартал (меллах), который составил западное предместье мусульманского города.

Имперский город, город в полном смысле этого слова который после завершения строительства был обнесен стеной в 25 км в окружности, возник к югу от старого городa: Сначала Мулай Исмаил построил на месте меринидской касбы и снесенного им квартала компактный дворец (Дар Кебира). Три стены закрывали его на северо-востоке. Первая, самая низкая, имела на обоих концах квадратные башни; по второй, средней высоты проходила тропа для дозорных; третья, защищавшая сераль, была самой высокой. С других сторон он был закрыт только одной стеной. Это был не дворец, а скорее город, от которого ныне сохранились лишь беспорядочные, но порою величественные развалины. По словам аз-Зайяни, главное строение состояло из двадцати павильонов, «красивые квадратные башни которых, крытые зеленой черепицей», возвышались над местностью. Неподалеку было четыре больших павильона, расположенных друг против друга. Кроме того, было две мечети — мечеть Цветов и мечеть Лаллы Авды.

На юго-запад от этого ансамбля Мулай Исмаил впоследствии разбил сады, обнесенные стеной и окруженные постройками. Южнее этих садов позже был построен еще один комплекс дворцов, часть которых, реставрированная в XIX веке, образует нынешний Дар аль-Махзен. Наконец, к западу от Дар Кебиры был построен город садов (Мадинат ар-Риад), предназначенный для высших чиновников махзена. От него сохранились только восхитительные ворота Баб аль-Хемис, «подковообразный проем которых обрамлен черными угловыми камнями и зеленой мозаикой; над ним фриз с черными надписями курсивом; все эти украшения резко выделяются на кирпичном фоне. По обеим сторонам от ворот было два бастиона, один из которых разрушен».

Эти четыре крупных ансамбля дополнялись многочисленными пристройками, службами и угодьями: касбами для подразделений черных войск; «обширными лугами, или «агедаль», которые служили для военных парадов и где паслись также стада султана; …большим бассейном, напоминавшим водные зеркала Марракеша», наконец, многочисленными складами и конюшнями. До нашего времени сохранились столбы и аркады величественного здания, которое можно принять за большие конюшни и которое, очевидно, служило складом зерна. Настоящие конюшни с двойным рядом аркад протяженностью в три четверти лье и с питающим их каналом показались П. Бюно самой красивой частью дворца. За лошадьми ухаживали конюхи-мусульмане и подручные из христиан. Помимо конюшен, у султана был зверинец, где он ради потехи натравливал львов и волков (?) на собак.

Шериф любил показывать свои владения почетным гостям. Англичанин Джон Уиндус, который оставил нам рассказ о миссии коммодора Стюарта в 1720 году, любовался обилием мозаик, перспективой зданий, «красивой, величественной и простой», складами оружия, кубами, резиденцией двух фавориток, или «куполом его величества» (Куббат аль-Хадра), террасой над садами, тянущейся на полмили, шорными и оружейными мастерскими и особенно зданием, построенным на римских столбах, взятых из развалин Волюбилиса (?). Во время прогулки гостей угощали фруктами и сладостями.

Последней постройкой шерифа были «Ворота Мансура, обращенного христианина» (Баб Мансур аль-Ульдж), законченные его сыном. Это самые величественные ворота Мекнеса. По обе стороны подковообразного слегка стрельчатого пролета-исполина находятся два бастиона, поднятые на аркадах. С той и другой стороны возвышаются высокие колонны. «Преобладающий мотив — завитки, рельефно выступающие на плоском фоне из мозаики, покрытой золотисто-зеленой глазурью. Вдоль верхнего фриза тянется широкая красивая надпись черным курсивом, выше которой расположен ряд мерлонов. Ансамбль полон величия, хотя его пропорции тяжелы, а плоскости неровны» (П. Рикар).

Управление шерифа. Железная воля, которую Мулай Исмаил проявил при освобождении территории и строительстве Мекнеса, нашла свое отражение и в его методах управления. Все вопросы он решал единолично, не терпел никаких противоречий и не уважал ничего, кроме собственного желания. В его царствование Марокко и биляд аль-махзен почти совпадали, так как даже племена Высокого Атласа в отдельные моменты признавали его власть.

«Ваш король Людовик, — сказал он как-то послу Людовика XIV, — управляет людьми, а я управляю скотами». Поэтому порядок он поддерживал при помощи террора. Конфискации оружия и коней, земли, превращенные в пустыню его солдатами, массовые экзекуции — таковы его излюбленные методы проявления власти. Впрочем, он был всегда готов вести переговоры с противником, которого только что подверг огню и мечу и в случае нужды принимать его к себе на службу, как он поступил, например, с дилаитами. Безжалостный в расправах, он умел предупреждать восстания, поставив мятежные районы под надзор гарнизонов в 400–3000 человек, размещенных в касбах, содержание которых возлагалось на племена.

Эти касбы были самостоятельны; они строились па свободных участках, имели склады и мечети, иногда бывали окружены двумя стенами, из которых внутренняя охватывала здания, а наружная в случае опасности служила укрытием для окрестного населения. Начальник поста отвечал за спокойствие в зоне, порученной его надзору. В стране таким образом дарила полная безопасность. «Любой еврей или любая женщина, — уверял аз-Зайяни, — могли пройти от Уджды до уэда Нун, и никто не спросил бы их, откуда и куда они идут».

Враждебным действиям марабутов, которых поддерживали турки, Мулай Исмаил противопоставлял влияние шерифов, среди которых он, как и ар-Рашид, выбирал своих советников. Единственным марабутом, пользовавшимся его благосклонностью, был марабут из Уэззана, впрочем также шериф, которого он назначил наместником этого города.

Преемники Мулай Исмаила. Махзен Мулай Исмаила представлял собой довольно громоздкое здание, которое покоилось исключительно на его воле. Его царствование еще не кончилось, как мятежи сыновей возвестили о развале этого здания. Империя задыхалась от суровой дисциплины; поэтому сразу же после смерти Мулай Исмаила (1727 год) рухнуло все, что было создано с таким трудом. Вновь ощетинились марабуты и турки, племена достали оружие и коней для организации восстании, пленники побросали кирпичи на последних стройках Мекнеса.

Абиды в это время выступали как хозяева положения. Они провозгласили султаном одного из сыновей шерифа Мулай Ахмеда ад-Дехби за его щедрость и согласие с производимыми ими убийствами наместников. Вскоре они заменили султана его братом Абд аль-Маликом, которого, однако, свергли, как только он показался им скупым, а также потому, что он искал против их союза с арабами удайя и берберами Среднего Атласа. Ад-Дехби вновь был призван к власти, но через несколько месяцев умер от болезни (1729 год).

Тогда абиды отыскали в Сиджильмасе еще одного сына Мулай Исмаила, Мулай Абдаллаха, и привели его власти. Последний быстро поссорился с людьми Феса, затем с удайя и, наконец, с абидами. При их поддержке он мог бы жестоко расправиться с удайя и Фесом, но когда против него восстали и абиды, ему пришлось отказаться от власти и бежать в район уэда Нун (1735 год).

На смену Мулай Абдаллаху пришел его брат Мулай Али аль-Аредж; это был мягкий и слабый человек, не способный поддерживать порядок в разлагающемся государстве. Это улучшило шансы Мулай Абдаллаха, который сумел возвратиться и вернуть расположение войск (1736 год). Его второе царствование было непродолжительным: новые жестокости восстановили против него его окружение, и ему вновь пришлось бежать. Он укрылся у берберов и руководил отсюда несколькими походами против брата и преемника Сиди Мухаммеда ибн Арбийи; последний не пользовался авторитетом ни среди удайя, ни среди абидов, которым был обязан троном. Анархия росла, начался голод. Абиды снова восстали и решили призвать нового султана, еще одного сына Мулай Исмаила — Мулай аль-Мустади (1738 год). Опыт опять оказался неудачным, и, выбившись из сил, они вновь призвали Мулай Абдаллаха (1740 год). Вначале он казался более сговорчивым, но вскоре его природные качества взяли верх; Мулай Абдаллах был низложен в третий раз и снова бежал к берберам (1745 год); тогда паша Танжера Ахмед ар-Рифи поставил султаном в Мекнесе Мулай Зина аль-Абидина. Этот султан не смог овладеть Фесом, который не хотел его признавать. Тогда абиды отвернулись от него, и ждавший этого момента Мулай Абдаллах стал султаном в четвертый раз (1745 год). На сцене вновь появился бывший султан аль-Мустади, поддержанный Ахмедом ар-Рифи; Мулай Абдаллаху не без труда удалось разбить их одного за Другим, а затем овладеть Марракешем, вице-королем которого он назначил своего сына Мухаммеда (1750 год). При этом мудром и уравновешенном правителе юг Марокко пользовался относительным спокойствием, в то время как север оставался театром борьбы между абидами, удайя и берберами, среди которых кое-как балансировал Мулай Абдаллах. В 1752 году абиды хотели было провозгласить султаном сына вместо отца, но Сиди Мухаммед благородно отказался, и Мулай Абдаллах мог пользоваться до конца своей жизни (1757 год) жалким подобием власти.

Несмотря на хроническую анархию в стране, христиане продолжали торговать с Марокко и вести переговоры о выкупе пленных. Голландцы и особенно англичане все больше и больше вытесняли французов с марокканского рынка. Англичане почти монополизировали торговлю Тетуана и наряду с голландцами торговали сукном, полотном и бакалеей в Сале или Сафи и закупали воск, козьи шкуры и медь в Агадире. Марокканская шерсть направлялась англичанами преимущественно в Марсель через Ливорно. Французская торговля непрерывно хирела. В середине XVIII века она все же оставалась — если верить мемуарам того времени — более значительной, чем торговля с другими странами Берберии. Только безразличие правительства Людовика XV помешало французам, по примеру англичан, заключить новый торговый договор, переговоры о котором предложил вести марсельский коммерсант в Сале Ж.-Э. Рей. Стало легче осуществлять выкуп пленников. Нуждаясь в деньгах, Мулай Абдаллах согласился продать много испанских, голландских, английских и французских рабов.

Сиди Мухаммед ибн Абдаллах (1757–1790 годы). Новый государь уже проявил себя как наместник отца в Марракеше. Это был благочестивый человек, стремившийся к миру и справедливости, которые так нужны были Марокко после тридцати лет смуты. Он занялся трудным делом восстановления порядка в стране, в которой царила анархия. Трудностей было немало: налоги приносили мало дохода даже в зоне «биляд аль-махзен»; армия вышла совершенно дезорганизованной из постоянных мятежей и следовавших за ними репрессий; берберские племена Среднего Атласа медленно сползали на равнину, угрожая разрезать страну надвое на линии Рабата.

Сиди Мухаммед терпеливо принялся за работу: он ввел новые налоги на торговые операции и сделки, законность которых была обоснована законоведами Феса, стал чеканить более доброкачественную монету. Армий была реорганизована; к корпусу абидов, сильно поревевшему в результате мятежей, он присоединил харатинов пришедших из оазисов, и арабские племена равнины. Порой он смог даже использовать берберские контингенты. С другой стороны, он укрепил основные прибрежные крепости, устроив в них орудийные площадки и снабдив их пушками. Наконец, он попытался, но, видимо, без большого успеха, создать военный флот. Все эти силы были тем не менее очень скромны и недостаточны. Поэтому Сиди Мухаммед прибегал к дипломатии, используя то свой шерифский престиж, который был еще очень высок, то междоусобицы берберских племен; с этой целью он брал к себе на службу берберов, сторонников династии, как, например, аз-Зайяни, которые, хорошо зная среду, на которую требовалось оказывать воздействие, добивались неплохих результатов.

Тем не менее непокоренная зона была еще очень велика, и султан провел большую часть своего царствования в подавлении мятежей и противодействии вторжениям санхаджа Среднего Атласа, которые, спускаясь с гор, медленно и неотвратимо, как оползни, продвигались на запад и северо-запад. Ему удавалось держать в повиновении равнины Севера (Восточное Марокко, районы Феса и Мекнеса, Гарб) и равнины Юга (бассейны Умм ар-Рбии и Тенсифта), но он был вынужден отказаться от прямой дороги, связывавшей Фес с Марракешем через Тадлу. С того времени и вплоть до 1912 года шерифские «мехалла», идущие в Марракеш из Феса или Мекнеса, должны были проходить через Рабат и Касабланку. Что касается дороги из Феса в Тафилалет, то ею можно было пользоваться далеко не всегда.

Человек благочестивый, Сиди Мухаммед через толмача паломников узнал о движении ваххабитов, которое Развернулось тогда в Аравии при поддержке бедуинского рода Аль Сауд. Их суровость понравилась ему, и он часто говорил: «Я маликит по ритуалу и ваххабит по Догмату». Религиозное рвение заставило его даже уничтожить книги, слишком примиренчески, по его мнению, излагавшие ашаритскую доктрину, и разрушить некоторые завии, в частности в Бужаде.

Сиди Мухаммед также был султаном-строителем. По его указаниям был построен город Могадор, план которого разработал французский архитектор Курню Из Авиньона. В Марракеше, где была его любимая резиденция, он построил дворец Дар-Бейда (ныне больница Мэзоннав) и приступил к большим реставрационным работам. Другой дворец Дар-Бейда (ныне военное училище марокканских офицеров) был построен в Мекнесе к югу от лежащих в развалинах дворцов Мулай Исмаила. Наконец, в Фесе он построил медресе Баб-Гиза.

Он хотел также завершить дело реконкисты, заставил португальцев покинуть их последнее прибежище Мазаган (1769 год), но, несмотря на все усилия, потерпел поражение у Мелильи. По примеру Мулай Исмаила он стремился сблизиться одновременно с Турцией и Францией и вел с ними переговоры, не порывая отношений ни с Алжиром, ни с Тунисом. Быть может, он рассчитывал, что конфликт между Портой и Алжиром позволит ему вмешаться в дела Регентства.

В отношениях с Францией на первом плане был марселец Ж.-Э. Рей. Этот осторожный и беспринципный коммерсант сначала продал свое влияние Дании, для которой добился монополии торговли в Сафи и Агадире (1751 год). Затем он добился от шерифа грамоты, в которой уполномочивался вести переговоры с державами. Рей решил спекульнуть этой бумагой перед французским правительством, но был плохо принят при дворце и вернулся в Марокко, где окончательно разорился.

Его корыстная инициатива не была напрасной. Шуазёль поручил другому марсельскому купцу, Сальва, возобновить в соответствии со своим планом переговоры, которые привели к договору 1767 года, подписанному графом де Бреньоном. Безопасность торговли была снова гарантирована, и в таможенных вопросах французам был обеспечен режим наиболее благоприятствуемой нации. Консулы восстанавливались в своих прежних правах, включая право принимать на службу туземцев, которые освобождались от личных повинностей и от подчинения местной юрисдикции (censaux). Этот договор, очень выгодный с точки зрения торговли, вряд ли привел к восстановлению престижа Франции. Несомненно, ко двору Сиди Мухаммеда стекалось много французов, но этот умный султан, друг ученых, которого не страшили Эрпопейские нововведения, был слишком озабочен собственными интересами, чтобы позволить иностранным купцам обогащаться, как им заблагорассудится. В противовес Сале он попеременно покровительствовал Сафи, Затем Агадиру и, наконец, основал Могадор, который и превратил в крупнейший рынок Марокко, откуда осуществлялся также надзор за контрабандой на южном побережье. Так было положено начало экономической политике, направленной на привлечение в порты иностранцев и на активизацию товарообмена — единственное, что могло бы пополнить опустошенную казну. Но христианские купцы, которых строго контролировали таможенные амины, забросили Могадор, и ожидаемые налоги не поступали. Тем не менее новый порт, куда приходили караваны и где возникла деятельная еврейская колония, поддерживавшая связи с общинами Суса и Анти-Атласа, монополизировал торговлю Дальнего Юга. Сус, лишенный своих прежних выходов к морю, обеднел и перестал быть опасным для махзена центром мятежей.

До 1795 года лишь одна Франция держала своего консула в Сале, или, скорее, в Рабате, тогда как консулы других государств находились в Танжере. Ей не удалось после договора 1767 года осуществить экспансию в Марокко, которая планировалась торговой палатой Марселя, и пришлось довольствоваться весьма посредственными результатами.

Мулай аль-Язид (1790–1792 годы). Сиди Мухаммеду наследовал его сын Мулай аль-Язид, о котором много говорилось задолго до его вступления на престол. Любимый сын султана, прекрасный наездник, щедрый, пылкий, принимавший активное участие в Священной войне, он был очень популярен и подавал большие надежды, но не умел сдерживать себя. Назначенный в 1769 году каидом берберского племени гарван (к югу от Мекнеса), он был опьянен своей популярностью и позволил провозгласить себя султаном. Сиди Мухаммед был извещен об этом; аль-Язид бежал и, укрывшись в неприкосновенном убежище, добился прощения. В 1771 и 75 годах он дважды провозглашал себя султаном, но исход был примерно тот же. Тогда отец отстранил его от дел, а когда в 1784 году решил выступить против Тафилалета, отправил его в паломничество, чтобы отделаться от него. Поскольку аль-Язид вернулся слишком рано, когда его не ждали, Сиди Мухаммед вновь отправил его в паломничество. На этот раз аль-Язид решил ограбить в Каире посольство, отправленное султаном в Священные Города. Сиди Мухаммед, осведомленный об этом, направил посольство другим путем, но аль-Язид под предлогом третьего паломничества отправился в Аравию где ему удалось захватить дары, предназначенные шерифам Йемена. После этого с вооруженной бандой он вернулся в Каир, через Триполитанию добрался до Алжира и пытался получить прощение отца, не прекращая своих эксцентричных выходок. Он получил только деньги и совершил четвертое паломничество; на обратном пути, где бы он ни появлялся, его встречали неохотно. Тогда он решил вернуться в Марокко и в конце концов поселился в завии Сиди Абд ас-Слама ибн-Мшиша, являвшейся неприкосновенным убежищем, где и ждал своего часа. Этот час пробил несколько месяцев спустя, когда умер его отец.

Как ни странно, приход к власти аль-Язида не вызвал никаких затруднений. Однако вскоре он возбудил всеобщую ненависть своими незаконными поборами и своими кровавыми выдумками, первыми жертвами которых явились евреи и христиане, но которые не щадили и мусульман. У него возник даже конфликт с Испанией, так как он незаконно арестовал испанских консулов в Могадоре и Лараше, а также двух монахов в Танжере. Тогда он осадил Сеуту, но вскоре ему пришлось оставить ее из-за смуты, начавшейся на юге: один из его братьев, Мулай Хишам, был провозглашен султаном в Марракеше; другой, Мулай Абдаррахман, захватил Тафилалет. Мулай аль-Язид выступил против первого, взял Марракеш, но был убит в бою с перешедшим в наступление Мулай Хишамом (1792 год).

Мулай Слиман (1792–1822 годы). Короткое царствование Мулай аль-Язида снова разожгло междоусобия в Марокко. Мулай Слиман, самый любимый после аль-Язида сын Сиди Мухаммеда, был провозглашен султаном в Фесе, но вскоре столкнулся с тремя конкурентами своими братьями, — Мулай Мосламой в горах северного Марокко, Мулай Хишамом, опиравшимся на Йемена из окрестностей Сафи и Мазагана, и несколько Позднее с Мулай аль-Хусейном, который захватил Марракеш и напал на Мулай Хишама.

Мулай Слиман действовал методично: сначала он принялся за ближайшего к нему Мулай Мосламу, не трогая пока остальных. Не без труда он вразумил его и умиротворил Север страны. Только после этого он обратился к Югу, которому надоела братоубийственная борьба между двумя претендентами, и в конце концов в 1796 году занял Марракеш. Таким образом в его власти оказался «биляд аль-махзен», каким он был при отце. Ему удалось даже несколько расширить его, распространив свою власть на Дра, Фигиг и часть Тадлы. Благодаря постоянным объездам своих владений он поддерживал в них порядок и довольно регулярно взимал налоги.

С 1811 года положение резко изменилось: пожар начался в Среднем Атласе; большинство берберских племен объединилось вокруг своего вождя Абу Бекра Амхауша и под его командованием дало отпор войскам султана, посланным для подавления мятежа. В течение нескольких лет Мулай Слиман тщетно старался восстановить порядок, затем потерпел серьезное поражение в Тадле. Ему едва удалось бежать, и то лишь благодаря помощи одного бербера, который еще сохранил некоторое уважение к личности султана (1818 год). В последние годы его царствования признаки приближающегося краха стали еще явственней. Своему племяннику и наследнику Мулай Абдаррахману он оставил Марокко, снова идущее к полной анархии.

В течение относительно спокойного периода своего Царствования Мулай Слиман, строгим благочестием напоминавший отца, построил несколько мечетей, как, например, мечеть в квартале Рсиф в Фесе, и реставрировал ряд прекрасных памятников старины, в частности, относящиеся к меринидской эпохе мечеть Шраблийин и медресе Бу-Инания в Фесе. С другой стороны, он поддерживал корректные отношения как с турками в Алжире, так и с европейскими державами; в 1817 году он обязался даже ликвидировать пиратство на подвластных ему территориях.

Заключение. На этом мы заканчиваем обзор истории шерифского Марокко. В дальнейшем, начиная с царствования Мулай Абдаррахмана (1822–1859 годы), перед страной возникнут иные проблемы, иные задачи.

История шерифских династий — это история все более и более явной самоизоляции. В XVI веке история Марокко чуть было не пошла по иному пути из-за чрезмерной предприимчивости, которую проявили испанцы и португальцы, а также из-за турок, которые пытались установить здесь свое господство.

Но Марокко нашло в себе силы отразить этот натиск, отбросить турок и сокрушить в битве «Трех королей» последнее и решающее наступление португальцев. Постепенно оно вернуло захваченные европейцами пункты, за исключением Сеуты и Мелильи, которые продолжали оставаться в руках испанцев. Не довольствуясь одним лишь противодействием политике захватов, оно строго ограничило товарообмен с заграницей. Можно сказать, что ко времени смерти Мулай Слимана Марокко, так сказать, не принимало участия в экономической жизни мира, где товарообмен развивался с головокружительной быстротой.

Это исступленное стремление к изоляции могло бы идти в ногу с установлением прочного равновесия внутри страны. До начала XVII века роль объединителей Марокко играли Саадийцы. В день битвы «Трех королей» за аль-Мансуром стояла почти вся страна. В течение всего своего царствования ему удавалось поддерживать в ней более или менее удовлетворительный порядок; однако последующие события показали, что скрытые силы разложения только притихли, но отнюдь не покорились Сразу после его смерти солдаты, берберские племена, религиозные вожди и буржуа городов снова столкнулись между собой. Можно поставить вопрос, не были ли периоды относительного спокойствия во времена правления Мулай Исмаила и Сиди Мухаммеда только периодами усталости. С того времени и вплоть до· 1912 года страна была разделена на две части, причем если «биляд аль-махзен» еще кое-как повиновался султану, особенно если последний был энергичен, то раздираемый межплеменными распрями «биляд ас-сиба» всегда рьяно проявлял свою непокорность. В подчиненной ему зоне султан мог править, только беспрестанно перемещаясь со своей армией из одного пункта в другой и собирая налоги при помощи ружей и пушек. Ни у одного султана не хватало власти, а быть может, не было и мысли, соединить доселе разрозненные силы и обновить страну. Таким образом, в мире, охваченном быстрой эволюцией, непрерывно растущем в результате совершенствования средств транспорта и увеличения объема торговли, Марокко оставалось смесью разнородных племен, кое-как связанных религиозными узами — единственным, что у них было общего, — страной, привязанной к столетней или даже тысячелетней экономической системе, короче говоря, уголком земли, который с течением времени становился все более анахроническим. Но Марокко занимало исключительно важное географическое положение на стыке Африки и Европы, на важнейших морских путях, вдоль западного побережья Африки, по Средиземному морю и через Гибралтарский пролив, к которому страна всходит своей северной оконечностью; помимо всего этого, Марокко располагало значительными природными богатствами.

Марокко в середине XVIII века

Слабая шерифская империя, ставшая анахронизмом и занимавшая завидное географическое положение, неизбежно привлекала к себе взгляды, полные вожделения. Утверждение французов в Алжире внесло новый элемент в проблему, которая рано или поздно должна была найти свое решение.

Глава VI.

Турецкое господство в Алжире и Тунисе (1516–1830 годы)

I. Испанский крестовый поход, братья Барбаросса и основание Алжирского регентства

Средний Магриб в конце XV века. Разложение Магриба в конце XV века благоприятствовало вторжениям иноземцев. Подобно португальцам в fronteiras на атлантическом побережье, испанцы обосновались в presidios приморской полосы Алжира и Туниса; однако их дальнейшие планы разбились о встречные начинания турок.

Вследствие роста анархии Восточный и Средний Магриб стали как бы политической мозаикой, чрезвычайная пестрота которой заметна, но явственно не различима.

В Ифрикии наследники великого Абу Фариса, сознавая свою беспомощность, находили утешение в искусствах и покровительстве ученому люду. Им мы обязаны, несомненно, расширением Большой мечети Туниса (Джама аз-Зитуна), ее входа и наружной галереи. Но страна в целом была во власти арабских племен, поток которых неоднократно разбивался о стены Туниса. Остров Джерба избежал контроля кочевников, но городам Джерида и портам удалось сохранять независимость, только выплачивая им дань. Запершись в столице под защитой своей христианской гвардии, хафсидский султан не отваживался даже выезжать к Джебель-Ресасу (в 28 км на юго-восток, за равниной Морнаг).

Последние Абдальвадиды потеряли власть над Средним Магрибом и с трудом удерживались в Тлемсене и Западном Алжире. Их государство, разрываемое на части соперничающими дворцовыми кликами или отданное во власть жадных претендентов и высших чиновников было беззащитно перед нашествиями иноземцев.

Хафсидское и абдальвадидское государства распались в ходе событий на бесчисленное множество княжеств, автономных племен или федераций, марабутских земель и свободных портов — с неопределенными границами. Быть может, этому процессу распада благоприятствовала деятельность религиозных братств на Западе и, уж конечно, проникновение арабов на Востоке. Оазисы Фигига объединились и образовали независимое государство; племена Уарсениса организовались по-своему; Кабилия подчинялась королю Куко (селение Айт-Яхья в 8 км к востоку от Мишле); хафсидский шейх Константины, не опасаясь вмешательства султана, господствовал над районом между Боном и Колло; Заб и Ходна стали феодом арабов дававида, а в Туггурте была основана новая династия, распространившая свою власть на оазисы уэда Рир.

От Джербы до Марокко портовые города образовали своего рода пиратские республики. Тунис, Бизерта, Бужи, Алжир, Оран, Хунейн снаряжали галеры, бороздившие воды Средиземного моря. Корсары XIV и XV веков были не только грабителями, какими стали турки, но и солдатами Священной войны против христиан. Они думали в первую очередь не о торговле пленниками, а о пленении неверных. Бужи установило такую таксу для их выкупа, что внести ее было почти невозможно.

Пиратство, даже по религиозным мотивам, несомненно наносило ущерб торговле и безопасности христиан, особенно в конце XV века, когда мавры, изгнанные из Испании, придали ему небывалый размах. В то же время активность христианских пиратов, столь же кровожадных и жаждавших пополнять свои гребные команды за счет противника, пошла на убыль. И вот не столько дух крестовых походов, сколько потребность уничтожить убежища корсаров вызвала вмешательство испанцев в дела Магриба.

Начало африканского крестового похода. Значение религиозных мотивов, лежавших в основе африканского «крестового похода», характер которого четко выяснен работах Броделя, несомненно, преувеличено. Нельзя, конечно, оспаривать религиозное рвение Фердинанда Католика, во всяком случае если иметь в виду его Унциальную корреспонденцию, а также первенствующую роль духовенства в организации первых экспедиций но материальные интересы скоро выступили на первый план. Испанский король подчинил триумф веры соображениям внутренней и особенно внешней политики, которая не имела ничего общего с торжеством религии, а христианские воины действовали как заурядные вояки, заботясь не столько о спасении души, сколько о плотских наслаждениях, занимаясь грабежами и убийствами.

Разложение Магриба поощряло честолюбивые устремления испанцев. «Вся страна, — писал в 1594 году один особенно хорошо информированный секретарь католических королей, — в таком умонастроении, что, кажется, сам бог хочет отдать ее их величествам». Средний Магриб был тем более соблазнительной добычей, что соглашение с Португалией запрещало Испании обосновываться в Марокко, за исключением Мелильи. Впрочем, после завершения реконкисты (1492 год) вся активность Испании свелась к оккупации этой крепости (1497 год). Это бездействие, несомненно, продолжалось бы и далее, если бы, как показал Бродель, восстание мавров-горцев в королевстве Гранада не выдвинуло на первый план мусульманскую опасность (1501 год). Фанатики хотели видеть руку Магриба там, где внезапно прорвалось недовольство народа, доведенного до отчаяния нетерпимой непримиримостью кардинала Хименеса де Сиснероса. Хименес с его большим темпераментом, обуреваемый духовными страстями и мирским честолюбием, сумел использовать экзальтацию католиков и, несмотря на сопротивление, Добился перенесения войны на африканскую почву, где бежавшие туда мориски разжигали ненависть к Испании, которой угрожала коалиция правителей Магриба и египетского султана. Начало войны было сплошным триумфом. После нападения корсаров Мерс-аль-Кебира на Аликанте, Эльче и Малагу весной 1505 года испанцы начали военные действия. За полтора месяца испанская армада добилась сдачи Мерс-аль-Кебира — лучшей якорной стоянки алжирского побережья (9 сентября — 23 октября 1505 года).

Педро Наварро, изучавший ремесло корсара как на варварийских, так и на христианских судах, захватил Пеньон де Велес в испанской зоне влияния в Марокко (1508 год), затем Оран, который, возможно, был предан изменником, где кардинал руководил истреблением 4 тысяч врагов, пленением 8 тысяч человек и освящением по католическому обряду двух мечетей (мац 1509 год), и, наконец, Бужи, который оказал лишь видимость сопротивления (январь 1510 года). В дополнение к этим успехам в Магрибе он взял приступом Триполи (июль 1510 года).

Неудача у Джербы (1511 год) не подорвала престижа испанского оружия. Еще не захваченные противником порты опасались, что их постигнет судьба Мерс-аль-Кебира, Орана и Бужи. Один за другим они заявляли о своем согласии платить дань — Тенес (еще до взятия Орана), Деллис, Шершель, Мостаганем (май 1511 года). Педро Наварро получил от Алжира один из островков, преграждавших вход в порт, и построил на нем крепость Пеньон, пушки которой властвовали над городом, от-стоявшим от нее всего на 300 метров. За несколько лет Испания овладела основными пунктами побережья, опираясь на которые она могла завоевать Средний Магриб, но так и не сделала этого. Предусматривалось ли это самим Хименесом, остается неясным.

Пресидиос и ограниченная оккупация. Если, несмотря на свое военное превосходство, Испания отказалась расширять свои завоевания, так это потому, что вопрос об Африке отошел для нее на второй план. Будучи прежде всего королем Арагона, Фердинанд Католик обращал свои взоры главным образом в сторону Пиренеев и Италии. Его энергичные выступления в течение короткого периода (1509–1510 годы) объясняются затишьем в итальянских делах. Ему все время приходилось считаться с тяжелым положением казны, которое не позволяло ему предпринимать походы, не приносящие немедленной выгоды. С самого начала XVI века африканская политика Испании никогда не была самостоятельной, и ее нельзя понять, как это пытался делать Бродель, не связывая ее с общей политикой Испании.

Начиная с правления Фердинанда Католика испанцы довольствовались системой ограниченной оккупации. Они превращали завоеванные порты в хорошо защищенные крепости с гарнизонами (presidios), предместья которых оставлялись туземцам.

В Африке они повторяли ошибки Гранадской войны и ограничивались закреплением за собой стратегических пунктов, откуда в удобное время совершали набеги (jornadas) на окружающие деревни.

В течение всего времени испанской оккупации пресидиос находились в состоянии осады. Жизнь солдат была крайне тяжелой, так как питались они плохо и нерегулярно получали жалованье. Гарнизон Орана, находившийся на привилегированном положении, снабжался союзными маврами (los Moros de paz) и, пользуясь их сведениями, устраивал набеги для захвата стад кочевавших поблизости племен. Все же гарнизону и городу часто угрожал голод. В других местах, где приходилось рассчитывать главным образом на снабжение морским путем, положение было еще хуже. Официальное обследование, произведенное в 1540 году в Боне, показало, что солдаты «с отчаяния хотели стать маврами».

Корсар Арудж в Алжире. Неожиданное выступление турок не только ухудшило положение пресидиос, но и повлекло за собой провал испанской политики в Африке.

Инициатива, исходившая из Алжира, изменила весь ход африканской истории. Ничто, кажется, не предвещало тогда блестящего будущего этому небольшому порту берберских и морискских корсаров. Прошлое его было скромным. На развалинах маленького римского порта Икосиум, который был занят берберским племенем бану мезранна, зиридский властитель Бологгин основал во второй половине X века город, который из-за своих четырех скалистых островков получил название аль-Джазаир. Город, являвшийся добычей всех завоевателей Среднего Магриба, в XIV веке был занят арабским племенем саалиба, вожди которого ловко лавировали между Абдальвадидами, Хафсидами и Меринидами. В XV веке город едва не стал столицей зайянидского государства, ко сбросил с себя его опеку и «образовал своего рода небольшую муниципальную республику, управляемую буржуазной олигархией под небескорыстным покровительством племени саалиба» (Ж. Ивер).

В X–XII веках арабские путешественники отмечен оживленность его торговли. В наступивший затем период смут город, несомненно, пришел в упадок. Все же в XIV–XV веках порт посещали европейские корабли а жители города активно занимались пиратским промыслом. Приток морисков, изгнанных из Испании после падения Гранады (1492 год), увеличил его население, которое в середине XV века вряд ли превышало 20 тысяч жителей, на несколько тысяч беженцев, неимоверная озлобленность которых активизировала деятельность пиратов. И вот, чтобы предотвратить их нападения, которым подвергались главным образом испанцы, Педро Наварро направил на город пушки Пеньона. Но жители настолько страдали «от иглы, вонзившейся в сердце», что обратились за помощью к турецкому корсару Аруджу, хозяйничавшему с 1514 года в Джиджелли.

Братья Барбаросса («Рыжебородые»), которых по привычке объединяют под этим прозвищем, относящимся собственно к одному лишь Хайраддину, предстают как герои, созданные историей специально для авторов романизированных жизнеописаний. Это были четыре сына гончара из Митилены (древний Лесбос) — Арудж, Хайраддин, Элиас и Исхак, которые с юности проявляли особую склонность к пиратству. Во время одного из пиратских нападений Элиас погиб, а Аруджу, попавшему в плен, пришлось гнуть спину на галерах рыцарей ордена св. Иоанна. Неизвестно, как он освободился и по какой причине вместе с братьями покинул Архипелаг и перенес свою деятельность в западное Средиземноморье. Здесь, нападая на корабли христиан, и в особенности на испанские корабли, а также перевозя тысячи морисков в Берберию, он завоевал в 1504–1510 годах большой авторитет среди мусульман. С этого времени под его начало стали стекаться сотни авантюристов, жаждущих добычи. Хафсидский султан, заинтересованный в прибылях, предоставил ему даже право запасаться всем необходимым в его портах, а также управление островом Жельв (Джерба), который стал базой для десяти-двенадцати кораблей его эскадры.

Оказавшись в опасности, ислам обратился за помощью к этим суровым воинам. В 1512 году по призыву хафсидского наместника Арудж хотел захватить Бужи, но не смог вести штурм, так как ядром ему оторвало руку. Два года спустя он снова потерпел неудачу. Тогда он обратился к Джиджелли (1514 год), благоприятное положение которого позволяло следить за всеми перидиями борьбы между кабильскими «султанами» Бану Аббас и Куко. Своевременное вмешательство Аруджа, определившее победу Бану Аббас, обеспечило ему подкрепления и ценные советы (1516 год).

Весть о смерти Фердинанда Католика волновала тогда оккупированные испанцами порты Магриба. Жители Алжира считали, что она освобождает их от присяги, данной этому королю, но, будучи слишком слабыми, чтобы самим добиться освобождения, они торопили своего шейха Салима ат-Туми обратиться к Аруджу. Корсар тотчас же понял выгоду этой авантюры, занял сперва Шершель, находившийся во власти другого турецкого авантюриста, а затем с триумфом вошел в Алжир.

Горожане Алжира рассчитывали на быстрое избавление от Пеньона, но турецкие пушки почти не беспокоили крепость, так что население стало роптать. Вскоре саалиба, испанцы и горожане Алжира подготовили заговор с целью отделаться от корсаров. Арудж быстро пресек его, задушив шейха Салима, которого заговорщики прочили на прежнее место, и провозгласил себя султаном. Несколько казней и арестов, за которыми последовали обещания нотаблям, — и порядок был восстановлен. Алжир получил если и не спасителя, то во всяком случае повелителя (1516 год).

Уже пять лет как испанцы перестали интересоваться событиями в Магрибе, концентрируя все свои усилия в Италии против Людовика XII, и Педро Наварро, стало быть, не мог продолжать свои подвиги. Полвека испанцы боролись с турецкой опасностью, нависшей над побережьем Иберийского полуострова и их средиземноморской торговлей, посылали экспедиции в Африку, но терпели лишь одни неудачи. Первое наступление на Алжир под командованием Диего де Веры окончилось поражением (30 сентября 1516 года). Арудж воспользовался двойственным положением султана Тенеса, чтобы захватить Милиану, Медею и, наконец, сам Тенес. Тогда же жители Тлемсена обратились к нему за помощью против своего государя, который в 1511 году принял испанский сюзеренитет. Арудж незамедлительно прогнал его, Затем по-хозяйски обосновался в Мешуаре вместо претендента, которому он обещал трон. 70 зайянидов, говорят, были утоплены по его приказу. Новый государь строил крепости, покорил племя бану снассен и начал переговоры с ваттасидским султаном Феса. Его триумф однако, был кратковременным. Испанская армия, усиленная туземными контингентами, перерезала его коммуникации с Алжиром и захватила его брата Исхака, который в нарушение обязательств был убит арабами (январь 1518 года). Вышедший из Орана экспедиционный корпус в течение шести месяцев осаждал Аруджа сначала в городе, затем в Мешуаре. Оставшись в конце концов с горстью турок, однорукий пират сумел ночью бежать, но был настигнут у Рио Саладо и после отчаянного сопротивления убит вместе со своим эскортом (1518 год).

Хотя чудесная карьера этого авантюриста оборвалась в 44 года, все же, как справедливо отметил бенедиктинец Хаэдо, который в 1577–1581 годах был пленником в Алжире, Арудж «положил начало великой мощи Алжира и Берберии». С присущей ему прозорливостью он быстро понял, какую выгоду может извлечь деятельное меньшинство из соперничества между магрибскими княжествами, чтобы за их счет создать могущественное мусульманское государство, не боящееся нападений со стороны христиан. Он завоевал Митиджу, долину Шелифа, Титтери, Дахру, Уарсенис, Тлемсен и навсегда подорвал власть Зайянидов. Однако дело Аруджа было бы обречено на гибель, если бы его не продолжил и не довел в значительной мере до конца его родной брат Хайраддин.

Хайраддин, основатель Алжирского регентства. Человек, которому Арудж поручил Алжир и которого турки назначили его преемником, обладал двумя основными качествами: неукротимой волей и очень ясным политическим чутьем. Тот, кого современники прозвали Рыжебородым (Barbarossa, Aenobarbus), был подлинным основателем Алжирского регентства, а впоследствии организатором и великим адмиралом Османского флота.

Поражение брата поставило его в затруднительное положение. Жители Тенеса, Шершеля и Алжира, кабилы Куко, сторонника свергнутого государя Тлемсена, — все стремились освободиться от власти корсаров. Тогда Хайраддин принял гениальное решение и связал свою судьбу с Османской империей. Один он был бы раздавлен своими многочисленными врагами; опираясь же на поддержку Порты, он поднимал свой престиж и получал военную и финансовую помощь, которая дала бы ему возможность осуществить обширные замыслы. Поэтому он поспешил принести клятву верности султану Селиму, который дал ему титул паши и назначил эмиром эмиров (бейлербей). Более того, он получил из Константинополя 2 тысячи человек с артиллерией, затем еще 4 тысячи волонтеров, занявших привилегированное положение янычаров.

Эти подкрепления прибыли вовремя, чтобы предотвратить серьезные опасности: заговор алжирцев и племен, который был потоплен в крови, а также новый натиск испанцев под командованием Уго де Монкады, закончившийся полным провалом (1519 год). Но вследствие предательства войск Куко на поле боя он был разбит в Кабилии хафсидской армией и вынужден даже покинуть Алжир, чтобы укрыться в Джиджелли, где вернулся к карьере корсара (1520–1525 годы).

Тем не менее он отнюдь не отказался от своих честолюбивых устремлений. Восстановив свою армию и пополнив казну, Хайраддин захватил Колло (1521 год), Бон (1522 год) и Константину; затем с помощью султана из рода Бану Аббас изгнал из Алжира кабилов Куко, которые не пользовались там популярностью, и занял Митиджу (1525 год). Подавление нескольких восстаний в Кабилии и Ходне, в Шершеле, Тенесе и Константине заставило туземцев почувствовать, что их новый повелитель не знает жалости.

Оставалась крепость Пеньон, угроза которой по-прежнему висела над Алжиром. Хайраддин решил предпринять против нее мощную атаку. После трехнедельной бомбардировки комендант Мартин де Варгас, у которого от 150 человек осталось только 25 и который ниоткуда не ждал помощи, сдал крепость и умер под палками (27 мая 1529 года). Хайраддин немедленно приказал срыть внешний пояс ее укреплений.

Алжир представлял в то время незавидную гавань, Усеянную подводными камнями и открытую ветрам. Корсары были вынуждены вытягивать свои суда на пляж Баб аль-Уэда, находившийся тогда в одной миле от города. Хайраддин распорядился, чтобы из остатков крепости Пеньон и развалин Русгуний (Матифу) пленные христиане построили мол длиной 200 м, шириной 25 м и высотой 4 м, который соединил город с островками. Так был создан порт Алжира. Хотя позже он был защищен еще одним молом с юго-востока (Большой мол), он оставался все же посредственным укрытием, не защищенным от волнения при восточных и северо-западных ветрах, по его положение между Сицилийским проливом и входом в западное Средиземноморье позволяло «следить за кратчайшими путями из Гибралтара в восточное Средиземноморье, из южной Испании на юг Италии или в Сицилию и перекрывать их» (Леспес). Поэтому турки превратили военный порт, положение которого было куда важнее, чем значение его как якорной стоянки, в укрепленную базу и укрытие для своего флота. Оккупация Бужи и Орана испанцами, которые уничтожили там пиратские гнезда, позволила Алжиру Хайраддина монополизировать пиратский промысел в Среднем Магрибе.

Завоевание Туниса. Владея Алжиром, Хайраддин хотел получить в свое полное распоряжение также и восточное побережье. Воспользовавшись раздорами при хафсидском дворе и недовольством населения своим султаном Мулай Хасаном, он при поддержке Порты совершил нападение на Тунис. Хорошо принятые в Бизерте, затем в Ла-Гулете, где они предстали как сторонники одного из претендентов на власть, турки вступили в столицу после недолгого боя (18 августа 1534 года). Разграбив город, Барбаросса прокламировал низложение Хафсидов и общую амнистию. Он разместил гарнизон в Кайруане, без особого труда присоединил города побережья и даже добился содействия могущественных племен южной Константины.

Организация турками морского разбоя в Тунисе непосредственно угрожала папе и итальянским князьям. Она совпала- с возрождением в Европе духа крестовых походов и с возникновением персидской угрозы, отвлекавшей внимание Константинополя на восток. Лишившись союзников, король Франции Франциск I обещал свой нейтралитет в случае, если его враг Карл V выступит против варварийцев. Император колебался, направить ли ему свои усилия на Алжир или на Тунис. Быть может, призывы свергнутого султана Мулай Хасана и, главное, желание изолировать Алжир от Константинополя склонили его в пользу хафсидской столицы. Флот из 400 судов с 30 тысячами человек беспрепятственно подошел к Карфагену. Испанцы заняли Ла-Гулет (14 июля 1535 года), а через шесть дней Тунис, где христианские рабы, которых Барбаросса не пожелал уничтожить, разбили оковы и захватили касбу.

Эта победа, вызвавшая ликование христианского мира, ничего не решала. Еще более, чем Фердинанд Католик, Карл V не хотел пускаться в столь рискованное предприятие, как завоевание Берберии. Он ограничился постройкой крепости в Ла-Гулете и восстановлением власти Мулай Хасана, не возлагая больших надежд на будущее. Он первым признал, что хафсидского султана «ненавидели его подданные» и что после ужасной резни, которой было отмечено его возвращение, «он был еще более презираем и не имел абсолютно никакого авторитета». Протекторат, первый акт которого состоял в навязывании стране государя, которого она не хотела, мог бы существовать только при поддержке значительных сил. Однако император ограничился тем, что оставил в Ла-Гулете несколько отрядов и предоставил Мулай Хасану самому заботиться о своем благополучии.

Хайраддин, которому пришлось отойти к Бону, где стоял его флот, не примирился с этой неудачей. Он неожиданно напал на Маон, где захватил 6 тысяч пленных и огромную добычу. Это был его последний подвиг в качестве вождя алжирских корсаров. Султан Сулейман, который в 1533 году назначил его капудан-пашой (командующий флотом), вызвал его в Константинополь для руководства операциями против Карла V и его союзников. Будучи доверенным лицом султана, другом французских послов, политику которых он поддерживал, и пользуясь престижем, завоеванным ценой громких побед, он сохранял вплоть до своей смерти (4 июля 1546 года) первостепенное положение в Константинополе.

II. Алжирское государство

Оджак. Государству «алжирцев», как обычно называли турок Алжира, Хайраддин придал военную в своей основе организацию, которая не претерпела глубоких изменений вплоть до французского завоевания. Как и в Константинополе, войско янычаров (оджак — очаг) представляло собой привилегированный корпус, беспокойный характер которого тяжело отражался на управлении страной. Янычары набирались среди анатолийской черни. Турецкие оборванцы, разгружавшие во внутренней гавани корабли Порты, превращались в Алжире в «славных и великолепных сеньоров». После избрания командиров эта аристократия руководствовалась твердо установленными правилами в эгалитарном духе. Простые янычары (йолдаш) постепенно продвигались по служебной лестнице до поста главного начальника войска (ага), который они покидали через два месяца, становясь почетными ага (мансулага). Янычарское войско состояло из нескольких рот (орта), различных по численности, которые размещались в хорошо содержавшихся казармах и делились на «группы живущих в одной комнате» (ода) из 12–20 человек. Рота ревниво смотрела за огромным бронзовым котлом, вокруг которого собиралась для еды или споров. В случае возмущения янычары опрокидывали котел, издавая воинственный клич (истемаиз).

Форма янычаров состояла из заломленной и спадающей на затылок двурогой шапки (тортора) из цветного сукна, которую венчал деревянный футляр, позолоченный рог или султан из перьев, изобретение которой приписывали одному турецкому дервишу, а также из открытой куртки с рукавами и полотняных штанов, схваченных куском сукна, обернутым вокруг талии. В период бейлербеев оджак был вооружен аркебузами и стрелами, а также огнестрельным оружием, прямыми одноручными и двуручными мечами, кривыми саблями и кинжалами.

Янычары пользовались различными льготами. Они получали хлеб, мясо и оливковое масло, долю в добыче от пиратства и жалованье. Они освобождались от налогов. Правительство устанавливало после досконального определения себестоимости двойные цены на продукты питания: одни, очень низкие, для членов янычарского войска и другие, которые допускали получение прибыли торговцами, для всех прочих покупателей. Обычаями оджака руководствовались во всем, вплоть до наказаний. Янычары были изъяты из ведения обычного суда, подчиняясь только своим начальникам, которые могли их приговорить к тюремному заключению, палочным ударам или к смерти. Казни происходили тайно.

Янычарское войско состояло только из пехоты, а всадники (спахи) рекрутировались среди бывших ага или туземцев. Янычары были мужественны, взаимно солидарны и сплоченны, но грубы и недисциплинированны. Иx совет (диван), защищавший корпоративные интересы, вскоре стал смешивать их с интересами государства. Он уже не довольствовался посылкой некоторых из своих членов в диван паши, где обсуждались вопросы управления и вершилось правосудие, и несколько раз пытался захватить власть. Его удары были направлены не только против бейлербеев, но и против соперничавшей касты раисов, которая их поддерживала.

Таифа раисов. Братья Барбаросса создали судовые команды, набившие руку на ремесле корсаров и превратившие Алжир в самый страшный пиратский порт. В войне с неверными Константинополь поручил им западный сектор Средиземного моря. Они наносили удары в основном по наследственному врагу магрибского ислама — Испании. Гребные команды из каторжан, взбадриваемые бичом надсмотрщика, гнали галиоты на веслах, дабы паруса не выдали их присутствия. Неожиданно ренегаты и мавры высаживались где-нибудь на восточных берегах Испании, грабили селения, а жителей уводили в плен. Ни постройка дозорных башен (atalayas), ни союзы самозащиты не могли помешать ухищрениям корсаров. Император, заваленный жалобами и петициями, не столько оказывал эффективную помощь, сколько на словах ободрял жалобщиков. И прибрежное население покидало негостеприимные tierras maritimas.

Пираты, разорявшие вдобавок берега Сардинии, Сицилии и Неаполя, угрожали морским сообщениям между имперскими владениями в Испании и Италии, беря суда на абордаж, захватывая команду и товары. Французы и алжирцы старались сообща утвердить свое господство в западном Средиземноморье и подорвать позиции испанского империализма. Если бы не генуэзская эскадра Андреа Дориа, неожиданно подоспевшая на помощь Карлу V, то союз христианнейшего короля и мусульманских корсаров, быть может, и достиг бы своей цели. Во всяком случае, деятельность пиратов наносила ущерб развитию торговли восточных портов Испании и обогащала Алжир, наживавшийся на грабеже их товаров. Священная война постепенно превращалась в грабительскую.

Христиане не сумели сорганизоваться для отпора «Плавая зимой и весной, — говорит Хаэдо, — они [корсары] бороздят море с востока на запад, насмехаясь над нашими галерами, экипажи которых тем временем пируют в портах. Зная, что тяжелые и заваленные всякой всячиной христианские галеры при встрече с их легкими галиотами, тщательно очищенными от ракушек и водорослей, не могут и мечтать о какой-либо погоне за ними или помешать им грабить и воровать, как им заблагорассудится, они обычно дразнят их, развертываясь перед ними и показывая им корму». Превосходство алжирцев основывалось не только на рациональном приспособлении галер и бригантин к пиратской войне, но и на тренированности и жестокой дисциплине сидевших на веслах каторжан. «Дабы иметь возможность развивать большую скорость и лавировать, — признает далее старый бенедиктинец, — они самым тщательным образом заботятся о порядке, чистоте и дисциплине на своих судах и ни о чем другом и не думают, как только о правильном распределении нагрузки судна… Наконец, по той же причине никому, будь то даже сын самого паши, не разрешается переходить с места на место или покидать назначенный ему пост».

Турки или туземцы составляли меньшинство в корпорации пиратских капитанов (таифа раисов) — сподвижников Барбароссы, Драгута и Синана. Большинство их было ренегатами, выходцами из нищих провинций Средиземноморья, которые занимались пиратством, как их братья в Калабрии, Сицилии или на Корсике — бандитизмом. Захваченные алжирскими галиотами, они ценой отступничества быстро начинали понимать, что общество корсаров имеет практические преимущества перед обществом их родной земли, и становились, как их называет Хаэдо, «турками по профессии». Они давали таифе точные сведения о хорошо известных им «христианских землях и берегах» и заботились не столько о Священной войне, сколько о хорошей поживе. Однако во времена бейлербеев авторитет вождей заставлял их уважать приказы султана, и они отличились во многих сражениях османского флота с неверными. В 1558 году раисы располагали 35 галерами, 25 бригантинами или фрегатами и множеством вооруженных лодок.

Корсары пользовались в Алжире большим кредитом. «При их возвращении, — писал Хаэдо, — весь Алжир доволен, так как купцы покупают рабов и привезенные товары, а торговцы продают высадившимся на берег всякую одежду и съестные припасы, какие только у них имеются; все пьют, едят и веселятся».

Янычары завидовали корсарам, которые в свою очередь презирали «анатолийских быков» и поддерживали борьбу бейлербеев против притязаний янычаров. Но раисам пришлось пойти на сделку с оджаком и допустить его членов в свои экипажи (1568 год). Вербовка новых корсаров, несмотря на старания раисов ограничить ее размеры, вела к упадку пиратства.

Алжир корсаров. Алжиру — городу пиратов — приходилось вооружаться на случай нападения и укрепляться против возможных репрессалий вражеских флотов. Еще при первых бейлербеях Алжир принял вид крепости, ощетинившейся оборонительными сооружениями против нападения с моря. Эти укрепления были значительно усилены после экспедиции Карла V (1541 год) и перед нападением дона Хуана Австрийского на Тунис (1573 год). Со стороны моря остров был защищен парапетом; на месте бывшей крепости Пеньон и в конце Большого мола были воздвигнуты две башни. Несколько выше старой берберской касбы Арудж построил новую касбу, законченную, однако, только в 1590 году. Окружающие город укрепления были реконструированы Хайраддином и его преемниками. Из сообщения Хаэдо, который сравнивает их с арбалетом, тетиву которого образует сторона, обращенная к морю, нам известно, что стены городских укреплений, высотой 11–13 м и длиной около 2½ км, были сделаны из сырцового кирпича, скрепленного известковым раствором, и покоились на бетонном основании. Даже морской фасад с более толстыми и высокими стенами не казался достаточно мощным; поэтому линия укреплений была защищена рвом в 6–8 м глубиной и 11,5–14,5 м шириной и усилена четырехугольными башнями и несколько выступающими вперед бастионами. Два более крупных сооружения защищали мол Хайраддина и Рыболовный арсенал. Парапет был снабжен бойницами и амбразурами для ружей и пушек.

Город Алжир при турках (по J. Lespes, «Alger», вклейка к стр. 193)

В город входили через пять главных ворот: Новые ворота на юго-западе у подножия касбы; Баб-Азун на юге — самые важные ворота, через которые люди прибывали из деревни и которые соединялись длинной торговой улицей с воротами Баб-аль-Уэд на севере; ворота «Острова», или «Священной войны» (Баб-ад-Дзира, или Баб-аль-Джихад), выходившие на мол и служившие для прохода раисов; наконец, ворота «Рыбные», или «Рыболовецкие», или «Таможенные», через которые поднимались из порта.

За пределами крепостной стены морской фронт был укреплен несколькими фортами. Бордж Ульдж-Али, называемый так же фортом «24 часов», защищал пляж раб-аль-Уэда (1568–1569 годы). Со стороны суши подступы к городу защищали форт, носивший название форт Звезды, построенный выше касбы (1568 год), и форт Император (Султан-Каласси), воздвигнутый фасадом к югу (1545–1580 годы) на месте бывшего лагеря Карла V. На небольшом пространстве внутри стен теснились белые дома с террасами в несколько этажей, выступающие части которых достигали иногда противоположных домов и образовывали потолок из круглых бревен или гребенчатые своды. Только в конце XVI века раисы стали строить свои богатые жилища в нижнем городе. Эти новые строения нисколько не изменили внешнего облика города, который всецело. оставался магрибским, хотя большинство его жителей не были магрибцами, да и внутренний распорядок во многих богатых домах был отнюдь не магрибским. По словам Хаэдо, около 1580 года в городе существовало сто мечетей, молелен или завий, ни одна из которых не сохранилась. Это были «молитвенные залы с параллельными нефами, крытые черепичной двускатной кровлей» (Ж. Марсэ).

Население Алжира. Если использовать, подобно Леспесу, подсчет, произведенный Хаэдо, то можно предположить, что в 12 200 домах, существовавших во времена бейлербеев, проживало более 60 тысяч человек, не считая 25 тысяч пленников-христиан, многие из которых жили в предместьях. Приблизительно половину населения составляли ренегаты, которые вместе с 10 тысячами левантинцев представляли огромное большинство населения. Под названием «мавры» Хаэдо объединяет около 12,5 тысячи коренных алжирцев (баляди), 6 тысяч морисков, бежавших из Андалусии или Гранады (мудехары, андалусцы) или из Валенсии, Арагона и Каталонии (тагарины), 3,5 тысячи кабилов и неопределенное число (3 тысячи?) арабов; итого по меньшей мере 25 тысяч жителей. В гетто, должно быть, находилось около 5 тысяч евреев.

Метисы турок и туземных женщин (кулугли) принимали участие в государственных делах. Один из них, Хасан паша, сын Хайраддина, стал бейлербеем. Что касается мавров, то их держали в стороне и не обязывали к военной службе. Их цехи держали в своих руках местное производство. Иногда они становились земледельцами. Самые богатые из них вкладывали капиталы в галеры и участвовали в прибылях от пиратства. Кабилы, чернорабочие или поденщики, находились под довольно стеснительной опекой. Мзабитам принадлежала монополия на содержание общественных бань, боен и городских мельниц. Они занимались также караванной торговлей и продажей черных рабов. Бискри были водоносами, полицейскими и особенно носильщиками, а также вывозили нечистоты. Они жили в соломенных гурби в предместье Баб-Азун или спали под открытым небом. Сложное по составу население гетто включало небольшое число евреев африканского происхождения, похожих на туземных бедняков, и многочисленных эмигрантов, прибывших с Балеарских островов в конце XIII века (шеклиин), затем столетие спустя (кибусиин) и особенно после 1492 года из Испании. Кибусиин 1391 года, среди которых было много раввинов, представляли собой духовную и торговую аристократию. Они были «подлинными основателями алжирского иудейства». Хайраддин разрешил евреям обосновываться в Регентстве на постоянное жительство, хотя и ограничил число их заведений; при этом если они и приобрели в скором времени влияние на деловую жизнь, особенно по части реализации не потребляемой на месте добычи, то все же постоянно подвергались оскорблениям со стороны других жителей, были обязаны носить особую одежду и облагались подушной податью.

Европейцы были представлены несколькими торговцами и большим числом пленников. Алжир не придавал торговле большого значения; зато средиземноморские, особенно марсельские, купцы (еще до 1550 года) создавали там свои фактории. Король Франции, считавший своим долгом контролировать деятельность подданных, использовал свое влияние при бейлербеях, чтобы учредить в 1564 году в Алжире пост консула; потребовался, однако, весь авторитет Порты, чтобы покончить с оппозицией алжирцев, которая была побеждена лишь в 1580 году. Пять лет спустя англичане также послали в Алжир своего представителя, но без прерогатив консула. В Алжире было, кроме того, множество пленных. Во времена Хаэдо их было около 25 тысяч, и раисы выбрасывали их сотнями на рынок Бадестана.

Разнообразие языков было почти столь же велико, как и разнообразие рас. Турецкий язык был языком официальным, языком военной и морской аристократии, так как все ренегаты в конце концов начинали говорить по-турецки. Видное место сохранял арабский диалект: на нем говорили не только старые горожане (баляди) и иммигранты из Испании, но он был единственным языком, который был понятен окрестным племенам. Хаэдо ничего не говорит о берберском языке, но поскольку он отмечает наличие в Алжире большого числа кабилов, которые жили со своими семьями, мы вправе утверждать, что по меньшей мере в определенных кварталах и во многих домах говорили на кабильском и мзабитском диалектах. Наконец, рабы, многие европейские купцы, а также некоторое число ренегатов нового завоза пользовались lingua franca — языком, применявшимся при деловых отношениях, который состоял из смешения арабского, испанского, турецкого, итальянского и провансальского. После битвы «Трех королей» в него вошли кое-какие португальские слова, так как в то время в Алжире внезапно появилось много португальских рабов, проданных аль-Мансуром.

Во времена бейлербеев жизнь в Алжире была, видимо, довольно легкой, так как продовольствия имелось много и оно было дешево. Иногда, однако, голод и чума производили страшные опустошения. Хаэдо уверяет, что за один месяц (с 17 января по 17 февраля 1580 года) на улицах города умерли от голода 5656 мавров или арабов и что сильная эпидемия унесла за два года (1572–1574 годы) треть населения. Чтобы восполнить такие потери, нужен был мощный и непрерывный поток иммиграции.

Правление бейлербеев. Бейлербеи, назначаемые султаном, управляли Регентством прямо или через посредство своего заместителя (халифа). Они не были связаны мнением дивана, осуществляли права сюзерена в отношении пашей Туниса и Триполи и действовали как настоящие «короли Алжира», как их называет Хаэдо. Их верность Порте была неизменной, и они выполняли, иногда и без особой охоты, приказы Великого Сеньора Именно распоряжение из Константинополя заставило их несмотря на враждебное отношение алжирцев, предоставить в 1560 году корсиканцу из Марселя Тома Лешу монополию на добычу коралла между мысом Роса и городом Бужи, которая положила начало Африканским концессиям, а также право основать неукрепленную факторию Бастион де Франс (в 10 км к западу от Ла-Каля).

В Алжире бейлербеи жили в «Малом саду» (Дженина), занимавшем центр обширного ансамбля построек (Дар ас-Султан). «Он состоял из двух дворов: второй, меньший по сравнению с первым, был украшен квадратным бассейном и большим фонтаном. Один из углов занимала широкая деревянная лестница; она вела на длинную галерею, выложенную фаянсом и окаймленную мраморными колоннами. Посередине над восьмиугольным бассейном била струя воды. В глубине на низком сиденье восседал паша» (Ж. Марсэ).

Паши отнюдь не ограничивались украшением своей богатевшей на пиратстве столицы и довольно интенсивно эксплуатировали Алжир по мере его завоевания. Их продвижение и успехи в значительной мере были облегчены не только анархией в стране, но также общностью религии с туземцами и, без сомнения, действиями религиозных братств. Они не довольствовались оккупацией побережья и размещали гарнизоны (мунас) в городах, занимавших стратегически важное положение. Вся их организация была направлена на то, чтобы давить туземца и выжимать подати, которые взимались при поддержке племен махзен, созданных в 1563 году, путем посылки экспедиционных отрядов, грабивших страну (мехалла). Добиваясь милостей турецкого султана, паша отправлял ему много золота; что оставалось, приумножало его собственную казну.

Бейлербеи довольно быстро поняли, что опасаться следует не столько своих подданных, сколько янычаров, которые угрожали их власти. Поэтому они попытались создать собственную столь же храбрую, но более надежную армию из кабильских контингентов, главным образом из звава. Быть может, они хотели даже создать морскую империю, что потребовало бы всех сил Регентства. Осуществить эти замыслы им помешало недоверие Порты, которая боялась создания независимости соперничающего государства. И все же при становлении современных государств Берберии важные последствия имело влияние турок, привыкших при сношениях с европейцами к политическим концепциям, которые были неизвестны магрибским династиям. Заменив понятие примерных рубежей, которым довольствовались до них, понятием точных границ, они были основными виновниками различия, которое проводилось с XVI века между Алжиром и Тунисом (названия которых датируются только Июльской монархией) и Марокко. Бейлербеи боролись одновременно против марокканских шерифов, мощь которых их беспокоила, и против испанцев, которые держали в своих руках пресидиос и пытались опираться на враждебные туркам вассальные государства Тлемсена и Туниса.

III. Бейлербеи и конец зайянидского и хафсидского государств

Борьба бейлербеев против испанцев и шерифов (1536–1568 годы). При отъезде в Константинополь Хайраддин передал власть своему халифу Хасану Are (1536–1543 годы), правление которого отмечено попыткой Карла V овладеть Алжиром. Получив новое подтверждение нейтралитета со стороны короля Франции, император хотел нанести решающий удар по притону раисов. Чтобы быть уверенным, что он не подвергнется атаке османского флота, он выслал свою армаду из 516 судов с 12 330 моряками и 24 000 солдат в устье реки Харраш лишь осенью (23 октября) 1541 года. Армии удалось достичь господствующих над городом высот, но она была дезорганизована грозами и проливными дождями. и враг обратил ее в бегство. После трехдневного тяжелого отступления, которое прикрывали мальтийские рыцари, беглецам удалось у мыса Матифу соединиться со своим флотом, 140 судов которого были уничтожены бурей. По совету своего адмирала Карл V отказался от дальнейших попыток атаковать город и погрузил остаток своих войск на суда (3 ноября). Алжирцы захватили огромную добычу и прослыли непобедимыми, хотя в действительности успех был обеспечен стихийными силами природы.

В результате победы турок на их сторону перешел король Тлемсена Мулай Мухаммед, который отверг сюзеренитет Испании и передал Мешуар туркам. Это был прекрасный повод для вмешательства христиан. Губернатор Орана граф д'Алькодет тотчас же выдвинул кандидатуру юного брата короля — Абдаллаха и во главе экспедиционного отряда вступил в Тлемсен (6 февраля 1543 года). Но не прошло и месяца, как он покинул город и с трудом добрался до своей базы, а тлемсенцы тем временем призвали своего прежнего государя. Метод рейдов во внутренние районы страны без последующего закрепления территории не оправдывал себя и приводил к серьезным неудачам.

После нескольких месяцев полуопалы, вызванной, быть может, недостатком твердости при осаде Алжира, Хасан Ага был заменен сыном Хайраддина, Хасаном пашой (1544–1552 годы), который сосредоточил свои усилия в основном на западе Регентства. Чтобы помочь Мостаганему, осажденному графом д'Алькодетом, янычарам пришлось оставить Тлемсен, король которого вновь стал клиентом Испании (1547 год). Тогда новый шериф Мухаммед аль-Махди, победитель Ваттасидов, использовал бездеятельность турок и занял зайянидскую столицу, в которой у него были осведомители (1551 год). Но его сын, окрыленный этим первым успехом, не остановился на этом, захватил Мостаганем и пошел вверх по долине Шелифа. Испанцы, парализованные трудностями в Европе, не двинулись с места. Зато Хасан паша, ставший бейлербеем после смерти отца (1546 год), реагировал весьма энергично. Турецкая армия под командованием ренегата Хасана Корсо и при поддержке западных племен, восставших против марокканского господства, вернула Мостаганем, разбила шерифскую армию и преследовала ее до Мулуи, а затем вернулась в Тлемсен. Хасан Корсо воздержался от восстановления на троне вассального зайянидского государя, разместил в городе гарнизон и назначил турецкого наместника. Постоянная оккупация одного из крупных городов Запада означала конец испанских походов в Оранском хинтерланде. Конфискация имущества тлемсенцев, которые не приняли амнистию, позволила генералу-победителю преподнести великолепные дары новому бейлербею Салаху Раису, назначенному вместо Хасана паши благодаря поддержке посла Франции в Константинополе.

Салах Раис прославился как соратник Барбароссы и командовал османским флотом. Это был суровый и смелый вождь, проводивший время в сражениях. Он заставил каидов Туггурта и Уарглы платить дань. В Кабилии он не смог покорить Бану Аббас, которые восстали после того, как помогли ему завоевать Юг, но привлек на свою сторону их противников — Куко, среди которых была набрана его кавалерия в марокканской кампании. Кандидатура Ваттасида Бу Хассуна дала ему желанный повод для выступления против шерифа, которого он обратил в бегство у Тазы (декабрь 1553 года). Тщетно пытался он от имени султана сохранить Фес — восстание населения заставило его провозгласить Бу Хассуна. Во всяком случае он захватил для турок сначала крепость Пеньон де Велес (1554 год), откуда бесстрашный Яхья Раис опустошал берега Иберийского полуострова, взяв свыше 4 тысяч пленных (1558–1562 годы), затем город Бужи, которому вице-король Неаполя вовремя не оказал помощи (1555 год). Находясь под угрозой банкротства, Филипп II Испанский также не смог организовать экспедицию и волнение своих подданных успокоил тем, что казнил злосчастного губернатора Бужи, сделав его козлом отпущения. Только по не зависящим от него причинам не сдался и Оран (1556 год). Смерть Салаха Раиса и отозвание алжирских галер для защиты Босфора, а затем отставка Хасана Корсо спасли, быть может, этот важный пресидио, который не получал никаких подкреплений.

Внезапная кончина Салаха Раиса повела к столкновению между янычарским войском и таифой. Назначенному Портой бейлербею Текелерли янычары преградили доступ в Алжир и требовали назначения на эту должность Хасана Корсо. Однако заговор раисов позволил Текелерли проникнуть в город и захватить Хасана Корсо, который был посажен на кол и три дня умирал у ворот Баб-Азун; но вскоре сам паша был убит янычарами.

Беспорядки в Регентстве заставили султана вновь апеллировать к авторитету Хасана ибн Хайраддина (июнь 1557 года). Ухудшилось положение на западе, еде шерифская армия, овладев Тлемсеном, осадила небольшой турецкий гарнизон в Мешуаре. Убийство турецкими дезертирами Мухаммеда аль-Махди и беспорядки в связи с вопросом о наследовании позволили бейлербею вторгнуться в Марокко, но угроза нападения испанцев на его арьергард заставила бейлербея вернуться морем не заходя в Фес. Возможно, что это поспешное отступление ободрило графа д'Алькодета. Падение вассального Тлемсенского государства разрушило его надежду преградить туркам доступ на оранские плато. Он надеялся, что с взятием Мостаганема будет ликвидирована главная стоянка турецкого флота. Он уже дважды терпел неудачу (1541 и 1547 годы). Его третья экспедиция закончилась катастрофой. Неопытное воинство было захвачено врасплох и окружено. Губернатор погиб, свыше 10 тысяч солдат были убиты или уведены в плен (август 1558 года). Испанцы не смогли восстановить свой престиж после этого удара и с этих пор оставались блокированными в городах Оране и Мерс аль-Кебире.

Хасан паша готовился к борьбе с шерифом, когда янычары, которых он разъярил своими действиями в Кабилии, отправили его в цепях в Константинополь, обвиняя в стремлении к независимости (июнь 1561 года). После кратковременного правления одного паши, который казнил наиболее скомпрометированных бунтовщиков, Порта восстановила Хасана пашу на посту бейлербея (1562 год). Он сейчас же взялся за осуществление своих проектов, осадив Оран и Мерс аль-Кебир; но сопротивление испанцев дало флоту Дориа время прийти им на помощь, и турки, понеся тяжелые потери, были вынуждены вернуться в Алжир (3 апреля — 7 июня 1563 года). Хасан готовил реванш, когда султан отозвал его из Алжира сначала для участия в осаде Мальты (1565 год), затем для командования османским флотом в звании капудан-паши (начало 1567 года). Управление Регентством он передал паше Мухаммеду ибн Салаху Раису, который занялся ликвидацией в Алжире последствий чумы, голода и разбоя. Чтобы смягчить соперничество между оджаком и раисами, паша разрешил янычарам поступать на пиратские суда. Он только что восстановил турецкую власть в Константине, когда ему был дан другой пашалык, а на его место назначен бейлербеи Ульдж Али (март 1568 года).

Ульдж Али и конец хафсидского государства. Последний бейлербей Ульдж Али (1568–1587 годы), быть может, был вместе с Хайраддином самой крупной фигурой эпохи турецкого господства. В юности он был захвачен корсарами на берегах Калабрии; на галерах каторжане презирали его за то, что он был покрыт лишаями; говорили, что он согласился принять ислам только для того, чтобы отомстить ударившему его турку. Он быстро стал надсмотрщиком (comite) на галере, занялся пиратским промыслом и отличился под командованием Хасана ибн Хайраддина и Драгута при осаде Мальты. Христиане приписывали его меланхолию не столько болезни, сколько угрызениям совести вероотступника. Французский посол в Константинополе, близко знавший Ульдж Али, утверждал, что втайне он исповедовал христианство, да и алжирские янычары сомневались в его приверженности исламу. Тем не менее он отрицательно отнесся к авансам Филиппа II, которые тот сделал ему по наущению папы.

Новый бейлербей хорошо знал Регентство, где он управлял Тлемсеном и руководил борьбой против испанцев. Его первой заботой была поддержка восстаний морисков в Гранаде против преследований со стороны католической церкви, но ему трудно было снабжать восставших людьми и оружием, и восстания оказались подавленными. Более удачны были его усилия, направленные на освобождение Туниса от испанского протектората и ликвидацию хафсидской династии.

Со времени отъезда Карла V Тунисское государство снова оказалось во власти анархии. Хафсидский султан Мулай Хасан, вынужденный бороться с собственным народом, который не хотел его, а также с сыном, стремившимся его выжить, держался на троне только при поддержке испанцев. Потребовалось вмешательство Дориа, чтобы вернуть ему Келибию, Сус, Сфакс и Монастир (1540 год). Юг Туниса освободился от его власти, и в ходе кампании против Кайруана, ставшего столицей религиозного княжества арабов шаббийя, Мулай Хасан был покинут своими войсками. Тогда (1542 год) он волей-неволей оказался вынужден искать подкрепления в Европе, но, несмотря на это, был разбит, взят в плен и ослеплен своим сыном Мулай Хамидой (Ахмед Султан). После того как он отвоевал Тунис у одного хафсидского претендента, которого поддерживали христиане, Хамида лавировал между испанцами и турками. Бродель отмечает, что в архивах Симанказ сохранилось несколько договоров, подписанных им с губернатором Ла-Гулета, а Моншикур указывает, что в 1552 году Порта предлагала ему взять Ла-Гулет и Махдию, обещая «доставить ему, — как писал Синан паша, — войска, необходимые для возвращения тех его земель, которые находились в состоянии мятежа».

Именно тогда раис Драгут, уловки которого напоминают Моншикуру «хитроумного и коварного Улисса» (разве Виктор Берар не комментировал «Одиссею» при помощи рассказов о корсарах?), повторил на берегах Восточной Берберии приключения отважного Барбароссы. Превратив Махдию в свою главную базу, он опустошил итальянское побережье. Испанцам, однако, удалось отнять у него этот город (сентябрь 1550 года). Неудачным оказался и его поход на Гафсу. Лишь ценой дерзновенной стратагемы ему удалось уйти от галер Дориа, блокировавших его в Джербинском канале (1551 год). «Потерпев неудачу с идеей создания княжества в Малом Сирте… вождю корсаров оставалось только отказаться от слишком опасной независимости и отдаться под защиту Высокой Порты» (Моншикур). С этого времени на целых пять лет султан отвлек его внимание от африканских берегов (июнь 1551 года — апрель 1556 года). Однако вследствие враждебного отношения великого везира Ростема Драгут был лишен поста капудан-паши. При этом ему все же удалось получить от султана Сулеймана управление Триполи. Вернувшись, таким образом, к своей африканской карьере, Драгут до самой смерти при осаде Мальты (1565 год) боролся против независимых шейхов Джербы и триполитанского хинтерланда; он с триумфом вступил в Гафсу (20 декабря 1556 года), изгнал арабов шаббийя из Центрального Туниса и занял Кайруан (3 января 1558 года). Меньше чем за два года Драгут, повелитель Сирта, стал «силой на Средиземном море».

Испании, достигшей критической точки в борьбе с Францией, было не до Драгута или алжирцев, однако договор в Като-Камбрези, который практически означал поворотный пункт в истории Европы, освобождал Испанию от ее неотложных забот (1559 год). Тогда-то и изменилась ее африканская политика. Наличие турецкой опасности выдвинуло на первый план Тунис, который, как отмечал Бродель, вместе с Мальтой, Сицилией и Неаполем составлял испанскую границу, отделявшую западное Средиземноморье, где господствовал католический король, от восточного, находившегося во власти султана. Бои в других пунктах Берберии, у Мерс аль-Кебира (1563 год) или Пеньон де Велеса (1564 год), имели лишь эпизодический характер. Во всяком случае взоры Филиппа II были обращены на Ла-Гулет. Но, поскольку Испания переживала последствия банкротства (1557 год), она не могла позволять себе широких планов.

Может быть, из желания угодить субсидировавшему его папе католический король предоставил мальтийским рыцарям и неаполитанскому вице-королю возможность организовать экспедицию на Джербу против Драгута. Как и армада Карла V, флот герцога Медины Кёли ждал осени, когда турецкие галеры уйдут в Галлиполи (1559 год). Тогда он поднял паруса. Адмирал легко занял остров, но потратил много времени, превращая его в базу операций против Триполи. Когда он покидал стоянку, то был атакован эскадрой Пиали паши и Драгута, которые потопили 30 судов и взяли 5 тысяч пленных (15 марта 1560 года). Небольшой христианский гарнизон Джербы был полностью уничтожен; после ожесточенного сопротивления из костей убитых сложили пирамиду — башню из черепов (бордж ар-рус), которая существовала до 1846 года.

Соперничество между католическим королем и султаном продолжалось на границе, разделявшей два средиземноморских бассейна. Осада Мальты турками была, быть может, ответом за Джербу; африканские раисы Драгут и Ульдж Али, несомненно, играли в этой осаде выдающуюся роль (1565 год). Перенеся войну в Тунис, бейлербей Алжира вернулся, наконец, к традициям Хайраддина. Во время похода на восток ему ничего не стоило отбросить слабые хафсидские войска и изгнать из Туниса Хамиду, который укрылся у испанцев (1569 год). Поставив каида Рамдана правителем Туниса, бейлербей вернулся в Алжир, где занялся реорганизацией варварийского флота. Он готовил экспедицию против Ла-Гулета, когда неожиданно был отозван султаном.

Османская империя подвергалась в то время серьезным опасностям. Взрыв католического фанатизма в связи с новой войной в Гранаде (1569–1570 годы) и деятельность Пия V способствовали созданию антитурецкой лиги с участием Испании, папства и Венеции. Католическому королю пришлось отложить поход в Африку и бросить свои силы на восток. Морское сражение при Лепанто, где Ульдж Али проявил чудеса храбрости и получил звание капудан-паши, означало победу коалиции (9 октября 1571 года). Но как только отступничество Венеции привело к распаду лиги (1573 год), Испания вернулась к своим планам относительно Туниса. Брат Филиппа II, Хуан Австрийский, неожиданно подступил к городу и взял его почти без борьбы (1573 год). Он предложил, чтобы управление Тунисом осуществлялось от имени католического короля при содействии туземцев, которые должны были сохранить свои законы; возможно, он хотел сам применять свои принципы или, скорее, приобрести титул; однако ему пришлось ограничиться оставлением в городе гарнизона и возвратиться в Италию, поставив правителем нового хафсидского принца.

Османская империя не могла оставаться в долгу за Лепанто и Тунис. В следующем году объединенные силы Регентства, Триполи и Востока под командованием Синана паши и Ульдж Али заняли Ла-Гулет и следом Тунис (1574 год). Эта двойная победа отдала туркам весь Тунис, который стал турецким пашалыком, и прозвучала похоронным звоном по испанскому влиянию. Разоренный новым банкротством (1575 год), парализованный восстаниями в Нидерландах и беспорядками в Италии, обеспокоенный происками англичан и французов, Филипп II отказался от реванша в Африке и был вынужден согласиться на перемирие с султаном (1581 год). Испания сохранила за собой лишь жалкие пресидио Мелилью, Мерс аль-Кебир и Оран. Каковы бы ни были все эти конфликты, но благодаря им Магриб, который оставался самим собой, принял свой современный облик с тремя политическими комплексами — Марокко, Алжиром и Тунисом.

Конец бейлербеев. После битвы при Лепанто бейлербей Ульдж Али приняв на себя командование османским флотом, передал управление Регентством заместителям: Арабу Ахмеду, который содействовал взятию Па-Гулета и Туниса, затем каиду Рамдану (1574–1577 годы), которому удалось посадить на фесский трон Абд аль-Малика и получить за это в качестве платы 500 тыс. унций золота и десять пушек, и, наконец, паше Хасану Венециано (1577–1580 годы). Этот последний был писцом на одном венецианском корабле, захваченном Драгутом. Проданный Ульджу Али, он стал ренегатом. Если верить портрету, набросанному Сервантесом, который был его рабом, он отличался надменностью и жестокостью, но вместе с тем энергией и храбростью. Он правил при помощи террора и укротил янычаров и раисов. Но голод и чума, к которым прибавились его вымогательства, в конце концов вызвали восстание туземцев, и старому евнуху Джафару было поручено восстановить спокойствие (1580–1582 годы). Во время правления Джафара в Алжир прибыл Ульдж Али, чтобы подготовить завоевание Марокко. Но прежде чем ему удалось приступить к осуществлению своего проекта, он был отозван на Восток, как и его халиф. Пашой Алжира вновь был назначен Рамдан.

Порта потребовала, чтобы Рамдан вернул Франции две галеры, несмотря на оппозицию алжирцев. Таифа воспользовалась этим недовольством и вручила власть своему вождю Мами Арнауту. Триумф раисов был подкреплен внезапным прибытием Хасана Венециано, который при помощи силы обосновался в Дженине (1582–1588 годы). С тех пор все было подчинено развитию пиратства, которое безнаказанно свирепствовало вдоль берегов Италии, Испании и вплоть до Канарских островов.

Когда Ульдж Али умер в преклонном возрасте (1587 год), султан счел момент подходящим, чтобы включить африканские завоевания в обычные рамки османской государственности, преобразовав Триполитанию, Тунис и Алжир в три Регентства, управляемые периодически сменяемыми пашами. Эти меры предполагали упразднение поста бейлербея в Алжире; в связи о этим Порта отозвала Хасана Венециано, поручив ему пост капудан-паши, и заменила его пашой, назначаемым па трехлетний срок. Варварийские провинции перестали быть бастионом турецкой империи против испанцев; они стали обычными провинциями, как и многие другие, но лишь более отдаленными.

IV. Золотой век алжирского и тунисского пиратства

Смуты XVII века в Алжире. В течение XVII века регентства Алжир и Тунис освободились из-под власти Порты. Крепкие организации оджака и таифы не принимали во внимание временных чиновников, не имевших никакой опоры в провинции, которой они якобы управляли от имени султана. Кончилось тем, что паши перестали держать под контролем янычаров и раисов и, пока могли, заботились о личном обогащении. Предоставленные сами себе, движимые собственными интересами или ненавистью, оджак и таифа яростно боролись за главенство в государственных делах. В результате конфликтов, потрясавших оба Регентства, выкристаллизовались новые власти: в Алжире — власть янычарских ага (1659 год), затем — деев (1671 год), в Тунисе — власть деев (1590 год), затем — беев (1705 год). Автономия африканских пашалыков позволила им свободно заниматься пиратством, не принимая во внимание тех политических предосторожностей, соблюдать которые Порта заставляла бейлербеев. Эта автономия повлекла за собой двоякого рода последствия: с одной стороны, деятельность корсаров вызывала репрессалии европейских государств; с другой — соперничество между двумя Регентствами вело к вооруженным конфликтам.

Нет ничего более однообразного, чем внутренняя история Регентств в XVII веке В Алжире это были заговоры, мятежи и убийства. Паше приходилось довольствоваться ролью парадного правителя. Когда он приезжал из Константинополя, его принимали с большой помпой; он жил во дворце и ему оказывали почести, но, чтобы кормиться, он должен был утверждать решения, принятые диваном янычаров. Диван собирался четыре раза в неделю, в том числе один раз во дворце, чтобы обсуждать внешние дела, и в качестве последней инстанции высказывался по вопросам войны и мира. Официальным актам паша должен был предпосылать формулу: «Мы, паша и диван непобедимого войска Алжира». Только один Хедер паша попытался сбросить опеку янычаров, опираясь на кулугли, отстраненных от государственных дел, и кабилов, всегда готовых к восстанию (1596 год).

Наступил момент, когда янычарское войско численностью 22 тысячи йолдашей оказалось недовольно и тем призраком власти, какой еще оставался у пашей. Оно упрекало их в том, что они расхищают его жалованье и налоги. Один из пашей, Ибрахим, пожелал однажды взимать десятину с наградных, которые Порта посылала раисам за помощь со стороны алжирского флота. Эта претензия вызвала мятеж. Диван решил упразднить последние прерогативы пашей — уплату жалованья, назначение каидов, судебные права в отношении баляди — и оставить им только почетный титул. Исполнительную власть стал осуществлять ага с помощью дивана (1659 год). Эта смута, возникшая в интересах защиты прав раисов, закончилась к выгоде оджака. Смена ага через каждые два месяца, если он подчинялся этому, вызывала расстройство власти либо приводила к мятежу, если ага желал удержаться на своем посту. Фактически при новом режиме убийство стало регулярной процедурой при наследовании поста аги. Четыре аги, получившие почетный кафтан с 1659 по 1671 год, были убиты янычарами.

Через 12 лет раисы изменили положение в свою пользу. Они спровоцировали мятеж йолдашей и алжирцев против аги Али, которого упрекали в слабости перед лицом требований Франции. Казнь Али, сопровождавшаяся пытками его жены, отнюдь не ободряла желающих выдвинуть свою кандидатуру. Тогда таифа воспользовалась несостоятельностью янычаров, чтобы по примеру Туниса вручить власть дею, который избирался сначала раисами (1671 год), затем офицерами войска (1689 год). Десятый дей, Али Шауш, отказался принять посланца Порты и убедил султана пожаловать ему титул паши (1711 год).

Смуты в Тунисе. В Тунисе победа Синана паши привела к установлению режима, аналогичного режиму Алжира. В Тунисском регентстве имелись паша, янычарское войско, набиравшееся сначала из турок, затем из мусульман-левантинцев и кулугли и находившееся под командованием аги, почти независимого от паши, а также таифа раисов и племена махзен, на которые был возложен сбор налогов. Регентство испытало те же волнения, что и его сосед. В конце XVI века оджак состоял из 40 секций по 100 человек в каждой; во главе секции стоял низший офицер, попросту называвшийся «дядей со стороны матери» (дей). Как и все население, оджак страдал от высокомерия и злоупотребления властью войсковых лейтенантов (одобаши) и капитанов (булукбаши), которые составляли диван и подменяли пашу, узурпировав его полномочия. В конце концов дело дошло до того, что оджак сломил их верховенство путем военного переворота, совершенного в демократическом духе (1590 год). После того как булукбаши были перебиты, 40 деев избрали из своей среды одного, чтобы он вместе с агой осуществлял командование войском. Этот дей непрестанно покушался на прерогативы паши и стал подлинным главой правительства. Третий дей, Осман, укрепил свою власть, низведя диван на положение регистрирующей палаты, а полномочия паши — к пустой чести получения кафтана и опираясь на двух преданных ему агентов — начальника флота (кабтан) и командующего войсками, осуществлявшего сбор налогов и руководство племенами (бей).

История Туниса в XVII веке — это история усиления могущества беев в ущерб власти деев. Осман дей (1590–1610 годы) подчинил мятежные племена Туниса, а его зять Юсеф (1610–1637 годы), покровитель корсаров и крупный строитель, боролся против арабских восстаний и вторжения алжирцев. Следовательно, это были отнюдь не худосочные вожди; но наряду с их властью, опиравшейся на оджак, гораздо менее значительный, чем в Алжире, росла власть беев, которые, управляя племенами и располагая налоговыми ресурсами, получали в свои руки командные рычаги государства. Второй бей, Мурад (1612–1631 годы), вместе с титулом паши получил право передать свою должность по наследству сыну Хамуде. С тех пор наследственное влияние Мурадидов непрерывно укреплялось. Хамуда бей (1631–1659 годы) увеличил свой авторитет, положив конец изменам арабских племен и вновь присоединив Джербу к пашалыку Туниса. При двух следующих деях он взял в свои руки руководство делами, возмещая ущерб, причиненный выступлением мальтийских рыцарей против ла-гулетского флота (1640 год), или организуя борьбу с голодом. После него Мурад бей (1659–1675 годы) действовал же без всяких церемоний. Он бросил в тюрьму одного дея (1671 год) и после подавления мятежа янычаров основался во дворце Бардо как полновластный государь, проявлявший свою щедрость в постройках. После его смерти последовал двадцатилетний период гражданских войн. Его два сына и брат с оружием в руках оспаривали друг у друга титул бея, назначали и умерщвляли деев и в результате беспорядков вызвали победоносные вторжения алжирцев и попытку вмешательства со стороны Порты в дела Туниса. Власть Мурадидов в конце концов рухнула в результате военного заговора. Ага спахиев Ибрахим убил всех потомков Хамуды и стал беем (1702 год). Некоторое время спустя войско присвоило ему титул дея (1704 год), а Порта вскоре после этого — титул паши. Таким образом, впервые вся власть оказалась сосредоточенной в одних руках. Поражение и пленение Ибрахима в стычке с войсками Алжира и Триполи (1705 год) не приостановило этой эволюции в сторону монархии. Ага спахиев Хусейн ибн Али собрал под своими знаменами беглецов, заперся в Тунисе, где население провозгласило его беем, и отбросил алжирцев. После этого он уже не довольствовался простым совмещением различных титулов в своих руках и упразднил титул дея (1705 год). Итак, непрерывное присвоение беями различного рода прав и прерогатив привело в конце концов к основанию наследственной династии (1710 год). Как бы ни был беспокоен Тунис в течение XVII века, он все же не знал анархии своего соседа. Прошлое Туниса и его традиции не погибли вместе с хафсидской династией. Горожане, еще с карфагенских времен стоявшие за правительство, которое поддерживало бы порядок, заставили турецкую власть принять форму, которую Ифрикия веками навязывала своим повелителям. Они дали махзену персонал, без которого он Не мог обойтись и который обеспечил преемственность администрации. Усилия Хусейнидов, в течение XVIII века оправленные на то, чтобы преобразовать государство корсаров в упорядоченное государство, явились продолжением политики Хафсидов, Альмохадов и Зиридов.

Два государства корсаров. XVII век был золотым веком варварийских корсаров. Независимость Регентств по отношению к Порте, ослабление европейских морских сил и соперничество между христианскими нациями позволяли им действовать исключительно дерзко.

Алжир особенно процветал от доходов пиратства В середине XVII века его население превышало 100 тысяч человек, не считая 25–35 тысяч пленников. Алжирский флот пополнился крупными галерами и «круглыми судами», или судами с высоким бортом, которые позволяли корсарам бороздить восточное Средиземноморье и наводить ужас вплоть до Исландии (1616 год). За два особенно благоприятных года (1615 и 1616) их добыча превышала два-три миллиона ливров. Все население обогащалось от продажи товаров и работорговли. Именно тогда как в городе, так и в деревне стали все чаще строиться жилища, пройдя через прохладный вестибюль (скифа) которых посетитель попадал на центральный двор (васт ад-дар), с каждой стороны которого находился длинный и узкий зал, выходящий на галерею; в этих залах имелись альковы, иногда перекрытые в виде купола.

Жизнь раисов на суше была жизнью внезапно разбогатевших парвеню, жадных до буйных кутежей и кричащей роскоши. Они жили среди дельфтских фаянсов, итальянского резного мрамора, лионских или генуэзских шелков и бархата, венецианских зеркал, богемского стекла и английских часов; вся эта обстановка была какой-то эклектической декорацией, напоминавшей картины из охотничьего быта. Но эти турки по происхождению или по призванию любили также медную посуду, оружие, восточные ковры из Сетифа, Гергура (Малая Кабилия) или из Кала Рашидидов (между Маскарой и Релизаном) и особенно шелковые вышивки по кисее или полотну, секрет изготовления которых вышивальщицы (мааллямат) передавали богатым девушкам.

Благодаря доходам от пиратства в Алжире увеличивалось число мечетей и различного рода благотворительных учреждений. Влияние Малой Азии сказывалось в больших, восьмиугольных в плане куполах, перекрывающих молитвенные залы и окруженных с четырех сторон галереями, несущими маленькие купола или остроконечные своды. Такова была, например, мечеть, построенная вскоре после 1622 года ренегатом Пиченино, второго называли Али Бичнин; превращенная впоследствии в церковь Нотр Дам де Виктуар, мечеть изменила свой характер. Спустя полвека (1660 год) оджак, желавший иметь большой храм ханефитского толка, построил наиболее значительный памятник религиозной архитектуры турецкого Алжира — мечеть Рыболовства (аль-Джами аль-дждид); ее высокий яйцевидный купол, поддерживаемый четырьмя большими арками, был навеян Константинополем. В конце века (1696 год) на могиле святого покровителя Алжира, Сиди Абдаррахмана ас-Саалиби (умершего в 1648 году), построили прелестный храм, по соседству с которым находится кладбище, усаженное кипарисами.

Тунис также был городом-космополитом. В 1609 году он принял изгнанных из Испании морисков в еще большем числе, чем Алжир; из них, говорят, 80 тысяч нашли приют в самом городе; во все времена Тунис принимал андалусцев. Турки благосклонно относились к этой иммиграции, нанесшей страшный удар по процветанию и культуре Испании. «Осман дей, — утверждает Ибн Абу Динар, — отвел им место в городе, а самых нуждающихся разместил среди жителей Туниса». Торговая, промышленная и интеллектуальная аристократия заняла особые кварталы. Огородники и ремесленники, изготовлявшие шешии, шелковые ткани или майолику, продолжали заниматься своим делом в ближайшем пригороде. Наконец, многочисленные крестьяне, создавшие богатства орошаемых районов Андалусии, подняли земли по берегам Меджерды. Ифрикия — провинция старой цивилизации — поглотила не только иммигрантов, но и привлеченных турецкими порядками пришельцев с Востока, которые быстро усвоили тунисский образ жизни. В свою очередь они принесли более высокую технику пиратства, доходы от которого позволяли украшать город. Именно тогда были построены: мечеть Юсефа в местном архаичном стиле, за исключением минарета, выдающего восточное влияние: мечеть бея Хамуды Мурадида, или мечеть Сиди бен Арус (1654 год); мечеть Сиди Махреза в турецком вкусе — самая оригинальная, с двумя молельнями, расположенными одна над другой (около 1675 года), и ханифитское медресе; тогда же была перестроена завия Сиди Сахиба, или «цирюльника» из Кайруана; благоустроено несколько суков, создан рынок рабов Берка, представлявший собой небольшую площадь с тремя крытыми переходами; построено два моста через Меджерду у Тебурбы и Меджез аль-Баба; приведен в порядок акведук Карфагена, строились фонтаны с питьевой водой (себбала) и общественные отхожие места с умывальниками для ритуальных омовений (мидас).

Каково бы ни было значение пиратства для экономики Туниса, все же оно никогда не приобретало такого исключительного значения, как в Алжирском регентстве. Потребности торговли и международные отношения в конце концов заставили правительство ограничивать деятельность пиратов.

Рабство в Берберии. Варварийцы извлекали выгоду не столько от продажи награбленных товаров, сколько от продажи пленных. Христианин, которого отрывали от родины, переставал быть неверным, его превращали в объект торговли и стремились отделаться от него возможно быстрее и получить за него возможно больше. Мольеровский турок, который тотчас же соглашался отпустить своего пленника за выкуп, не был выдуман изобретательным Скапеном. В открытом море перед Кастелламаре Драгут тотчас же после налета поднимал «флаг выкупа» (Брантом).

Для пополнения наличности корсары высаживали десанты на берега, а главное — захватывали христианские суда. Они выстраивали на палубе раздетых моряков и пассажиров и в поисках драгоценностей обыскивали их, пренебрегая элементарной деликатностью, осматривали одежду и руки, чтобы угадать их общественное положение. По возвращении в Алжир или Тунис человеческое поголовье гнали на рынок. Покупатели осматривали пленников, как скот на ярмарке, разглядывали их зубы, глаза и руки, щупали мышцы и заставляли их «ходить и прыгать под ударами палки». Стоимость пленника варьировала в зависимости от того, как его хотел использовать покупатель или какую прибыль надеялся получить. Особенно большой спрос был на молодых девушек и мальчиков, удел которых был предопределен, а также на людей предположительно знатного происхождения, за которых надеялись получить выкуп, и на рабочих, разбирающихся в мореплавании, портовых сооружениях и артиллерии. Хозяин свободно распоряжался своим рабом, который в предвидении выкупа становился объектом спекуляции.

В наиболее незавидном положении находились гребцы на галерах, которых плохо кормили, а при абордаже или поспешном уходе от опасности хлестали плетью; но и они все же не были столь несчастны, как варварийцы на галерах короля Франции, так как их не клеймили раскаленным железом и не лишали свободы исповедовать свою религию. На суше раисы использовали их в качестве грузчиков или сдавали внаймы как поденщиков. Домашние слуги, которых было относительно немного, становились иногда доверенными лицами хозяина. Женщин «использовали по хозяйству и для обслуживания дома». Других рабов посылали на верфи или заставляли выполнять тяжелые полевые работы. Привилегированные рабы, имевшие возможность выплачивать владельцу ежемесячное вознаграждение, свободно ходили по городу. Самые изобретательные из них становились содержателями или содержательницами таверн, где христиане и мусульмане совместно предавались пьянству и разврату. Священники могли отправлять богослужение благодаря взносам, часто поступавшим от пленников.

На ночь большинство рабов запирали в своего рода государственные тюрьмы — каторжные дома. В Алжире их было шесть, в том числе «королевский», где могло поместиться 2 тысячи пленников; в Тунисе — девять, когда их посетил П. Дан. Хозяева посылали туда свой персонал за плату. Надзор за пленными в тюрьме осуществлял сторож-баши, человек сомнительной репутации, помогавший рабам сбывать краденое. В каторжных домах были нары в несколько этажей, но без одеял. Духовные лица снимали у сторожа-баши маленькие комнатки и свободно пользовались молельней, где, по словам Хаэдо, «круглый год служили мессу», иногда «с церковной музыкой».

Судьба пленников была не столь ужасна, как это изображали в Европе сторонники выкупа пленных, которым нужно было потрясать души, чтобы добиться пожертвований, так как последние непрерывно сокращались. Добрые отцы не могли просто констатировать столь многие случаи добровольного отречения от веры и объясняли их насилием. Однако, за исключением женщин, которые побуждали своих любовников принять ислам, чтобы выйти за них замуж, а также раисов, которые подвергали обрезанию подростков, чтобы обеспечить удовлетворение своей страсти, большинство рабовладельцев считали отступничество невыгодным делом. Ренегат Али Бичнин хвастал, что «палками вернул одного христианина в христианство».

Пленник был товаром, в порче которого владелец не был заинтересован. Если и существовали «суровые, несносные и жестокие» хозяева, то д'Арвьё честно признавал, что «в Европе мы встречаем не более разумных хозяев, и если бы они владели рабами, то, быть может, были бы большими варварами, чем рабовладельцы в Тунисе». Что же касается двадцати трех видов пытки, которые описал П. Дан, то это было лишь исключением. Авторы, справедливо бичующие жестокость варварийцев, забывают, что король Франции не лучше обращался с протестантами на своих галерах и что парижская публика ходила смотреть на четвертование или колесование, как на спектакль.

Во все времена церковь считала выкуп пленных своей священной обязанностью. Этому делу посвящали себя такие монашеские ордена, как орден тринитариев, учрежденный святым Иоанном из Маты (1198 год), и орден Милосердной божьей матери, созданный святым Петром Ноласком (1218 год). В каждой стране были свои ревнители выкупа. Правительства протестантских государств организовывали сбор денег, и даже благочестивые светские лица старались вырвать своих соотечественников из оков. Но средства для этой цели собирались все реже, и усердие верующих ослабевало. Обследование ордена тринитариев, предпринятое в 1638 году в связи с тем, что генерал ордена возражал против его реформы, показало, что парижское отделение ордена, годичные ресурсы которого достигали 10 тысяч ливров, вносило на выкуп пленных только 18 ливров.

Оригинальность святого Винцента де Поля состояла в том, что он предложил ордену лазаристов нечто иное, нежели возможность обращения неверных в христианскую веру или выкуп, осуществлять который было в состоянии только государство. Как неопровержимо доказал Граншан, не существенно то, что Винцент по-юношески целиком выдумал историю своего пленения в Тунисе упорно отказывался говорить о нем в дальнейшем. Именно ему принадлежит идея посылки монахов, чтобы помогать бедным христианам-рабам в Берберии как духовно, так и телесно, как в здоровом состоя-так и при болезнях «путем посещений, раздачи милостыни, наставлений и приобщения святых таинств». По самой смерти он был вдохновителем этой моральной поддержки и борьбы с отступничеством. Он был жалостливым человеком, но вместе с тем непреклонным апостолом, дипломатом, вынужденным щадить соперничающие ордена и изыскивать в Париже надежную поддержку; скромному и одновременно могущественному Винценту удалось внедрить религиозную идею во французскую политику.

Варварийская торговля и концессии. Алжир никогда не играл такой роли в торговле, которую можно было бы сравнить с ролью Леванта. Состояние войны, пиратство, слабость внутренней торговли и конкуренция Орана, Бона и Бастион де Франса мешали развитию обмена. Все же европейские купцы во все времена жили в Алжире неотлучно, несмотря на опасности, которым они подвергались в случае восстания. При попустительстве консулов они часто торговали товарами, которые были захвачены корсарами и продавались евреями; эти товары европейские купцы отправляли в Ливорно и даже на Антильские острова. Вывозили они главным образом кожи, воск и шерсть. Англичане и голландцы добились даже права обменивать оружие на продовольственные товары. Экспорт — включая вывоз изюма, фиг, фиников, тканей и табака — был очень невелик, и правительство не придавало его росту большого значения. Регентство продавало экспортные лицензии, выдавало множество патентов на право вывоза и строило свою торговлю на раздаче бакшишей всем посредникам. Евреи сумели так приспособиться к этим восточным условиям торговли, что в конце концов стали интендантами, менялами, маклерами бея и хозяевами экономической жизни страны. Несмотря на периодические избиения евреев, конкуренцию с ними выдерживали только марсельские резиденты, мораль которых была весьма сомнительна. К концу ХVII века они сталкивались с «протестантами» из Лангедока, искавшими начиная с 1685 года убежища в Алжире, Тунисе и Марокко.

В Тунисе христиане знали меньше горестей. Несмотря на косвенные удары, вызываемые конфликтами Туниса с европейскими нациями, они в своих фундуках жили в общем мирно. Впрочем, даже тогда, когда в отместку за экспедицию Блэйка тунисцы заключили английского консула в тюрьму, английские купцы продолжали свободно заниматься торговлей (1654 год). Построенный в 1659 году фундук французов был наиболее обширным и самым красивым, так как французский консул покровительствовал купцам всех национальностей, кроме англичан и голландцев. Английский консул всеми средствами оспаривал у него это преимущество. В Тунисе нельзя было грузить пшеницу, но отсюда экспортировались сырые кожи, с которыми в конце XVII века стали конкурировать кожи Леванта, а затем шерсть, воск, губки, финики и страусовые перья, которые ценились дешевле, чем перья из Сенегала. В страну ввозилась шерсть таких сортов, которые более подходили для развитого в Тунисе производства шеший, а также вино, полотно и оружие. Конкуренция евреев и компании Кабо Негро снижала прибыли резидентов, которые предпочитали фрахтовать суда у евреев и тунисцев. Незначительная часть торговли велась с Сусом. Французская торговля в 1670–1690 годах имела небольшое значение, хотя была в два или три раза больше, чем торговля Алжира.

Французы и генуэзцы развернули наиболее широкую деятельность не в Алжире и Тунисе, а в Бастион де Франс, на Кабо Негро и на острове Табарка. Алжирцы с негодованием смотрели на то, как в Бастион де Франс обосновалась компания Ланш, которая действовала там, как в завоеванной стране, и, нарушая соглашение, занималась экспортом зерна; поэтому алжирцы в конце концов с боем взяли город (1568 год). Операции компании, очевидно, не были убыточными, так как шла ожесточенная борьба за их возобновление, что принесло племяннику Ланша «огромные богатства»; эта борьба закончилась новым разрушением Бастиона «вследствие лихоимства названных французов по отношению к маврам и неуплаты вышеупомянутой дани в течение трех лет» (1604 год).

Конфликты между Францией и Алжиром мешали всякому соглашению, пока па сцену не выступил корсиканец по происхождению, марселец по новому отечеству Сансон Наполлон, которому после двухлетних переговоров и раздачи значительных сумм в качестве бакшиша удалось подписать знаменитую конвенцию относительно Бастиона (29 сентября 1628 года). Французы получали монополию на торговлю и ловлю коралла на территории концессии, а также право «восстановить и построить» разрушенные здания «в том виде, в каком они были прежде», «чтобы гарантировать себя против мавров, судов и бригантин Мальорки и Менорки»; за все это французы должны были платить арендную плату (лезма) в размере 16 тысяч ливров, предназначенную главным образом для уплаты жалованья янычарам. Этот договор не позволял перестраивать Бастион; разрешалось лишь привести в порядок те места, где, по конвенции 1560 года, было запрещено возводить «какие бы то ни было укрепления». Тем не менее Сансон создал настоящую крепость, которая стала центром шпионажа, чтобы «знать, что происходит в Берберии», и базу снабжения войск, высадить которые он предлагал королю. «Необходимо, — уточнял он, — сохранить указанные крепости под предлогом торговли и ловли кораллов, чтобы планы вышеупомянутых завоеваний не стали известны». Наконец, Сансон обогащался не только за счет ловли кораллов и дозволенной торговли, но главным образом за счет экспорта зерна, заниматься которым по условиям соглашения он не имел права. Что касается мошеннических проделок, то изобретательный Сансон мог поучить этому самих варварийцев.

Этот коварный авантюрист мечтал также отнять У генуэзцев остров Табарка, который те получили от Хайраддина в качестве выкупа за Драгута (1540 год), а затем передали в концессию семье Ломеллини для ловли коралла и торговли с Берберией. При третьей попытке завладеть островом Сансон был захвачен врасплох жителями острова, которые преследовали его в море и застрелили из мушкета; тело его бросили в воду, а голову прибили на воротах своей крепости (май 1633 года).

Смерть Саксона нанесла концессиям жестокий удар. Ссоры французских резидентов Алжира с новым капитаном Сансоном Лепажем, боязнь, чтобы Бастион не стал базой снабжения французского флота, и в особенности наложение ареста на два судна, груженные контрабандным зерном, заставили диван вынести постановление об окончательном уничтожении факторий; диван напоминал, что «первый, кто заговорит о них, лишится жизни». Али Бичнин строго выполнил приговор (13 декабря 1637 года). Разрушение Бастиона имело неожиданные последствия: вождь ханенша, который лично торговал с компанией и получал от этого большую выгоду, побудил свое племя восстать и обусловил успокоение его восстановлением Бастиона. В новой конвенции было проведено различие между портами Бон и Колло, где могли существовать только склады, и Бастионом, Ла-Калем и мысом Роса, где было «разрешено, вести строительство», чтобы защищаться от вражеских галер и мавров (7 июля 1640 года). Этот договор, который, как признает П. Массон, «свидетельствовал о большом желании примирения со стороны алжирцев», все же не положил конца превратностям судьбы концессий. Алчные вожделения, поддерживаемые крупными сеньорами, не отличающимися особой щепетильностью, соперничество лионцев с марсельцами и вмешательство французских эскадр привели к провалу всех попыток наладить дело. Мир с Алжиром, установленный с 1689 года, позволил королю наконец отстранить директоров компаний от дипломатических дел и вернуть их к строгому исполнению роли купцов. Наконец, последний контракт, подписанный компанией и алжирцами, основываясь главным образом на практике Сансона Наполлона, окончательно регулировал положение факторий (1 января 1694 года). С тех пор и вплоть до 1754 года стороны ограничивались четырнадцатикратным подтверждением конвенции без всяких изменений.

Компания, основанная для ловли коралла в Тунисе примерно в то же время, что и в Бастионе, но в малоблагоприятном месте, у мыса Кабо Негро (против Табарки), была вынуждена бороться против генуэзцев и завистливых резидентов Туниса. Фактория, восстановленная после многочисленных перипетий марсельцами (1631 год), через некоторое время перешла в руки тунисцев (1637 год). Торговля скоро возобновилась, но конвенция была подписана только через тридцать лет (1666 год). Она не предоставляла французам никаких территориальных концессий и запрещала придавать их предприятиям «всякую видимость крепости». Арендная плата была установлена в пять раз выше, чем в Бастионе но это была единственная повинность компании, которая кроме того, пользовалась формальным правом Тести торговлю пшеницей и ячменем. Воспользовавшись анархией, последовавшей за смертью Мурада, англичане безуспешно пытались вытеснить французов. Поставки зерна королевским армиям начиная с 1691 года принесли компании огромные прибыли, и она попыталась обеспечить их на будущее путем получения бессрочной концессии (1700 год). Двойная неудача — на Бастионе и на мысе Кабо Негро в начале XVIII века — привела к созданию новой компании, которая объединила обе концессии, оставив каждой из них независимую администрацию. С этих пор не стало больше компании Ла-Каль и компании Кабо Негро, а лишь одна Африканская компания.

Войны Регентств. Полагать, что политика христианских государств в отношении варварийцев определялась взрывами негодования по поводу пиратских действий, значит сводить ее к общим соображениям. Если народная совесть и восставала против мучений, которым подвергались пленники, то правительства руководствовались такими соображениями, в которых на первом месте стояли коммерческие интересы и соперничество европейских стран.

Политика Регентств определялась главным образом экономическими соображениями. Если добыча корсаров сокращалась, то ресурсы страны оказывались недостаточными, чтобы пополнять бюджет, что являлось источником волнений. Мир с христианами порождал нехватку средств, так как нельзя было грабить суда протежируемой нации, а также те суда других наций, которые обманным образом поднимали ее флаг. Выгоднее было состояние войны с ее риском, но и с ее прибылями. В случае необходимости Алжир заключал договор только с одной державой и удваивал свою энергию» в борьбе с Другими. За миром, подписанным с Рюйтером, последовало усиление пиратских действий против французских судов (1663 год); мир с Людовиком XIV повлек за собой разрыв с англичанами и голландцами (1670 год); за миром с англичанами последовало объявление войны Франции (1681 год). Впрочем, эта реалистическая политика допускала сосуществование пиратства с торговлей. Так например, в 1681 году алжирцы уведомили марсельцев, что, «невзирая на этот разрыв, всякий, кто захотел бы приехать в страну, будет принят там неизменно как желанный гость».

У Испании в XVII веке не было сил бороться с варварийским пиратством, но Англия с Блэйком, Мальборо и Алленом, а также Голландия с Рюйтером организовали подготовленные и хорошо проведенные морские экспедиции. Англичане трижды бомбардировали Алжир (1622, 1655 и 1672 годы). Однако, несмотря на свое техническое превосходство, они добились весьма посредственных результатов. Они не только ограничивались выкупом пленных, как это происходило в большинстве случаев, но и вынуждены были (как это сделали голландцы в 1680 году, а англичане в 1682 году) давать согласие на поставку снастей, мачт и оружия за право экспортировать зерно.

Выступления Франции, которые готовились очень медленно и о которых диван осведомляли марсельские евреи, наталкивались на сопротивление, лишавшее их всякой эффективности. Даже когда изобретение крупных галиотов позволило не бояться огня алжирских мортир, зажигательные бомбы большей частью взрывались, не достигая цели, и результат никогда не соответствовал затраченным усилиям. Эскадры напрасно обстреливали мол из пушек в 1661 и 1665 годах. Дюкэн дважды бомбардировал город. В первый раз (с 20 августа по 20 сентября 1682 года) ему удалось только разрушить 50 домов и убить 500 жителей! Вторая попытка (июнь — июль 1683 года) повлекла за собой большой материальный ущерб, а также избиение французских резидентов в Алжире, в том числе убийство старого священника Жана Ле Ваше, которого привязали к жерлу пушки. Пять лет спустя д'Эстре выпустил по городу 10 тысяч бомб, которые серьезно повредили форты и дома, но должен был уйти не добившись каких-либо других успехов (июнь — июль 1688 года).

Попытка овладеть Джиджелли имела еще более плачевные результаты. После трудной высадки (23 июля 1664 года) солдаты, которых плохо кормили, плохо снабжали и которых косила лихорадка, не смогли сопротивляться атакам турок и кабилов. Войска пришлось снова посадить на суда, оставив врагам 1400 трупов и сотню пушек. В довершение всего на обратном пути, уже на подходе к Провансу, затонул корабль с 1200 солдатами.

Королевский выбор. Нельзя понять отношение Франции к варварийцам, если не связывать его, как это сделал Капо-Рей, с ее политикой в целом. Конфликты не прекращались в течение почти всего XVII века. В 1603 году французский консул подвергся грубому обращению, а Бастион был разграблен. После короткого перемирия (1605–1609 годы) бегство во Францию корсара Симона Данса с двумя принадлежавшими паше пушками и избиение алжирского посольства в Марселе вызвали разрыв отношений на двадцать лет. После смерти Сансона Наполлона состояние войны длилось еще девять лет (1636–1643 годы). Но все же Франция ни разу не реагировала так энергично, как после 1661 года. Дело в том, что в это время дали себя знать новые факторы.

Благодаря святому Винценту де Полю лазаристы стали влиятельной группой. В качестве апостолических викариев и организаторов церкви в Африке они, с Жаном Ле Ваше во главе, приобрели подлинно епископскую власть и осуществляли контроль над итальянскими капуцинами и испанскими тринитариями. Поскольку они деятельно участвовали в движении в пользу выкупа и были доверенными лицами как рабов, так и их родственников, то без их содействия нельзя было вести переговоры, касающиеся выкупа пленников. Наконец, занимая посты консулов, они являлись необходимыми посредниками между королем и варварийцами. Эта тройная роль часто позволяла им подменять королевские концепции своими и даже навязывать их королю. Но сами они были не столько вдохновителями, сколько орудием в чужих руках.

Один из наиболее любопытных и наименее известных аспектов варварийской политики Франции времен Мазарини состоит в том, что эта политика была образчиком усиленных происков служителей бога. За спиной святого Винцента де Поля, которого часто увлекали против его воли, стояла компания; последняя молчаливо подменяла правительство в африканских делах и направляла их по пути, подготовлявшему торжество всевышнего. Ведь факт, что Винцент не хотел консульств и что именно герцогиня д'Эгийон убедила его в преимуществах последних и купила поочередно консульства в Алжире (1646 год) в Тунисе (1648 год). Она же помимо министров предложила в 1659 году использовать средства от церковных сборов для субсидирования частной экспедиции против Алжира под командованием шевалье Поля, единственного командира эскадры, питавшего священную ненависть к неверным. Наконец, именно пылкий прозелитизм компании придал католическим кругам, возбужденным новой вспышкой горячей веры, силу и твердость духа, чтобы выразить свое мнение и навязать его правительству. По призыву папы христианнейшему королю пришлось сосредоточить свои усилия против турок в Кандии и на венгерской земле. Однако, несмотря на столкновения, союз Франции и Турции продолжал существовать. Со стороны Людовика XIV было большим искусством совершить крестовый поход, почти ничего не теряя с национальной точки зрения. Экспедиции против варварийцев, диктуемые чисто коммерческими соображениями, позволяли ему отвечать чаяниям роптавшего христианства и выступать в роли защитника веры от мусульман.

В тот момент, когда умер Винцент, французская политика при участии де Льонна и Кольбера освобождалась от засилья католиков. В 1672 году Помпон без церемоний ответил маркизу де Фёкьер, который передал ему весьма любопытную записку Лейбница о завоевании Египта (Consilium Egyptiacum): «Я ничего не говорю вам о проектах Священной войны, но вы знаете, что со времен Людовика Святого они уже не в моде». Составляя руководство для будущих дипломатов в колониях, Лейбниц настаивал на необходимости «прикрывать мирское и полезное видимостью священного и честного». Кольбер применил к варварийским государствам те принципы, которые Лейбниц предназначал для Египта. Крестовый поход за веру и за несчастных пленников был всего лишь меркантильным предприятием, где за проявлениями силы немедленно следовали коммерческие предложения.

Кольбер все подчинял торговле, и именно чтобы угодить торговцам, он одним росчерком пера отнял у лазаристов консульства. Конечно, объединение функций привело к тому, что добрые отцы стали производить не совсем правильными операции по переводу средств из статьи «пленники» в статью «резиденты»; кроме того, они собирали новые пошлины с французских судов. Все же, возможно, их осуждали слишком безоговорочно. Не заключается ли действительная причина враждебного к ним отношения в их верности папской булле «In coenam domini», которая запрещала продавать неверным все, что требуется для мореходства, а также в их оппозиции к контрабандному провозу оружия, обогащавшему французских резидентов? Как бы то ни было, одни были людьми типа Жана Ле Ваше, прибывшего в Берберию 28-летним молодым человеком, которым восхищался дей Туниса, с уважением выслушивал диван в Алжире, и который относился к своему делу с такой страстью, что однажды воскликнул: «Если бы с одной стороны передо мной открылся путь на небо с разрешением идти туда, а с другой — путь в Алжир, я скорее пошел бы по последнему»; он умер мученической смертью из-за своей любви к миру. Совершенно иными людьми были гротескный и низкий Дюмулен в Тунисе или претенциозный и тщеславный шевалье д'Арвьё в Алжире, которые намеревались отомстить за свои неудачи, побуждая Францию к войне.

Французским резидентам, этим вечным сторонникам применения силы, удалось вовлечь Кольбера в экспедиции против варварийцев; они рекомендовали ему «занести над ними дубину». Кольбер посылал экспедиции не тогда, когда хотел этого, а тогда, когда позволяло положение в Европе. Пока император сидел на месте, отношения с турками портились, а против варварийцев посылались морские эскадры. Война в Голландии повлекла за собой примирение французов с неверными (1672 год). В период между Нимвегенским миром (1678 год) и войной Аугсбургской лиги король возобновил политику запугивания, что нашло свое отражение в экспедициях Дюкэна в Архипелаг (1681–1684 годы) и бомбардировках Алжира и Триполи. А когда в 1688 году начался период испытании, Франция высказалась за сердечные отношения с мусульманами.

Кольбер мог бы добиться не только мира, но и формального союза. Он не захотел этого не из побуждений чистой совести, а из боязни остаться без пополнений для гребных команд на галерах. По тем же соображениям он отказался от возможного соглашения с Мулай Исмаилом. Но превыше всего были, конечно, заботы о величии короля. Наглые ответы Мулай Исмаилу и требования Дюкэна, бомбардировки Сале, Алжира и Триполи отвечали одному и тому же замыслу — продемонстрировать перед варварийцами презрение Людовика XIV, а перед европейскими державами — мощь военно-морских сил и их превосходство над англичанами и голландцами. Хотя король и не смог унизить варварийцев, как он хотел, ему все же пришлось пойти на сближение с ними, не отказываясь, впрочем, от своих претензий. Столетний договор, подписанный комиссаром военно-морских сил Гийомом Марселем (1689 год), свидетельствовал о том, что король отказался от Священной войны ради политических и коммерческих преимуществ. Христианнейший король сделал окончательный выбор между крестовым походом святого Винцента де Поля и меркантильным реализмом Кольбера.

В конце XVI века Алжирское регентство достигло границ, которые оно сохраняло вплоть до 1830 года. В течение всего XVII века непрерывно происходили ожесточенные столкновения с Шерифами и Мурадидами. Смерть Ульдж Али положила конец турецким притязаниям, но не интригам в Марокко. С тех пор Алжир действовал главным образом при посредстве религиозных деятелей или помогал восставшим. Так, например, раис Гайлан получал поддержку турецких нотаблей. Конфликт принял острый характер во время наступлений Мулай Исмаила, которые были отражены деями Шабаном (1691 год) и Хадж Мустафой (1701 год).

Тунисцы также были вовлечены в конфликты с Алжиром, но дей Шабан сорвал их вторжение в провинцию Константины и посадил правителем в Тунисе одного из своих клиентов (1681 год). Три года спустя он снова выступил в его поддержку, разбил его противников у аль-Кефа и вернулся в Алжир с богатой добычей (1694 год). Действуя совместно с Мулай Исмаилом, бей Мурад по пытался взять реванш, но был разгромлен между Сетпфом и Константиной (1700 год). Независимость Туниса, казалось, была поставлена под угрозу, и дей Хадж Мустафа вознамерился уже завоевать его. Сначала он было победил Ибрахима, но затем сам потерпел страшное поражение от Хусейна ибн Али и отошел к Алжиру, где был свергнут мятежниками и обезглавлен (1705 год). Войны, которые происходили между Марокко и двумя регентствами в течение XVII века, в целом носили эпизодический характер. Они не приводили к каким-либо заметным изменениям в Магрибе, но вследствие вызываемых ими дворцовых переворотов способствовали неустойчивости власти как в Алжире, так к в Тунисе.

V. Алжир деев и хусейнидский Тунис

Упадок Алжира. В XVIII веке Алжир лишился былого благополучия. Договоры с державами, нападения вражеских эскадр и нехватка опытных экипажей для пиратских судов резко ухудшили дела корсаров. В течение девяти лет за четверть века (1765–1792 годы) добыча не достигала 100 тысяч франков. Флот, состоявший в 1724 году из 24 судов, за 60 лет сократился до восьми барков и двух галиотов (1788 год). Раис Хамиду, выходивший в море вплоть до 1815 года, благодаря европейским войнам, которые последовали за французской революцией, вновь увеличил флот до 30 судов. Непрерывные эпидемии чумы и периодические голодовки из-за засух ускорили упадок Алжира. В одном только 1787 году Алжир потерял около 17 тысяч жителей; летом 1817 года там ежедневно умирало по 500 человек. Если к этому прибавить восстания, которым содействовала политическая анархия, то станет ясно, почему в начале XIX века население Алжира сократилось примерно до 30 тысяч человек. В оджаке было всего 6 тысяч человек. В 1788 году число пленников дошло до 800, затем в 1816 году вследствие возобновления пиратского промысла вновь выросло до 1642 человек, а когда французы взяли город, их было только 122.

Торговля страдала от обнищания Алжира. Если европейцы и находились там в большей безопасности, то возможностей обогащаться у них стало меньше, чем в героические времена. Дей, прибрав к рукам деловую Жизнь, мешал ее развитию. В середине XVIII века существовало только две или три французские фактории, которые вскоре уступили место одной марсельской фирме называвшейся «Французский дом», которая монополизировала экспорт. Да и та с трудом выдерживала конкуренцию знаменитой Африканской компании.

Алжир и Тунис под властью турок

Положение африканских концессий, сохранивших три фактории — в Ла-Кале, Боне и Колло — и свободно экспортировавших (с 1714 года) зерно, постепенно улучшалось. Министру Морепа удалось заинтересовать в их развитии торговую палату Марселя и поставить компанию, отныне ставшую королевской, под строгий правительственный контроль (1741 год). К 1776 году компания достигла такого расцвета, что приказала выбить медаль, на которой была изображена Африка, держащая в руках рог изобилия, из которого сыпались колосья. Надпись на медали восхваляла обогащение Марселя благодаря африканской торговле (Aucta libycis opibus Massilia).

Экспорт других стран не прогрессировал. В 1775 году Рейналь отмечал, что шведы, датчане, голландцы и венецианцы давно уже отказались от борьбы. Оставались англичане, единственная фирма которых, значительно более слабая, чем марсельская, непрерывно хирела. Алжир, однако, по-прежнему поставлял некоторые товары в Гибралтар.

Если Марсель занимал первое место в экспорте, то в алжирском импорте благодаря евреям верх одерживал Ливорно. В 1822 году по Регентству в целом безусловно находились на первом месте англичане, на долю которых приходилось около половины всей стоимости товаров. В целом товарооборот Алжира достигал к 1830 году приблизительно 5 млн. франков, что было довольно посредственным результатом.

Внутренняя торговля еще кое-как держалась в первой половине XVIII века. В Алжире был ряд отраслей ремесленного производства, сбывавших свою продукцию в провинции и существовавших вплоть до 1830 года. Торговля и промышленность постепенно хирели по мере обнищания и уменьшения численности населения.

Деи Алжира — деспоты без свободы. Лишенный доходов от пиратства, Алжир взялся за эксплуатацию страны. С установлением власти деев Регентство превратилось в выборную, но абсолютную монархию. С 1689 года дело выдвижения дея перешло в руки офицеров янычарского войска. Для кандидата на верховную власть не требовалось никаких определенных условий. Пока хозяином выборов была таифа, она назначала раисов, но начиная с пятого дея оджак высказывался за того или иного кандидата, в зависимости от случайных обстоятельств. Во всяком случае, большинство избранных были из числа ходжат аль-хайлъ, ага или хазнаджи. Али Мельмули (1754–1766 годы) раньше был погонщиком ослов, но стал агой. Часто выборы являлись фикцией. Из тридцати деев, сменявших друг друга в 1671–1818 годы, четырнадцать были навязаны в результате мятежей, возникавших после убийства их предшественников.

Дей был самодержцем, так как его власть лишь теоретически ограничивалась советом (диваном). По своему выбору он назначал пять министров: ведающего государственным казначейством (хазнаджи), командующего сухопутной армией (ага аль-мехалла), министра морского флота (укил аль-хардж), управляющего его домом, попечителя выморочных имуществ (бейт аль-мальджи) и сборщика даней, называвшегося «секретарь по коням» (ходжат аль-хайль); этим лицам помогали личный казначей дея (хазнадар), секретари (ходжа) и судебные исполнители (шауши). Дей старался не собирать министров и по возможности не принимал их; он предпочитал сноситься с ними через дворцового переводчика.

Одна из его главных обязанностей состояла в том, чтобы творить правосудие. Турки и коренное население были подсудны не одним и тем же судам и подчинялись не одной и той же полиции. Турки ханифиты представали перед кади своего толка, тогда как мавры, оставшиеся маликитами, обращались к своему кади. В уголовных делах турок судил ага, а мавров — его помощник, кяхья. Наконец, для турок были одни полицейские (шауши), для мавров — другие. Приговоры к наказанию палками и к штрафам приводились в исполнение немедленно; обезглавливали преступников перед залом совета; удушение или сажание на кол производилось у ворот Баб-Азун; костры, предназначавшиеся для вероотступников и евреев, устраивались на молу или у ворот Баб-аль-Уэд. Гражданские дела дей направлял кади, а в некоторых случаях — маликитским или ханифитским муфти. Послеполуденное время посвящалось государственным делам, g эти часы дей принимал высших чиновников, вел дипломатические переговоры или же, если к тому был случай, высказывался за войну или мир, причем его суждение было окончательным.

Из уважения к фикции равенства дей не получал никакого цивильного листа, ничего, кроме высокого жалованья янычаров, но плата за инвеституру с должностных лиц, и прежде всего беев, дары консулов или государей, доля в пиратской добыче или в прибылях тех предприятий, в которых дей участвовал, — все это приносило ему обильные побочные доходы. В случае убийства дея его имущество, часто довольно значительное, переходило в государственную казну.

Часть своих богатств деи тратили на благочестивые цели. Мухаммед ибн Осман (1766–1791 годы), который был самым замечательным деем XVIII века, построил по соседству с дворцом мечеть Джама ас-Сайида, молельню повелителей Регентства. Ее напрасно поспешили снести в 1830 году. Та же участь едва не постигла мечеть Рыболовства.

Мечеть Кечава была построена преемником Мухаммеда ибн Османа — Баба Хасаном (1794 год). Она стала неузнаваемой в результате перестройки, имевшей целью превратить ее в собор; но в живописном виде ее сохранились следы восьмигранного купола, перекрывающего четырехугольное в плане помещение, каждая сторона которого равна 11,5 метра, а также следы ее боковых галерей и остроконечных арок, покоящихся на колоннах с капителями в виде луковиц. Той же эпохой датируют погребальную мечеть Сиди Мухаммеда ибн Абдаррахмана, прозванного Бу Кобрин, на кладбище Хамма; его называли человеком с двумя могилами, так как жители одного кабильского селения также утверждают, будто он погребен в их селении. Последний дей, Хусейн, построил две мечети касбы и перестроил мечеть Джама Сафир, которая имеет только три галереи, так как нет галереи позади вдоль киблы.

Все эти алжирские мечети, «основной чертой которых является центральный зал под восьмигранным куполом обрамляющие его галереи» (Ж. Марсэ), по всей вероятности, испытали влияние анатолийской архитектуру.

Могущество не предохраняло дея от опасностей. По существу, этот тиран был пленником, над которым непрерывно висела угроза смерти. Сразу же после избрания он принадлежал государству, которое разлучало его с близкими, так как этикет не позволял дею вести семейную жизнь в собственном доме, где ему разрешалось провести только один день после полудня и одну ночь в неделю. Многие деи являлись людьми достойными и почти все — свирепыми. Дело в том, что, подобно священнослужителю из Неми, им казалось, будто вокруг бродят соперники, стремящиеся их убить, чтобы занять их место; эта навязчивая идея толкала даже самых добродушных на жестокие поступки.

Чтобы избежать трагических вспышек янычарского гнева, Али Ходжа покинул в 1816 году Дженину и переселился в крепость касбы. Там находились его жилые апартаменты и гарем, а под одной из галерей нижнего этажа — зал для аудиенций. Несколько вглубь от деревянной галереи, построенной на втором этаже, находился бельведер, где, по преданию, происходила сцена «удара веером».

Испанский историк Хуан Кано справедливо характеризовал дея как «человека богатого, но не распоряжающегося своей казной; отца без детей; супруга без жены; деспота без свободы; короля рабов и раба своих подданных».

Управление Регентством. Управление турок было промыслом, из которого они стремились извлечь как можно больше выгод.

Провинция Алжир являлась личным доменом дея (дар ас-Султан). Управление ею он осуществлял через выполнявшего обязанности бея ага спахи и четырех турецких каидов. Город Алжир имел особую организацию, находясь под надзором хазнаджи. Каждая этническая группировка, за исключением кабилов, и каждый цех подчинялись начальнику (амину), который под контролем мэра (шейх аль-баляда) пользовался полицейскими и судебными правами. Специальные чиновники ведали фонтанами, рынками, улицами, банями и проституцией. Городская полиция была превосходной.

Остальная часть Регентства состояла из трех провинций (бейликов): Западный бейлик, в котором роль столицы играли поочередно Мазуна (к юго-востоку от Рено), Маскара (1710 год) и Оран (1792 год); Центральный бейлик, или Титтери, с главным городом Медеа; и Восточный бейлик, или Константина. Во главе каждого бейлика стоял бей, назначавшийся деем, который выбирал обычно наиболее щедрого из кандидатов. В своих провинциях беи действовали как независимые государи. Таковы были Мухаммед аль-Кебир в Оране и Хадж Ахмед в Константине. Последний поручил известным мастерам построить дворец, не столько изящный, сколько богатый, украшенный двумя садами и дворами. Деи не доверяли своим наместникам. Дважды в год они передавали халифу, который доставлял им подати, почетный кафтан для бея. Раз в три года беи были обязаны лично доставлять в Алжир подати, взимаемые на основе обычного права. Это было опасным испытанием, во время которого они всегда теряли часть своих богатств, нередко пост, а иногда и жизнь. Тем не менее даже в Алжире дей считался с ними, как об этом свидетельствует рассказ об освобождении Тедената, опубликованный М. Эмери. Бей Титтери являлся особенно опасным вследствие своей близости к столице; поэтому у него было отнято управление городом Медеа, куда ага назначал особого начальника, усложнявшего для бея задачи управления.

Каждый бейлик делился на многочисленные округа (утаны), охватывавшие обычно несколько племен и управлявшиеся комиссарами (каидами), обладавшими гражданскими, военными и судебными полномочиями. Этим каидам подчинялись вожди племен (шейхи), которым в административных делах помогали вожди дуаров. Они должны были наблюдать главным образом за разделом земель и их обработкой и производить раскладку податей, сбор которых они обеспечивали с помощью шейхов. Каиды назначались беем по представлению аги или других высших чиновников, от которых они зависели, и получали печать и красный бурнус. Они всегда избирались из числа турок, тогда как шейхи принадлежали обычно к самому значительному племени утана. Иногда случалось, что в утане было всего одно крупное племя, шейх которого становился каидом. Впрочем, могущественные группировки средневековья распались, а их элементы вошли в состав других образований, Окончательно завершилось слияние арабов и берберов. Второстепенные группы, жившие на скудных землях в стороне от сферы действия турок, как, например, Улед Наиль и Сахари, лучше сопротивлялись переменам и даже значительно выросли. Наконец, появились другие конфедерации на религиозной основе, как, например, Улед Сиди Шейх в Орании.

Для сбора податей и поддержания порядка в своей провинции бей прибегал к помощи племен махзен, освобожденных от неканонических налогов; они «поедали» податные племена (райя) и их соучастие было гарантией их верности. Кроме того, в стратегических пунктах турки разместили военные колонии (змала, множественное число — змул), которые за освобождение от налогов обеспечивали поддержание порядка в соответствующем районе.

Беи не были склонны нарушать обычаи своих подданных при условии, что те покорно платили налоги и беспрепятственно пропускали через свою территорию войска бея.

Восстания и войны. По данным Ринна, фактическая власть деев распространялась лишь на одну шестую часть нынешнего Алжира. Республики Кабилии, кочевые племена Плато и Юга, а также военные или марабутские княжества, как, например, княжества Туггурт и Айн-Махди, жили совершенно независимо. Другие группировки, такие, как Улед Сиди Шейх, были связаны с деями лишь очень слабыми вассальными узами. Правительство могло даже опасаться коалиции племен подчиненной зоны. Чтобы предупредить возможность таких коалиций, оно разжигало соперничество между шерифами и религиозными братствами.

Как бы ловок ни был дей, ему никогда не удавалось держать страну в руках. Кабилы непрестанно восставали, несмотря на установленные турками посты в долине Себау и их вмешательство в борьбу между софами при поддержке местных шерифов. Энергичному дею Мухаммеду ибн Осману (1766–1791 годы) потребовалось несколько лет, чтобы покончить с этим. Еще серьезнее были восстания, спровоцированные в начале XIX века братством Деркава и в той пли иной мере инспирированные фесским султаном Мулай Слиманом. Восстание в Орании поднял марабут Бен Шериф, а деркавский шериф Марокко, Бен аль-Харш, имевший связи с англичанами, призывал к мятежу баборских кабилов. На западе туркам пришлось оставить Маскару и выдержать осаду в Мешуаре Тлемсена, в то время как бей Константины был взят в плен и убит. Вскоре вся страна от Шелифа до марокканской границы оказалась охваченной восстанием. Мало-помалу турки взяли верх, но не смогли помешать появлению новых многочисленных очагов мятежа. В 1810–1815 годы баборские кабилы флисса, бейлик Титтери, к которым присоединились тунисцы, били турок со всех сторон. К деятельности Деркава присоединились марабуты Тиджанийя из Айн-Махди, особенно когда они получили уверенность в покровительстве нового марокканского шерифа, Мулай Абдаррахмана. Между Францией и Регентством разразился конфликт, когда дею еще не удалось восстановить свою власть.

Борясь на западе с интригами марокканцев, деи на востоке сделали попытку подчинить Тунис силой оружия, используя хусейнидские междоусобицы. После захвата и разграбления Туниса они вынудили беев платить им ежегодную дань (1756 год). Конфликты, которые в течение 65 лет вызывались стремлением беев к независимости, прекратились только благодаря посредничеству Порты (1821 год).

Державы воспользовались упадком Алжира и заставили его уважать свои флаги скорее деньгами и подарками в натуре, чем при помощи военно-морских сил. Семь держав — Соединенные Штаты, Голландия, Португалия, Неаполитанское королевств о, Швеция, Норвегия и Дания — согласились даже платить ежегодную дань. В XVII веке лишь одна Испания пыталась нападать на Алжир. Это были последние усилия в ее алжирской политике. Еще во время войны за испанское наследство она лишилась Орана и Мерс аль-Кебира (1708 год), и ей пришлось ждать почти четверть века, чтобы вернуть их снова (1732 год). Важнейший пресидио, Оран, в котором в конце концов насчитывалось около 10 тысяч жителей, стал гарнизонным городом, где старались соблюдать мадридский этикет, за что его не без пафоса стали назвать Малым двором (Corte chica). Войска продолжали совершать набеги в радиусе сотни километров и заставляли покоренные племена (los Moros de paz) платить подать зерном (romia). Но, несмотря на ромию и на закупки у туземцев, снабжение по-прежнему зависело от поставок из испанских портов, и экономические кризисы пусть менее трагические, чем во времена графа д'Алькодета, бывали все же еще весьма серьезными. Быть может, для ликвидации этих затруднений О'Рейли высадил близ Харраша экспедиционный корпус из 25 тысяч человек, которому на другой же день пришлось эвакуироваться после потери десятой части своего личного состава (8 июля 1775 года). Несомненно, эти же трудности побудили дона Анхело Барсело дважды производить бесполезную бомбардировку города (август 1783 года и июль 1784 года), за которой последовало подписание обременительного для Испании договора. Эти неприятности усилили пессимистические настроения в некоторых испанских кругах, враждебно относившихся к африканским операциям. Разрушившее Оран землетрясение (октябрь 1790 года) было тем провиденциальным событием, которое, несомненно, позволило этим кругам оказать давление на короля. Как бы то ни было, испанцы уступили город алжирскому дею (12 сентября 1791 года) и в следующем году эвакуировали его.

Начиная с 1792 года отношения между Регентством и Европой значительно осложнились. Конечно, Африканское агентство могло за счет государства продолжать эксплуатацию бывшей компании, упраздненной Комитетом общественного спасения (19 плювьоза II года = 8 февраля 1794 года). Конечно, республика была очень рада принимать от дея хлебные поставки и беспроцентные ссуды. Однако Наполеон помышлял уже о возврате к политике Людовика XIV. Если ему и не удалось осуществить свой проект, то он все же послал в Алжир для проведения съемки и изысканий на месте майора инженерных войск Бутена (июль 1808 года), представившего замечательный доклад, из которого экспедиционный корпус 1830 года извлек много полезного.

Сразу после падения империи Франция отказалась присоединиться к проектам ликвидации пиратства, принятым Лондонскими конференциями (1816 год). Усилению морской гегемонии Англии она предпочитала сохранение пиратства. Конгресс в Экс-ла-Шапелле привел лишь к тому, что от имени Европы к дею были направлены французский и английский адмиралы, которых он принял с иронией. Державам оставалось действовать одиночку. Так, например, Соединенные Штаты добились более выгодного договора при помощи пушек (1815 год). Наиболее энергичные действия предприняла английская эскадра лорда Эксмауса и голландского адмирала Ван Каппелена, которая под прикрытием парламентерского флага проникла в порт, обрушила на флот и город 34 тысячи снарядов, но натолкнулась на энергичное сопротивление, стоившее ей 883 человек (27 августа 1816 года). Девять лет спустя безрезультатную попытку сделал адмирал Нил (1825 год). Оборона Алжира выдержала и на этот раз. Регентство могло бы еще долго просуществовать, если бы финансовые махинации, жертвой которых стал дей, и подозрительные действия консула Деваля не привели к знаменитой сцене «удара веером» (30 апреля 1827 года); в результате, исходя из потребностей внутренней политики, Франция три года спустя направила в Африку экспедицию, действия которой закончились взятием Алжира (5 июля 1830 года).

Хусейнидский Тунис. XVII век вызвал глубокие преобразования в Тунисе. Беи из семьи Мурадидов создали фактически наследственную власть; знатные арабские и берберские семьи обосновались в центре и на юге страны; Регентство отстояло свою независимость в борьбе с Алжиром. Начиная с XVIII века Хусейниды официально учредили наследственную монархию, но им приходилось бороться против господства Алжира и особенно против растущего засилья европейских держав, завязывая вместе с тем регулярные отношения с ними.

Основатель династии Хусейн, человек осторожный, энергичный и умный, не довольствовался тем, что ага провозгласили его беем (1705 год)., и добился того, что специальное собрание признало за ним право передавать свою должность по наследству (1710 год). В его царствование Тунис переживал период подлинного экономического процветания. В 1724 году Пейсоннель отмечал, какое значение приобрели сырье, идущее на изготовление шеший, экспорт зерна, кож, губок и фиников, а также прибытие караванов из Марокко и Феззана. В стране было много иностранных резидентов. Основным препятствием для торговли была «скупость бея, который монополизировал торговлю и продавал все товары по чрезмерным ценам». Вместе с тем иностранцы едино, душно восхваляли деловую честность туземных торговцев. Бей заключил договоры с Францией (1710 и 1728 годы), Англией (1716 год), Испанией (1720 год), Голландией (1728 год) и Австрией (1725 год). Таким образом он связывал себя международными соглашениями без всякого вмешательства и помимо Порты. Но его воздействие на корсаров оставалось ограниченным, что повлекло за собой двукратную посылку французских эскадр к Ла-Гулету (1728 и 1731 годы).

Положение страны сначала было превосходным. «Дороги, — писал Мухаммед Сагир, — стали безопасными, и страна процветает… виллы и сады снова заселились, в загородных местностях построено бесчисленное множество дворцов, чего не было в предшествующие эпохи». Хусейн надстроил крепостную стену Кайруана и придал ей нынешний вид, построил несколько медресе и целый ряд общественно полезных сооружений.

Но мятежи его племянника Али паши, который был лишен власти сыновьями бея от одной генуэзской пленницы, вызвали серьезные беспорядки (1729 год). При поддержке алжирцев сын Али в течение пяти лет блокировал бея в Кайруане, в конце концов захватил его и отрубил ему голову (18 мая 1740 года).

Новый бей (1740–1756 годы) был недоверчив и стремился к самостоятельности. Он не скрывал это от консулов и дал им понять, что хочет быть хозяином в своем доме. Он не без основания подозревал, что французы поощряют восстания, и проявлял личную вражду к консулу, который в отношениях с одной женщиной вел себя более чем двусмысленно. Поэтому бей в конце концов порвал отношения с Францией (1741 год). Поведение Африканской компании также усиливало его раздражение. Действительно, он перехватил письмо директора компании Кабо Негро — Фугаса, разоблачившее план завоевания Табарки, от которой Ломеллини хотели избавиться. «Занятие острова не только значительно расширило бы французскую торговлю; обладание этим важным постом позволило бы Франции, кроме того, диктовать свою волю бею Туниса и всем властям Берберии» (П. Массон). Программа Фугаса была близка к программе Сансона Наполлона и обнаруживает те же империалистические замыслы. Бей предупредил нападение, завладев сначала крепостью, а затем Кабо Негро. Тогда один лейтенант с французского корабля попытался закатить остров врасплох, но был пойман. Чтобы успокоить бея, Фугас был официально смещен с поста, но за ним оставили фактическое руководство в Ла-Кале, что являлось очевидным доказательством того, что французское правительство благосклонно отнеслось к его попытке завоевать остров. Гражданская война в Тунисе и щедрость французского уполномоченного при переговорах, подкрепленная присутствием фрегатов, заставили Али пашу подписать мирный договор, который восстановил концессии, но обязал консула Франции подчиняться церемониалу целования руки (9 ноября 1742 года).

Бей заботился о нуждах страны, строя в основном школы. Среди его медресе, образцом для которых служили египетские «мадрасы», объединявшие вместе учебные помещения, гробницу основателя и общественный фонтан, самой интересной по планировке является Башига в Тунисе. Старый хафсидский дворец в Бардо он дополнил залами, которые иногда отделывались по-европейски и располагались вокруг двух дворов с портиками.

В последние годы царствования Али паши спокойствие было нарушено мятежом его сына. Алжирцы воспользовались этим, чтобы вторгнуться в Тунис. Не встречая сопротивления, они вступили в столицу, схватили и обезглавили бея и возвели на трон одного из сыновей Хусейна — Мухаммеда, которому пришлось согласиться на уплату дани (1756 год).

Мухаммед правил всего три года, в течение которых ему удалось восстановить мир в Регентстве. Хвалили его прямоту, доброту и успехи его дипломатии в отношении как тунисцев, так и иностранцев. Его брат Али бей (1759–1782 годы) оказался человеком замечательного ума. Невзирая на усилия англичан, ободренных успехами в Семилетней войне, он не проявлял никакой враждебности к французам, за которыми признал монополию на ловлю кораллов у своих берегов и право открыть торговую контору в Бизерте (1768 год). Кратковременной разрыв был вызван французской аннексией Корсики, что задевало интересы Туниса. Этот разрыв был последним. Вместо Кабо Негро, откуда туземцы прогнали резидентов ружейными выстрелами, и Бизерты, которую требовала компания (1770 год), бей предоставил ей остров Галит (к северо-востоку от Табарки) и лицензию на четыре торговых конторы по обе стороны мыса Бон (1781 год). Своим привилегированным положением Франция была обязана в основном зятю и первому министру бея Мустафе Ходже, благодаря управлению которого Тунис вернулся к хорошим временам.

Сын Али — Хамуда бей (1782–1814 годы), юный 23-летний государь, независимый и пылкий, успешно противостоял европейскому проникновению. Он порвал с Венецией, которая бомбардировала Сус (1784 год) и почти целиком разрушила Ла-Гулет (1785 год), хотя и не поставила его на колени. Хамуда бей согласился также на переговоры с Испанией, но на условиях, невыгодных для нее (1790 год). Он порвал вассальные отношения с Алжиром, двукратные нападения которого провалились (1807 и 1813 годы), и послал армию на помощь свергнутому паше Триполи. Между прочим, в это же время, воспользовавшись мятежом янычаров, он при поддержке населения расформировал их (1811 год). С Францией у него возникли только три кратковременных конфликта. Это была эпоха расцвета французской торговли; благодаря провансальским caravaneurs, каботаж которых непрерывно возрастал, она превзошла торговлю всех других наций, включая торговлю евреев. Это привилегированное положение было подорвано войнами Революции и Империи.

В течение своего долгого правления Хамуда построил недалеко от касбы большой дворец Дар аль-Бей, приемный зал которого по форме напоминал букву Т; широкий, с большим альковом, он, возможно, был декорирован марокканскими мастерами. Хамуда построил также Дворец Махчуба, киоск которого был перенесен в парк Бельведер. Его могущественному министру Юсефу Сахибу ат-Таба мы обязаны мечетью на площади Хальфауин; ее аркады, разделяющие девять нефов, крытых цилиндрическими сводами, и некоторые другие характерные черты свидетельствуют о европейском влиянии, которое проявилось здесь еще сильнее, чем в других современных постройках.

После трехмесячного правления Османа на престол вступил его брат Махмуд бей, сын Мухаммеда бея (1814–1824 годы); под нажимом европейских держав он вынужден был отменить рабство, несмотря на экономические пертурбации, которые могло бы повлечь за собой это внезапное мероприятие (1819 год). Махмуд бей понял необходимость сближения с оджаком, чтобы противостоять нажиму европейских держав, но два года спустя оба Регентства все же подписали окончательный мир, хотя и без особого восторга (1821 год). Приход к власти Хусейн бея (1824–1825 годы) не внес изменений в политику, которую проводил его отец. Новая фаза во франко-английском соперничестве привела к тому, что Англии, которая предлагала более высокую арендную плату, была предоставлена концессия на ловлю кораллов у Табарки и побережья. Уничтожение тунисского флота французскими судами при Наварине вызвало в Тунисе чувство неприязни (1827 год). Бей все же не воспользовался разрывом между Францией и Алжиром для проявления этих чувств. Как и марокканский шериф, с которым он сносился при посредстве нищенствующих марабутов, бей радовался невзгодам соседнего Регентства. Поэтому он придерживался самого полного нейтралитета и даже посылал в Париж сведения о внутреннем положении Алжира. Тогда никто не мог подозревать, что экспедиция 1830 года приведет к постоянной оккупации Алжира, а затем страны в целом и тем более к завоеванию Туниса и Марокко.

Заключение. Судьбы двух Регентств, основанных турками в Северной Африке и почти с самого начала разъединенных, были весьма различны. В Тунисе — стране древней цивилизации — турки мало-помалу сливались с местным населением; можно сказать, что в начале XIX века это было уже сделано и что хусейнидская династия стала тунисской династией. Если отвлечься от некоторых терминов административного словаря и некоторых турецких обычаев, то бея и его должностных лиц можно уже было рассматривать как прирожденных тунисцев.

Иначе обстояло дело в Алжире, где завоеватели вплоть до 1830 года жили как бы вне пределов страны. Одна из причин этого, несомненно, заключалась в том, что турки интересовались морем больше, чем самой страной; но надо сказать также, что цивилизация Алжира была слишком бедной, чтобы «завоевать ее гордого победителя», и что берберы, оставшиеся самими собой и жившие в районах, где обосновались турки имели гораздо меньше общего с людьми Востока, чем арабизированное население Туниса.

Короче говоря, хотя вначале обе эти области были подчинены одной и той же власти, пути их очень быстро разошлись; одна осталась завоеванной страной, не проявлявшей к победителю никакой враждебности, но и не вступавшей с ним в действенный контакт, а другая постепенно ассимилировала пришельцев и содействовала превращению их в тунисцев, похожих на других жителей страны.

Глава VII.

Общий обзор

Когда в 1830 году французские войска высадились в Сиди-Ферруше, ислам вот уже двенадцать столетий, как прочно обосновался в Северной Африке. Если мусульмане в начале своих завоеваний встретили ожесточенное сопротивление берберов, то африканское христианство, видимо, не оказывало сколько-нибудь энергичного противодействия исламу; иудаизм как доктрина — если допустить, что Кахина была еврейкой, — столкнулся с новой религией и с успехом ей противостоял, поскольку автохтонные еврейские общины существуют и поныне, тогда как автохтонные христианские группировки Африки исчезли к концу XII века. Тем не менее за три или четыре века ислам стал религией подавляющего большинства жителей Магриба и отметил их, быть может, неизгладимой печатью. Он придал свой стиль жизни всем городам страны, а также наиболее доступным ее районам; в горных же районах, защищенных самой природой, он оказал влияние на верования, но не на обычаи, которые остались прежними.

Однако при соприкосновении с берберским населением ислам приобрел ряд характерных особенностей: можно говорить о магрибском исламе точно так же, как говорят бретонском или испанском католицизме. Магрибский ислам почти не знал борьбы вероучений: шиизм первых Идрисидов, а затем Фатимидов не оставил и следов; альмохадское учение, столь живучее вначале, улетучилось неизвестно каким образом. Лишь один хариджизм сохранился до наших дней в двух берберских общинах: в Мзабе и на острове Джерба. Однако эти две «шероховатости» не могут сколько-нибудь существенно изменить общей картины. Впрочем, эти две неправоверные общины живущие как бы на окраинах Магриба, в отдаленных и негостеприимных районах, никогда не вступали в открытую борьбу с окружавшими их правоверными. Более того, Магриб почти целиком следует одной юридической школе — маликизму; ханифитской школы придерживаются лишь потомки турок, обосновавшиеся в Алжире и Тунисе; они образуют немногочисленные группы в некоторых главных городах обеих стран.

Оставаясь в стороне от крупных богословских споров, мусульманская религия в Магрибе все же претерпела некоторые изменения. В ходе этих изменений она приобрела антропоморфическую окраску, отрицать которую невозможно. Значительного развития достиг культ святых, о чем свидетельствуют как ежедневные посещения особо чтимых гробниц, так и ежегодные празднества (муссем), когда отмечают день смерти святого, а также сборники рассказов о жизни святых, распространившиеся начиная с XV века по всей Северной Африке. В ряде случаев эти святые ассоциируются с деревьями, источниками, вершинами до такой степени, что нет никаких сомнений в том, что культ мусульманского святого наслаивается на чрезвычайно древние культы, верность которым сохранили берберы. Впрочем, этот анимизм минувших веков нашел очень удобную питательную среду в вере в духов (джнун), которую допускает мусульманская ортодоксия.

Кроме этих более или менее явных пережитков древних культов, магрибский ислам, особенно с XV века, характеризуется расцветом народного мистицизма. Эта религия сердца зародилась отнюдь не в городах, не в утонченном мозгу богословов и юристов, а в деревнях, в умах людей простой и горячей веры. Постепенно она распространилась в форме религиозных братств, группирующих приверженцев одной и той же мистической системы или, как говорят, одного и того же «пути». Есть скромные братства, объединяющие всего несколько десятков приверженцев в очень маленьком районе; другие охватывают большую часть Северной Африки, а иногда и всю страну; некоторые братства очень популярны и переходят к фиглярству, как, например, слишком хорошо известное братство Айсауа; иные образуют очаги мистической науки и привлекают самые рафинирование умы. При нынешнем состоянии наших знаний невозможно точно установить роль братств в истории Магриба несомненно только, что она была очень крупной, о и ем свидетельствует восстание Деркава в Орании против турок в конце XVIII века.

Нельзя обойти молчанием престиж людей, которых считали носителями барака — того божественного благословения, которое распространяется как на мирское, так и на духовное. Носители барака — это те, которых мы обычно называем марабутами, но которых чаще называют словом вала (друг [бога]). Их окружают близкие и ученики; одному из них они передают барака, и после их смерти он продолжает учить и совершать чудеса. Зона их влияния обычно очень ограниченна, но в случае волнений и анархии она может значительно расшириться: в середине XVII века марабуты Дилы чуть было не захватили власть над всем Марокко. Их соперниками по части барака являются шерифы, или потомки Пророка. Со времен Идриса I и Обейд-Аллаха шерифы пользовались большим уважением на всех ступенях социальной лестницы и по всему Магрибу; в конце концов они взяли в свои руки руководство Марокко, и теперь трудно было бы представить, что его государь не является шерифом. В Алжире и Тунисе их влияние не так сильно, но все же оно никогда не было столь слабым, чтобы им можно было пренебречь.

Наконец, магрибский ислам представляется чрезвычайно статичным; со времен альмохадского движения, то есть с середины XIII века, доктрина и практика ислама остались почти без изменений. Следует отметить только одно новшество: день рождения Пророка стал официально отмечаться меринидским султаном Абу Якубом, и все население Магриба охотно приняло этот праздник. Иго отмечают почти на том же уровне, что и два канонических празднества: прекращение поста — аль-Ид ас-Сгир и праздник жертвоприношения — аль-Ид аль-Кебир [иначе, курбан-байрам]. Но столь значительное движение XVIII века, как ваххабизм, несмотря на усилия марокканского султана Сиди Мухаммеда ибн Абдаллаха не нашло в Магрибе никакого отклика.

Итак, ислам восторжествовал в Северной Африке; он формировал ученых и привлек к себе почти все население до такой степени, что даже самые невежественные и наиболее чуждые правоверной обрядности люди охотно отдали бы жизнь в защиту своих рудиментарных верований; ислам придал стиль восточной жизни стране, которая в течение всего римского периода жила на западный лад и, по всей видимости, хорошо чувствовала себя при этом. Но даже в то время, когда ислам еще не привился как следует в Магрибе, он замыкался в самом себе, терял контакт с восточными школами и общинами, проникался древними верованиями и старинными обычаями берберов, становился бесплодным под воздействием маликитской казуистики. В целом это ислам, оставшийся здоровым в своей основе, но суженный и несколько деформированный в процессе многовекового служения жителям Магриба.

Победа ислама не повлекла за собой победы арабов: их господство над Северной Африкой в целом не продолжалось и пятидесяти лет; в середине VIII века оно прекратилось во всей западной части Магриба; то же самое произошло в Ифрикии полтора столетия спустя.

Но любопытная вещь: если политическое засилье мусульманского Востока в Магрибе было кратковременным, то все же именно на Востоке берберы в течение столетий находили своих вождей или обоснование своих действий. Не говоря уже о необыкновенной удаче Омейядов в мусульманской Испании, следует вспомнить, что Ибн Ростем, Идрис ибн Абдаллах, Обейд-Аллах и его предтеча Абу Абдаллах были пришельцами с Востока. Благодаря восточному происхождению, а что касается Идриса и Обейд-Аллаха, благодаря их принадлежности к потомкам Пророка, всем им удалось стать во главе какого-нибудь берберского племени или конфедерации, что в свою очередь позволяло им основывать государства: Ибн Ростем опирался на зената, Идрис — на ауреба, Обейд-Аллах — на котама. Позже, когда берберы перестали подчиняться чужеземцам и стали выделять вождей из своей среды, они опять-таки на Востоке находили пробуждавшие их энергию идеалы. Желание обновить ислам, вдохновлявшее первых альморавидов, родилось из поездки на Восток, точно так же, как Ибн Тумарт создал свое учение во время пребывания на Востоке. Только начиная с Абд аль-Мумина берберы замыкаются от всякого внешнего влияния. Вскоре исчезают также крупные берберские империи и страна мало-помалу вновь становится раздробленной.

Кажется, теперь мы подошли к одной из наиболее твердо установленных констант берберской истории: непреоборимая оппозиция берберов к высшим властям, когда они происходят из их среды, их упорное стремление непосредственно контролировать тех из них, кто пришел к власти, а также их узкий клановый дух, мешающий победившему племени создать одно целое с побежденными, привлекать их к своему делу, — короче говоря, переходить от этнической группировки к государству. Ни одному из берберских вождей не удалось преодолеть стадию клана. Ибн Тумарт пытался сделать это в Тин-меле среди племен, очень близких друг другу по крови, языку и образу жизни. Но как только альмохады вышли за пределы своих гор, они отказались от всякого сотрудничества с теми, кого покоряли, и вскоре семья великого Абд аль-Мумина образовала в недрах победившего клана новый, чрезвычайно замкнутый клан. Только Хафсиды, слишком малочисленные в Ифрикии, чтобы навязать свое абсолютное господство остальному населению, составляют исключение из этого правила. Но и им не удалось основать монолитное государство, потому что арабские племена делали невозможным решение этой задачи. Между тем Хафсиды находились в наилучших условиях, так как Ифрикия по природе является наименее расчлененной страной Магриба; кроме того, с самых отдаленных времен эта область широко открыта для внешних влияний, населена людьми, прибывшими из разных стран света, которые привыкли жить вместе, богата городами и цивилизацией. Однако присутствие арабов-бедуинов подрывало в значительной мере эти благоприятные для развития государства условия.

Со времен Ибн Халдуна ни один историк не преминул подчеркнуть важность арабского фактора в Северной Африке. Медленная, но верная инфильтрация бану хилаль и тех, кто за ними следовал, опрокинула, говорят, политическое равновесие Магриба. Она опрокинула также и главным образом его экономическое равновесие. По своему климату и рельефу Северная Африка призвана быть страной и земледелия и скотоводства. Но как трудно сочетать эти два образа жизни, предъявляющие столь различные требования. Римляне, видимо, отбросили пастушеские племена так далеко к югу, как только было возможно. Любопытно, впрочем, отметить что граница их господства, в той мере, в какой это можно проследить, шла примерно по той демаркационной линии которую можно рассматривать как естественный рубеж между земледелием и пастушеством: спускаясь далеко на юг в Тунисе и в области Константины, граница римской территории приближалась к морю по мере продвижения к западу, а в районе Тлемсена, где пустыня или степь подходят к морю ближе всего, территория, подчиненная римлянам, представляла собой лишь довольно узкую полосу.

Это равновесие, навязанное римлянами, но соответствовавшее потребностям страны, не было нарушено, когда прекратилось владычество римлян. Первые мусульманские завоеватели отнюдь не ликвидировали его, так как это были не пастухи из Аравии, а горожане или оседлые жители Ближнего Востока. Равновесие это не было серьезно нарушено и политической борьбой, последовавшей за мусульманским завоеванием: несмотря на усилия кочевых зената, оспаривавших главенство у оседлых котама, Магриб, как он описан Ибн Хаукалем в середине X века, оставался процветающей земледельческой страной, богатой лесами; если зената и удалось проникнуть на Дальний Магриб, то они все же не смогли всерьез приняться за территории земледельцев гомара, бергвата и масмуда.

Приход арабов-бедуинов снова поставил все под вопрос. Подвергали сомнению их многочисленность, и, вероятно, вполне справедливо, но в пустыне достаточно нескольких тысяч вновь прибывших людей и животных, чтобы жизненное пространство стало недостаточным. По мере прибытия арабов пастушеские племена берберов, занимавшиеся по традиции скотоводством, были оттеснены к западу и к северу, к стране земледельцев. Это движение шло медленно, но верно; мало-помалу козы и овцы оттесняли земледельцев все дальше и дальше, сокращая посевные площади и уничтожая деревья. Можно допустить также, что эта незаметная, но глубокая революция во внутреннем равновесии страны была связана с политическим упадком Магриба в XIII–XV веках.

В XV веке в игру уже существующих сил вмешивается новый фактор — в Африке появляются христиане. До тех пор марокканцы с большим или меньшим успехом принимали участие в защите испанского ислама; поражения Абу-ль-Хасана в 1340 и 1343 годах положили конец их вмешательству. В 1415 году португальцы переправляются через Гибралтарский пролив и впервые со времен арабского завоевания обосновываются на мусульманской земле. В течение долгого времени этот первый успех оставался и единственным, но он тотчас же повлек за собой важные последствия; присутствие в Марокко немусульман, хотя их владения и ограничивались маленьким полуостровом в крайней точке страны, вызвало религиозное движение, несомненно более глубокое, чем движение альмохадов, и тем более значительное, что оно родилось не в уме доктринера, каким был Ибн Тумарт, а в народном сознании. Святые мужи и даже святые жены, призывавшие мусульман защищать свою веру, которой угрожала опасность, сперва стали кишмя кишеть по соседству с Сеутой, в Хабте и Джбеле, но к концу века, по мере того как португальцы продвигались вдоль марокканского побережья, движение ширилось и дошло вплоть до отдаленных районов Дра и Суса, где появились саадийские шерифы. Религиозный пыл получил вскоре такой привкус ксенофобии, что Саадийцы, не колеблясь, заключили союз с испанцами, чтобы лучше бороться с обосновавшимися в Алжире турками, хотя и мусульманами, но чужеземцами, которые угрожали проникнуть в Марокко, тогда как испанцы были уже не опасны.

Начиная с этого момента Марокко перестает принимать участие в жизни Северной Африки: страна все больше и больше замыкается в самой себе, допуская лишь такие контакты, которые совершенно необходимы для чахлой торговли, без всяких связей как с мусульманским Востоком, так и с христианским Западом. Ревниво ограждая свою жизнь от всякого внешнего влияния, Марокко было поглощено почти беспрестанной борьбой, которую вели берберские племена, стремившиеся избавиться от правительственной власти. Эти изнуряющие конвульсии имели своим результатом необычайный застой социальной жизни в то время, когда находящаяся по соседству Европа развивалась ускоренными темпами. Марокко отгородилось от Европы в момент, когда последняя стремительно шла вперед, увлекая в своем вихре весь мир.

В других районах Магриба испанское вмешательство вызывает иные последствия. Мавры из Бужи заключают союз с турецкими корсарами, чтобы попытаться вновь завоевать свой город. Турки пользуются этим, чтобы расположиться в Алжире; оказавшись в свою очередь под угрозой, они обращаются к константинопольскому султану, который посылает им войска и распространяет свой сюзеренитет на занимаемые ими территории. На полстолетия Алжир становится передовым бастионом Османской империи в западном Средиземноморье, одним из «невралгических» пунктов в той грандиозной битве, в которой Карл V противостоит Сулейману Великолепному. В конце столетия турки надолго обосновались в двух Регентствах Алжира и Туниса. Но в то время, как турки в Алжире живут как бы вне пределов страны и довольствуются тем, что ежегодно объезжают ее, чтобы взимать налоги там, где это возможно, турки в Тунисе, столкнувшись с прочно укоренившейся цивилизацией, постепенно сливаются с тунисским населением и основывают династию, которую можно квалифицировать как национальную, — династию Хусейнидских беев. Каковы бы ни были различия в эволюции обоих Регентств, туркам так и не удалось дать новый импульс старому Магрибу. Как тут, так и там победила берберская инертность, и в начале XIX века весь Магриб, замкнувшись в себе, жил по нормам тысячелетней давности, оказавшись не в состоянии эволюционировать к современным формам государственной жизни.

В целом, однако, нельзя отрицать, что мусульманская цивилизация после долгого и трудного периода приспособления подняла берберское тесто и вызвала расцвет блестящей цивилизации, достигшей апогея в эпоху альмохадов. Именно тогда берберы, предоставленные самим себе, постепенно стали впадать в свои междоусобные распри, находя в них, так сказать, удовлетворение и ведя жизнь, которая стала анахронизмом; и все это в непосредственном соседстве с клокочущим от возбуждения миром. Такое соседство вряд ли могло не иметь последствий.

Библиография

I. Работы

Если место издания не указано, имеется в виду Париж.

II. Журналы и издания. Сокращения

Af. fr. ― «Afrique française. Af. fr. (R. C.): Afrique française. Renseignements coloniaux».

A.I.E.O. ― «Annales de l'Institut d'Etudes Orientales».

A.M. ― «Archives marocaines».

B.E.P.M. ― «Bulletin de l'enseignement public au Maroc».

B.S.G.A. ― «Bulletin de la Societe de geographie d'Alger et de l'Afrique du Nord».

B.S.G.O. ― «Bulletin de la Societe de geographie et d'archeologie d'Oran».

E.I. ― «Encyclopedie de l'Islam».

Hesp. ― «Hesperis».

J.A. ― «Journal asiatique».

P.F.L.A. ― «Publications de la Faculte des Lettres d'Alger».

R.A. ― «Revue africaine».

R.E.I. ― «Revue des Etudes Islamiques».

R.H. ― «Revue historique».

R.H.C. ― «Revue de l'Histoire des colonies françaises».

R.H.R. ― «Revue de l'Histoire des Religions».

R.M.M. ― «Revue du Monde Musulman».

R.S.A.C. ― «Recueil des notices et memoires de la Societe Archeologique du departement de Constantine».

R.T. «Revue Tunisienne».

Общая библиография

I. Библиографические работы

1. Северная Африка

Единственной библиографией в полном смысле слова, посвященной Северной Африке в целом, является «Bibliography of Barbary States», которая публиковалась по частям в «Supplementary Papers of the Royal Geographical Society» в Лондоне. Она состоит из четырех частей: I. — R. L. Playfair, Tripoli and the Cyrenaica, s. 1. (London), s. d.; II. — H. S. Ashbee, A Bibliography of Tunisia, London, 1889 (опубликована сначала как приложение к книге: A. Graham and H. S. Ashbee, Travels in Tunisia); III. — R. L. Playfair, A Bibliography of Algeria, London, s. d., [1889] (охватывает только период с 1541 по 1887 год), «Supplement to the Bibliography of Algeria», London, 1898 (охватывает всю историю Алжира до 1895 года); IV. — R. L. Playfair and R. Brown, A Bibliography of Morocco, London, 1892 (с древнейших времен до 1891 года). Этот разрозненный и неравный по качеству материал в настоящее время в значительной части устарел. К сожалению, заменить его нечем.

Наиболее практичными и надежными библиографиями в целом по периоду от арабского завоевания до XIX века (источники и исследования) являются: библиография G. Marçais, избранная и разбитая на 9 периодов в приложении к его книге «Manuel d'art musulman», 1926–1927, I, pp. 431–441; II, pp. 917–929, и библиография Ch. A. Julien, разбитая по периодам и критическая, доведенная до 1930 года в его работе «Histoire de l'Afrique du Nord», 1931. Их можно дополнить по VII и VIII векам: G. Marçais, La Berberie musulmane et l'Orient au Moyen Age, 1946, где в начале каждой главы в сноске указываются источники и исследования; по XI–XIV векам: G. Marçais, Les Arabes en Berberie, 1913, pp. 741–749; по испанской и турецкой оккупации: P. Masson, Histoire des etablissements et du commerce français dans l'Afrique barbaresque, 1903, pp. XV–XXII, и особенно Braudel, Les Espagnols en Afrique du Nord de 1492 а 1577, «R.A.», 1928, pp. 184–233 и 351–428, суждения которого основательно мотивированы. Каждая статья в «Encyclopedie de l'Islam» сопровождается библиографией. Книга J. Sauvaget, L'Introduction а l'Histoire de l'Orient musulman, 1946, весьма ценна для общей истории ислама, но очень лаконична в том, что касается мусульманского Запада.

Наконец, С. Courtois в журнале «Revue historique», t. CXCVIII, 1947, pp. 228–249, a затем в «Revue Africaine», № 412–413 (3e et 4e tr. 1947), pp. 278–300, «Bibliographie de l'histoire de l'Afrique du jvjord des origines а la fin du Moyen Age» (охватывает работы, опубликованные в 1939–1946 годах) дает критическую библиографию, которую он намерен продолжать. За период до 1949 года превосходные ссылки можно найти также в географической книге; J. Despois, L'Afrique du Nord, Paris, 1949, pp. 571–587.

2. Алжир

Полезной является работа Ch. Tailliаrt, L'Algerie dans la litterature française. Essai de bibliographie methodique et raisonnee jusqu'а l'annee 1924, 3177 ссылок которой часто сопровождаются анализом.

С 1931 года в нашем распоряжении имеется также первоклассное пособие «Histoire et historiens de l'Algerie (1830–1930)», опубликованное журналом «R.H.» в «Coll, du Cent.», 1931, в котором видные специалисты дали избранную критическую библиографию работ, имевших большое значение для изучения Алжира и даже Берберии в целом и дающих представление о состоянии тех или иных исторических проблем ко времени публикации: Е. F. Gаutiеr, Le cadre geographique de l'histoire; Ely Leblanc, Le probleme des Berberes, etude d'ethnographie physique; W. Marçais, Un siecle de recherches sur le passe de l'Algerie musulmane; A. Bel, Caractere et developpement de l'Islam en Berberie et plus specialement en Algerie; G. Marçais, L'art musulman en Algerie; F. Braudel, Les Espagnols en Algerie; M. Morand, Les problemes indigenes et le droit musulman en Algerie; G. Esquer, Les sources de l'histoire de l'Algerie.

Существуют также библиографические работы по определенным периодам или определенным вопросам: A. Berque, Essai d'une bibliographie des confreries musulmanes algeriennes, «B.S.G.O.», 1919, pp. 135–174 и 193–244.

Избранную библиографию можно найти в начале каждой главы в книге: A. Bernard, L'Algerie, 1929, и детальную библиографию в приложении к специальным работам: G. Esquer, La prise d Alger, 2e ed., 1929, pp. 553–563; J. Franc, Les sources d'archives, 1926 (опубликованные источники), pp. 9–34; J. Lespes, Alger, 1930, pp. 13–25; Oran, 1938, p. 41; J. Cazenave, Les sources de l'histoire d'Oran, «B.S.G.O.», 1933, pp. 303–379; E. Janier, Bibliographie des publications qui ont ete faites sur Tlemcen et sa region, «R.A.», 1949 (XCIII), pp. 314–334.

3. Тунис

Общая, но довольно точная библиография составлена J. Desроis, La Tunisie, 1930, рр. 204–205.

Ее следует дополнить сведениями J. Roussel de Pina из «Informations bibliographiques», публиковавшимися ежеквартально в жрнале «Bulletin economique et social de la Tunisie» начиная с 1 июля 1949 года.

К этому следует добавить библиографии, указанные в начало и в конце каждой главы в книге «L'Initiation а la Tunisie».

4. Марокко

Первый библиографический сборник, посвященный Марокко, составлен англичанами Playfair and Brown и указан на стр. 370. Его можно дополнить избранной библиографией Budgett Meakin, The Moorish Empire, London, 1899, pp. 449–518, в которой каждое название снабжено аннотацией, и особенно превосходной работой P. de Cenival, Note sur la bibliographie generale du Maroc, «Bull, de l'Inst. des Htes. Et. Mar.», 1920, pp. 10–16, которая отмечает прежние работы, содержащие библиографию, и одновременно дает им оценку. Объемистый том Bauer у Landauer, Apuntes para una bibliografia de Marruecos, Madrid, s. d., [1922]. в котором использованы 1693 карточки G. Robles et Cambronero (до 1912 года), полон ошибок. R. Ricard опубликовал прекрасные исследования о португальских публикациях в журнале «Hesp.», 1927 (VII), рр. 33–51; 1929 (IX), рр. 295–301; 1933 (XVII), рр. 149–152; 1936 (XXIII), рр. 55–66, 1946 (XXXIII), рр. 165–173. Некоторые работы по Марокко содержат ценные справки, в частности, книга Е. Levi-Provençal, Les Historiens des Chorfa, 1923, которая характеризует историческую и биографическую литературу в Марокко с XVI по XX век, а также книга H. de Castries, Les sources inedites de l'histoire du Maroc, в 21 томе; эти тома, изданные в 1905–1951 годах, содержат в сносках множество библиографических указаний и справок.

Первая часть библиографии саадийской династии имеется в специальном номере «Archives et bibliotheques de France», 1926. рр. 1–10. Общую библиографию можно найти в начале каждой главы в «Initiation au Maroc», Зе ed., Paris, 1946, a очень полную библиографию, доведенную до 1949 года, в книге H. Terrasse, Histoire du Maroc.

Марокко долго было единственной страной Северной Африки, где систематически составлялась библиография, дающая не только названия соответствующим образом классифицированных книг и статей, но и ссылки на отчеты; ее публикуют с 1921 года в журнале «Hesp.», сначала P. de Cenival, а затем Ch. Funk-Brentano и О. Lille. Первый отдельный сборник был издан в 1934 году: Р. dе Cenival, Ch. Funk-Brentano et M. Bousser, Bibliographie Marocaine (1923–1933). Этот том дополнен за 1934–1935 годы Ch. Funk-Brentano et M. Bousser «Hesp.», 1909 (XXVI), pp. 321–389; затем за 1936–1939 годы Ch. Funk-Brentano et O. Lille в «Hesp.», 1943 (XXX), pp. 3–122; позже за 1940–1943 годы J. Riche et O. Lille в «Hesp.», 1947 (XXXIV), pp. 103–234.

5. Триполитания

Основные сведения можно найти в «Guida d'ltalia del Touring Club Italiano», XVII, Possedimenti e Colonie, Milano, 1929, pp. 813–815, а более ограниченную, но критическую библиографию в диссертации J. Despois, Le Djebel Nefousa (Tripolitaine), Etude Geographique, Paris, 1935, pp. 328 et 333–338.

6. Разные работы

Обширная библиография встречается в различных томах «Encyclopedie de l'Empire français», подготовленной под руководством E. Guernier, и прежде всего в томах, посвященных Алжиру и Сахаре, Марокко и Тунису. Что касается Сахары, то следует отметить библиографию, опубликованную в трудах Института по исследованию Сахары при Алжирском университете (Institut de Recherches Sahariennes de l'Universite d'Alger), t. V, 1948, и охватывающую 1947–1948 годы; следует пожелать, чтобы аналогичные сведения публиковались и в следующих томах.

II. Архивы и библиотеки

G. Esquer с замечательной научной добросовестностью и точностью составил перечень архивов, библиографий, изданий источников и исторических публикаций, относящихся к Алжиру, который он опубликовал в упомянутой выше книге «Hist. et Historiens». Что касается периода до 1830 года, то основная работа впереди. За исключением «Les Archives du Consulat General de France а Alger», Alger, 1865, изданных Delvoux и представляющих только частичную публикацию, а также «Correspondance des Consuls а Alger (1690–1742)», Alger-Paris, 1890, опубликованной H. de Grammont, также частично, и «La Correspondance des Deys d'Alger avec la cour France (1579–1833)», Paris, 1898, 2 vol., изданной E. Planlel, французские архивы остаются неопубликованными. Что касается турецких архивов, то они почти не изучены, если не считать интересного исследования М. Colombe, Contribution а l'etude du recrutement de l'Odjaq d'Alger dans les dernieres annees de l'histoire de la Regence, in «R.A.», LXXXVII (1943), pp. 166–183.

Что касается Туниса, то ниже даны ссылки на публикации Планте (Plantet) и Граншана (Grandchamp). Моншикуру (Monchicourt) мы обязаны изданием архивных материалов из тунисских и итальянских фондов. По Марокко существует монументальная публикация полковника de Castries, Sources inedites de l'histoire du Maroc, которую после его смерти в 1927 году продолжили P. de Cenival (умер в 1937 году), а затем R. Ricard. В изданных до настоящего времени 21 томе в двух сериях опубликованы архивные документы из европейских фондов: 1rе serie, Dynastie saadienne, France, 3 vol. (1905–1911), Angleterre, 3 vol. (1918–1936), Pays-Bas, 6 vol. (1906–1923), Espagne, 1 vol. (1921), Portugal, 4 vol. (1934–1951); 2e serie, Dynastie filalienne, France, 4 vol. (1922–1931).

III. Журналы

A. Pots опубликовал в «R.T.», 1948, H. 191–200, Etude critique des revues et periodiques de langue française traitant des questions Nord-Africaines et islamiques.

A. Алжир.

В Северной Африке издаются научные журналы, многие из которых ни в чем не уступают аналогичным изданиям Франции. Самый старый и наиболее важный — «Revue Africaine», регулярно выходящий в Алжире с 1856 года. Он издается Алжирским историческим обществом (Societe historique algerienne).

В этом журнале публикуются материалы по археологии и истории Алжира, статьи по арабистике, берберистике, североафрнканской истории и географии. Отчеты, написанные специалистами, иногда не уступают по ценности оригинальным работам. Указатели: 1885 год (1856–1881 годы) и 1924 год (1882–1921 годы).

Основанный в 1880 году «Le Bulletin de la Societe de geographie d'Alger et de l'Afrique du Nord» выходил ежеквартально до 1940 года. Наряду с серьезными исследованиями в нем публиковались статьи и популяризаторские работы по самым разнообразным вопросам. Указатели в номере за 3-й квартал 1906 года (июль 1896 — 31 декабря 1905 года) и 1922 год (1906–1922 годы).

«Le Bulletin de la Societe de geographie et d'archeologie de la province d'Oran, выходящий ежеквартально с 1878 года, освещал равным образом вопросы археологии, предыстории и географии; позднее все большее место отводится историческим трудам. Последний вышедший в свет выпуск носит № 225 (т. LXXI, вторая часть 1948 года). Указатели: 1898 год (1878–1898 годы), 1910 год 1898–1907 годы) и 1930 год (1908–1927 годы).

Следует также упомянуть ежемесячный бюллетень «L'armee de l'Afrique», созданный в 1904 году и переставший выходить в 1929 году вследствие прекращения дотаций военного министерства.

К этим алжирским журналам следует добавить два специализированных периодических издания. Прежде всего «Les Annales de l'Institut d'Etudes Orientales», первый том которого относится к 1934 году, а десятый том опубликован в конце 1952 года. В этом издании можно прочесть ряд научных статей по истории Северной Африки.

Руководимый H. Peres «Le Bulletin des Etudes Arabes» появился в 1941 году; в год выпускается 5 номеров. Он содержит некоторые оригинальные работы и много ценных библиографических указаний.

Б. Тунис.

Основанный в 1894 году и содержавший работы неравной ценности журнал «La Revue Tunisienne» в 1929 году стал выпускать новую квартальную серию, издание которой было прервано в 1943 году. Третья серия содержит два выпуска, опубликованные в 1948 году. Указатель: 1914 год.

Можно упомянуть также о журнале «I.В.L.А.», (с 1937 года ежеквартально), хотя исторических статей в нем мало.

В. Марокко.

В Марокко Institut des Hautes Etudes Marocaines издает с 1921 года «Hesperis»; журнал ведется на довольно высоком научном уровне; он стал продолжением «Archives Berberes» (1915–1921). Указатели: 1936 год (1915–1935 годы) — составляют отдельный выпуск.

«Le Bulletin de l'Enseignement Public au Maroc», издаваемый Управлением народного образования, иногда публикует хорошие популярные статьи, авторами которых являются специалисты.

«Le Bulletin de la Societe de geographie du Maroc», который начал выходить в 1916 году, в 1926 году стал называться «Revue de Geographie Marocaine». Последний выпуск вышел в свет в 1949 году. В этом журнале можно найти хорошие статьи специалистов и полезные библиографические указания.

Г. Франция

История Северной Африки затрагивается в целом ряде французских журналов. До 1940 года ряд важных статей можно найти в журнале «L'Afrique Française», и особенно в его ежемесячном приложении «Les Renseignements Coloniaux». Выход этого журнала окончательно прекратился в период оккупации. За 20 лет существования (1906–1926 годы) журнал «La Revue du Monde Musulman» опубликовал многочисленные исследования о Северной Африке, перечень которых можно найти в объемистом «Index general» (3-й и 4-й кварталы 1926 года). Преемником «La Revue du Monde Musulman» является журнал «La Revue des etudes islamiques», он выходит ежеквартально с 1927 года и носит тот же характер. Издание его было прервано с 1940 по 1946 год. Наконец в журнале «Le Carnet de la Sabretache», основанном в 1893 году, можно найти воспоминания офицеров африканской армии. Указатель: 1906 год (1893–1902 годы).

Д. Другие страны

Из иностранных журналов можно отметить испанский «Al-Andalus», в принципе посвященный испанскому исламу, но часто публикующий серьезные исследования по альморавидам и альмохадам в Испании.

IV. Справочные издания

1. Биографии

Биографии мусульман можно найти в «Enqyclopedie de l'Islam»; это международное издание публикуется в Лейдене на трех языках; ее французским изданием руководили сначала Rene Basset, затем Henri Basset и наконец Е. Levi-Provençal. Она состоит из 4 томов и приложения (1908–1937 годы). Готовится новое издание. Что касается современного Марокко, то можно с успехом использовать примечания де Кастри и его преемников, опубликованные в «Sources inedites», и особенно биографии саадийских государей, помещенные в начале «Biographie et Index general». По Марокко к этому можно добавить биографии писателей, даваемые Леви-Провансалем в его «Historiens des Chorfa», а также приводимые в этой работе весьма многочисленные ссылки на марокканские биографические сборники.

2. Атласы

«L'Atlas archeologique», Ст. Гзелля, 1902–1911 годы, представляет ценность главным образом для античного периода. Тем не менее он очень полезен и для мусульманского периода.

Следует назвать также серию из трех атласов «Atlas historiques, geographiques, economiques», посвященных соответственно Алжиру, 1934 год, Марокко, 1935 год, и Тунису, 1936 год. Эти атласы, предназначенные для широкой публики, были составлены общепризнанными специалистами и являются полезными пособиями.

3. Музеи

Материал «Musees et Collections archeologiques de l'Algerie et je la Tunisie» описан и частично воспроизведен в 26 выпусках, 1890–1924 годы, которые посвящены главным образом античности.

С другой стороны, Ж. Марсэ (G. Marçais) написал брошюру под названием «Le Musee Stephane Gsell, Musee des Antiquites et d'Art musulman d'Alger», изданную генерал-губернаторством Алжира в 1950 году. В этом издании содержатся описание коллекций и многочисленные, очень тщательно выполненные репродукции.

Генерал-губернаторству Алжира мы обязаны также полезной брошюрой «Note sur l'etnographie, la prehistoire, l'archeologie, l'art musulman, les beaux arts en Algerie», 1948, где в общих чертах описаны этнографические музеи (23–24) и музеи мусульманского искусства (стр. 77–86) в Алжире.

V. Источники

Письменные источники

А. Арабские авторы.

Значительная часть исторических источников, касающихся Магриба, в настоящее время опубликована и даже переведена. К переводам де Сляна (de SIane), издателя и переводчика Ибн Халдуна, к публикациям неутомимого труженика Фаньяна (Fagnan) и к «Archives Marocaines» и «Publications de la Faculte des Lettres d'Alger» теперь прибавились две важные серии, которые быстро пополняются. Первая — это «La Collection des textes arabes publies par l'Institut des Hautes Etudes Marocaines», состоящая из E. Levi-Provençal, Fragments historiques sur les Berberes au Moyen age: extraits du kitab Mafakhir al-Barbar, I (1934); G. S. Colin, Chronique anonyme de la dynastie sacdienne, II (1934); E. Levi-Provencal, Histoire de l'Espagne musulmane, extraite du kitab Acmal al-Aclam d'Ibn al-Khatib, III (1934); I. S. Allouche, Al-hulal al-mawchiyya, VI (1936); E. Levi-Provençal, Trente-sept lettres officielles almohades. X (1941). Вторая — «La Bibliotheque arabe-française», издание которой осуществляется под руководством А. Пиреса, состоит из следующих переводов: Ibn Abd аl-Hаkаm (перевод A. Gateau), Conquete de l'Afrique du Nord et de l'Espagne, II (2e ed., 1948); Ibn-Khurradadhbih, Ibn al-Faqih al-Hamadhani et Ibn Rustih (перевод M. Hadj-Sadok), Description du Maghreb et de l'Europe au IX siecle, VI (1949); al-Muqaddasi (перевод Ch. Pellet), Description de l'Occident musulman au X siecle, IX (1950); другие работы готовятся.

Издание «La Bibliotheque des Geographes arabes», предпринятое Ферраном (Ferrand) и предназначенное для того, чтобы заменить «Bibliotheca Geographorum arabicorum» de J. de Goeje, содержит всего один том ed. M. Gaudefroy-Demombynes, Le Masalik… d'el-cOmari. Серия «Textes arabes relatifs а l'histoire de l'Occident musulman» была начата с важной работы, изданной Леви-Провансалем: «Documents inedits de l'histoire almohade», ed. par E. Levi-Provençal, 1928. Наконец, тот же ученый дал в серии «Islam d'hier et d'aujourd'hui» под названием «Seville musulmane au debut du XII siecle» II (1947) перевод интересного трактата Ибн Абдуна, который дает нам сведения об альморавидской оккупации Севильи.

Б. Авторы, пишущие на европейских языках.

За исключением «Sources inedites de l'histoire du Maroc», где переиздан целый ряд редких источников, ничего не сделано для критического издания работ европейских путешественников, оставивших рассказы, относящиеся к Магрибу.

Искусство и археология

Основная работа — это научный, оригинальный и велеречивый труд G. Маrçais, Manuel d'art musulman, «Architecture», I (IX–XII s.), 1926; II (XIII–XIX s.), 1927. Готовится второе издание. Тем временем Ж. Марсэ опубликовал в серии «Arts, Styles ei Techniques» превосходную работу «Art de l'Islam», 1946. В книге G. Migeon, Le Manuel d'art musulman, «Arts plastiques et industriels», 2e ed., 1927, автор отводит Берберии совершенно недостаточное место. Ее следует дополнить работой P. Ricard, Pour comprendre l'art musulman dans l'Afrique du Nord et en Espagne, 1924, в которой рассматриваются не только здания, их декоративное убранство, но и само строительное искусство. Из более новых работ, посвященных VIII и IX векам, следует отметить книгу К.А.С. Сreswell, Early Moslem Architecture, t. II, 1940. Интересные суждения и солидная источниковедческая база H. Terrasse et J. Hainaut, Les aris decoratifs du Maroc, 1925, подчас применимы ко всей Берберии.

P. Ricard, Le Corpus des Tapis marocains, J. Revault et L. Poinssot, Le Corpus des Tapis tunisiens находятся в процессе подготовки к изданию.

Что касается деталей, в частности всего того, что относится к испано-мавританскому искусству, то в дальнейшем будут указаны многочисленные труды и статьи, которыми мы обязаны G. Marçais, H. Terrasse и L. Golvin.

Нумизматика

В отношении мусульманского периода следует обращаться к каталогам крупных национальных коллекций Англии и Франции, в частности к солидному изданию St. Lanе-Рооl, Catalogue of oriental Coins in the British Museum, London, 1875–1883, 8 vol., а также к H. Lavоix, Catalogue des monnaies musulmanes de la Bibliotheque Nationale, 1887–1892, третий том которого посвящен Северной Африке и Испании.

Кроме того, следует использовать работы Farrugia de Candiа, Monnaies aghlabites du Musee du Bardo, «R.T.», 1935, p. 271 sq.; G. S. Colin, Monnaies de la periode idrisite trouvees а Volubilis, «Hesp.», XXII (1936), p. 113–125; M. Troussel, Monnaies d'argent (dirhams) idrisites et abbassides trouvees а Ouenza, «Recueil de Constantine», 1942, pp. 105–123; A. Gateau, Sur un dinar fatimide, «Hesp.», XXXII (1945), pp. 69–72; A. Bel, Contribution а l'etude des dirhems de l'epoque almohade, «Hesp.», XVI (1933), pp. 1–68; R. Brunschvig, Un dinar hafçide, «Bull, de la Soc. hist, et geogr. de Setif», II (1941), pp. 179–182; M. Troussel, Les monnaies d'or musulmanes du Cabinet des Medailles du Musee de Constantine, «Recueil de Constantine», 1942, pp. 124–130; J.-D. Brettes, Contribution а l'histoire du Maroc par les recherches numismatiques, Casablanca, 1939, in-fol., 275 pp., XLIII pl. — «крайне важная публикация, часть которой касается изучения античных монет, но которая в основном относится к мусульманскому периоду» (Ch. Courtois).

Эпиграфика

Мусульманские эпиграфические материалы собраны в «Corpus des inscriptions arabes et turques d'Algerie», I. G. Colin, Departement d'Alger, 1901; II, G. Mercier, Departement de Constantine, 1902. В отношении Орании следует пользоваться главным образом книгой Ch. Brosselard, Tombeaux des Emirs Beni Zeiyans et de Boabdil, «J.A.», 1876, а также «Inscriptions arabes de Tlemcen», «R.A.», 1858, pp. 51 sq., 241 sq., 401 sq.; 1859, pp. 1 sq., 81 sq., 161 sq 241 sq.; 1860, pp. 14 sq., 241 sq., 401 sq.; 1861, pp. 14 sq., 161 sq. W. Marçais, Musee de Tlemcen, 1906, et R. Basset, Nedromaii et les Traras, 1901. Б. Pya (B. Roy) собрал в Тунисе эпиграфаческие материалы, публикацию которых подготавливает L. Poinssol, в частности то, что касается арабских надписей Кайруана. Работа издана в,1951 году.

Можно использовать также статью Houdas et R. Basset, Epigraphie tunisienne, «Bull. Corresp. Afr.», I, 1882, pp. 161 sq. A. Бель (A. Bel) написал важное исследование «Les inscriptions arabes de Fes», extrait du «J.A.» (1917–1919), Paris, 1919. Много марокканского эпиграфического материала можно найти в работах H. Basset et Levi-Provençal, Chella: Une necropole meri-nide, «Hesp.», 1922 (1er et 2e tr.), pp. 31–45; H. Terrasse, La mosquee des Andalous а Fes, pp. 5–6 (G. S. Colin); id., La grande mosquee de Taza, pp. 11–13 (G. S. Colin).

VI. Ислам

1. Руководства по истории религий

Самым лучшим руководством по истории религий является книга Chantepie de la Saussaye, Lehrbuch der Religionsgeschichte, 4e изд. осуществлено A. Bertholet и E. Lehmann, Tubingen, 1925, 2 тома, в которой ислам является объектом замечательного исследования Snouk Hurgronje. На французском языке мы располагаем более краткими, но серьезными руководствами, из которых два переведены с немецкого языка: N. Sоdеrblоm, Le Manuel d'histoire des religions, 1925, которое W. Corswant дополнил важной библиографией; затем Ch. Clemen, Les Religions du Monde, 1930, в котором каждая религия описана специалистом, в частности ислам, Fr. Babinger; работа снабжена избранной библиографией; и, наконец, «L'Histoire generale des religions», изданная под руководством M. Gorce et R. Mortier, 4 vol., 1944–1948.

2. Общие работы

К полному переводу Корана с указателем, сделанному Ed. Montet, изданному в 1929 году, в настоящее время добавляется другой перевод R. Blachere. Введение к нему вышло в свет в 1947 году, два тома перевода — в 1950 и 1951 годах; один том должен выйти в ближайшее время. Суры даются не в традиционном, а в хронологическом порядке, в том, какой удается установить. Введение учитывает самые последние работы, относящиеся к Корану.

Из большого числа работ, относящихся к исламу, следует особо выделить фундаментальный труд Гольдциэра, содержащий глубокий анализ мусульманской догматики, Gоldziher, Vorlesungen uber c[en Islam, Heidelberg, 1910; 2-е издание, просмотренное Бабингером в 1925 году; на французском языке «Le dogme et la loi de l'Islam», 1920, в переводе F. Arin; затем упомянутое выше исследование Snouck Hurgronje. Что касается мусульманской теологии, то мы располагаем теперь отличной работой, предназначенной в первую очередь для специалистов, L. Gardet et M. Anawati, Introduction а la theologie musulmane, Paris, 1948. Книга Lammens, L'Islam, croyances et institutions, Beyrouth, 1926, является, как сказал автор, «популяризацией на первоисточниках», озаренной продолжительным контактом с мусульманами, но при отсутствии элементов историзма. Работа содержит объемистый указатель и библиографию. Книга H. Masse, L'Islam, 1930, является «эскизом исторической эволюции ислама», которая проливает на проблемы мусульманства «столько света, сколько это возможно…» (Celerier). Большую пользу могут принести также статьи в E. I. Al-Kur'an, II, рр. 1124–1139, Allah, I, рр. 304–314; Sunna, IV, 581–583; Hadith, II, рр. 201–206.

О религиозных институтах лучшим руководством является голландский труд Juynboll, Handleinding tot de Kennis van der Mohammedaansche wet, Leyde, 1925, 3 ed., первое издание которого было переведено в 1910 году на немецкий язык под заголовком «Handbuch des islamischen Gesetzes». На французском языке мы располагаем довольно хорошим и конкретным очерком M. Gaudefroy-Demombynes, Les Institutions musulmanes, 3e ed., 1946, которому предшествует избранная критическая библиография. В области права см. превосходное изложение Snouk Hurgronje, Le droit musulman, «R.H.R.», XXVIII, 1898, pp. 15 sq., 174 sq.

Для характеристики литературы Вrоckelman, Die Geschichte der Arabischen Litteratur, Weimar, 1898–1902, 2 vol., представляет собой неиссякаемый источник библиографических и биографических сведений. Три тома дополнений были изданы в Лейдене в 1937–1942 годах. Reynold A. Nicholson, A Literary History of the Arabs, Cambridge, 1930, 2-е изд., — «очень хорошее описание арабской литературы в рамках истории» (Gaudefroy-Demombynes). На французском языке, кроме весьма посредственной Сl. Huаrt, Litterature arabe, 1903, и Carra de Vaux, Les Penseurs de l'Islam, 1921–1926, 5 vol., без общего указателя и не без упущений и недостатков, можно пользоваться J. М. Abd-el-Jalil, La breve histoire de la litterature arabe, Paris, 1943. Превосходный очерк T. J. de Boer по истории философии был переведен на английский язык Э. Р. Джонсом, «The history of Philosophy in Islam, London, 1903.

Чтобы быть в курсе текущих публикаций, следует пользоваться «Abstracta islamica» Л. Массиньона, «R.Е.I.» и «Le Bulletin des Etudes Arabes» A. Переса.

3. Работы по исламу в Берберии

По этому вопросу существует фундаментальный труд A. Bel, La Religion musulmane en Berberie, I, 1938, оставшийся, к сожалению, незаконченным из-за смерти автора и содержащий исключительно богатую библиографию. Следует назвать также прекрасную, хотя и небольшую работу G. H. Bousquet, L'Islam maghrebin, Alger, 2e ed., 1946, содержащую интересные Indications bibliographiques.

Что касается религиозных братств и культа святых, имеющих в Берберии столь большое значение, то здесь мы располагаем многочисленными работами, которые, однако, далеко не решают всех проблем: L. Rinn, Marabouts et Khouan, Alger, 1884; O. Depont et Coppolani, Les confreries religieuses musulmanes, Alger, 1897; E. Doutte, Notes sur l'Islam maghrebin: Les marabouts, 1900; E. Μοntet, Le culte des saints musulmans dans l'Afrique du Nord et plus specialement au Maroc, Geneve, 1909; A. Cour, Recherches sur l'etat des confreries religieuses musulmanes, «R.A.», 1921, pp. 85–139, 291–334; E. Michaux-Bellaire, Conferences, «A.Μ.», XXVII, 1927; R. Brunei, Essai sur la confrerie religieuse des cAissaoua du Maroc, 1926; A. Bel, L'Islam mystique; «R.A.», 1927, pp. 329–372; 1928, pp. 65·–111, и отдельно, Alger, 1928.

VII. Социология и этнография

Толчком к берберской социологии явились работы Э. Дуттз (E. Doutte), прежде всего его капитальный труд «Magie et religion dans l'Afrique du Nord», Alger, 1909, отчеты о его командировках, первый и единственный том которых вышел в Марракеше в 1905 году, а также его работы «En tribu», 1916, и «Enquete sur la dispersion de la langue arabe en Algerie» совместно с E. F. Gautier, Alger, 1913. Бассэ (H. Basset), которого все больше привлекали социология и этнография, написал в виде диссертаций две крупные работы: «Essai sur la litterature des Berberes», Alger, 1920, посвященную языку, литературе, праву и устному творчеству, а также «Le Culte des grottes au Maroc», Alger, 1920. Финский ученый E. Westermarck после тридцати лет детальных исследований (его публикации перечислены Леви-Провансалем в «С. R. d'Hesp.», 1927, р. 390) в конечном счете дал замечательный, хотя и довольно длинный, обобщающий труд (свыше 1200 страниц), в котором, между прочим, рассматриваются вопросы о барака, духах и магических обрядах — «Ritual and Belief in Marocco», London, 1926, 2 vol., с указателем на 69 страницах, который необходимо было бы перевести на французский язык.

Секция социологии Управления по делам туземцев в Рабате опубликовала под руководством покойного Е. Мишо-Беллэра и полковника Жюстинара в «Villes et tribus du Maroc» 11 томов различных документов и материалов: I–II, Casablanca et les Chaouia, 1915; III–VI, Rabat et sa region, 1918–1920; VII, Tanger et sa zone, 1921; VIII, Les Ait Ba Amran, 1930; IX, Districts et tribus de la haute vallee du Dra, 1931; X–XI, Region des Doukkala, 1932. В настоящее время секция под руководством Р. Монтаня готовит обширную работу о марокканском пролетариате. Ее первые материалы вышли в свет под заглавием «Naissance du proletariat marocain», 1951 («Cahiers de l'Afrique et de l'Asie», t. III).

В Марокко вообще социологические и этнографические исследования получили значительное развитие. По этим вопросам писал A. Bel, Les industries de la ceramique а Fez, Paris — Alger, 1918; очень значительна работа P. Ricard, Corpus des Tapis marocains (указана на стр. 379); очерки: Les broderies marocaines, Alger, 1919; Les dentelles algeriennes et marocaines, 1928; Les Arts et industries indigenes du Nord de l'Afrique, I, Arts ruraux, Fes, 1918; A. M. Gоichon, La broderie au fil d'or а Fes. Ses rapports avec la broderie de soie; ses accessoires de passementerie, «Hesp.», XXVI (1939), рр. 49–97; Ch. Brunot-David, Les Broderies de Rabat, 2 vol. (один из двух томов содержит иллюстрации) «Coll. Hesp.», IX, Rabat, 1943; J. Lapanne-Joinville, Les metiers а tisser de Fes. Vocabulaire des termes techniques du tissage, «Hesp.», XXVII (1940), pp. 21–98; R. Guyot, R. Le Tourneau et L. Paye, La corporation des tanneurs et l'industrie de la tannerie а Fes, «Hesp.», XXI (1935), pp. 167–240; L'industrie de la poterie а Fes, «Bull. Ec. Mar.», vol. II, № 10, pp. 268–272; Les cordonniers de Fes, «Hesp.», XXIII (1936), pp. 9–54; Les relieurs de Fes, «Bull. Ec. Mar.», vol. III, № 12, pp. 107–114; R. Le Tourneau et M. Vicaire, La fabrication du fil d'or au Mellah de Fes, «Hesp.», XXIV (1937), рр. 67–88; R. Le Tourneau, L'activite economique de Sefrou, «Hesp.», XXV (1938), pp. 269–286; Fes avant le Protectorat, These, 1950.

L. Brunot изучал море в «La mer dans les traditions et indust ries indigenes de Rabat et Sale», 1920, кожевенное дело — в «Vocabulaire de la tannerie indigene а Rabat», «Hesp.», III (1923), pp. 83–124; сапожное дело — в «La cordonnerie indigene а Rabat», «Hesp.», XXXIII (1946), pp. 227–321. Нравы и характер евреев были предметом изучения Gоulvеn, Les Mellahs de Rabat-Sale, 1927, et J. Benech, Essai d'explication d'un Mellah (Marrakech), без указания места и времени издания. Большую пользу может принести также L. Brunot et E. Маlka, Textes judeo-arabes Je Fes, Rabat, 1939, примечания к которым изобилуют сведениями из первых рук по этнографии фесского меллаха. Очень важны результаты обследования «Enquete sur les corporations musulmanes d'artisans et de commerçants au Maroc», проведенного Л. Массиньоном с помощью гражданских контролеров и опубликованного в «R.Μ.М.» LVIII, 1924, дополненного в «R.E.I.» 1927, рр. 273–293. Два человека сделали особенно ценный вклад в марокканскую социологию: E. Lаоust, Mots et choses berberes, 1920; Noms et ceremonies des feux de joie chez les Berberes du Haut et de l'Anti-Atlas, 1921; Pecheurs berberes du Sous, 1923; L'habitation chez les transhumants du Maroc central, «Coll. Hesp.», № VI, 1935; и P. Монтань, который после многочисленных оригинальных работ о племенах опубликовал фундаментальный труд об упадке горных республик и о генезисе берберского феодального строя: Les Berberes et le Makhzen dans le Sud du Maroc, Essai sur la transformation politique des Berberes sedentaires (groupe Chleuh), 1930, «Travaux de l'annee sociologique», Содержание работы выходит далеко за пределы темы, указанной в заглавии. К этим основным работам следует добавить J. Воurrillу, Les elements d'ethnographie marocaine, 1932; G. Spillmann, Les Ait Atta du Sahara et la pacification du Haut — Dra, Rabat, 1936, a также крупную работу о городе Касабланка, подготовляемую А. Адамом (A. Adam).

Алжиру посвящен обширный труд Hanoteau et Letourneux, La Kabylie et les coutumes kabyles, 1872, 3e ed., 1893, которым мы обязаны сотрудничеству хорошо информированных генерала и советника кассационного суда; работники суда нередко прибегают к нему как к своего рода кодексу. В своей книге «Melanges de sociologie nord-africaine», 1930, юрист R. Maunier, который разработал программу алжирской социологии (стр. 36–53), применил принципы этого труда к изучению кабильского общества и экономики, a также к изучению положения женщины и домашних культов у кабилов (стр. 54–177). Несмотря на рискованные гипотезы, диссертация Е. Masqueraу, La Formation des cites chez les populations sedentaires d'Algerie, 1886, остается весьма полезной для изучения обычаев Джурджуры, Ореса и Мзаба. Исследования, проведенные с тактом и по определенной системе рядом женщин, привели к публикации трех важных монографий о мало известной нам женской среде Магриба: А. М. Goichon, La vie feminine au Mzab, 1927, с предисловием В. Марсэ, отметившего новизну материала; Mathea Gaudry, La femme chaouia de L'Aures, 1929, — экономическое, социальное и юридическое исследование, и монография L. Bousquet-Lefevre, La femme kabyle, 1939, посвященная в основном браку и исключению из наследства кабильской женщины. Книга М. Mercier, La Civilisation urbaine au Mzab, Alger, 1932, посвящена городам и жилым домам Гептаполиса. Desparmet разработал значительный материал, касающийся L'ethnographie traditionnelle de la Mitidja, опубликованный в «В.S.G.А.», 1918–1921, 1924, и в «R.A.», 1918, 1922–1924.

Наконец, А. Белю и П. Рикару мы обязаны появлением солидного труда: A. Bel et P. Ricard, Le travail de la laine а Tlemcen, Alger, 1913; Ван Геннепу — работой о технике алжирских кузнечных мехов, о кабильском гончарном производстве, о ткачестве и декоративном искусстве: Van Gennep, Etudes d'ethnographie algerienne, 1911, (tirage а part de la «Rev. d'ethnographie et de sociologie»); Л. Гольвену — превосходной и прекрасно изданной работой: L. Gоlvin, Les Arts populaires en Algerie. I. Les Techniques de Tissages, t. III, Les tapis de l'Algerie orientale, zone centre et sud, Alger, 1950. Тот же автор готовит весьма значительную работу по истории алжирских ковров.

По Тунису основной материал следует искать в журнале «I.В.L.А.», откуда перепечатана чрезвычайно ценная работа: L. Gоlvin, Les tissages decores d'El-Djem et de Djebeniana, etude de sociologie tunisienne, Tunis, 1949. Кроме того, можно использовать книги: H. de Μоntety, Le mariage musulman en Tunisie, Tunis-Paris, 1941; P. Moreau, Le pays des Nefzaouas, Tunis, 1947. Наконец, к этой рубрике можно отнести три географические работы, так как значительное место в них отводится проблемам, связанным с жизнью людей: J. Desроis, La Tunisie orientale, Sahel et Basse Steppe, 1940, замечательную со всех точек зрения; добросовестное и полезное исследование S. E. Tlatli, Djerba et les Djerbiens, Tunis, 1942, и монографию P. Bardin, Les populations arabes du Controle civil de Gafsa et leurs genres de vie, Tunis, 1944.

VIII. Экономические вопросы

Условия жизни в арабо-берберских государствах средневековья почти совершенно не изучены; однако есть несколько общих работ об их отношениях с другими средиземноморскими странами. Наиболее полезной работой остается Mas Latrie, Traites de paix et de commerce et documents divers concernant les relations des Chretiens avec les Arabes de l'Afrique septentrionale au Moyen Age, 1860, avec supplement, 1872. Введение к этой работе было переиздано отдельно под названием «Relations et commerce de l'Afrique septentrionale ou Maghreb avec les nations chretiennes, 1886. Что касается Ифрикии, то ряд экономических вопросов затрагивается в работе А. Е. Sayous, Le commerce des Europeens а Tunis depuis le XII siecle jusqu'а la fin du XVI siecle, 1929, и в некоторых главах второго тома работы R. Вrunsсhvig, La Berberie orientale sous les Hafçides. Для второй половины XVI века массу суждений и материалов можно найти в монументальной диссертации F. Braudel, La Mediterranee et le monde mediterraneen а l'epoque de Philippe II, 1949. Начиная с XVII века мы располагаем первоклассным пособием — работой П. Масона, написанной на основе архивных материалов и широкого ознакомления с литературой: P. Masson, Histoire des etablissements et du commerce français dans l'Afrique barbaresque (1560–1793) (Algerie, Tunisie, Tripolitaine, Maroc), 1903. Следует отметить также замечательную монографию G. H. Bousquet et J. Berque, La criee publique а Fes, «Rev. d'Ec. Pol.». mai 1940, pp. 320–345.

IX. Общие исторические работы

История Берберии, которая почти всегда была зависимым государством, так или иначе связана с событиями, происходившими на Средиземноморье и в Африке, и поэтому нашла значительное место в общих исторических работах.

1. Всеобщая история

а) Однако до сих пор мы ничего не находим в серии «L'Evolution de l'Humanite», издающейся под руководством Henri Вегг. Объявлено о подготовке двух работ: М. Gaudefroy-Demombynes, L'Islam et Mahomet и L. Barreau-Dihigo, L'Islam en marche, но они еще не опубликованы.

б) В издании «Peuples et civilisations. Histoire generale», руководимом Halphen и Sagnac, Берберии отведено место, пропорциональное ее исторической роли, и дана избранная, но точная и заслуживающая внимания библиография. Основная информация содержится в Louis Halphen, Les Barbares des grandes invasions aux conquetes turques du XI siecle, i V, 4e ed., 1940; L'essor de l'Eurooe (XI–XIII siecle), t. VI, 3e ed., 1948; H. Pirenne, A. Renaudet, E. Perroy, M. Handelsman et L. Halphen, La fin du Moyen Age, la desagregation du monde medieval, (1285–1453), t. VII 1, 1931; La fin du Moyen Age; l'annonce des temps nouveaux (1453–1492), t. VII 2, 1931; H. Hauser, La preponderance espagnole (1559–16G0), i IX, 3e ed., 1948; A. de Saint-Leger et Ph. Sagnac, La preponderance française: Louis XIV (1661–1715), t. X, 2e ed., 1944.

в) «L'Histoire du Monde», издаваемая под руководством E. Cavaignac, содержит один том (VII I, 1931), написанный двумя авторами: Gaudefroy-Demombynes et Platonov и озаглавленный «Le monde musulman et byzantin jusqu'aux Croisades»; он посвящен преимущественно мусульманскому Востоку.

г) То же самое можно сказать о работе Ch. Diehl et G. Marçais, Le monde oriental de 395 а 1081, «Histoire generale», в серии Глотца, «Moyen Age», III, 2e ed., 1944.

д) B «Cambridge Medieval History», т. II, 1913, имеется очерк Беккера (С. Н. Becker) о завоевании Африки арабами (рр. 366–380).

е) «L'Histoire generale du IVе siecle а nos jours», публикуемая под руководством Lavisse et Rambaud, 1892–1899, reed. 1927, 12 vol., содержит в t. IV (pp. 779–785) устаревшую главу Маскерея (Masqueray) о революциях в Северной Африке до XVI века.

2. Средние века

В работе Zambaur, Manuel de genealogie et de Chronologie pour l'histoire de l'Islam, Hanovre, 1927, автор тщательно составил генеалогические и хронологические таблицы с библиографическими справками и картами. Эта работа, которая пока может рассматриваться лишь как проба сил, заменяет работу Stanley Lane-Pool, The Mohammedan dynasties, London, 1893, reimpr. Paris, 1925.

Для хронологии начального периода африканской оккупации следует обращаться к Caetani, Chronografia islamica, de 622 а 1517; 1-й период — 5 опубликованных выпусков, Рим, 1912–1918,— охватывает 622–750 годы, а 2-й период — 1 выпуск, Рим, 1923, — охватывает 750–762 годы.

Книга С. Huаrt, Histoire des Arabes, 2 vol., 1912–1913, в которой об Африке говорится в главах XV, XVI, XXIII, XXVI, XXVIII и XXIX, путана и малонадежна. Лаконичнее, но вместе с тем гораздо содержательнее работа Muir, The Caliphate, its rise decline and fall, исправленное и дополненное T. Уэйром (T. H. Weir) издание Edinburgh, 1915.

Книга C. Brockelmann, L'Histoire des peuples et des Etats islamiques, trad, par M. Tazerout, 1949, насыщена фактами, но противоречива и чрезмерно концентрированна; впрочем, Северной Африке в ней отводится мало места.

Старая работа Amari, Storia dei musulmani di Sicilia, Firenze, 3 vol., 1854–1868, остается весьма полезной. По вопросу об отношениях между Берберией и Египтом до фатимидского завоевания краткие, но точные указания дает St. Lanе-Рооl, A history of Egypt in the Middle Age, London, 1901, 2-е издание, 1914. Имеются также статьи: С. H. Becker, Egypte, «E. L», pp. 5–25; Le Precis de l'histoire d'Egypte par divers historiens et archeologues, t. III, Le Caire, 1933; G. Wiet, L'Egypte musulmane de la conquete arabe а la conquete ottomane (a именно «Les Fatimides», pp. 173–217).

G. Hanotaux, Histoire de la Nation egyptienne, t. IV, 1937; G. Wiet, L'Egypte arabe.

3. Испания и Португалия

A. Испания.

Книга Ballesteros у Beretta, Historia de Espana y de su ifluencia en la historia universal, Barcelona, 8 vol. (1918–1936), содержит множество фактов. Гораздо более свободно написанной, но вместе с тем сильно устаревшей является работа R. Аllamirа, Historia de Espana у de la civilisacion espanola, Barcelona, 1900–1911; 3-е издание, 1913–1914. Книгой R. Ballester, Histoire de l'Espagne, trad, par Legrand, 1928, следует пользоваться осторожно. Необходимо отметить монументальную «Historia de Espana», которая готовится к изданию под руководством R. Menendez Pidal. В настоящее время она состоит из 4 следующих томов: L Espana рге-istorica, Madrid, 1947; II, Espafia romana, 1935; III, Espana visigoda, 1940; IV, Espana musulmana hasta la caida del califato de Cordoba, 1950 (перевод «L'Hist. de l'Esp. mus.» Э. Леви-Провансаля, сделанный Гарсиа Гомесом).

Крайне важным политическим и литературным очерком истории мусульманской Испании остается книга R. Dozy, L'histoire des Musulmans de l'Espagne jusqu'а la conquete de l'Andalousie par les Almohades, Leyde, 4 vol., 1861, новое и дополненное издание под редакцией E. Levi-Provençal, 3 vol., Leyde, 1932. Ее следует теперь дополнять фундаментальными работами E. Levi-Prоvençal. L'Espagne musulmane au Xe siecle, 1932; Histoire de l'Espagne musulmane, I, De la conquete а la chute du califat de Cordoue, Le Caire, 1944, 2e ed., Leyde — Paris, 1950, и замечательной книгой R. Menendez Pidal, La Espaha del Cid, Madrid, 1929. Хорошими являются работы A. Gonzalez-Palencia, Historia de la Espaha musulmana, Barcelona, 1925; 2-e ed. 1929, avec bibliographie, pp. 207–213, и Historia de la literatura arabigo-espanola, 1928.

K этому можно добавить книгу Cl. Sanchez Albornoz, La Espaha musulmana segun los autores islamitas y cristianos medievales, 2 vol., Florida, Cordoba, Buenos-Aires, 1946. Основные публикации Ribera y Tarrago собраны и изданы с предисловием М. Asin Palacios под названием «Disertaciones у opusculos…» (1887–1927), Madrid, 2 vol., 1928; т. I посвящен арабской литературе и культуре, т. II — музыке и проблеме Марокко. См. также статьи в «Энциклопедии Ислама»; Levi-Provençal, Malaga, III, 199–200; Saragosse, IV, 161–163; Seville, IV, 243–245; Tolede, IV, 852–854; C. F. Seybold, Al-Andalus, I, 354–356; Cordoba, I, 899–900; Grenade, II, 786–787.

Об испанской экспансии в Африке мы располагаем фундаментальным трудом Мerriman, The rise of the Spanish Empire, New York, 4 vol., I, The Middle Age, 1918; II, The Catholic kings, 1918; III, The Emperor, 1925; IV, Philip the Prudent, 1934, а также статьей и диссертацией Броделя, о которых было упомянуто на стр. 372 и 387, и его же «Les Espagnols et l'Afrique du Nord de 1492 а 1577», «R.A.», 1928, pp. 184–233, 351–428, которая попутно касается также Марокко, «превосходная, солидно документированная работа, отличающаяся редкой критичностью и в высшей степени поучительная» (H. Hauser).

Б. Португалия.

По Португалии в распоряжении исследователей имеется крупная работа Fortunato de Almeida, Historia de Portugal, 6 vol., Coimbra, 1922–1929: I, Desde os tempos preistoricos ate a aclamaçao de D. Joao I (1385), 1922; II (1385 а 1580), 1924; III, Instituiçoes politicas e sociais (de 1385 а 1580), 1925; IV (1580–1816), 1926; V, Instituiçoes politicas e sociais de 1580 a 1816, 1927; VI (1816–1910), 1929. Ha испанском языке имеется работа Sеrgiо de Souza, Historia de Portugal, Barcelona, 1929, которая представляет краткий, но яркий очерк, написанный португальским историком, социологом и экономистом. Основные факты можно почерпнуть также в книге Th. Legrand, Histoire de Portugal du c siecle а nos jours, 1928, в которой содержится неполная библиография, разбитая по периодам, стр. 165–173.

4. Северная Африка

А. Общие работы.

ТрудЕ. Mercier, L'Histoire de l'Afrique septentrionale (Berberie) depuis les temps les plus recules jusqu'а la conquete française (1830), 3 vol. — I (с древнейших времен до 1045 года), 1888; II (1045–1515), 1888; III (1515–1830), 1891, — является результатом колоссальных усилий человека, работавшего в одиночку в Константине, вдали от центров научной информации; в книге содержится множество фактов, которые следует проверять, но без которых нельзя обойтись. Последующие авторы подчас широко использовали его труды, например, Е. Cat, Histoire de l'Algerie — Tunisie — Maroc, Alger, 1889–1891; в этой книге в общем неплохо разработан античный период и особенно годы испанской оккупации; в свою очередь у Е. Ката очень многое заимствует I. Hаmеt, Histoire du Maghreb, 1913; его книгой, написанной в форме летописи, пользоваться очень трудно и неудобно.

Книга Е. Albertini, G. Marçais et G. Yver, L'Afrique du Nord française dans l'histoire, 1937, представляет собой весьма солидную работу, легко читается. Брошюра L. Mtouggui, Vue generale de l'Histoire Berbere, Alger — Paris, s. d. [1949] представляет собой отчасти спорную, но со знанием дела и остроумно написанную книгу.

Б. Мусульманская оккупация.

Арабисты отдают должное одной старой, но все еще полезной работе Е. Carette, Recherches sur les origines et les migrations des principales tribus de l'Afrique septentrionale et particulierement de l'Algerie, «Exploration scientifique de l'Algerie», III, 1853. Приложенная к работе карта недавно обновлена Алжирским институтом востоковедения. В том же издании, том VI, сборник E. Реllissier (позже Reynaud), Memoires historiques et geographiques sur l'Algerie, 1844, содержит все еще полезные исследования об экспедициях и факториях испанцев в Берберии (стр. 3–120), португальцев в Марокко (стр. 121–173), представителей различных народов Италии, а также англичан и французов в Берберии (стр. 175–301).

Большая работа А. Фурнеля, расширенное переиздание труд впервые появившегося в 1857 году: H. Fоurnеl, Les Berberes Etude sur la conquete de l'Afrique par les Arabes, d'apres les textes arabes imprimes, 2 vol., 1875–1881, — является весьма значительной компиляцией первоисточников, доведенной до вступления аль-Мунзза в Каир (973 год); в работе количество не всегда соответствует качеству.

Pабота генерала Faure-Biguet, L'Histoire de l'Afrique septentrionale sous la domination musulmane, 1905, является добросовестной обработкой источников автором, хорошо знающим арабский язык. Три работы составляют эпоху в изучении истории Магриба. Это диссертация G. Маrçais, Les Arabes en Berberie du XI au XIV siecle, «R.S.A.C.», 1913, pp. 1–772, изданная также отдельным томом в Константине — Париже, в которой автор по-новому, главным образом на основе внимательного изучения и интерпретации Ибн Халдуна, ставит вопросы об экспансии бедуинов и их роли в средневековом Магрибе; затем книга Е. F. Gautier, L'Islamisation de l'Afrique du Nord. Les siecles obscurs du Maghreb, 1927, переизданная в 1937 году, под названием «Le passe de l'Afrique du Nord. Les siecles obscurs», с множеством уточнений и дополнений; эта полная остроумия книга насыщена новыми параллелями и сопоставлениями, смелыми предположениями и плодотворными гипотезами; наконец, книга G. Маrçais, La Berberie musulmane et l'Orient au Moyen Age, 1946, — это хорошо и продуманно написанная работа, в которой подведены итоги исследованиям и размышлениям автора больше чем за 30 лет.

В. Разные работы.

Во многих книгах объединены иногда очень важные исследования различных авторов. Таковы: Recueil de memoires et de textes publie en l'honneur du XIVe Congres des Orientalistes, Alger, 1905; Melanges Rene Basset. Etudes nord-africaines et orientales publiees par l'Institut des Hautes Etudes Marocaines, t. X, 2 vol., I, II, 1925; Le Memorial Henri Basset. Nouvelles etudes nord-africaines et orientales publiees par l'Institut des Hautes Etudes Marocaines, t. XVII, 2 vol., 1928; Le Cinquantenaire de la Faculte des Lettres d'Alger (1881–1931); Articles publies par les professeurs de la Faculte, Alger, 1932; Les Actes des Congres de la Federation des Societes Savantes de l'Afrique du Nord: I, Congres d'Alger, 1 vol., Alger, 1936; Congres de Tlemcen, 3 vol., Alger, 1937; III, Congres de Constantine, 2 vol., Alger, 1938; IV, Congres de Rabat, 2 vol., Alger, 1939; V, Congres de Tunis, 1 vol., Alger, 1940. Все эти работы опубликованы Алжирским историческим обществом; Les Melanges d'etudes lusomarocaines dedies а la memoire de David Lopes et Pierre de Cenival, Lisbonne — Paris, 1945; Les Melanges William Marçais, publ. par l'Institut d'Etudes Islamiques de l'Universite de Pris, 1950; Les Etudes, notes et documents sur le Sahara Occidental Presentes au VIIIe Congres de l'Institut des Hautes Etudes Marocaines (Rabat, 30 mai 1930), Rabat — Paris, 1930; Melanges de geographie et d'orientalisme offerts а E. F. Gautier, Tours, 1937; Melanges Gaudefroy-Demombynes, La Caire, 1935–1945.

Г. Алжир.

Солидная хронологическая компиляция H. Garrot, Histoire de l'Algerie, Alger, 1910, не представляет никакого научного интереса. Напротив, книга S. Gsell, G. Marçais et G. Yver, L'Histoire de l'Algerie, 1927, является лучшим из существующих в настоящее время обобщающих исторических трудов. A. Bernard, L'Algerie, 1929, работа одновременно географическая и историческая, содержащая солидный материал по различного рода вопросам.

Р. Бассэ сначала в коллективной работе «Histoire de l'Algerie par ses monuments», 1900, затем в своих «Melanges africains et orientaux», 1915 (pp. 1–16) опубликовал в общем много интересного, не всегда критически рассмотренного материала. Гораздо более ярким и новым является исследование W. Marçais в «Hist. et Historiens».

В «Энциклопедии Ислама» G. Yver опубликовал две замечательные статьи: Algerie, I, 265–279; Alger, I, 259–265. Много интересного о городах и их истории можно найти в его статьях: Bone, I, 761–762; Bougie, I, 785–786; Djidjelli, I, 1073–1074; Constantine, I, 885–888; Mascara, III, 361–362; Shershel, IV, 361–362, в статье A. Bel, Tlemcen, IV, 843–847, и в книгах Леспеса (Lespes).

Готовится книга «Initiation а l'Algerie»; в настоящее время се может заменить очень полезная работа М. Larnaude, Algerie, 1950.

Д. Тунис.

Первым обобщающим трудом, одновременно историческим и географическим, является работа J. Desроis, La Tunisie, 1930, которая служит I томом серии «Collection coloniale», publ. sous La direction d'H. Gourdon. Работы A. Pellegrin, Histoire de la Tunisie depuis les origines jusqu'а nos jours, 4e ed., Tunis, 1948, et H. Cambon, Histoire de la Regence de Tunis, 1948, можно упомянуть только лишь для полноты картины.

Недавно опубликованная книга «Initiation а la Tunisie», 1950, содержит первоклассные исследования R. Вrunschvig, La Tunisie au Moyen Age (pp. 73–97), J. Pignon, La Tunisie turque et husseinite (pp. 98–115), и G. Marçais, L'art musulman de Tunisie (pp. 116–133).

Чрезвычайно полезно обращаться к статьям в «Энциклопедий Ислама»: G. Yver, Bizerte, I, 753–754; Djerba, I, 1067–1068; Gabes II, 131–133; Gafsa, II, 133–134; Iirikiya, II, 481–483; al-Kairawan, II, 686–689; al-Kef, II, 896–897; Tabarka, IV, 611; q Marçais, al-Mahdiya, III, 127–128; Sfax, IV, 247; Subaitila, IV, 613'; R. Brunschvig, Tunis, IV, 881–888; Tunisie, IV, 891–913.

С большой пользой можно обращаться также к работе J. Despois, La Tunisie orientale… указанной на стр. 385, и к его статье «Kairouan, origine et evolution d'une ancienne capitale musulmane», «Ann. de Geogr.», 1930, pp. 159–177.

E. Марокко.

Фундаментальной работой, которая освобождает нас от необходимости прибегать к ранее изданным работам, является книга

H. Terrasse, Histoire du Maroc des origines а l'etablissement du Protectorat français, 2 vol., Casablanca, 1949–1950, — труд, замечательный со всех точек зрения.

Эту работу можно дополнить историческими заметками в издании «Villes et tribus du Maroc»; затем очерками по истории городов, как, например, тщательно разработанным и хорошо изложенным трудом J. Caille, La ville de Rabat jusqu'au Protectorat français, Histoire et archeologie, 3 vol., 1949, a также отличной монографией H. Gaillard, Une ville d'Islam, Fez, 1905; диссертацией R. Le Tourneau, Fes avant le Protectorat, упомянутой на стр. 384, к названным исследованиям вскоре можно будет добавить две крупные работы: G. Deverdun о Марракеше и A. Adam о Касабланке.

Полезно также обращаться к общим работам, в которых авторы не пренебрегают историей: J. Celerier, Maroc, 1948, Initiation au Maroc, упомянутой на стр. 372, и к хорошо сделанной и прекрасно написанной коллективной работе «Introduction а la connaissance du Maroc», Casablanca, 1942.

Наконец, можно обращаться к важнейшим статьям в «Энциклопедии Ислама», посвященным Марокко: H. Basset, Safi, IV, 58; P. de Cenival, Marrakech, III, 345–352; G. S. Colin, Sidjilmasa, IV, 419–421; Tittawin (Tetouan), IV, 840–841; Doutte, Agadir, I, 183–184; Levi-Provençal, Maghrawa, III, 111–112; al-Mahdiya, III, 127; al-Sus al-Aksa, IV, 596–598, Tanger, IV, 683–685; Yver, al-cAra'ish (Larache), I, 424–425; Azemmur, I, 539–540; Ceuta, I, 857–859; Fas, II, 76–85; Figuig, II, 104–106; al-Kasr al-Kabir, III, 851, a также к двум статьям, которые при небольшом объеме содержат очень полезные сведения и указания: Dеlаfosse, Les relations du Maroc avec le Soudan а travers les ages, «Hesp.», 1924, pp. 163–174, и Levi-Provençal, Le Maroc en face de l'etranger а l'epoque moderne, «B.H.P.M.», 1925 pp. 95–112.

Значительная часть исследований, касающихся Марокко, издавалась начиная с 1918 года в «Publications de l'Institut des Hautes Etudes Marocaines», которые в настоящее время насчитывают свыше 50 томов.

Совсем недавно G. Drague опубликовал в «Les Cahiers de l'Afrique et l'Asie», II, 1951, статью «Esquisse d'Histoire religieuse du Maroc», которая ценна главным образом тем, что в ней собраны сведения о монографиях, посвященных завиям, а также религиозным группировкам, начиная с XVI века до настоящего времени.

Библиография по главам

Вводное замечание

Следует обращаться к библиографии, данной Ш.-А. Жюльеном и Ш. Куртуа в предыдущем томе: «Histoire de l'Afrique du Nord des origines а la conquete arabe».

К главе I Арабское завоевание и хариджитские государства

1. Источники

А. Географы.

Географы дают детальные сведения по этому периоду. Аль-Якуби, Китаб аль-бульдан, «Книга стран», изд. с латинским переводом де Гуе в Лейдене, 1860. G. Wiet дал полный перевод этой работы в «Textes et trad, d'auteur or. publ. par Inst. Fr. d'Arch. Or.», Le Caire, t. I, 1937; Ибн Хаукаль, Китаб аль-масалик ва'льмамалик, «Liber viarum et regnorum», из которой часть, касающаяся Магриба, «Descriptio al-Maghrebi», была опубликована де Гуе в Лейдене в 1860 году и переведена де Сляном «J.А.», 1842. Эта работа написана около 977 года купцом, который проехал весь мусульманский мир с востока на запад, возможно, в качестве шпиона Фатимидов; Аль-Бекри, Китаб аль-масалик… часть этой работы, посвященная Африке, была опубликована и переведена де Сляном: de Sдanе, Description de l'Afrique septentrionale, Alger, 1857–1858; изд. 2-е исправленное, 1911–1912; это — путеводитель, написанный около 1068 года, который дает в компилятивной части материалы из не дошедших до нас работ, дополненные личными наблюдениями автора; аль-Идриси, Китаб нузхат аль-муштак фи хтирак аль-афак, «Книга развлечения истомленного в странствии по областям». Под названием «Description de l'Afrique et de l'Espagne» Дози и де Гуе опубликовали эту работу и частичный перевод, Лейден, 1866 год. Это наиболее значительная работа арабской географии. Она была составлена около 1154 года для короля Сицилии Рожера II и должна была явиться комментарием к его большому серебряному диску с изображением карты мира; в ней дано полное описание мира, известного арабам к середине XII века. Полный перевод Жобера (Jaubert) в 2 томах, 1836–1840 годы, имеет много дефектов. Фаньян (Fagnan) перевел и аннотировал описания, заимствованные у второстепенных арабских географов, в своих «Extraits inedits relatifs au Maghreb», Alger, 1924, pp. 1–193. Некоторые сведения, полученные, однако, из вторых рук, можно найти также в извлечениях из Ибн Хуррадазбиха, Ибн аль-Факиха аль-Хамадани, Ибн Рустиха и аль-Мукаддаси, опубликованных в «Bibliotheque arabe-française» (t. VI est IX), указанной на стр. 377–378.

Б. Историки.

Ибн Абд аль-Хакам, Китаб футух Миср ва Ифрикия, изд. Массе, Каир, 1914. Часть, касающаяся завоевания Африки до экспедиции Окбы, была переведена де Сляном и опубликована в приложении к его переводу «L'Histoire des Berberes d'Ibn Khaldoun», I, pp. 301–314. Новое издание и перевод этого фрагмента были даны A. Gateau в «Bibliotheque arabe-française» (t. II). Перевод сделан очень хорошо, и ему предпослано содержательное предисловие. Эта работа, которая была написана до 871 года, представляет собой искусную, но мало критическую компиляцию, относящуюся к Египту и к завоеванию Северной Африки и Испании; Ибн аль-Асир, Камиль фи-т-тарих, изд. C.-J. Tornberg, Cronicon, Leyde, 1876–1891, 14 vol., III–VIII; перевод E. Fagnan. Annales du Maghreb et de l'Espagne, Alger, 1901. Это важная компиляция, доведенная до 1232 года, за два года до смерти автора; Ибн Изари, Аль-Байан аль-Магриб, изд. Дози, Лейден, 1848–1851. Первый том, относящийся к Магрибу, был переведен E. Fаgnan, Histoire de l'Afrique et de l'Espagne, I, Alger, 1901. В «Аль-Байан» сохранились фрагменты из не дошедших до нас трудов. Об авторе известно только, что он жил в XIII веке; Ибн Xалдун, Китаб аль-Ибар, Булак, 1867, 7 томов. Де Слян издал часть, посвященную Берберии, «Histoire des Berberes», 1847, 2 vol., затем дал перевод ее, Alger, 1852–1856, 4 тома; перевод этот явился крупным событием в научной жизни. Новое издание, просто воспроизводящее прежнее, остановилось на 3-м томе; Еn-Nоwairi, Conquete de l'Afrique septentrionale, перевод де Сляна в приложении к «Histoire des Berberes», I, pp. 314–397. Автор был египтянином и писал в XIV веке; Ибн Абу Динар аль-Кайруани, Аль-Мунис фи Ахбар Ифрикия ва Тунис, изданная впервые на арабском языке в Тунисе, 1286 года хиджры. Эта «Книга друга с сообщениями про Африку и Тунис» была не совсем правильно переведена Pellissier de Reynaud под названием «Histoire de l'Afrique», в «Exploration scientifique de l'Algerie», VII, 1845; ан-Насири ас-Слави, Китаб аль-Истикса ли-Ахбар Дуаль аль-д'агриб аль-Акса (История Марокко), Каир, 1894, 4 тома. Том I, перевод Graulle, «А.Μ.», XXX, 1923, рассказывает о берберах, об арабском завоевании, о хариджизме и о бергвата. Автор был «мелким шерифским чиновником и вместе с тем ученым и историком» (Леви-Провансаль), который составил обширную компиляцию, довольно критичную, с использованием в ряде мест европейских работ. О Тахертском государстве Абу Закария, Китаб ас-сира ва ахбар аль-аимма, частично переведенная Masqueraу, Chronique d'Abou Zakaria (Livre des Beni Mzab), Alger, 1878, и Chronique d'Ibn Saghir sur les imams rostemides de Tahert, переведенная и опубликованная Мотылинским (Motylinski) в Actes du XIVe Congres des Orientalistes, 3e partie, 1907. 3. Смогоржевский (Z. Smogorzewski) привез из поездки в Мзабабадитские сочинения. Его отчет опубликован на польском языке под названием «Zrodla Abadyckie», Levon, 1926. Новое издание «Chronique d'Abou-Zakariya» в новом переводе Dalet et Le Tourneau должно появиться в «Bibliothequë arabe-française».

Относительно этих авторов см. «Е.I.» Van Arendonk, Ibn Hawkal, II, p. 407; A. Cour, al-Bakri, I, pp. 619–620; C.-F. Seybоld, al-Idrisi, II, pp. 479; C.-C. Torrey, Ibd Abd al-Hakam, II, 375; N, Ibn al-Athir, II, p. 387; R. Basset, Ibn cIdhari, II, pp. 412–413; A. Bel, Ibn Khaldun, II, pp. 418–419; R. Basset, Ibn Abi Dinar, II, p. 337; Levi-Provençal, al-Slawi, IV, pp. 489–490; Motylinski, Abu Zakariya, I, p. 119. Об Ибн Хал-дуне см. Maunier, Melanges, упомянутые на стр. 384 (pp. 1–35) и особенно проникновенные страницы E.-F. Gautier, Siecles obscurs, pp. 53–75; G. Bouthoul, Ibn Khaldoun, sa philosophie sociale, 1930; G. Marçais, Ibn Khaldoun et le livre des Prolegomenes, «Rev. de la Mediterranee», 1950, pp. 406–420 et 524–534.

2. Труды и исследования

A. Приходится пользоваться главным образом «Энциклопедией Ислама», хотя статьи Р. Бассэ свидетельствуют о недостаточно критическом отношении автора к источникам: R. Basset, Al-Kahina, II, p. 667; Berghawata, I, pp. 724–725; Hanzala b. Safwan, II, p. 278; Haszala al-Nocman al-Ghassani, II, pp. 305–306; Kusaila, II, p. 1, 224; Idris I, Idris II, Idrisides, pp. 478–480; Kulthun, II, p. 1179; C.-H. Becker, Abd Allah b. Scad, I, pp. 30–31, Djizya, I, pp. 1082–1083; G.-S. Colin, Sidjilmaa, IV, pp. 419–421; Houtsma, Abd al-Rahman b. Habib, I, p. 55; Juynboll, Kharadj, II, pp. 955–956; Lammens, Hadjdjadj b. Yusuf, pp. 215–217; Levi della Vida, Kharidjite, II, pp. 957–961, Al Sufriya (Les Çofrites), IV, pp. 521–523; Levi-Provençal, Maisara, III, pp. 165–166; G. Marçais, Tahert, IV, pp. 640–641; Subaitila, IV, p. 513; Motylinski, Abadites, I, pp. 3–4; Abu Hatim, I, pp. 94–95, Abu'i Khattab, I, pp. 98–99; , Rostem, I, p. 58; Seligsohn, Abd Allah b. el-Zubair, I, pp. 33–34; Wensinck, Amr, I, pp. 338–339; Yver, Ghomara, II, p. 170; Ifren, II, p. 481; al-Kairawan, II, pp. 686–689; Zettersteen, Abbasides, I, pp. 14–15.

Б. О завоевании см. довольно хороший очерк К. X. Беккера (С.-Н. Becker) в «Саmb. Med. Hist.», t. II, ch. XII, pp. 366–380, a также Diehl, L'Afrique byzantine, pp. 563–600. См. также E. Mercier, «Hist. Afr. Sept.», op. cit., I, pp. 179–267, и Fournel, Les Berbers, op. cit., I, pp. 1–384. Работы M. Caudel, L'Afrique du Nord, les Byzantins, Les Berbers avant les invasions, 1900, и Les premieres invasions dans l'Afrique du Nord (27–28 Hg., 641–697 J. G.), весьма посредственны. Обзор Caetani, Le condizioni generali dell'Africa Settentrionale e il principio del la conquesta arabo-musulmana, «Annali dell'Islam», IV, 1911, pp. 521–532, представляет собой поверхностное рассмотрение работ Фурнеля, Мерсье и Ко-деля, из которого ничего нельзя извлечь. К счастью, мы располагаем теперь хорошей главой G. Marçais в его книге «Berberie musulmane…», упомянутой на стр. 392: «L'orientalisation de la Berberie», pp. 19–42, затем фундированной статьей R. Brunschvig, Ibn Abdalh'akam et la conquete de l'Afrique du Nord par les Arabes. «A.I.E.О.», VI (1942–1947), pp. 108–155, и главным образом в отношении Марокко двумя солидными главами в книге H. Terrasse, Histoire du Maroc, I, pp. 75–104.

В. Об абадитах см. R. Basset, Les sanctuaires du Djebel Nefousa, 1899, и Etude sur la Zenatia du Mzab, de Ouargla et de l'oued Rir, 1892; Μоtylinski, Les livres de la secte abadhite, Alger, 1885, и L'Aqida des Abadhites, «Rec. Mem.» et textes du XIV Congres des Orientalistes, Alger, 1905, pp. 505–546; R. Strоthmann, Berber und Ibaditen, «Der Islam», XVII, 1928, pp. 258–279; M. Mercier, Etude sur les «waqf» abadhite et ses applications au Mzab, Alger, 1927, юридическое исследование, «добросовестное и очень интересное» (Masse), и La civilisation urbaine au Mzab, Alger, 1922; G. Marçais, Berberie musulmane, pp. 101–116; La Berberie au IXe siecle d'apres el-Ya c qoubi, «R.A.», 1941, pp. 40–61; G. Marçais et A. Dessus-Lamare, Recherches d'archeologie musulmane: Tihert-Tagdempt, «R.A.», 1946, pp. 24–57. См. также работу A. M. Goichon. C исторической точки зрения нельзя поддаваться очарованию книги Chevrillon, Les puritains du desert, 1927.

К главе II Арабские и берберские династии (IX–XI века)

1. Источники

Кроме Ибн Абу Динара, Ибн Изари, Ибн аль-Дсира, аль-Бекри, Ибн Хаукала, аль-Идриси, Ибн Халдуна и аль-Якуби, см. также Ибн Абу Зар, Равд аль-Киртас, арабский текст и латинский перевод Tomberg, Annales regum Mauritaniae, Upsal, 1843–1846; весьма посредственный перевод на французский язык Beaumier, 1860. Этот малоизвестный автор написал обширную компиляцию, которая начинается с Идрисидов и заканчивается 1324 годом; возможно, что эта работа частично написана по официальным документам, которыми автор пользовался в эпоху Меринидов. О его работе, в которой отсутствует дух критики, см. E.-F. Gautier, Siecles obscurs, рр. 35–52. Абу-ль-Араб, Classes des savants de l'Ifriqiya, ed. et trad, par Md. Ben Cheneb, 1914–1920, «P.F.L.A.», LI–LII, показывает галерею ученых, благочестивых людей и аскетов Кайруана; для изучения аглабидской Ифрикии эта работа более ценна, чем хроники; R. Idris. Contribution а l'histoire de l'Ifriqiya (Extraits du Riyad en-Nufus d'el-Maliki) «R.Ε.I.», 1935, pp. 105–177 и 273–305, и 1936, pp. 45–104; Абу-ль-Хасан Али аль-Джaзнaль, Захрат аль-Ас («Цвет мирты»), на тему об основании города Фес, изд. и перев. Альфредом Белем (A. Bel), 1923, «P.F.L.A.», LIX, — работа благочестивого плагиатора, переписывавшего «Киртас» около 1365 года; Ибн Хаммад, Histoire des rois cObaidides (Les Califes fatimides) ed. et trad, par Vonderheyden, Alger, 1927, «P.F.L.A.», IIIe serie, II Автор, знатное лицо при Хаммадидах, «ученый, активный и многоопытный», написал краткую историю Фатимидов около 1220 года; она особенно интересна для восстания Абу Язида; Ибн Халдун, Histoire de l'Afrique sous les Aghlabides et de la Sicile, ed. et trad, par Noel des Vergers, 1841, эта очень краткая публикация менее полезна, чем полное издание его истории; Ибн Халликан, Вафайят аль-Айян ва Амба Абна аз-Заман, полное издание Wustenfeld, Gottingen, 1835–1846, и только до № 678 издание de Slane, 1838–1843, затем его же перевод в целом на английский язык: «Biographical Dictionary», Paris — Londres, 1843–1871, 4 vol., превосходный сборник мусульманских биографий, написанный в Каире около середины XIII века.

2. Труды и исследования

Л. Идрисиды.

Salmon, Les Chorfa Idrisides de Fes, A. Μ., I, pp. 425–453, R. Basset, Idris I, Idris II et Idrisides, «E.I.», I, pp. 478–480,

G. Yver, Basra (исчезнувший марокканский город), I, р. 691 и Fas, II, pp. 76–82; E.-F. Gautier, Siecles obscurs, pp. 274–291; E. Levi-Provençal, La fondation de Fes, «A.I.E.O.», IV, pp. 23–53; G. Marçais, Berberie musulmane… pp. 116–129; R. Le Tourneau, Fes avant le protectorat, pp. 30–51; H. Terrasse, «Hist. du Maroc», I, pp. 107–134.

Б. Аглабиды.

См. статьи в «Энциклопедии Ислама» Gaudefroy-Demombуnes, Aghlabides, I, pp. 185–186; R. Basset, Ibrahim b. al-Aghbab, II, pp. 460–461; N., Asad b. al-Furat, I, p. 482; D.-B. Macdonald, Buhlul, I, pp. 791–792; Krenkow, Sahnun, IV, pp. 66–67; T. J. de Воer, c Akl, I, p. 245; Gоldziher, Fikh, II, pp. 106–111; Fr. Buhl, al-Kur'an, II, p. 1138; D.-B. Macdonald, Kalam, II, pp. 712–717; Schacht, Malik b. Anas, III, pp. 218–223; Zettersteen, Al-Ashcari, I, p. 488. Существенна работа M. Vonderheyden, La Berberie orientale sous la dynastie des Benou'l-Arlab, 800–909, 1927, не касающаяся искусства, о котором подробно пишет G. Marçais, Manuel… указ, на стр. 378 (рр. 7–83), с библиографией. К этому следует добавить G. Маrçais, Les faiences а reflets metalliques de la Grande Mosquee de Kairouan, 1928, и Berberie musulmane, pp. 55–101.

В. Фатимиды.

В «Энциклопедии Ислама» R. Strothmann, Schica (le chiisme), III, pp. 362–371; D.-B. Macdonald, Al-Mahdi, IV, pp. 116–120; Cl. Huart, Ismaciliya, II, pp. 585–588; Hоustma, AbucAbd Allah, I, p. 76; E. Graefe, Fatimites, II, pp. 93–97; J. Walker, Al-Mahdi Ubaid Allah, III, pp. 125–126; Sobernheim, Al-Ka'irn, II, pp. 683–684; G. Маrçais, Al-Mansur Ismacil, III, pp. 272–273, и Al-Mahdiya, III, pp. 127–128; Basset, Abu Yazid, I, pp. 115–116; и Ketama, II, p. 909; E. Graefe, Djawhar, I, p. 1058. О Марокко см. превосходную работу H. Terrasse, Hist, du Maroc, I, 135–208. Об эпохе в целом см. E.-F. Gautier, Siecles obscurs, pp. 309–330 и 354–362. G. Маrçais, Manuel, pp. 95 sq., и Berberie musulmane… pp. 131–190; O'Leary, A short history of the Fatimid caliphate, Londres, 1923; B. Lewis, The origins of Ismal'lism; a study of the historical background of the Fatimid caliphate, Cambridge, 1940, и M. Canard, L'imperialisme des Fatimides et leur propagande, «A.I.E.О.», VI, pp. 156–193.

Г. Санхаджа и хилялийцы.

В «Энциклопедии Ислама» G. Marçais, Sanliadja, IV, р. 158; G. Yver, Hammadides, II, р. 2G8; Ben Cheneb, Ashir, I, pp. 489–490; R. Bassett, Bulukkin, I, p. 812; Schleifer, Hilal, II, pp. 325–326; см. в особенности E.-F. Gautier, Siecles obscurs, pp. 331–353 и 374–394; G. Marçais, Manuel, I, ch. II; о Калаа, GaI de Beylie, La Kalaa des Beni Hammad. Une capitale berbere de l'Afrique du Nord au Xle siecle, 1909. Вопрос о хилялийском вторжении по-новому ставится в фундаментальной работе G. Marçais, Les Arabes en Berberie, указ, на стр. 391 (pp. 1–149), резюме в La Berberie musulmane, pp. 193–228.

К главе III Берберские империи: Альморавиды и Альмохады

1. Источники

Кроме работ Ибн Абу Зара, Ибн аль-Асира, аль-Кайруани, Ибн Халдуна, ан-Насири, указанных в гл. I, см. «Аль-Хулаль аль-мавшийя фи Зикр аль-ахбар аль-марракушийя»; это важная анонимная хроника альморавидов и альмохадов, написанная около 1381 года, посредственно изданная в Тунисе в 1911 году и много лучше переизданная I. S. Allouche; аль-Маккари, Нафх аг-тиб мин гуси аль-Апдалус, Каир, 1302–1304 годы хиджры, 4 тома. Эта работа написана эрудированным автором (1591–1632 годы), который много путешествовал по Востоку, но первоисточники изучал главным образом в Марракеше; это «огромная компиляция исторических и литературных сведений, поэм, посланий и цитат, чаще всего заимствованных из не дошедших до нас работ» (Леви-Провансаль). Первая часть, представляющая «большую монографию о мусульманской Испании», была опубликована Dozy, Dugat, L. Krehl et W. Wright, Analectes sur l'histoire et la litterature des Arabes d'Espagne, Leyde, 1855–1861, a часть, относящаяся к политической истории, опубликована D. Pascual de Gауangоs, The history of the Muhammedan Dynasties in Spain, London. 1840. Необходимо было бы критическое издание этой работы с переводом. «Les Memoires de cAbd Allah, dernier roi ziride de Grenade» переведены и опубликованы Э. Леви-Провансалем в Al-Andalus, vol. III et IV (1935–1936) и отдельно; это важные фрагменты найденные среди арабских рукописей мечети аль-Каравийин в Фесе, относящиеся к 1064–1077 и 1080–1089 годам; «Un document sur la vie urbaine et les corps de metiers а Seville au debut du XIIe siecle. Le traite d'Ibnc Abdun», опубликованный Леви-Провансалем в «J.A.», CCXXIV (avril — juin, 1934), pp. 177–299, и переведенный им же: «Seville musulmane au debut du XIIe siecle, указ, на стр. 378; Аль-Марракуши, Аль-Муджиб фи талхис ахбар аль-Магриб, опубликованный Дози под названием «The history of the Almohades», Leyde, 1847–1881, и переведено Fagnan в Histoire des Almohades, «R.A.», 1891–1892, a также отдельно, Алжир, 1893 год. Автор, марокканец, соприкасавшийся с альмохадскими правителями и деятелями искусств, написал свою книгу на Востоке около 1224 года частично по личным воспоминаниям. Аз-Зеркеши, Тарих ад-давлатейн («История Альмохадов и Хафсидов»), изд. в Тунисе, 1289 год, хиджры; перевод Е. Fagnan, «R.S.А.С.», 1894, р. 1279; кроме того, издано отдельно — Константина, 1895 год. Важнейшая работа для изучения альмохадской доктрины «Le livre d'Ibn Toumert (Mowat't'a), изд. Luciani, Alger, 1903. Из этой книги, к сожалению полностью не переведенной, Массэ (Masse) перевел на французский язык «La profession de foi (Aqida) et les guides spirituels (morchida) du Mahdi Ibn Toumart», «Mem. H. Basset», II, pp. 105–121, «которые и составляют в основном символ веры Махди». Леви-Провансаль обнаружил неизданные документы, которые дают нам новые сведения об альмохадах. «Six fragments inedits d'une chronique anonyme du debut des Almohades», которые он опубликовал в «Mel. R. Basset», II, pp. 335–393, составляют часть «Хроники» Ибн аль-Каттана, полную рукопись которой он обнаружил в Фесе в 1927 году. Особенно важен сборник документов с переводом, который он издал под названием Documents inedits d'histoire almohade, fragments inedits du «Legajo», 1999 du fonds arabe de l'Escurial, 1928. Сборник содержит три работы: 1) шесть писем Ибн Тумарта и Абд-аль-Мумина, обращенных к вождям и альмохадским группировкам; 2) трактат о генеалогии и сподвижниках Махди; 3) хронику аль-Байдака, сподвижника Махди. Эти документы полны сведений о начальном периоде альмохадского движения, о размещении племен шлех и содержат ценные для лингвистов фрагменты на берберском языке; «Trentesept lettres officielles almohades», ed. par Levi-Provençal; анализ и комментарии его же: «Un recueil de lettres officielles almohades», «Hesp.», XXVIII, (1941), pp. 1–70; здесь можно найти подтверждение или указание на некоторые важные факты; аль-Омари, Масалик аль-Абсар фи мамалик аль-Амсар, «L'Afrique moins l'Egypte», 1927, издано и переведено c ценными замечаниями Годфруа-Демомбином (Gaudefroy-Demombynes), содержит полезные сведения об альмохадской организации, в частности о «джунде». Tisserand et G. Wiet опубликовали письмо «Une Lettre de l'Almohade Murtada au Pape Innocent IV», интереcное своими канцелярскими формулировками, в «Hesp.», 1926, pp. 27–53, a Gaudefroy-Demombynes, Une lettre de Sa-ladin au Calife almohade, «Mel, R. Basset», II, pp. 279–304, с большим комментарием. Относительно новых публикаций см. статью A. Bel, Documents recents sur l'histoire des almohades, «R.A.», 1930, pp. 113–128. Позже Levi-Provençal в статье «Notes d'histoire almohade», «Hesp.», 1930, pp. 49–90, опубликовал отрывки из одной хроники, составленной, несомненно, в XVI или XVII веке.

2. Труды и исследования

А. Общие работы.

Кроме исторических работ Альтамиры и Бальестероса, см. фундаментальную работу Dozy, Histoire des Musulmans d'Espagne jusqu'а la conquete de l'Andalousie par les Almohades, Leyde, 1861, 4 vol., и хороший обзор Gonzales-Palencia, Historia de la Espaiia musulmana, Barcelona, 1925, 2e изд., 1929. Хороший очерк в «Camb. Med. Hist.», III, 1822, pp. 440–442, «The Western Caliphate», приписываемый P. Альтамире (R. Altamira), текстуально воспроизводит статью Gonzales-Palencia, El Califato occidental, «Rev. Archivos», Madrid, 1922. См. также de Cenival, Marrakech, «E.I.», III, pp. 346–348. В книге «Islam et Occident, Etudes d'histoire medievale», серия «Islam d'hier et d'aujourd'hui», VII, 1948, Levi-Provençal собрал несколько ранее опубликованных работ. О продвижении бедуинов см. G. Маrçais, Les Arabes en Berberie, passim., об архитектуре — Manuel, I, ch. IV и по искусству и археологии H. Terrasse, L'art hispano-mauresque des origines au XIIIe siecle, 1932, pp. 211–395. О южном Марокко см. Montagne, Les Berberes et le Makhzen, указ, на стр. 384, pp. 59–71. По истории в целом см. H. Terrasse, Histoire du Maroc, I, pp. 211–367, и G. Маrçais, Berberie musulmane, pp. 231–275.

Б. Альморавиды.

В «Энциклопедии Ислама» A. Bel, Almoravides, I, pp. 322–323, Ali b. Yusuf, I, pp. 292–293; G. Yver, Adrar, I, pp. 44–45; W. Bjorkmann Litham, III, pp. 29–30; Dоulle, Abd Allah b. Yasin, I, p. 33; Levi-Provençal, Tashfin b. Ali, IV, p. 722, Àl Mansur (Almanzor), III, pp. 269–272, Al Sid, IV, pp. 416–418; D.-B. Macdonald, Al Ghazali, II, pp. 154–158, N., Ybn Badjdja (Avenpace), II, p. 388. См. также Codera y Zaidin, Decadencia y desaparicion de los Almoravides en Espana, Zaragoza 1899; A. Prieto y Vives, Los reyes de Taifas, estudio historico-numismatico de los Musulmanes esparioles en el siglo V de la hegira, Madrid, 1928; E. Levi-Provençal, Reflexions sur l'empire almo-ravide au debut du XIe s., «Cinquantenaire de la Fac. des Lettres d'Alger», pp. 307–330; Levi-Provençal, Garcia Gomez et J. Oliver Asin, La batalla de al-Zallaqa, «Al-Andalus», XV, I (1950), pp. 111–155; публикация неизданного источника о битве при Заллаке и изыскания на месте, где она происходила.

B. Альмохады.

Держава Альмохадов. В «Энциклопедии Ислама» A. Bel, Almohades, I, pp. 318–321; Abd al-Mu'min, I, pp. 51–53; Abd al-Wahid, I, p. 68; Ali b. Ghaniya, I, pp. 258–259; R. Basset, Ibn Tumart, II, pp. 451–453; Levi-Provençal, Al-Mamun, III, p. 237; Seybold, Ibn Mardenish, II, p. 427; G. Yver, Areshgul, I, p. 435. Будет весьма полезна важная работа Levi-Provençal, Ibn Tumart et Abd el-Mu'min, le «fakih» du «Sus» et le flambeau des Almohades, «Mem. H. Basset», II, pp. 21–37; также сообщение H. Basset, Ibn Toumert, chef d'Etat, Congres intern, des Religions, 1924, II, pp. 438–439, которое представляет, к сожалению, лишь резюме. Очень полезна работа А. Вel, Les Benou Ghanya, derniers representants de l'empire almoravide et leur lutte contre l'empire almohade, «P.F.L.A.», XXVII, 1903. См. также статью M. Asin Palacios, Originen de la revolucion almohade, «Rev. Aragon», dec. 1904. Книга R. Millet, Les Almohades, Histoire d'une dynasties berbere, 1923, — компиляция, не имеющая никакой ценности. Об отношениях с Европой cм. de Cenival, L'Eglise chretienne de Marrakech au XIIIe siecle, «Hesp.», 1927, pp. 69–83. Следует отметить, наконец, на арабском языке, поскольку это первая книга такого рода, работу Mohammed er-Rachid Mouline, L'epoque d'el-Mançour l'Almohade, ou la vie politique, intellectuelle et religieuse au Maghreb de l'annee 580 а l'annee 595, Rabat, 1946.

Учение и организация. Gоldziher, Mohammed Ibn Toumert et la theologie de l'Islam dans le Nord de l'Afrique au XIe siecle, preface au Livre d'Ibn Toumert, trad, par Gaudefroy-Demombynes, Alger, 1903, — необычайно глубокий, проницательный анализ. «Materialen zur Kenntniss der Almohadenbewegung: n Nordafrika» того же aвтора в «Zeitschrift d. Deutsch. Morgenl. Gesellschaft», XLI, 188? pp. 30–141, представляет собой капитальный труд о доктрине Махди. См. также в «Е.I.» Fr. Buhl, Al. Kur'an, II, pp. 1124–1139; Bjorkmann, Kafir, II, pp. 658–660; Gоldziher, Fikh, II, pp. 106–111, фундаментальный труд; D. B. Macdonald, Idjmac II, pp. 475–476; Kalam, II, pp. 712–718; Sifa, IV, 422; Wensinck, Sunna, IV, pp. 581, 583; Paret, Tauil, IV, pp. 740–741; N., Al-Ashcari, I, pp. 487–488. Gaudefroy-Demombynes et Levi-Provençal написали имеющие весьма важное значение введения к своим публикациям «Masalik» и «Documents inedits». А. Бель (A. Bel) посвятил этому вопросу целую главу своей работы «Religion musulmane en Berberie», pp. 233–265.

Философия. Искусство. Мы располагаем хорошим очерком A. Gonzales Palencia, Historia de la literatura arabigo-espaniola, Barcelona, 1928. По философии, кроме общих работ, указанных на стр. 381–382, см. в «Энциклопедии Ислама» Carra de Vaux, Ibn Rushd (Averroes), II, pp. 435–438; Ibn Tufail, II, pp. 450–451, который дает библиографию; с некоторой осторожностью можно пользоваться работой G. Thery, Conversations а Marrakech, «L'Islam et l'Occident», Les Cahiers du Sud (1947), pp. 73–91. Об архитектуре см. H. Basset et H. Terrasse, Sanctuaires et forteresses almohades, «Hesp.», I, Tinmel, 1924, pp. 9–92, II, Les deux Kotobijya, 1924, pp. 181–203; III, Le minaret de la Kotobiya, 1925, pp. 311–376; 1926, pp. 107–117; VI, L'oratoire de la Kotobiya, 1926, pp. 168–207; VI, La Mosquee de la Qasba, 1926, pp. 208–270; VII, Le Ribat de Tit. Tasghimout, 1927, pp. 117–171; затем La tradition almohade а Marrakech, 1927, pp. 287–345. Все это было опубликовано в одном томе в 1932 году. Ж. Марсэ сумел использовать эти изыскания в своей книге «Manuel», а А. Террас сохранил самое существенное из них в своей прекрасной диссертации «L'art hispano-mauresque», указ, на стр. 403. Об орнаментации см.: H. Terrasse et H. Hainaut, Les arts decoratifs au Maroc, 1925, pp. 65–73. A. Террас опубликовал две крупные монографии: «La mosquee des Andalous а Fes», 1941, и «La Grande Mosquee de Taza», 1944. Для ознакомления с арабской музыкой см. издание, осуществленное в 1930 году бароном Rod. d'Erlanger, La musique arabe, которое должно составить 7 томов; в переводах оно позволит познакомиться с главными теоретиками арабской музыки. R. Lасhmann, Musik des Orients, Breslau, 1929, и H. G. Farmer, History of arabian music to the XIIIth century, London, 1929, охватывают всю арабскую мусульманскую музыку. J. Ribera, La Musica de las Cantigas. Estudio sobre su originen y naturaleza, Madrid, 1922, не только показал зависимость Cantigas Альфонса Мудрого от арабских мелодий, но и дал полную историю андалусской музыки. J. Rouanet опубликовал в «Encyclopedie de la Musique» de Lavignac et La Laurencie, 1922, два содержательных очерка: «La musique arabe», pp. 2676–2812, и «La musique arabe dans le Maghreb», pp. 2813–2939. В журнале «Hesp.» появилось несколько статей о музыкальном фольклоре Марокко. А. Шоттену (A. Chottin) мы обязаны работой «Tableau de la musique marocaine», 1939.

К главе IV Возврат к берберийским государствам

1. Источники

Архивные материалы

Несколько томов, изданных de Castries, Sources inedites de l'Histoire du Maroc, содержат материалы, относящиеся к периоду, предшествующему окончательному установлению власти Саадийцев (1553 год): Angleterre, I (10 документов), Espagne, I (целиком) et France, I, (27 документов). Под заглавием «Document divers, relatifs а la Croisade de Saint Louis contre Tunis» (1270) P. Grandchamp опубликовал ряд архивных документов в «R.Т.» 1912.

Письменные источники

А. Арабские.

Кроме Ибн Абу Зара, Ибн Абу-Динара, аль-Кайруани, Ибн Халдуна, аль-Маккари, ан-Насири и аз-Зеркеши, указанных в источниках к главам I–III, см. «Notices et extraits du voyage d'El-Abdery», trad. Cherbonneau, «J.A.» 1854, 5e serie, IV, p. 144 sq., — заметки образованного путешественника, объехавшего Магриб в конце XIII века; «аз-Захират ас-санийя», анонимная хроника конца XIII века о Меринидах, которая доведена до основания Фес-Дждида (1276 год) и является основным источником «Равд аль-Киртас», изд. М. Беншенебом (М. Bencheneb), «P.F.L.A.», LVII, Alger, 1921; Ibn el-Ahmar, Histoire des Beni Merin, rois de Fаs, intitulee Rawdat-en-nisrin (Le jardin des eglantines), ed. et trad, par Ghaoutsi Bouali et G. Marçais «P.F.L.A», LV, 1917, в приложении «Histoire des Benou Zaiyan de Tlemcen, trad, de Dozy revue (publiee «J.A.», 4e serie, III, 1844) с генеалогическими таблицами меринидских родов в начале XV века и хронологическим списком везиров, камергеров и секретарей. Автор, уроженец Гранады, получивший образование в Фесе, затем ставший юрисконсультом, во второй половине XIV века был близок ко двору Меринидов и написал о них апологетическую работу, сочинив в то же время «самый ядовитый памфлет» против Зайянидов; Ibn Batoutah, Voyages, ed. et trad, par Defremery et Sanguinetti, 4 vol. et I vol. d'index, 1893–1922. Путешествие из Танжера в Александрию содержится в т. I, описание Марокко — в т. IV. Этот неутомимый путешественник, родившийся в Танжере, в 1325–1350 годах объехал все страны от Марокко до Китая, затем добрался до Томбукту и по возвращении в Марокко продиктовал рассказ о своих путешествиях (1356 год); Яхья Ибн Халдун, Бугийят ар-руввад, «Histoire des Beni Abd el-Wad, rois de Tlemcen», ed. et trad, par A. Bel, Alger, 1904–1913, 2 vol. Хроника, написанная в Тлемсене во второй половине XIV века секретарем и доверенным лицом Абу Хамму II, в похвалу Зайянидам; Ибн Кунфуд, Аль-Фарисийя фи мабади ад-давла аль-хафеийя, частично и несовершенно перевед. Cherbonneau, Faresiade, ou commencement de la dynastie des Beni Haffs, «J.A.», 1848–1852, — ученый (род. в Константине в 1340 году) сообщает сведения главным образом о своем родном городе; Абу Абдаллах Мухаммед аш-Шамма, Аль-Адилла аль-байина ан-нуранийя ала мафахир ад-давла аль-хафсийя, изд. О. Каак, Тунис, 1936, — «скорее панегирик, чем история династии» Хафсидов, написанный около 1457 года тунисским чиновником; Е. Levi-Provençal, Un nouveau texte de l'histoire me-rinide. Le Musnad d'Ibn Marzuk, «Hesp.», 1925, pp. 1–82. Ибн Mapзук, отменный законовед, родившийся в Тлемсене около 1310 года и живший при дворе Меринидов, дает из первых рук сведения о чиновниках и о постройках. Этот источник можно дополнить публикацией R. Вlасherе, Quelques details sur la vie privee du sultan merinide Abu'l-Hasan, «Mem. H. Basset», I, pp. 83–89, перевод нового отрывка из книги Ибн Марзука; Et-Tenesy, «Histoire des Beni Zeiyan rois de Tlemcen», trad, par l'abbe Barges. Автор жил при дворе Абдальвадидов, апологию которых написал; он умер в 1494 году; Et-Tijani, Rihla, trad, par Rousseau, «J.A.», 1852–1853 — важный труд путешественника, который в начале XIV века имел возможность знакомиться в Тунисе с официальными бумагами и хафсидскими регистрами; Extraits inedits relatifs au Maghreb, trad, par Fagnan, Alger, 1924, в которых фигурируют фрагменты из хроники Дженнаби, умершего в 1590 году; Deux Recits de Voyage inedits en Afrique du Nord au XVe siecle. Abdalbasit b. Khalil et Adorne, publ. et trad, par R. Brunschvig, «Publ. de l'Ι. E.O.», t. VII, 1936; Лев Африканский, Della descrittione dell'Africa e delle cose notabili che quivi sone, ed. par Ramusio, «Delia Naviggationi et viaggi», Venezia, 1550; перевод Jean Temporal, Historiale Description de l'Afrique, Lyon, 1556, переиздан Chr. Schefer, 1896, 3 vol., с комментариями, которые не имеют прямого отношения к оригинальному тексту, и с сомнительными идентификациями. Автор, родившийся в Гранаде около 1495 года, путешествовал по югу Марокко по поручению Ваттасидов, был взят в плен на Средиземном море, крещен папой и назван «Johannes Leo»; в 1526 году он перевел с арабского свое «Описание Африки»; эта работа дала христианам большую часть тех сведений, которые они имели об Африке. По вопросу о его работе см. Мassignοn, Le Maroc dans les premieres annees du XVIe siecle. Tableau geographique d'apres Leon l'Africain, Alger, 1906. Г-жа Анжела Годацци из Милана заканчивает критический разбор арабских материалов «Descrittione» (Massignon, «E.I.», III, p. 23).

Б. Португальские.

Zurаra, Cronica da tomada de Ceuta рог el rei. Joao I, ed. par Francisco Ma Esteves, Lisboa, 1916, — основной источник об экспедиции в Сеуту, хроника, составленная в 1449–1450 годах и опубликованная только в 1640 году; Mascarenhas, Historia de la ciudad de Ceuta, — история, имеющая большое значение для периода 1415–1553 годов, написана в 1648 году португальцем, состоявшим на испанской службе, опубликована A. de Dornellas, Lisboa, 1918; Osorio, De rebus Emmanuelis gestis, 1791; reeditee Coimbra, 1923, 3 vol., содержит сведения о Марокко во времена дона Мануэля; В. Rodriguez, Anais de Arzila, ed. par D. Lopes, Lisboa, 1915–1920, 2 vol. Автор жил в Арсиле в 1500–1549 годах; его работа является лучшим источником для периода 1508–1535 годов. Относительно этих публикаций см. R. Ricard, Publications portugaises sur l'histoire du Maroc, «Hesp.», 1927, pp. 35–51, превосходный критический очерк, и Notes de bibliographie luso-portugaise, «Hesp.», XVII (1933), pp. 149–152. С тех пор вышли в свет: Chronique de Santa Cruz du Cap de Gue (Agadir), trad. par. P. de Cenival, 1934; Damiao de Gois, Les Portugais au Maroc de 1495 а 1521, extrait de la Chronique du Roi D. Manuel de Portugal, trad, par R. Ricard, Rabat, 1937; Luis de Souza, Les Portugais et l'Afrique du Nord de 1521 а 1557, Extraits des «Annales de Jean III», trad, par R. Ricard, Lisbonne — Paris, 1940; сюда следует добавить серию Portugal из «Sources inedites», указанную на стр. 374.

2. Труды и исследования

А. Общие работы.

О роли бедуинов см.: G. Маrçais, Les Arabes en Berberie, passim и La Berberie musulmane, pp. 193–228; об арабизации зената — E.-F. Gautier, Siecles obscurs, pp. 401–441; об архитектуре см. G. Marçais, Manuel, II, ch. V.

Б. Хафсиды.

G. Yver, Hafsides, «E.I.», II, pp. 229–231; E. Pellissier, Memoires, указ, на стр. 390; Saint Louis а Tunis, pp. 190–210; Sternfeld, Ludwigs des Heilingen Kreuzzug nach Tunis und die Politik Karls I von Sizilien, Berlin, 1896, — автор утверждает, что Карлу были неизвестны проекты брата. E. Pellissier, op. cit., Expedition du duc de Bourbon (contre Mahdiya), pp. 221–229; G. Yver, Djerba, «E.I.», I, pp. 1066–1069; о торговле см. A. E. Sayоus; об организации см. введение Годфруа-Демомбина к «Masalik. Мы располагаем теперь по Хафсидам замечательным во всех отношениях исследованием: R. Вrunsсhvig, La Berberie orientale sous les Hafsides des origines а la fin du XVe siecle, 2 vol., 1940 et 1947. Автор использовал не только печатные или неизданные арабские источники, но и многочисленные документы из европейских архивов, которые позволяют лучше понять отношения между восточной Берберией и Европой за период около трех столетий.

B. Абдальвадиды.

Полезно также обращаться к старым работам аббата Ваrges, Memoire sur les relations commerciales de Tlemcen avec le Soudan, sous le regne des Beni Zeiyan, Rev. d'Orient, 1853, Tlemcen, ancienne capitale du royaume de ce nom, 1895, et Vie du celebre marabout Cidi Abou-Medien, 1884. Ch. Brosselard ввел в научный оборот богатые материалы «Les inscriptions arabes de Tlemcen», «R.A.», 1858–1861, указ, на стр. 380, и Tombeaux des Emirs Beni Zeiyan et de Boabdil, «J.A.», 1876. См. также A. Bel, Sidi bou Medyan son maitre Ed-Daqqaq, а Fes, «Mel. R. Basset», I, pp. 31–68; W. Marçais, Musee de Tlemcen, 1906, et W. et G. Marçais, Les monuments arabes de Tlemcen, 1903; фундаментальная работа. В «Энциклопедии Ислама»: A. Bel, Tlemcen, IV, pp. 844; Abdalwadides, I, pp. 66–67; Abu Tashfin I, et II, I, pp. 112–114; A. Cour, Abu Zaiyan I, II, III et IV, I, pp. 117–118, A. Bel, Abu Hammu Musa I et II, I, pp. 91–92. Наконец, важная статья G. Marçais, Le Makhzen des Beni Abd el-Wad, «B.S.O.G.», mars — juin 1940, et Tlemcen, 1951, замечательная работа как по содержанию, так и по иллюстрациям.

Г. Мериниды.

См. главным образом введение Годфруа-Демомбина к «Масалик» и Levi-Provençal, Quelques details sur la vie privee du sultan merinide Abu'I-Hasan, «Mem. H. Basset», I, pp. 83–89; H. Basset et Levi-Provençal, Chella, une necropole merinide, «Coll. Hesp.», I, 1923, очень важная работа; A. Cour, Abu Zaiyan Mohammed (5 государей) в «Энциклопедии Ислама», I, стр. 118–119. H. Terrasse («Hist, du Maroc», II, pp. 3–99) дал весьма солидный обобщающий очерк. Эти работы следует дополнить несколькими исследованиями по частным вопросам: A. Bel, Les premiers emirs merinides et l'Islam, «Mel. E.F. Gautier», pp. 34–44; M. Canard, Les relations entre les Merinides et les Mamlouks au XIVe siecle, «A.I.E.О.», V, pp. 41–81; A. Ballesteros Beretta, La toma de Sale en tiempos de Alfonso el Sabio, «Al-Andalus», VIII (1943, pp. 89–128); «C.R.», par H. Terrasse, «Hesp.», XXXI (1944), pp. 87–92.

Д. Ваттасиды.

Существует обобщающая работа A. Cour, La dynastie marocaine des Beni Wattas (1420–1554), Constantine, 1920. Генеалогия властителей имеется в работе de Castries, Sources, Espagne, I, pi. IV, p. 162. О положении страны см. Massignon, Le Maroc. О вторжении португальцев — D. Lopes, Portugal contra os Mouros, Lisboa, s. d., небольшая популярная брошюра, содержащая основные факты, и особенно «Historia de Arzila durante о dominio portugues, (1471–1550 e 1577–1599)», Coimbra, 1924, полная монография о городе по «капитаниям», с введением, имеющим исключительно важное значение. J. Gоulven, La place de Mazagan sous la domination portugaise (1502–1769), 1917, данные которой следует проверять; A. de Dоrnellas, Elementos para a historia de Ceuta, Lisboa, 1923; D. Peres, D. Joao I, Lisboa, 1917, pp. 49–55, содержащая главу о Сеуте. Об испанцах в Марокко см. de Castries, Melilla au XVIe siecle, «Sources inedites», lre serie, I, pp. 1–28.

Обобщающий очерк H. Terrasse, Hist, du Maroc, II. pp. 103–157. К этому можно добавить R. Ricard, Les Portugais au Maroc. «Bull. Ass. G.-Bude», juil. 1937; Joaquim Figanier, Historia de Sante Cruz do Cabo de Gue 1505–1541, Lisboa, 1945; M. Bataillon, Le reve de la conquete de Fes et le sentiment imperial portugais au XVIe siecle. «Mel. Lopes-Cenival», pp. 31–39.

К главе V Шерифская империя (1553–1830 годы)

1. Источники

Архивные материалы

См. «Les sources inedites» d'H. de Castries, которые представляют собой неоценимые россыпи документов и сведений.

К этому следует добавить «Le Journal du Consulat general de France а Maroc» (1767–1785), publ. par. Ch. Penz, Casablanca, 1943.

Арабские историки

Оценку их см. у Е. Levi-Provençal, Les historiens de Chorfa, указ, на стр. 373. О не дошедшей до нас большой работе аль-Фиштали, об аль-Ифрани см.: Nozhet el-Hadi, Histoire de la dynastie saadienne au Maroc (1511–1670), ed. et trad, par O. Houdas, 2 vol., 1888–1889; об аз-Зайяни, Ettordjeman elmocarib can douel elmachriq ou'lmaghrib, выдержка из которого была переведена и опубликована в книге О. Houdas, Le Maroc de 1631 а 1812, 1886, и об ан-Насири, Китаб аль-Истикса, IV, Chronique de la dynastie alaouie au Maroc, tr. par Fumey, «A.Μ.», IX, 1906, et X, 1907, et les Saadiens, trad, par Mahammed en-Naçiri, «A.Μ.», XXXIV (lre partie) 1936; G. S. Colin издал «La Chronique anonyme de la dynastie sa'dienne», Rabat, 1934, уже переведенную Фаньяном — Fagnan, Extraits inedits relatifs au Maghreb, pp. 360–457, но по тексту, содержащему много ошибок. Следует упомянуть, кроме того, некоторые источники, опубликованные Е. Levi-Provençal, Extraits des historiens Arabes du Maroc, 1923, именно № 35, 49, 50 и 51; La Rihla du Marabout de Tasaft, trad, par le Cel Justinard, 1940, — рассказ о приключениях одного марабута Высокого Атласа во времена Мулай Исмаила, написан сыном этого марабута и представляет собой очень ценный документ местной истории; Un recueil de textes historiques judeo-marocains, trad, par G. Vajda, «Hesp.», XXXV (1948), pp. 311–358, et XXXVI (1949), pp. 139–188, сборник различных документов и материалов, написанных раввинами города Фес в XVI–XIX веках, в которых рассказывается о самых разнообразных событиях из истории Марокко или просто из местной истории; во всяком случае, это любопытный документ, рисующий состояние умов евреев Феса; В статье G. Piаnel, Une source nouvelle de l'histoire sacdienne, «Hesp.», XXXVI (1949), pp. 243–245, говорится об открытии в Марракеше сборника официальных документов саадийской эпохи; желательно, чтобы этот сборник был возможно быстрее опубликован; наконец, ат-Тамгрути, Нафахат аль-мискийя фи-с-сифарат ат-туркийя. Relation d'une ambassade marocaine en Turquie (1589–1591), trad, par H. de Castries, 1929, — довольно живописный документ, несмотря на напыщенный стиль.

Работы европейских путешественников Marmol-Carvajal, Description general de Affrica… Grenade et Malaga, 1573–1599, 3 vol., trad, par Perrot d'Ablancourt, L'Afrique de Marmol, 1867, 3 vol. Путешественник и испанский историк, принявший участие в экспедиции Карла V против Туниса, в 1556 году был взят в плен и объехал Берберию, в частности Марокко, где сопровождал Мухаммеда аш-Шейха в его походах. Рассказ автора составлен по его собственным наблюдениям и по сочинениям арабских авторов; P. Dan, Histoire de la Barbarie et de ses corsaires, 1637, 2e ed., 1649. Автор — сторонник системы выкупов, сам занимавшийся в течение полувека выкупом пленных; Марокко он посвятил лишь немного места, но его работа ценна тем, что воспроизводит непосредственные наблюдения автора; R. Frejus, Relation d'un voyage fait dans la Mauritanie en Afrique… en l'annee 1666, 1670, и в «Sources inedites», 2e serie, France, I, pp. 121–188; Mouette, Histoire des conquetes de Mouley Archy, connu sous le nom de roy de Tafilet, et de Mouley Ismaël… 1683, и в «Sources inedites», 2e serie, France, II, pp. 1–201; автор — образованный пленник, хороший наблюдатель, отлично информированный одним талебом, который с ним подружился; его «Relation de la captivite du sieur Mouette dans les royaumes de Fez et de Maroc, ou il a demeure pendant onze ans», 1863, менее оригинальная работа, переизданная в неполном виде Mme de Serres, Tours, 1928; Pidou de Saint-Olon, Etat present de l'Empire du Maroc, 1694, — компиляция, за исключением того, что касается протокола; Р. Busnot, Histoire du regne de Mouley-Ismael… Rouen, 1714, 2e ed., 1731; работа ценна сведениями о Мекнесе, где жил этот сторонник выкупа, а также сведениями о жизни рабов; G. Host, Efterretninger от Marokos og Fes, Копенгаген, 1779, перевод под названием «Nachrichten von Maroco und Fes», 1781, очень полезная, хорошо иллюстрированная работа датского консула, интересовавшегося нравами, а также, в частности, музыкальными инструментами; John Windus, A journey to Mequinez, the residence of the present emperor of Fez and Morocco, on the occasion of commodore Stewart's embassy thither for the redemption of the British captives in the year 1721, London, 1725, — живой рассказ очевидца; Chenier, Recherches historiques sur les Maures et l'histoire du Maroc, 1788, 8 vol. Автор, французский консул в Могадоре (1767 год), заинтересовался прошлым Марокко, о котором он рассказал по материалам «Киртас», и настоящим страны, которое наблюдал лично; W. Lempriere, A Tour from Gibraltar to Tangier, Sallee, Mogadore, Santa Cruz, Tarudant, and thence over Mount atlas to Marocco, London, 1791, trad, par Sainte-Suzanne, Voyage dans l'Empire du Maroc et le Royaume de Fez fait pendant les annees 1790 et 1791, par G. de Lempriere, 1801. Автор был приглашен в Марокко в 1779 году, чтобы лечить сына султана, объехал страну и привез оттуда записи о личных наблюдениях; J. Grеу-Jасksоb, An account of the Empire of Marocco and the districts of Sus and Tafilelt, London, 1809, 2e ed., Philadelphia, 1810, 3e ed., London, 1814, автор — английский консул, собравший в Могадоре много неизданных документов, значение которых отмечено Delafosse, «Hesp.», 1923, р. 1; Ali Bey, Travels in Marocco, Voyages d'Ali-bey en Afrique et en Asie pendant les annees 1803–1807, precedes d'une lettre du roi de France, 1814, 3 vol., с атласом. Относительно этого испанского авантюриста, по имени Доминго Бадиа, который инсценировал обращение в ислам, а позже стал высокопоставленным чиновником у Наполеона, см. P. Rоussiеr, Les derniers projets et le dernier voyage de Domingo Badia (1815–1818), «R.A.», 1930, pp. 36–91; R. Ricard, Un document portugais sur la place de Mazagan au XVII c siecle, 1932.

2. Труды и исследования

A. Общие работы.

A. Cour, L'etablissement des dynasties des cherifs au Maroc et leur rivalite avec les Turcs de la Regence d'Alger (1509–1830), «P.F.L.A.», 1904, — первая работа, в которой говорится об условиях пробуждения ислама и о роли религиозных братств. См. также в «Энциклопедии Ислама»: Levi-Provençal, Shorfac, IV, pp. 401–403; G. Yver, Maroc, III, pp. 321–322, et Michaux-Bellaire, Makhzen, III, pp. 178–179. О торговле и международных отношениях см. P. Мassоn, Histoire des etablissements… (рр. 181–238, 338–366, 611–676) — первоклассная работа; о священной войне Levi-Provençal, Le Maroc en face de l'etranger а l'epoque moderne, «B.E.P.M.», 1925, pp. 95–112,— яркая, полная мыслей статья; о юге Марокко см. Montagne, рр. 87–108; об архитектуре см. G. Маrçais, Manuel, II, ch. VII; о христианских пленниках см. Ch. Penz, Les captifs français au Maroc au XVIIe siecle (1577–1699), Rabat, 1944; о корсарах см. R. Соindreau, Les corsaires de Sale, 1948.

В. Саадийцы.

Общие работы. В «Sources inedites, Ire serie. France. Bibliographie et index general, 1926», de Castries дает генеалогию Саадницев с содержательными библиографическими примечаниями и справками. См. также A. Cour, Sacdiens, «Е.I.», IV, pp. 41–44; T.-H. Weir, The Shaikhs of Marocco in the XVI th Century, Edinburgh, 1904, написана на основе оригинальных сочинений суфи и мистиков, главным образом Ибн Аскара, автора жизнеописаний шейхов, писавшего в 1577 году; de Castries, Les signes de validation des Cherifs saadiens, «Hesp.», 1921, pp. 231–252; J. Caille, Le commerce anglais avec le Maroc pendant la seconde moitie du XVIe siecle, «R.A.», 1940; H. Collet, Le commerce hollandais avec le Maroc а l'epoque saadienne, «B.E.P.M.», 1942; Mlle P. Charles-Dominique изучала «La penetration economique de l'Europe au Maroc durant la dynastie saadienne (1472–1660)»; однако результаты ее исследований до сих пор не изданы. Большое значение имеет H. Terrasse, Histoire du Maroc, II, pp. 158–235.

Себастьян и Ксар аль-Кебир. Возрождение интереса к Марокко со стороны португальских историков в связи с 500-летием взятия Сеуты противопоставило националистов — почитателей Себастьяна критикам этой злосчастной авантюры (см. P. Ricard, Publications portugaises… «Hesp.», 1927, pp. 35–51). Запоминаются M. Murias, A politica de Africa de EI Rei D. Sebastiao, Lisboa, 1926, extrait de la Naçao, 1925; M. Dias, O «Piedoso» (Jean III) e O «Desejado» (Sebastien), Lisboa, 1925, и Figuereido, D. Sebastiao rei de Portugal (1554–1578), Lisboa, 1924, 7e ed., 1925, все эти авторы — почитатели короля; энергичный ответ на апологию Фигерейдо дал Ant. Sergio, О Desejado, Lisboa, 1924. Camoes e D. Sebastiao, 1925. См. также de Castries, Les relations de la bataille d'El-Ksar el-Kebir, «Sources inedites», Ire serie, France, I, pp. 395–405.

Аль-Мансур. Статья Ch. Funck-Brentano, Al Mansur, «E.I.», III, p. 266–269; статья G.-S. Colin, Note sur le systeme cryptographique du syltan Ahmed el-Mansur, «Hesp.», 1927, pp. 221–228, интересна тем, что описывает приемы письма и тайнописи при Саадийцах; de Castries, Une description du Maroc sous le regne de Mouley Ahmed el-Mansour, 1596, d'apres un manuscrit portugais de la Bibliotheque Nationale, «Sources inedites», 1re serie, France, pp. 231–241; и отдельно, 1909. Относительно завоевания Судана E.-W. Bovili, The Moorish invasion of the Sudan, «Journ. of the African Soc.», 1927, XXVI, pp. 245–292 et 380–387, XXVII, pp. 47–56; и особенно M. Delafosse, Les relations du Maroc avec le Soudan а travers les ages, «Hesp.», 1924, pp. 153–174; автор статьи оспаривает сведения о большом количестве золота, привезенного завоевателями; de Castries, La conquete du Soudan, «Hesp.», 1923, pp. 433–488, Kabara et Karabara, «Hesp.», 1925, pp. 125–128, считает количество золота значительным. См. также в «Энциклопедии Ислама»: Delafosse, Sudan, IV, pp. 518–521, Songhoy, IV, 510–511, Labouret, Mandingue, III, 254–258; а также Cap. Prefontan, Les Armas, «Bull, du Com. d'etudes hist, et scient, de l'А.O.F.», 1926, pp. 153–179.

Конец Саадийцев. De Castries, Les trois republiques du Bou Regreg; Sale, la Kasba, Rabat, Sources inedites, Ire serie, Pays-Bas, V, pp. I–XXVIII, Les Moriscos de Sale et Sidi el Ayachi, id., France, III, pp. 187–198, La zaouia de Dila et la chute de la dynastie saadienne, id., pp. 572–583; J. Caille, La ville de Rabat… I, указ, на стр. 393; R. Henry, Ou se trouvait la zaouia de Dila? «Hesp.», XXXI (1944), pp. 49–54.

В. Алавиты.

Мулай Рашид. В «Энциклопедии Ислама»: Levi-Provençаl, Tafilalt, IV, 1929, р. 633; G.-S. Colin, Sidjilmasa, IV, pp. 419–421 и, кроме того, P. de Cenival, La Legende du Juif Ibn Mechcal et la fete du sultan des Tolba а Fes, «Hesp.», 1925, 137–218, статья, очень важная для понимания обстоятельств вступления Мулай Рашида на престол.

Мулай Исмаил. A. Cour, Ismacil, «E. L», II, pp. 582–583; Defontin-Maxange, Le grand Ismail, empereur du Maroc, 1929, романтизированное и некритичное жизнеописание в напыщенном стиле; de Castries, Moulay-Ismail et Jacques II. Une apologie de l'Islam par un sultan du Maroc, 1903; M. Delafosse, Les debuts des troupes noires au Maroc, «Hesp.», 1923, pp. 1–12; Plantet, Mouley Ismail et la Princesse de Conti, 1893; G. Hardy, La legende et l'histoire. Les relations de la France et du Maroc sous Louis XIV, «R.H.C.», 1927, pp. 489–508, — статья особенно интересна своими суждениями; Rеуniеrs, Un document sur la politique de Moulay Ismail dans l'Atlas, et F. de la Chapelle, Le sultan Moulay Ismail et les Berberes Sanhaja au Maroc central, «A.Μ.», XXVIII (1931), pp. 1–64; R. Montagne, Un episode de la «Siba» berbere au XVIIIe siecle, «Hesp.», XXVIII (1941), pp. 85–97; H. Malcor, Tanger sous la domination anglaise, «Afr. fr. (R.C.)», 1927, 7, pp. 261–264, — точное резюме английских работ; статья R.-P. Koehler, Quelques points d'histoire sur les captifs chretiens au Maroc, «Hesp.», 1928, pp. 177–187, опровергает преувеличенные данные о количестве пленников и о жестокости султана; по этому вопросу см. Ch. Penz, Les captifs français.

Наследники Мулай Исмаила. В «Энциклопедии Ислама» G. Yvеr, Maroc, IV, р. 322; Michaux-Bellaire, Makhzen, IV, рр. 178–179; G. S. Colin, Sulaiman (Moulay Sliman), II, pp. 548–550; G. Yvеr, Abd Al-Rahman, I, p. 55; a также статьи: Auzоux, L'affaire de Larache (1765), «Afr. fr.», 1929, pp. 505–524; P. de Cenival, Lettre de Louis XVI а Sidi Mohammed ben Abdallah (19 dec. 1778), «Mem. H. Basset», I, pp. 175–186; H. Basset, Les annees d'exil de Moulay el-Yazid (1784–1789), «B.E.P.M.», 1923, pp. 339–349. По всему этому периоду см. H. Terrasse, Hist, du Maroc., II, pp. 239–312.

К главе VI Турецкое господство в Алжире и Тунисе (1516–1830 годы)

1. Источники

Архивные материалы.

Об архивных материалах Алжира см. W. Marçais et G. Esquек, Hist, et Historiens. Основные публикации документов: E. Plantet, Correspondance des deys d'Alger avec la Cour de France (1577–1830), 1893–1894, 2 vol., Correspondance des Beys de Tunis et des Consuls de France avec la Cour (1577–1830), 1893–1899, 3 vol.; Grandchamp, La France en Tunisie, а la fin du XVIe siecle (1582–1600), 1920, II, au debut du XVIIe siecle (1601–1610), 1921; III (1611–1620), 1925; IV, au XVIIe siecle (1621–1630), 1926; V (1631–1650), 1927; VI (1651–1660), 1928; VII (1661–1688), 1929; VIII (1681–1700), 1930.

Труды и исследования

A. Библиография.

Rouard de Card, Bibliographie des ouvrages relatifs a la Berberie au XVIIe et au XVIIIe siecle, 1911, et Suppl. 1917,

Б. Арабские хроники.

Как отмечал В. Марсэ, эти хроники дают гораздо меньше, чем архивы и рассказы путешественников. Самая старая, несомненно арабская, версия турецкого оригинала была переведена Sander-Ranget Denis, Fondation de la Regence d'Alger, Histoire des Ëarberousse. Chronique arabe du XVIe siecle… 1837, 2 vol. Арабский текст опубликован A. Нуреддином под названием «Газават Арудж ва Хайраддин», Алжир, 1934. H. Basset издал и перевел много документов: «Documents musulmans sur le siege d'Alger par Charles Quint (1531)», «B.S.G.O.», 1890, pp. 172–214, в том числе фрагмент из одной турецкой работы о морских экспедициях турок; Delphin, Histoire des pachas d'Alger de 1515 а 1745, «J.A.», 1922, I, pp. 162–233; работа составлена около 1734 года сыном муфтия и особенно интересна тем, что знакомит с литературной средой; Bodin перевел и опубликовал памфлет Si Abdel-Kader el-Mecherfi, Agrement du lecteur, Notice historique sur les Arabes soumis aux Espagnols pendent leur occupation d'Oran, «R.A.», 1924, pp. 193–260, a также «La breve chronique du Bey Hasan» — выдержки в переводе из Talc at as-sacd as-soc oud, которыми мы обязаны члену одной семьи ага из племени дуэр, Маzari, «В.S.G.О.», 1924, рр. 25–61. Наиболее полезная работа — Seghir ben Yousof, Machra el-Melki, Soixante ans d'histoire de la Tunisie, посвященная четырем первым Хусейнидам, перевед. V. Serres et Mhd Lasram, «R.T.», 1895–1900, и опубликованная отдельно в 1900 году.

В. Путешествия.

Аль-Айяши, Мааль-маваид, более известно под названием «Рихла», Фес, 1306 год хиджры, 2 тома. Этот рассказ о путешествии образованного мусульманина представляет собой «капитальный труд» для изучения караванных маршрутов; изобилует описаниями нравов; Berbrugger дал частичный и неточный перевод этой работы в «Expior, scientif.», IX, 1846, Voyage dans le Sud de l'Algerie et les Etats barbaresques de l'Ouest et de l'Est. Многие рассказы европейских путешественников представляют несомненный интерес. Кроме Marmol, указ, на стр. 412, см. D. Haedо, Topographia e historia general de Argei, Valladolid, 1612, trad, par Monnereau et + Berbrugger, «R.A.», 1870, pp. 364 sq., 414 sq., 490 sq.; 1871, pp. 41 sq., 202 sq., 375 sq.; затем Epitome de los Reyes de Argei, trad, par Grammont, «R.A.», 1880, pp. 37 sq., 116 sq., 215 sq., 261 sq., 344 sq., 401 sq.; 1881, pp. 5 sq., 97 sq., и Dialogos de la captividad, trad, par Moliner-Volle, «R.A.», 1895, pp. 54 sq., 199 sq., 321 sq.; 1896, p. 5 sq.; 1897, p. 153 sq. et 249 sq., и отдельно, Alger, 1911. Автор, испанский бенедиктинец с острова Сицилия, видимо, посетил Алжир, но собирал сведения главным образом у выкупленных пленников; Е. d'Аranda, Relation de la captivite et liberte du sieur Emmanuel d'Aranda… 1656. Автор, арагонец из Брюгге, пробыл в Алжире в плену в течение полутора лет и по возвращении в Брюгге написал живое повествование о своих приключениях (стр. 1–117), а затем составил 37 «частных сообщений», представляющих собой один из лучших источников по рабству; Работа P. Dan, особенно интересна по Регентствам Алжира и Туниса; голландское издание «Historie van Barbaryen en des zelfs zeeroovers», Amsterdam, 1684, содержит очень интересные гравюры Яна Люйкена; Laugier de Tassy, Histoire du Royaume d'Alger avec l'etat present de son gouvernement, Amsterdam, 1725; автор, комиссионер морского флота испанского короля, жил в Алжире и привез оттуда запись о своих наблюдениях; некоторые данные он почерпнул из работы Мармоля; d 'Arvieux, Memoires du chevalier d'Arvieux… 1735, 6 vol. Часть, относящаяся к Алжиру, содержится в т. V, стр. 57–280. Автор, весьма посредственный консул, не лишен был, однако, ни наблюдательности, ни вкуса к живописным подробностям; Th. Shaw, Travels and observations relating to several parts of Barbary and the Levant, Oxford, 1738, франц. перевод: Voyages de Monsr Shaw… La Haye, 1743, 2 vol.; новый перевод с дополнениями Mac Carthy, 1830. Отметим, что Alger au XVIII е siecle, tire des Notes sur Alger; Venture de Paradis, являет собой первый из пяти рукописных томов; опубликована Fagnan в «R.А.», 1895–1897, кроме того, отдельным изданием Alger, 1898. Автор описывает Алжир и его жителей в 1789 году; Rehbinder, Nachrichten und Bemerkungen uber den Algierischen Staat, Altona, 1798–1800, 2 vol., 2e ed., 1800. Автор, бывший консул Дании в Алжире, получал сведения из первых рук; Abbe Роirеt, Voyage en Barbarie ou Lettres ecrites de l'ancienne Numidie pendant les annees 1785 et 1786, 1789, 2 vol. Автор интересуется главным образом ботаникой и зоологией, но описывает также и нравы берберов. «Les aventures de Thedenat, esclave et ministre d'un bey d'Afrique» (XVIIIe siecle), фрагмент неизданных мемуаров опубликован М. Emerit, «R.A.» 1948, pp. 143–184. Автор в 1779–1782 годах был интендантом (хазнадаром) бея Маскары. «Reconnaissance des villes, forts et batteries d'Alger par le chef de bataillon Boutin (1808) suivie des Memoires sur Alger par les consuls de Kercy (1791) et Dubois-Thainville (1809)», опубликованные G. Esquer, 1927, I t. и собрание карт и рисунков. Наблюдения Бутэна (Boutin) послужили наилучшей информацией для Главного штаба в 1830 году; Ch. Monchicourt, Documents historiques sur la Tunisie. Relations inedites de Nyssen, Filippi et Calligaris (1788, 1829, 1834), 1929, имеют большое значение для Туниса. Voyages dans les Regences de Tunis et d'Alger publies par Dureau de la Malle, t. I; Peyssonel, Relation d'un voyage en Barbarie fait par ordre du roi en 1724 et 1725, t. II; Desfοntaines, Fragments d'un voyage dans les Regences de Tunis et d'Alger faits de 1783 а 1786, 1838, 2 vol. — рассказы о путешествиях, написанные двумя учеными.

2. Труды и исследования

А. Общие работы.

В «Энциклопедии Ислама» основные статьи принадлежат: G. Yvеr, Alger, I, рр. 259–265, Algerie, I, рр. 265–279, Dey, I, рр. 978–979, Kabylie, II, рр. 635–641. Диссертация Ф. Броделя (F. Braudel), указ, на стр. 386, дает замечательный обзор средиземноморского мира, в частности в XVI веке. R. Lesрes, Alger, 1930, посвящает пять замечательных глав топографии и экономической деятельности турецкого города, рр. 107–191. О торговле см. Masson, Histoire des etablissements, рр. 1–180, 239–333 et 367–601, дополненную очерком «L'Agence nationale de l'Afrique (1794–1801)» в книге «Marseille depuis 1789», 1921, pp. 474–563. См. также Charles-Roux, Les travaux d'Herculais ou une extraordinaire mission en Barbarie, «R.H.C.», 1927, pp. 1–32, 201–258, 321–368, 543–580. Capot-Rey написал в 1918 году объемистую записку «La politique française et le Maghreb Mediterraneen (1643–1685)», работа солидно документирована и содержит новые материалы; опубликована в «R.А.», 1934 и 1935, и отдельно, Alger, 1935.

Б. Испанцы.

Основные работы — статья и диссертация Броделя и его очерк в «Hist. et Historiens», в которых кратко изложена критическая литература по проблеме и дана соответствующая библиография. E. de la Primaudaie, Documents inedits sur l'histoire de l'occupation espagnole en Afrique, Alger, 1875–1877, работа остается важным источником. О побережье в XVI веке можно воспользоваться работой Ch. Мnсhicourt, Essai bibliographique sur les plans imprimes de Tripoli, Djerba, Tunis, Goulette et sur un plan d'Alger du XVIe siecle, a также Landefrucci et Bosio, Costa e discorsi di Barberia (Ie sept. 1857), итальянский текст с предисловием Моншикура и в переводе Граншана, «R.А.», 1925, рр. 1–166. См. также Monchicourt, L'expedition espagnole de 1500 contre l'ile de Djerba (Essais bibliographiques. Recit de l'expedition, Documents originaux), 1913. Кроме того, J. Cazenave, Les Presides espagnols d'Afrique, Leur organisation au XVIII siecle, «R.A.», 1922, pp. 225–269, 457–488, книга содержит полезные сведения, так же как исследование A. Pestemaldjoglou, Mers el Kebir, Historique et description de la forteresse, «R.A.», 1942, pp. 154–185.

B. Алжирское регентство.

Из обширной библиографии, где количество преобладает над качеством, что относится, в частности, к работам Devoux и Веrbrugger, следует отметить: H. de Grammоnt, Histoire d'Alger sous la domination turque (1516–1830), 1887, работа в целом солидная; в «Энциклопедии Ислама» превосходные статьи: Yver, cArudj, I, pp. 477–479, Khair al-Din, II, pp. 923–925, Dey, I, pp. 978–979, а также умное и красочное повествование Ж. Марсэ в «Hist. de l'Alg.», указ, на стр. 392 (рр. 162–189). Книга Defоntin-Maxange, Euldj' Аli малодостоверна и вряд ли полезна. См. также Grammont, Relations entre la France et la Regence d'Alger au XVIIe siecle, Alger, 1879–1885, 4 parties, La course, l'esclavage et la redemption а Alger, «R.H.», 1884–1885, t. XXV, p. sq., XXVI, 1 sq., XXVII, 1. Correspondance des consuls d'Alger (1690–1742), «R.A.», 1887–1889 (11 articles) и Alger, 1890, со справками о каждом консуле; Deherain, La mission du commissaire general Dubois-Thainville aupres du dey d'Alger (an VIII et an X, 1800 et 1801), «R.H.C.», 1926, pp. 74–100; Playfair, The scourge of Christendom Annals of British relations with Algiers prior to the French conquest, London, 1884; L. Rinn, Le royaume d'Alger sous le dernier dey, Alger, 1900, которая исследует главным образом вопрос о размещении племен; Vayssette, Histoire de Constantine sous la domination turque de 1517 а 1837, «R.S.А.С.», 1867, pp. 241–352; 1868, pp. 255–392; 1869, pp. 453–620, и отдельным изданием в 1869 году, — анналы, основанные большей частью на устных сообщениях. В изучении периода турецкой оккупации еще довольно мало успехов. Два исследования J. Deny, Les registres de solde des Janissaires conserves а la Bibliotheque Nationale d'Alger, «R.A.», pp. 19–46 et 212–260, и Chansons de janissaires d'Alger, «Mem. R. Basset», 1923, II, pp. 33–175, a также исследование Colombe, Contribution а l'etude du recrutement de l'Odjaq d'Alger dans les dernieres annees de l'histoire de la Regence, «R.A.», 1943, pp. 166–183, показывают, сколько полезного можно извлечь при изучении первоисточников. G. Mаrçais, Le costume musulman а Alger, 1930, «Coll, du Cent.», его книга — живое и новое исследование, касающееся не только одежды, но также нравов и различных влияний. О ткачестве в одном старинном центре района Маскары см. также Lucienne Bonnet, L'industrie а la Kalaa des Beni Rached. Alger, 1929. Об архитектуре см. G. Mаrçais, Manuel, II, ch. VIII.

Г. Тунис.

Чрезвычайно осторожно следует пользоваться книгой A. Rousseau, Annales tunisiennes ou aperçu historique sur la Regence de Tunis, Paris, Alger, Constantine, 1864, которая доводит изложение до 1882 года. Скорее следует обращаться к работе J. Pignon, La Tunisie turque et husseinite, «Initiation а la Tunisie», pp. 98–135 и статьям в «Энциклопедии Ислама; надо использовать также исследование и диссертацию Броделя, статьи Monchicourt, Episodes de la carriere tunisienne de Dragut, с введением относительно «Insecurite en Mediterranee durant l'ete de 1550», Tunis, 1918, extrait de «R.T.», 1917, pp. 317–324 et 1918, pp. 263–273; de Poinssot et Lantier, Les Gouverneurs de la Goulette durant l'oecupation espagnole (1535–1574), «R.A.», 1930, pp. 219–252, в которой, в частности, использованы рукописные материалы относительно роскоши, господствовавшей в крепости; P. Grandchamp, Documents relatifs aux corsaires tunisiens (2 octobre 1777 — 4 mai 1824), Tunis, 1925; La pretendue captivite de saint Vincent de Paul а Tunis, «France en Tunisie», VI, pp. XXXII–LI, avec Observations nouvelles, id. VII, pp. XXII–XXXIII, Le fondouk des Français [а Tunis, 1660–1661], id. VI, pp. XXII–XXXII. La mission de Pleville le Pelley а Tunis, Tunis, 1921; J. Pignon, L'esclavage en Tunisie de 1590 а 1620, «R.T.», 1930, pp. 18–37, — серьезное исследование, которое mutatis mutandis, годится для Алжирского регентства. Об архитектуре см. G. Маrçais, Manuel, II, ch. IX.

Примечания

1

См. том I этой книги: Ш.-Андре Жюльен, История Северной Африки. Тунис, Алжир, Марокко с древнейших времен до арабского завоевания (647 год), М., Издательство иностранной литературы, 1961.

2

E.-F. Gautier, Les Siecles obscurs du Maghreb, Paris, 1927, reed., 1937.

3

Скениты — название, дававшееся древними греками и римлянами кочевым арабам, жившим в шатрах.

Content

Шарль-Андре Жюльен
История Северной Африки
(Тунис, Алжир, Марокко)
Том 2
От арабского завоевания до 1830 года

Предисловие

Предисловие автора

Введение. Северная Африка в момент арабского завоевания

Глава I. Арабское завоевание и хариджитские государства

I. Арабское завоевание

II. Сопротивление берберов

III. Хариджитские государства

Глава II. Арабские и берберские династии (IX–XI века)

I. Династия Идрисидов

II. Династия Аглабидов

III. Господство Фатимидов в Магрибе

IV. Санхаджийские династии и хилялийское нашествие

Глава III. Берберийские империи: Альморавиды и Альмохады

I. Альморавиды

II. Ибн Тумарт, махди альмохадов

III. Альмохадская империя

IV. Альмохадская цивилизация

Глава IV. Возврат к берберийским государствам

I. Тунисское государство Хафсидов

II. Тлемсенское государство Абдальвадидов

III. Фесское государство Меринидов

IV. Династия Ваттасидов и пробуждение ислама

Глава V. Шерифская империя (1553–1830 годы)

I. Саадийская династия

II. Алавитская династия

Глава VI. Турецкое господство в Алжире и Тунисе (1516–1830 годы)

I. Испанский крестовый поход, братья Барбаросса и основание Алжирского регентства

II. Алжирское государство

III. Бейлербеи и конец зайянидского и хафсидского государств

IV. Золотой век алжирского и тунисского пиратства

V. Алжир деев и хусейнидский Тунис

Глава VII. Общий обзор

Библиография

Примечания