Юлия Александровна Лавряшина

Гнездо аиста

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Лавряшина Ю., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

Пролог

Мешок был тяжелым, и внутри него шла какая-то неведомая человеку жизнь. Следовало всего лишь затащить мешок на гору и оставить там. Никаких подвигов не требовалось, чтобы совершить это, но человека не покидало ощущение, что в эти минуты происходит нечто важное. Не только с ним, а со всем миром.

Это смутное, тревожащее его чувство родилось не оттого, что поручение было дано самим Богом… Человеку и прежде доводилось выполнять Его задания. Но раньше не возникало этого неприятного, унизительного подозрения, что его испытывают. А на самом деле Бог хочет от него совсем не того, что было выражено простой фразой. Может быть… Скорее всего, совсем противоположного…

Человеку даже пришло на ум, не ждет ли Господь, что он поступит по-своему – то есть так, как не смел до сих пор. Он поставил мешок среди камней таким образом, чтоб один подпирал его снизу, и прислушался. Кто-то копошился под грязной мешковиной, однако наружу не рвался, а так – ворочался потихоньку, будто устраивался поудобнее. Невозможно было понять: одно там существо или несколько маленьких.

«Как же оно… они выживут, если я оставлю мешок на той голой вершине? И веревку развязывать мне не велено…» – человек отер лицо просторным рукавом и засмотрелся на влажные полосы, оставшиеся на холстине. Там, наверху, нет даже воды… Да если б она и была, как до нее доберешься, когда тебя так упрятали?

Мысли сбегали по его спине холодком, хотя солнце светило вовсю: «Почему Бог хочет его… их смерти? Они ведь умрут там… Точно умрут. Разве не Он их… его создал? В каждую тварь жизнь вдохнул Он. Кто ж еще? А они живые, вон как шевелятся…»

Ему впервые было совестно того, что он делает, и все не верилось, что Господь хочет именно этого. Все казалось, что чего-то он не понимает в хитроумном плане, который только кажется таким простым, а на самом деле содержит ловушку, в которую человек углублялся каждым своим шагом. Хоть он и передохнул, ему становилось все тяжелее, и ноша набирала вес, пока человек переползал от одного сухого кустика к другому.

Сердясь на себя и от этого еще скорее выбиваясь из сил, он цеплялся за колючие ветки, чтобы не скатиться вниз, потому что камни оказывались то слишком гладкими и запыленные ступни скользили по ним, то напротив – трухлявыми. Они рассыпались множеством песчинок, будто человек наступал на муравейники и потревоженные насекомые в панике разбегались. Ему даже чудилось, будто ноги уже горят от мелких злых укусов, и казалось, что если б он смог хорошенько их рассмотреть, то увидел бы кровавые насечки.

И все же, как бы ни палило солнце, ни ломило спину и ни заплетались ноги, главная трудность заключалась в нем самом. Привычное душевное равновесие, с которым он жил все эти годы, было внезапно нарушено, перетянуто в одну сторону и сильно давило на сердце тяжестью загадочного мешка, в котором человек попеременно видел то жертву, то своего мучителя. Он не мог решить, с чем смирился бы скорее, ведь постоянно помнил о том, что вообще не должен принимать никаких решений. Ни один волос с его головы не упадет без воли Божьей, при чем же тогда его собственная воля?

Вся беда была в том, что она уже пробудилась, помимо желания человека. Невидимая и не ощущаемая им прежде скорлупа треснула под нарастающим весом его ноши, и к жизни пробудились еще до конца не оформившиеся, не осознанные человеком стремления и помыслы. И главной, громогласной стала необходимость знания.

Ему так хотелось узнать, кто же спрятан в мешке, что он пытался спиной распознать члены беспокойного существа и по отдельным ощущениям составить образ. Но тело его всегда было мускулистым и неприхотливым. Он чувствовал жизнь, но не мог понять, какова ее форма.

«Если я вынужден обречь кого-то на смерть… А ведь это так и есть! То я должен хотя бы узнать – кого?!» – вопль заглушал в нем и голос разума, твердивший, что неведомое всегда таит в себе долю опасности, и знакомую молитву послушания.

Это новое для человека желание растекалось по жилам какой-то пугающей, кипящей страстью, и все его тело уже содрогалось от нетерпения. Казалось, даже кожа его вздувается буграми и они перемещаются, наползая друг на друга, то сливаясь, то расходясь. Время от времени его охватывал холодный страх, что он и сам превращается в нечто новое, которое может быть сродни тому существу, что он нес на вершину горы. Он то и дело бросал пугливые взгляды на свои вздувшиеся от напряжения кисти, в которых тоже что-то пульсировало и сдвигалось, облизывал пересыхающие губы, чтобы убедиться – на них по-прежнему тонкая кожа, и прислушивался к дыханию, надеясь не обнаружить в нем новых звуков.

«А может, и там человек? – размышлял он, страшась новых догадок. – Вдруг все наоборот: не я превращаюсь в него, а он в меня? И потом окажется, что я убил своего двойника… Себя самого. Или того, каким я хотел стать…»

Так, мучая себя, человек снова и снова возвращался к простому ответу, что раскрыть тайну мешка можно только одним способом – развязав веревку.

«Нельзя!» – с ужасом вскрикивал кто-то, но человек не то чтобы не слышал его, а не хотел слышать. Он еще делал попытки отвлечься и разглядывал то и дело встречавшиеся причудливой формы камни, которые все были точно скошены ветром и устремлялись к небу наклонно, как еще не выпущенные, но нацеленные стрелы. Трава, прокладывающая себе путь в расселинах, тоже напоминала стрелы, только детские, тоненькие. Ей явно не хватало влаги, и ее листья выглядели иссохшими, хотя и не утратили привычной зеленой окраски.

Человек с тоской представил, как внизу протяжные, сочные травяные пряди устилают всю землю и по ним так приятно пройтись утром, когда они ласкают свежо и влажно, как искупавшаяся в ручье женщина. Ему захотелось поскорей спуститься вниз, найти поросшую клевером и ромашками поляну, упасть на спину и, жмурясь от удовольствия, смотреть, как солнце серебрит ветви берез, а перед глазами туда-сюда проплывают сосредоточенные на своем главном деле шмели. И даже нечистые деревья, вроде сухой вербы, не вносят разлада в это мирное царство счастья. Разве вся нечисть также не создана Богом из его собственных отражений и согрешивших ангелов?

«А может, там как раз и спрятан такой ангел?» – Человек прислушался к шевелению в мешке с новым приступом страха, ведь ему никогда еще не доводилось встречаться с кем-то из иного мира. Он попытался доказать себе, что справится со своим загадочным пленником, кем бы он ни был… Ведь человек был молодым и сильным, а существо в мешке вряд ли могло оказаться ему даже по пояс. Уж он сумел бы затолкать его обратно, после того как…

«Нельзя!» – снова и снова вскрикивал кто-то неведомый, который, наверное, пытался оберегать, но уже раздражал человека, успевшего поверить в свое право распоряжаться судьбами. Этот назойливый голос внезапно вызвал к жизни вопрос, который казался очевидным, но почему-то до сих пор не возникал: «Отчего тот бедняга не издал до сих пор ни звука? Даже если он нем, замычать-то он может…»

Чувствуя, что не в силах дольше бороться с измучившим его любопытством, человек опять свалил мешок на камни и умоляюще посмотрел на небо. Оно было подернуто серой пеленой и выглядело безразличным ко всему.

«Разве Богу есть дело до того, что творит какой-то маленький человек? – продолжал уговаривать он себя. – У Него найдутся дела поважнее… Он и не заметит, как я гляну одним глазком…»

И все же его не оставляло ощущение, что он совершает преступление. Хоть и незначительное, но противное Божьей воле. Он опасался, что, если оно даже останется безнаказанным, груз содеянного будет давить ему на сердце всю оставшуюся жизнь. И это будет потяжелее проклятого мешка…

Пока он пытался развязать крепкий узел, который тоже казался живым и ускользал, пальцы у него дрожали и мешали друг другу. С кончика носа то и дело срывались мутные капли, и человек спохватывался: не плачет ли он от страха? Ведь ему действительно было так страшно, что хотелось бросить мешок прямо здесь, на склоне горы, и убежать в свой счастливый, зеленый мир.

Но желание узнать одолевало его еще сильнее того ужаса, который, казалось, вытекал тонкой струйкой из самого мешка. Оно заставляло его торопиться, теряя голову, как спешат юноши узнать тайну любви. И наконец ему удалось распутать веревку…

Вырвавшийся вопль оглушил его самого точно гром небесный. Отскочив в сторону, человек с омерзением тряс руками, пытаясь освободиться от мгновенно облепивших его гадюк, пиявок, червей, пауков и прочей нечисти, которая все это время скрывалась внутри. Он все громче кричал от отчаяния, видя, как стремительно расползаются эти гады в разные стороны, и слышал, как нечто постороннее, треск ткани, которую он рвал на себе. Уже понимая, что нет никакой возможности затолкать их обратно в мешок, он еще пытался поймать хоть кого-то, но пока он хватал змею, пауки уже забивались под камни, а когда человек переворачивал их, там уже никого не оказывалось…

– Господи, – жалобно простонал он, не смея поднять глаза к небу. – Что же я наделал… Я же выпустил в мир нечистую силу…

Он был так потрясен, что даже не замечал слез, катившихся по его пыльным щекам. Втянув голову в плечи, он ждал, когда его поразит молнией, а минуты все шли… И минуты эти принадлежали миру, который человек мог сделать лучше, да не сделал…

Вдруг он вздрогнул, заметив, что искусан в кровь. Потом вспомнил, что подозревал это, и чуть успокоился. Но уже в следующую секунду понял: его ноги покраснели совсем не от жалящих прикосновений гадов. И сами ноги эти вроде как уже не его, хотя он продолжал ощущать каждый палец и уверенно стоял на этих тонких красных птичьих лапах. Перед глазами его внезапно выросло что-то такого же цвета, похожее на стрелу, о которых он думал по дороге.

– Я… – начал было он, но из вытянувшейся, болезненно изогнутой шеи вырвался только горестный клекот.

Он попытался ощупать свое лицо, но белые крылья с черной оторочкой по краю только испуганно взметнулись и опали. Повинуясь новому для него инстинкту, он запрокинул голову, прижавшись узким затылком к мягкой, шелковистой спине, и, клацая клювом, закричал о своем одиночестве, уже пораженный знанием, которое заслужил, а не которого жаждал: что отныне он будет зваться аистом и до конца света исправлять свою ошибку, пытаясь отыскать и уничтожить выпущенных им гадов, которых Бог назвал нечистою силой…

Глава 1

Черемуха казалась и не деревом даже, а большим душистым облаком, в котором можно плыть, покачиваясь от удовольствия и только изредка чихая оттого, что в носу слишком щекочется. Жоржик то и дело утирался ладошкой, но с дерева не слезал. Ему нравилось и то, что люди сверху казались совсем другими, маленькими, и то, что он сам тоже постепенно становился другим, и даже голова его вела себя по-другому. Все в ней стало мягким и подвижным, как желток в скорлупе, который влажно булькает, если взболтать его у самого уха.

Сейчас Жоржик слышал все так, будто окунулся с головой в воду и уже вынырнул: из ушей хлынуло, но до конца они еще не освободились. От этого странного ощущения ему стало смешно, и он негромко хихикал, продолжая потягивать носом и чихать. Если бы мальчик разбирался в тонкостях наркотического опьянения, то нашел бы много общего, но ему было всего одиннадцать, и ни о чем таком он еще и понятия не имел, хоть и вырос среди артистов. Жоржик чувствовал только, что ему хорошо и весело и близость черемухи приятно волнует его.

Кора у этого дерева была некрасивой – морщинистой и черной, а цветы совсем молоденькими, как мама Жоржика на свадебной фотографии. Такое несоответствие очень занимало неторопливые мысли мальчика, и, отыскивая ему объяснение, он не сразу заметил человека, наклонившегося над поваленной березой. Дерево было совсем старым, и недавний ураган его надломил. Отцу Жоржика пришлось заставить плотника, работавшего во дворце, спилить ствол до конца, иначе береза могла обрушиться на кого-нибудь из зрителей.

«Не размажет, конечно, – веселясь, отзывался Иван Таранин. – Но пугнуть может… А зрителя беречь надо!»

Жоржик так и подумал: «Зритель», рассматривая согнутую спину незнакомца, одетого почему-то в темный костюм. Мальчик даже вспомнить не мог, чтобы его отец надевал что-нибудь темное. Даже смокинг у него был белым. А сегодня с утра солнце пекло так, что прожигало даже тоненькую маечку Жоржика.

«Чего он мучается в таком костюме? – подумал мальчик с недоумением и неожиданной жалостью. – Хоть бы пиджак снял… Может, стесняется?»

Человек внизу между тем что-то ощупывал на березе и чуть ли не нюхал. Стараясь не хрустнуть ни одной веткой, Жоржик пополз вниз и мягко спрыгнул на траву. Но его присутствие уже было обнаружено. Мужчина повернулся и с каким-то несвойственным взрослым виноватым видом принялся отряхивать длинные ладони.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Жоржик, помня наставления отца о том, как нужно принимать зрителей. – Вы во дворец пришли? На праздник?

– Во дворцах бывают балы, – пробормотал гость так неразборчиво, что мальчик не расслышал и, забыв о правилах, удивленно протянул:

– А?

Незнакомец рассмеялся, широко растянув губы. Смех у него был тихий и дробный. Жоржику он показался совсем не веселым. Его родители смеялись по-другому.

Мальчику почему-то пришло на ум слово «старомодный», хотя толково объяснить, что именно в этом человеке показалось ему старомодным, он, пожалуй, не сумел бы. То ли этот неуместный в солнечный день костюм, то ли манера отбрасывать со лба сходившиеся острым мысиком темно-русые волосы, как делали в старых советских фильмах, то ли какая-то общая угловатость и неповоротливость…

«Смешной какой! – тепло подумал мальчик. – Совсем не страшный…»

Только себе он мог признаться, что побаивался почти всех отцовских приятелей. Они напоминали ему питбультерьеров, которых держали, – добродушных с виду, но готовых в любой момент вцепиться в горло. К артистам это, конечно, не относилось…

«Но вот он же не актер, – попытался урезонить себя Жоржик. – С чего я решил, что он хороший?!»

– Смотри, что я тебе покажу, – мужчина поманил его рукой. – Кстати, можешь называть меня Клим. Это вполне удобно. Мне за день надоело, что все зовут меня по имени-отчеству. Или доктором…

– А я – Жоржик Таранин, – без смущения представился мальчик. Он давно привык к этому «театральному» имени, которое придумал отец, и уже перестал уточнять, что на самом деле его зовут Георгием.

Про себя он повторил с удивлением: «Клим». Что-то в этом имени казалось ему очень знакомым, что-то так и вертелось в голове… Жоржик даже напрягся, чтобы поймать это странное ощущение узнавания, и когда это ему удалось, вскрикнул от удивления:

– Но вы же… Вы же не Клим Жильцов, правда?!

– А почему нет? – усмехнулся тот. – Боюсь, что я как раз он и есть.

– Ой! – Мальчик ухватил его за рукав пиджака с той непосредственностью, что всегда была в нем, а от полусценического образа жизни развилась еще сильнее. – Ой, это правда вы? Мы же вашу «Лягушку» играем! Такая здоровская! А я и не думал, что могу увидеть вас живьем! Почему вы никогда не приходили к нам в «Шутиху»?

Пропустив сам вопрос, Клим негромко проговорил, разглядывая дерево у ног:

– Хорошее название придумал твой отец: в нем и шутовство, и возможность взрыва. Для театра лучше и не подберешь.

Немного помявшись, Жоржик выпалил, подчиняясь необъяснимому доверию к этому человеку:

– Вообще-то это мама придумала! Только они никому не говорят. И вы не говорите, ладно?

– Ладно, – не улыбнувшись, согласился Клим. – Раз это семейная тайна…

«Какой он серьезный!» – подумал Жоржик с некоторым недоумением, потому что привык находиться в атмосфере веселой игры и беззлобного подшучивания друг над другом.

Но, словно опровергая его подозрения, Клим вдруг присел и улыбнулся мальчику снизу:

– Смотри, что я нашел!

– Это чага, – солидно пояснил Жоржик, стараясь соответствовать его уровню.

– Я знаю, – нетерпеливо отозвался тот и осторожно потрогал пальцем синеватый нарост. – Он похож на большую ракушку, правда? Ты любишь ракушки?

Оживившись, мальчик бухнулся на колени рядом с Климом, с удовольствием ощутив, как прогрелась трава:

– Я привез из Испании! Ой, у меня их целая куча! Только я не помню, куда их сунул…

Клим искоса взглянул на него и с некоторым замешательством подумал, что впервые за долгое время видит по-настоящему веселые детские глаза. В них густо сияла шоколадная радость, которой не требуются причины для существования. Жить весело! Вот и все.

В последние годы Клим привык видеть другие глаза детей – измученные и потухшие. Его вдруг охватило почти суеверное, боязливое чувство, что он узнал последнего счастливого ребенка на свете. И невесть откуда родилось убеждение, что он должен его защитить…

Стараясь не выдать этого, Клим доверительно признался, продолжая ощупывать березовый гриб:

– Вот и у меня та же беда: никогда не помню, где что лежит!

– А у нас Петька зато все помнит! Говорить почти не умеет, а как потеряю что-нибудь, только он и может найти. Смешной такой…

Ему неожиданно захотелось увидеть брата и немножко потискать его крепенькое тельце, которое уже было натренировано отцом для одного из спектаклей. Там Петьку наряжали ягненком, а Иван играл волка, который крутил и подбрасывал бедняжку как хотел, а потом уносил, высоко держа над полом за одну ногу. Петька даже повизгивал от восторга, а выходило так, будто ягненок жалобно блеет.

Сглотнув внезапную тоску, Жоржик тоже схватился за ворсистое, прохладное тело чаги.

– Они полезные, – опять посерьезнев, заметил он. – Бабушка у нас умеет заваривать. Только я забыл, для чего они полезные.

Клим засмеялся, высоко подняв брови:

– Боюсь, что и я не помню. Вот тебе и врач… Хочешь такой? Не заваривать, а просто… Поиграть. Дерево все равно уже погибло.

– Его ураганом сломало, – поспешил пояснить Жоржик, чтобы за глаза оправдать отца.

– Ну да, я так и подумал, – сказал Клим так печально, что мальчик на миг ощутил свое сердце.

Так случалось редко. Например, когда он выгонял Петьку из комнаты, чтоб не мешал делать уроки, а потом обнаруживал его в коридоре, по-собачьи сидящим в углу, потому что на кухне занималась сестра, а в спальне родителей мама разучивала роль. Тогда Жоржик садился рядом с братом и неумело проводил рукой по светлым шелковистым волосам. Почему-то ему казалось, что он гладит по спинке какого-то слабенького зверька. Может быть, ягненка, хотя Жоржик ни разу в жизни не трогал и даже не видел живых ягнят.

– А вы сможете его оторвать? – спросил он, чтобы отвлечь Клима от этой непонятной печали. – Они знаете, как крепко за ствол цепляются!

– Попробую, – неуверенно отозвался тот и, размахнувшись, ударил ребром ладони. Гриб отскочил и упал розовым берестяным брюшком вверх.

Издав победный вопль, мальчик схватил чагу обеими руками и жадно понюхал.

– Не поймешь, чем пахнет…

– Деревом, – предположил Клим. – Он ведь был его частью. Вроде бородавки у человека.

Насторожившись, Жоржик шепотом спросил:

– Вам что, его жалко? Ну скажите! Я никому-никому не проболтаюсь!

– Почему ты решил, что…

– Не знаю. У вас глаза такие… Грустные. Это же гриб! Он ведь не живой.

Взяв у него чагу, Клим повертел ее в пальцах. Под серой слоистой шляпкой была натянута настоящая грибная ткань. Погладив ее, он извиняющимся тоном проговорил:

– Ты же сам говоришь: он пахнет. И растет. Питается. Значит, живой.

– И дерево было живое? – продолжая шептать, спросил мальчик, потрясенный этим простым открытием. Когда он читал об этом, все эти абстрактные растения не оживали у него под руками упругими существами.

Не прибегая к назидательности, Клим подтвердил:

– Конечно. Есть такая религия – индуизм. Так у них считаются священными и растения, и реки, и камни. А деревья почитаются как жилища богов.

Жоржик покосился на него с подозрением:

– А вы что – не христианин?

– Почему?

– Ну, раз говорите про какой-то индуизм…

– Разве вера в Христа запрещает узнать другие религии? – сдержанно отозвался Клим и вернул ему чагу.

Положив гриб на траву, Жоржик с достоинством сообщил, смешно вытянув загорелую шею:

– А вот мы все – православные. Вся семья. Так папа сказал.

– Это я понял, – по живым, все время находящимся в движении губам Клима пробежала странная усмешка. – Такой крест, как у него, трудно не заметить. Да еще и на золотой цепи. Так в глаза и бросается…

– Это ему друг подарил, – осторожно пояснил Жоржик. Что-то внутри подсказывало ему, что Клим про себя посмеивается… Вот только над чем, мальчик не совсем понял.

– Ясно.

– Ну тот, дядя Коля, с которым они вместе мебель продают! Вы его знаете? – все больше теряясь, забормотал Жоржик, уже догадываясь, что не нужно ничего объяснять, но не представляя, как удержать себя.

Клим взглянул на него с интересом, и глаза его заметно повеселели:

– Так Иван еще и мебелью торгует?

– А вы не знали? – испугался мальчик. – Я думал, вы все знаете про папу. Вы же «Лягушку» нам написали… Я думал, вы – его друг.

– Не бойся, я тебя не выдам, – весело прошептал Клим. – Ты ведь тоже мне обещал…

Что такого он обещал, мальчик уже и не помнил, но в слова Клима сразу поверил и успокоился. Чтобы убедить его в своей лояльности, Жоржик с чувством произнес, чуть подыгрывая самому себе:

– Смешную вы пьесу придумали! Я аж икать от смеха начал, когда папа ее вслух читал.

– Боюсь, я и не подозревал, что это будет смешно, – признался Клим, но сам усмехнулся.

Мальчик решил, что он сделал это для того, чтоб Жоржик не подумал, будто обидел его своими словами. Сцена уже научила его распознавать, что хотят сказать люди теми или иными своими действиями. Очень часто герои почему-то смеялись, когда им хотелось плакать. И нужно было сыграть это так, чтобы зрителям сразу стало ясно: на самом деле герой едва сдерживает слезы.

«У мамы это здорово получается», – на миг отвлекшись от Клима, с гордостью подумал он. Потом, спохватившись, по-взрослому спросил: – Разве вы не хотели, чтоб вышло смешно?

– Может, и хотел. Может, на самом-то деле все это смешно, – неожиданно согласился Клим. – Только я был уверен, что пьеса вышла грустной.

– А что в ней грустного? Про лягушку? – мальчик напряженно всматривался в его лицо, пытаясь угадать – а вдруг шутит? У них в театре всегда нужно было быть готовым к розыгрышу.

Усевшись на поваленный ствол, Клим отозвался в его же манере:

– А что веселого быть некрасивой и глупой?

– Над ней все смеялись, – уже менее уверенно сказал Жоржик.

– Это конечно… Боюсь, над такими всегда смеются. Все бы ничего, только ведь лягушка понимает, что над ней смеются. И почему… Вот тем, кто не понимает, страдать не приходится…

В замешательстве облизнувшись, мальчик утер губы тыльной стороной ладони и только тогда с испугом спросил:

– А она страдает? Да?

Ему почему-то вдруг представилась Тоня, его старшая сестра, и вспомнилось, как после долгих уговоров в прошлом году отец все же заставил выйти ее на сцену. В спектакле была роль девочки, и Тоня подходила даже по описанию, какое дал автор. Несколько дней она шепотом разучивала роль, хотя, на взгляд Жоржика, слов у нее было совсем немного. Но едва ступив на сцену, Тоня разом забыла все до последней буквы, а выкручиваться, как брат, или импровизировать, как родители, она не умела. Отец подсказывал ей по тексту, и девочка пыталась что-то повторять, но отдельные реплики никак не складывались в нечто связное, а голос был совсем деревянным.

«…природа отдыхает», – долетел тогда до Жоржика обрывок фразы, и он испугался, что сестра тоже могла услышать, ведь они оба хорошо знали, как это звучит целиком.

И, видимо, хорошая акустика старого зала донесла до Тони эти обидные слова, потому что после репетиции Жоржик насилу отыскал ее под мраморной лестницей. Она сидела в темноте, обхватив колени, и хотя слез мальчик не заметил, но остро почувствовал то, что сейчас Клим выразил этим словом – страдает.

А Клим ничего не отвечал, водя длинным пальцем по высохшему надлому ствола, но и без его объяснений к мальчику пришло неожиданное и совсем взрослое осознание того, что он, оказывается, ничего не понял в этой пьесе, показавшейся ему простой и забавной. И, может быть, остальные тоже не поняли, даже мама, которая играла главную роль. Клим же, в свою очередь, понял: самое важное в его пьесе так и осталось никем не разгаданным. И, наверное, он уже вообще жалеет, что связался с «Шутихой», и думает, будто никто из них просто не способен понять…

– Нужно же было прийти и объяснить нам! – с обидой воскликнул Жоржик, неосознанно испытывая жгучее отчаяние художника, обнаружившего, что, создавая главное творение своей жизни, он намалевал рекламный щит.

Клим посмотрел на него как-то по-другому, чуть качнул головой и мягко спросил:

– А когда ты читаешь книгу, разве ты бегаешь к автору за тем, чтоб он объяснил, что имел в виду? Я свое сделал… Наверное, это просто вышло у меня не очень удачно, раз никто ничего не понял. Так бывает…

– Вы поэтому с нами в Испанию не ездили? – продолжая сердиться на себя, спросил Жоржик.

– На фестиваль? Да нет… Никто меня и не приглашал, между прочим.

– Как? – опешил мальчик. – А… Я… я думал… Но вы же автор!

Махнув рукой, Клим беспечно сказал:

– А, это ерунда! Из той же оперы… Я написал «Лягушку», теперь она живет самостоятельной жизнью. Мы не обязаны ходить с ней под руку.

– Там море знаете какое… И солнце.

– Вижу, – он тепло улыбнулся. – Ты вон как головешка.

– И Петька такой же! И Тоня. Да все наши!

– Погоди, погоди! О Петьке я уже слышал… А кто такая Тоня?

Возликовав оттого, что может хоть в чем-то просветить такого важного человека, Жоржик с достоинством произнес:

– Моя старшая сестра.

– Так вас трое детей?!

Жоржик вытаращил черные глаза и азартно воскликнул, радуясь тому, что разговор перестал быть таким мучительным для обоих:

– Ну да! Папа говорит, что он, как аист – только успевает маме детей приносить.

– И при этом она еще и играет, – как бы про себя проговорил Клим. – С ума сойти…

– Да не, нормально! – весело заверил Жоржик. – Мы же не двоечники какие-нибудь и не хулиганы. А Тонька вообще почти отличница. Она уже последний год будет в школе учиться, хочет после девятого в художественное училище поступить.

И опять, поддавшись сразу же возникшему доверию к Климу, громко прошептал:

– Хочет всем доказать, что на ней природа не отдыхает… Ну, вы же знаете, как говорят!

– Знаю, – серьезно подтвердил Клим. – Только ведь про вас этого никак не скажешь, если все трое на сцене.

С сожалением вздохнув, Жоржик ответил тоном мастера, горюющего о нерадивом ученике:

– Да Тоньку только в массовке выпускают… Папа ее ставит, чтоб она могла с нами на фестивали ездить. Не оставлять же одну! А то ведь знаете как – театр самодеятельный, отдел культуры может вообще денег не дать. Хорошо, что у папы друзья все богатые, помогают.

– Хорошо, конечно, – отозвался Клим таким голосом, что мальчик опять насторожился.

Внезапно он ясно увидел, каким чужим окажется Клим среди молодых и громкоголосых артистов их маленького театра. Ведь он выглядел совсем не молодым, и Жоржику трудно было представить, чтобы этот человек мог что-нибудь выкрикивать и размахивать руками, как частенько делал отец. Мальчика вдруг охватила тревога, от которой сердце опять будто проступило наружу. Отчего-то он уже точно знал, что Клим будет страдать от этой еще не совершившейся встречи не меньше придуманной им лягушки.

«Но он ведь неглупый! – попытался мальчик поспорить с собой. – И даже симпатичный. Наверное… Старый только… Но ведь за это не смеются!»

Он решительно протянул Климу руку:

– Пойдемте, чего мы тут сидим?

Когда тот поднялся, Жоржик сунул чагу под майку и озабоченно огляделся:

– Торчит, как у беременного.

– А ты спрячь ее под дерево, – посоветовал Клим, приняв такой же сосредоточенный вид. – А домой пойдешь и захватишь. Никто и не узнает.

– А вы? – лукаво спросил мальчик и, снова упав на колени, засунул гриб в темную щель. Оттуда таинственно и холодно пахнýло сыростью.

Подскочив, Жоржик с восторгом заметил:

– Там здорово! Жалко, что мы большие. А то залезли бы туда.

– У тебя есть маленькие человечки?

– Игрушечные? Ой, навалом!

– Хорошо тебе, – с завистью вздохнул Клим. – А когда я был мальчишкой, только громадные игрушки продавались. Их под дерево не засунешь. А ты можешь представить, будто сам залез и видишь все, что видит твой человечек. Ты же артист! Тебе ничего не стоит вообразить себя кем-то.

Мальчик засмеялся:

– Да я так и делаю! В ванной они у меня как будто со скалы прыгают. А пододеяльник – это знаете что?

– Снежное поле, – подсказал Клим.

Потянув его за руку, Жоржик, нетерпеливо подхватил:

– Или пустыня какая-нибудь! Гоби. Или Сахара. Знаете, как в энциклопедии назван раздел о пустынях? «Пустыни атакуют планету». Ужас, правда? Там написано, что люди сами виноваты, что пустыни все наползают и наползают. И все это знают, но почему-то не боятся. А по-моему, тут надо бояться, разве нет? Что хорошего потом будет жить среди песков?

– Ничего хорошего, – согласился Клим. – Вот вырастешь, прочитаешь книжку «Женщина в песках». Один талантливый японец написал.

– Вы странный! – доверчиво заглянув ему в лицо, сообщил Жоржик. – То индусы у вас какие-то, то японец…

Словно споткнувшись у истертых ступеней дворца культуры, Клим удивленно спросил:

– А что здесь странного?

– Не знаю, – слегка стушевался он. – Мой папа говорит, что мы – славяне. И должны свое любить.

Клим беззастенчиво расхохотался. Удержав за плечо обиженно дернувшегося мальчика, он весело произнес:

– Ты что же думаешь, Жоржик – это славянское имя?

– А какое? – растерялся Жоржик.

– Французское. А на фестиваль вы ездили в Испанию… И что? А мебелью твой папа какой торгует? Российской, что ли?

– Ну, импортной, – нехотя подтвердил мальчик. – Это плохо, по-вашему? Она красивая.

Перестав смеяться, Клим невозмутимо подтвердил:

– Ничего плохого. Другое плохо: когда слова с делом расходятся.

«Зачем он это сказал?!» – Жоржику вдруг захотелось вырваться и убежать. Но при этом он почему-то чувствовал вполне осознанную неловкость за отца, а не за Клима. Мириться с этим ему не хотелось, и он грубовато отрезал:

– А это не ваше дело!

– Правильно, – ничуть не рассердившись, согласился Клим. – Не мое. Извини.

Жоржик заставил себя взглянуть в его лицо, в котором все черты были обтекаемыми, сглаженными, и малодушно решил, что, наверное, этот человек не хотел обидеть ни отца, ни его самого. Просто сболтнул не подумав… Такое Жоржик легко мог понять. С ним это тоже не раз случалось.

– Ладно, пойдемте, – опять взяв снисходительный тон, позвал он. – Я с вами буду, не бойтесь.

– Спасибо, – серьезно ответил Клим, сжав его маленькую руку. – А то мне правда как-то страшновато…

Глава 2

Ему вдруг почудилось, что он попал на маскарад. В громадном и холодном от мрамора фойе дворца энергетиков не было ни единого человека в маске, а у Клима озноб пробегал по коже от полной декоративности всего, что он видел. Здесь не было ни одного естественного лица, хотя бы его выражения, ни пряди волос природного цвета.

«Они же артисты, – уныло напомнил он себе. – Для них грим – это вторая кожа».

Но это ничуть не помогло. Не замечая того, Клим тискал вспотевшую ладошку мальчика и потерянно твердил про себя, что выглядит здесь как слон в посудной лавке. Где к тому же торгуют китайским фарфором.

«Вот точное слово – фарфор! – бессмысленно обрадовался он. – Все они великолепны, изящны, но до них страшно дотронуться. Да что там дотронуться! Даже приблизиться… Они – иллюзия. Может быть, их и нет на самом деле? Вот этот мальчишка – он живой. Настоящий».

Опомнившись, он разжал руку и виновато спросил:

– Я тебе пальцы не сломал?

– Я крепкий, – мужественно отозвался Жоржик, но на всякий случай спрятал руку за спину.

– Извини, я как-то забылся…

– Да вы не волнуйтесь, – понимающе шепнул мальчик, приподнявшись на цыпочки. – Они все очень хорошие, вот увидите! Веселые такие… И они вас так ждали! Ну правда! Разве папа не говорил? Все просили, чтоб вы пришли. А чего вы так смотрите?

Еще сильнее вытянув худенькую смуглую шею, Жоржик послал сквозь толпу радостный вопль:

– А вон папа!

Клим нашел глазами знакомый белоснежный кустик волос, который торчал над другими головами, как обледеневшая вершина. «Тоже ненатуральный», – со вздохом отметил он, однако мальчику ничего не сказал. Его и так передергивало от стыда за то, что он позволил себе дать Жоржику повод усомниться в безупречности своего отца.

«Это низко, – подумал Клим еще на улице, переглядываясь с мрачно мерцающими глазками гранитных колонн. – Я не имею права даже заговаривать о том, что знаю только понаслышке. Я-то никогда не был отцом. Да уже и не буду…»

– Пойдемте к папе, – подергиваясь от радостного нетерпения, позвал Жоржик. – Вам ведь с ним хочется поговорить?

«А хочется ли?» – засомневался Клим, испытывая в тот момент лишь одно желание – отступить в незапертый проем двери и броситься бежать прочь от этого дворца, который тоже на самом деле не был дворцом, а люди, его заполнившие, вообще были никем. Потому что в любой момент каждый из них мог без труда превратиться в кого-нибудь другого. Артисты.

– А почему здесь столько народа? – спросил Клим, наклонившись, чтобы никто не расслышал его, кроме мальчика.

Задрав голову, Жоржик понятливо зашептал:

– Вся театральная тусовка собралась. Не каждый же день с международного фестиваля возвращаются! Папины друзья помогли устроить праздник. Угостить же надо…

Воображение Клима с готовностью изобразило солидную череду машин за углом.

– Те, которые прибыли на бал в золоченых каретах?

На секунду Жоржик в замешательстве открыл рот, потом рассмеялся, обнажив сразу все зубы, как делал его отец. Улыбку Ивана Таранина можно было без преувеличения назвать «ослепительной». И он щедро делился ее светом.

– Ну да, они, – подтвердил Жоржик и опять весело завертел головой. – Пойдемте?

– Да, надо идти, – обреченно согласился Клим и вдруг всей кожей ощутил, что надетый на нем костюм – единственный. И совсем не новый. И слишком темный для такого времени года и такого праздника.

«Я смотрюсь среди них как гробовщик на свадьбе», – он попытался развеселить себя, но у него опять ничего не вышло. Оставалось одно: как-нибудь незаметно пробраться к длинному столу и с проворством незваного гостя хватить рюмку-другую. Как принято говорить: «Для храбрости».

Не сумев рассмешить себя, Клим постарался разозлиться, сразу признав, что к столу не поползет: «Черт возьми! Это же моя пьеса получила диплом фестиваля! А я чувствую себя как Золушка, которой даже бального платья раздобыть не удалось…»

Клим уже протискивался за мальчиком к той белой голове, которая была так подвижна, будто Иван Таранин сопровождал речь сурдопереводом. До этого дня они виделись всего несколько раз, и всегда Иван сам приходил к нему, ничуть не боясь того лика обезображенного детства, который так пугал посторонних, случайно оказавшихся в приемнике-распределителе, где Клим работал врачом. Климу же казалось совершенно немыслимым явиться в театр не в роли зрителя.

Он и пьесу-то передал в «Шутиху» через одного мальчишку, которого, к счастью, успели поймать в родном городе. Его родители показались Климу вполне порядочными людьми. По крайней мере они сразу бросились искать своего сына, страдающего тактильными галлюцинациями – его уводил из дома воображаемый двойник, ослушаться которого мальчик не смел. Но затмения бывали у него нечасто, и Клим решился доверить новому пациенту свою рукопись: в разговоре тот упомянул, что мечтает играть в молодежном театре: «Да хоть декорации таскать!»

Тогда Клим не рассчитывал даже на то, что режиссер позвонит. Он так и видел, как его «Лягушка» отправляется в унылого цвета решетчатую корзину для мусора. Но Иван неожиданно явился сам, вызвав настоящее потрясение у Клима, считавшего, что немало повидал на своем веку. Но такого он никак не ожидал…

Это было в конце прошлого лета, когда солнце так и захлебывалось собственными лучами, стараясь взять реванш за два месяца дождей. Стоило Таранину уверенно распахнуть дверь маленького медицинского кабинета, как Клим с изумлением решил, что расторопные милиционеры, наверное, выловили сына или брата неизвестной ему поп-звезды, которая за ним и явилась. Менее броские титулы так и отскакивали от совершенного загорелого тела, почти не прикрытого белой майкой, а в бедрах туго обтянутого голубыми джинсами. Снежного цвета волосы уже тогда весело топорщились надо лбом, отражаясь в улыбке, которая практически не сходила со смуглого лица Ивана. Даже не видя его глаз, скрытых непроницаемыми маленькими очками, Клим подумал, что еще не встречал в реальной жизни человека, который настолько лучился бы шармом.

В первую же минуту ему стало понятно, что для Ивана не имеет значения, на кого распространять этот шарм. Он был как цветок, который источает аромат постоянно, а не только завидев пчелу. И Клим вполне мог бы попасть под это естественное очарование, если б не толстая золотая цепь на шее Ивана. Очень молодой и стройной шее…

Цепь резанула Климу по глазам прежде, чем он разглядел простодушную улыбку и скульптурные плечи. И разочарование успело возникнуть раньше радости.

Правда, уже следующий миг впечатался в память Клима назидательным изречением: не суди по одежке. Едва поздоровавшись, Иван вдруг замер, как пес, почуявший добычу, и взволнованно прислушался, отчего шея его еще выросла. Потом так нежно улыбнулся, что у Клима зародились некоторые опасения. Но Иван сказал: «Люблю Грига». Клим даже не сразу понял, к чему это было сказано, и только постепенно различил фортепианные звуки, тихонько струившиеся из приемника.

«А для меня это был только фон, я даже не слышал, – упрекнул он себя и с удивлением подумал: – Минуту назад я ни в какую не поверил бы, что человек с такой цепью может знать хотя бы имя Грига…»

Он и сейчас первым делом разглядел ту самую цепь, хотя на этот раз Иван был в рубашке. Макушка тяжелого креста, едва высовываясь из хлопковой прорези, с любопытством поглядывала на мирские забавы.

«На что мне сдалась эта цепь?! – сердился на себя Клим, но и в этом случае ничего не мог с собой поделать. – Может, он ее носит, чтобы только не обидеть друга… Кто виноват, что тот сделал такой пошлый подарок? И с чего я взял, что Таранин – жлоб? Разве жлобы слушают музыку и создают театры?»

Его ничуть не тянуло отправиться за ответом в историю театрального искусства, которую он не очень хорошо знал. Но подозревал, что парочку-другую жлобов отыскал бы там без труда. Только ему совсем не хотелось злорадствовать по этому поводу, хотя театр никогда не являлся тайной и пламенной страстью Клима, что, впрочем, было бы естественно для человека, написавшего пьесу.

Но Клим никаких честолюбивых планов с юности не вынашивал. Просто однажды он ощутил до боли в груди мучительную потребность выплеснуть на бумагу то, что копилось в нем долгие годы. Это же Клим рекомендовал детям, попадавшим к ним в распределитель: переносить свои негативные эмоции на неодушевленные предметы – рисовать, писать, лепить. И неважно, насколько мастерски это получается.

Однако на себе самом такой способ спасения души и рассудка он применил впервые и потом долго прислушивался – полегчало ли? Его жена, «лягушка», уже спала, когда Клим перечитал написанное. Он вслушался в тишину и, морщась от нежелания признавать это, сказал себе, что должен быть благодарен Маше за одно ее существование, измучившее его до такой степени, что он взялся за перо.

Клим очень старался внушить себе это, но ни отзвука благодарности, ни желанной легкости так в себе и не обнаружил. Его тяжесть была при нем, как у других – лишние килограммы, от которых уже невозможно избавиться без хирургического вмешательства.

Он очнулся, услышав счастливый возглас Жоржика, и с удивлением понял, что забылся на полминуты, не больше.

– Папа, смотри, кого я привел!

Иван умело, будто спичкой чиркнул, зажег ликование во всем своем существе – от голубых глаз до белых ботинок.

– А, Клим! Ну наконец-то! Я уж хотел ехать за вами. Если б вы не пришли и сегодня, я лично четвертовал бы вас на главной площади. Друзья мои, познакомьтесь же наконец…

«Я сейчас прожгу этот мертвый мрамор», – с отчаянием подумал Клим, не зная, куда спрятать глаза. Он никогда не был душой компании и не желал этого. Естественно Клим чувствовал себя только в своем кабинете с глазу на глаз с пациентом. Ивану так ни разу и не удалось заманить его в «Шутиху» на репетицию, а сейчас Клим решился прийти только потому, что убоялся: вдруг Таранин и вправду иначе с ним не расплатится, как пригрозил. А деньги были нужны, ведь зарплату опять задерживали, а лекарства жене требуются не время от времени.

Неловко подергивая головой от того, что понятия не имел, уместно ли будет кланяться или же это просто смешно, Клим смотрел только на ноги и все больше убеждался: кроме него, никому не пришло в голову надеть в жару черные ботинки.

«Они смеются надо мной, – думал он в ужасе, не решаясь взглянуть ни на одно лицо. – То, что они аплодируют, еще ничего не значит… Половина из них и не видела моей пьесы… А те, кто видел, наверное, потешаются: „Да у него уже плешь пробивается, а он только первую пьесу выродил?!“ Зачем я вообще ввязался во все это? Какой из меня драматург… Курам на смех. Сидел бы уж в своем кабинете да занимался тем, что хорошо получается…» С трудом подняв на Ивана умоляющие глаза, он негромко выдавил:

– Мы можем все… решить прямо сейчас? У меня очень мало времени.

Тот весело подмигнул:

– Беспризорники плачут? Клим, нельзя же так! Оторвитесь вы от своего фонендоскопа! Сейчас вы не врач, так и запомните. Вы…

– Пожалуйста, – простонал Клим, чувствуя, как рубашка под пиджаком уже размокла от волнения и стыда за это самое волнение.

– Да идемте! – обиженно отозвался Иван. – Не желаете с нами пообщаться – ваше дело. Мы неволить не собираемся… Может, хоть по рюмашке пропустим? Что вам сердце оперировать, что ли? Давайте, Клим! Мне будет жутко приятно с вами выпить!

«Жутко приятно», – повторил про себя Клим и почувствовал: от усмешки, которая даже по губам-то не проскользнула, полегчало.

– Давайте, – поспешно согласился он, боясь упустить эту долгожданную легкость.

– Я взял шофера, так что могу надираться до чертиков, – сообщил Иван ликующим тоном, который должен был без слов дать понять Климу, какое удовольствие тому доставило одно его согласие.

«Как в настоящем дворце», – насмешливо отметил Клим, разглядев, что водка разлита в хрустальные графинчики, а каждое фарфоровое блюдо украшено розовеющим или зеленеющим веером закусок.

– А я по-простому – огурчиками, – поделился Иван, протянув ему узкую наполненную рюмку, почему-то напомнившую сказку о лисице и журавле. – У нас тут вообще все по-простому, так что расслабьтесь и наслаждайтесь. Ну посмотрите хотя бы на этих женщин… Да посмотрите же, говорю! Видите, каждая при ноге…

Прислушиваясь, как тепло слабеют его собственные ноги, Клим поинтересовался:

– А которая тут ваша жена? Она ведь лягушку играла?

– Не вижу, – пробежав взглядом по лицам, сказал Таранин. – Но я вас познакомлю, не сумлевайтесь! Только не паникуйте раньше времени, когда ее увидите. На сцене она превращается в настоящую лягушку.

– Смотря какой вы ее представляете, – уклончиво заметил Клим, и желая, и боясь начать серьезный разговор.

Иван указал пальцем на его рюмку, затем на край стола, и когда Клим поставил ее, снова налил водки.

– Я еще ни с кем не пил сегодня, так что сразу уж по второй… Знаете, что я вам скажу, Клим… Вы, конечно, отец этой лягушки, и все такое…

«Я ее муж», – мрачно поправил Клим про себя.

– …но только в свет ее вывел я. И буду выводить, пока мне не надоест. И она будет такой, какой я ее наряжу и покажу. Вот так-то, мой милый автор! А вы тут уже ни при чем. Кстати, ваш текст даже нигде не напечатан…

Он заливисто захохотал, заметив, как содрогнулся Клим, и размашисто хлопнул его по плечу:

– Эй, да вы что?! Держу пари, вы подумали, что я собираюсь оттяпать у вас авторские права! Да нет, не волнуйтесь… Я на вас еще виды имею. Вдруг вы еще какую-нибудь крокодилицу выродите? Давайте-ка выпьем за ваших будущих детенышей, которых вы продадите мне в рабство…

Сделав один большой глоток, Иван закинул в рот маленький огурчик, следом пару маслин и, сплюнув на блюдце, вдруг озабоченно спросил:

– А почему я ничего о вас не знаю? Какой-то замкнутый вы человек… Ведь чуть ли не год общаемся. У вас настоящие-то дети есть?

«Это по простоте душевной, – сам себя предупредил Клим. – Он не собирался бить по-больному. Просто у него цепь оттягивает часть мозга».

– Нет у меня детей, – сухо ответил он. – Но я женат, если вас и это интересует.

Словно не ощутив его холодности, Иван расплылся в счастливой улыбке:

– А у меня трое! И все при театре. С ума сойти, какие у меня дети получаются! Еще лучше, чем спектакли… Я собираюсь еще парочкой обзавестись, пока жена в состоянии. Обожаю, когда вокруг шум и гам! А вот вы терпеть не можете, угадал?

– У нас не поэтому нет детей…

– Ну, всякое бывает, – согласился Иван. – Да вам и на работе возни с ними хватает, верно? Так что, опрокинем по третьей?

– А давайте! – внезапно решился Клим. – А вы играть-то сможете? Я так понял, что вы хотите показать здесь мою «Лягушку»?

Он не собирался расставлять акценты, но Иван услышал это и беззлобно рассмеялся:

– Вашу, вашу! Правильно вы поняли. Будет «Лягушка». Только у меня роль там – с гулькин нос. Все на Заньке держится. На Зинаиде то есть…

Клим почему-то удивился:

– Ее зовут Зинаидой?

– А вы и этого не знали? Ну вы даете, драматург! Своих актеров даже в глаза не видели…

Откровенно сконфузившись, Клим пробормотал:

– Какие же вы мои? Вы сами по себе, а я сам по себе. По-моему, так и должно быть.

– А Чехов не брезговал, между прочим, – сплюнув очередную косточку, без обиды заметил Иван и зорким взглядом обвел стол. – О, кстати! Вот совпадение… Он ведь тоже врачом был.

– Я женат не на актрисе, – поспешил вставить Клим и невольно засмотрелся, как Таранин ловко втянул на свой язык ломтик говяжьего. И как вкусно пережевал.

«Вот человек, который получает от жизни радость, – подумал он, не пытаясь скрыть перед собой зависти. – Мне бы так… Да только никогда не получится».

– Ну, пойдемте, решим проклятые денежные дела, чтоб они вас не беспокоили, а то, я гляжу, вы как на иголках. Только тогда уж не напивайтесь, а то посеете где-нибудь ваши золотые монетки… Держу пари, в нашей стране из них ни черта не вырастет!

Беззаботно рассмеявшись, будто его самого такие проблемы никак не касались, Иван поманил его несколькими мелкими кивками и снова так лучезарно улыбнулся, что Климу подумалось: «Такой улыбкой можно совратить и донну Анну…»

В нем самом никогда не было такой завораживающей легкости, которая местами граничит с пустотой, коварной, как воздушная яма. «Иван-царевич тоже не отличался душевной тонкостью, только в каждой сказке ему все равно доставалась царевна. А я вот женился на лягушке», – он подумал об этом спокойно, ведь это давно перестало быть откровением.

Ему даже не особенно хотелось увидеть эту самую царевну: обложки журналов уже растиражировали ее собирательный образ до того предела, за которым наступает отвращение. Но спорить с тем, что актер должен блистать, Климу и в голову не приходило. Для него это не подлежало обсуждению.

«И как она согласилась играть лягушку? – он с недоумением разглядывал одуванчиковую макушку человека, подвигшего ее на такой шаг. – Наверное, она хорошая актриса, раз не побоялась выглядеть некрасивой… Ведь если судить по ее мужу, эта Зинаида должна быть просто, как говорится, чертовски хороша!»

Ему представились жгучие локоны и сверкающий демонический взгляд… «Пойду-ка я лучше к своей Маше, – сразу затосковал Клим. – От этих писаных красавиц меня в дрожь бросает».

– Это ваш кабинет? – вежливо поинтересовался он, входя следом за Иваном. – Красивая мебель.

– Из моего салона, – небрежно пояснил тот. – Садитесь, где удобно… Впрочем, здесь везде удобно. Мне нужна будет парочка ваших автографов. Кто бы знал, как я ненавижу заниматься делами.

Он воздел загорелые руки, и Клим получил возможность убедиться, что и они совершенной формы. Уже безо всякой зависти, а только с некоторым удивлением он сказал себе: «Бывает же такое», но тут же отвлекся от этой мысли, потому что Иван беззастенчиво раскрыл сейф. Климу показалось, будто кто-то бестелесный включил телевизор и он рассматривает застывший кадр из очередного сериала про мафию. А где еще можно разом увидеть столько денег?!

Следом он попытался угадать, зачем Иван проделал это, но версий оказалось несколько, а Клим хоть написал пьесу и двадцать лет проработал на должности врача-психолога, вовсе не считал себя знатоком человеческих душ, и потому без особого сожаления отказался от попытки найти ответ.

«Чтобы дорисовать образ, – решил он и успокоился. – Просто последний густой мазок…»

– Вот ваши деньги… Я не ошибся? Пересчитайте! – Иван улыбнулся, давая понять, что он тоже должен счесть это шуткой. – И распишитесь вот здесь и здесь… Ну вот, все в порядке. Ах ты, черт! Мы уже выпили… Надо повременить. Роль хоть и крохотная и зритель пьяненький, да надо ж приличия соблюсти! Пьеса-то хорошая, жалко портить… Да, кстати!

Распахнув дверцу шкафа, который достойно смотрелся бы и в кабинете премьер-министра, Иван достал узенький бумажный рулон и ловко вытянул верхний лист. Это оказалась афиша «Лягушки». Клим смотрел как зачарованный на свое имя и, не замечая того, улыбался во весь рот.

– Хороша? – с купеческой интонацией осведомился Иван. – Сейчас я вам надпишу… Такова традиция. Повесите у себя в кабинете, и пусть все таращатся.

Клим замялся:

– Да как же я повешу…

– А что такого? Простенько выглядит? А! Держу пари, вы никому до сих пор не похвастались, что написали пьесу! Ну и нудный вы человек… В нашей среде таких скромников не встретишь. Ну, только моя Занька, пожалуй…

Открыв красный фломастер, он размашисто написал сверху:

«Драматургу, какого я и не чаял обнаружить в нашем городке. Спасибо!»

– Ну что это такое! – расстроенно воскликнул Клим, прочитав. – Вы всю афишу испортили… Какой же я драматург? Я – врач. И мне нравится быть врачом!

– Но пьесу-то вы написали! – поддел Иван. – Вам, Клим, самого себя полечить надо, раз уж вы врач. Вы обросли своими комплексами просто до безобразия! Надо устроить вам большую стрижку, как барану.

Он засмеялся и упал на кожаный диван рядом с Климом.

Внутри что-то жалобно отозвалось, и Клим попытался представить, сколько времени потребовалось ему самому, чтобы осмелиться вот также плюхнуться на подобный диван. Он почувствовал, что Иван смотрит на него как-то особенно пристально, и заставил себя взглянуть ему прямо в глаза – маленькие голубые сгустки смеха. Правда, на этот раз они почти не смеялись, и от этого Климу стало не по себе.

«На что это он так серьезно настроился? – в замешательстве попытался он угадать. – Или просто готовится к спектаклю? Я мешаю, наверное…»

– Я уже говорил вам, как мне понравилась ваша пьеса? – без улыбки спросил Иван, не отводя глаз.

– Да, – растерялся Клим. – Еще в первую нашу встречу… Вспомнили?

– Я все помню.

– Зачем тогда спрашиваете?

– Чтобы сказать еще раз. Клим, мне очень понравилась ваша пьеса.

«Ты ни черта в ней не понял, – с грустью подумал Клим. – Ну да что уж теперь…»

– А моя жена в нее просто влюбилась, – продолжил Таранин, не переставая мучить его цепким взглядом. – У нас дома просто дым коромыслом стоял из-за вашей «Лягушки». Занька доказывала, что играть ее нужно совсем не так. Но я умею настоять на своем.

Встрепенувшись, Клим с надеждой спросил:

– А как ей казалось надо играть?

– Со слезой, – насмешливо отозвался Иван. – Она вбила себе в голову, что это очень печальная штуковина…

– Но вы ее не послушались…

– А кто из нас режиссер?! Если я буду позволять каждому актеру навязывать мне свое мнение… Актер – это ничто, Клим. Это глина, из которой режиссер, как Бог, должен вылепить образы, которые только он и видит. Ну и автор, конечно. Тут я не спорю.

Клим упрямо пробормотал, разглядывая полоски на рукаве:

– А Гайдай, например, требовал, чтобы некоторым актерам просто не мешали играть, как они считают нужным… Разве театр – это не совместное творчество? В отличие от литературы…

– Слушайте, Клим, – он резко поднялся, обдав его горячим запахом, – мы ведь говорим с вами о любительском театре! То, что мы сорвали аплодисменты на фестивале, еще ничего не значит. Думаете, я хоть минуту заблуждался на этот счет? В моем театре нет великих актеров. Поэтому никто не вправе мне диктовать. Я сам выстраиваю весь ход спектакля, сам делаю ваших героев видимыми, сам придумываю костюмы. Потому что мне не на кого здесь положиться. Может быть, если б Зина не была моей женой, тогда… Но этого нельзя позволять! Женщины и так уже везде нас подавили. Остальные же просто гроша ломаного не стоят! Но я тяну их за уши, ведь лучших мне взять негде. И если честно, я уже устал от этой самодеятельщины…

Схватив стул, Иван ловко перевернул его в воздухе и оседлал, усевшись наоборот. В лице его вдруг проступило что-то мальчишеское, восторженное, и Клим физически почувствовал, как того распирает желание поделиться чем-то невероятно важным. Таким кажутся в детстве самим же придуманные карты с помеченным крестиком местом, где зарыт клад. Улыбнувшись с несвойственной ему застенчивостью, Иван почти шепотом проговорил:

– Я собираюсь учиться. Стать профессионалом.

– В режиссуре?

– А в чем же еще? Я ведь только наш институт культуры закончил, театрального образования у меня нет. Думаете, поздно?

– Нет, не думаю, – не зная, что еще сказать, ответил Клим. – А сколько вам?

– Тридцать четыре, – сказал Иван тем тоном, каким говорят о самых неприятных вещах. Потом снова спросил с неожиданной жалобной интонацией: – Это ведь не поздно, правда?

От того, что теперь требовалось его поддержать, Клим сразу почувствовал спокойную уверенность, которую всегда ощущал, работая с детьми. Ему даже удалось выпрямиться и улыбнуться:

– Да конечно не поздно! Главное – решиться! Вот чего нам всем не хватает – решительности.

– Ну, мне-то этого не занимать, – внезапно вернувшись в себя прежнего, снисходительно заметил Иван. – Я не собираюсь всю жизнь прозябать в глуши и безвестности. Я заслуживаю большего, правда?

– Наверное… Я не спорю! Я просто не видел еще ваших… работ.

Дернув на себя спинку стула, Иван приподнял его ножки, будто конь от изумления встал на дыбы.

– Как это – не видели? – с недоверием спросил он. – Вообще ничего? Ни одного спектакля? А… а почему же тогда вы именно мне прислали свою пьесу? Или вы разослали по экземпляру в каждый театр?

Клим испуганно заверил:

– Нет-нет, только вам!

Язвительно усмехнувшись, Иван процедил:

– Да я не сочту это супружеской неверностью… Вы имели право поступить именно так.

– Я узнал о вашем театре от одного мальчика, – терзая полу пиджака, признался Клим. – То есть я и раньше знал, что существует «Шутиха»! Но он отзывался о вас с таким восторгом. И я решил попробовать…

Ему было противно оправдываться, и от этого во рту горчило все больше. Казалось, что запах водки исходит изо всех его пор и ею уже пахнут и волосы, и руки… Но самым мерзким было то, что Клим чувствовал скованность, еще более непреодолимую, чем до того, как выпил.

– Ну правильно, – усмехнулся Иван и погладил спинку стула. – Начинать, так с лучшего.

– А вы считаете ваш театр лучшим? Нет, я не сомневаюсь, – тут же заторопился он. – Просто интересно, как вы к этому относитесь.

– Влюбленно! – отрезал Иван, потом смягчился и добавил совсем другим тоном: – Это, Клим, как с женщиной… Если твоя жена не кажется тебе лучшей изо всех, какого черта с ней жить?!

«Иногда просто потому, что уйти невозможно», – подумал Клим о том, о чем никогда никому не рассказывал. Он заставил себя вернуться к предмету разговора и, прекрасно осознавая, что допускает бестактность, напомнил:

– Но ведь вы только что называли это все самодеятельщиной…

– Ну правильно, – невозмутимо согласился Иван. – Я же не считаю, что лучше моей жены и вправду в мире нет! Но мне так кажется, понимаете?

– Нет, – признался Клим. – Боюсь, то, о чем вы говорите, слишком условно. Считать, казаться – в этом нет принципиальной разницы. Это синонимы.

Скорчив недовольную гримасу, Иван лихо застучал ножками стула и небрежно откликнулся:

– Может, для вас это и синонимы, вы у нас мастер слова! А для меня разница очевидна… Ну что, Клим, пойдемте к гостям? Я все же хозяин. Да спрячьте же вы свои деньги! Как будто брезгуете взять… Наша интеллигенция именно поэтому никогда и не выберется из нищеты – брезглива слишком.

Клим невольно зацепился взглядом за все ту же цепь, и ему показалось, что она поблескивает вызывающе, выглядывая из-под не застегнутой на груди рубахи, которая стоила, наверное, целую зарплату врача. И с мгновенно возникшей брезгливостью отметил, что этому человеку нищета не грозит, сколько бы высших образований он ни получил.

«Ну и хорошо, – пристыдил он себя. – Наверное, так и надо. Все уметь – и мебелью торговать, и спектакли ставить. Сухово-Кобылин тоже был фабрикантом… Будь тот же Чехов чуточку побогаче, жил бы еще да жил! Почему же мне так противно думать о деньгах, хотя ведь никуда не денешься от невозможности прожить без них? Значит, к их добыванию нужно относиться как… Как к отправлению естественных надобностей. Процесс отвратительный, но необходимый. Это я понимаю… Вот только как бы еще смириться с этой мыслью?»

Глава 3

Он чувствовал, что пьян уже больше положенного, и точно знал – выпивает то с одним, то с другим для того, чтобы приблизиться к ним. Не опуститься, нет! Так Клим не думал. Ему просто хотелось преодолеть некий барьер, который находился не вовне, а внутри него, но сломать его никак не удавалось даже тем потоком водки, который Клим уже влил в себя за этот вечер.

Время от времени он приходил в себя и ужасался: «Что происходит? Зачем я пью? Ведь будут показывать „Лягушку“… Я так хотел посмотреть… Когда еще решусь прийти? И вообще, стыдно. Все ведь уже знают, что я – автор».

Одно из таких просветлений застало его рядом с открытой дверью, и Клим недолго думая шагнул в ждавший за ней полумрак. Для верности уперевшись ладонью в стену, он посмотрел назад. В зале возбужденно колыхалось разноцветное марево одежд и волос, из которого Климу удалось вынырнуть.

«Все крашеные! – он тихонько рассмеялся, еще понимая, что не стоит привлекать к себе внимания. – Может, мне тоже… Как этот Иван… Почему я в тридцать четыре казался себе слишком старым для этого? Черт, я должен умыться…»

Он побрел в один конец коридора, но нашел там лишь запертые двери. Повернул назад, поднялся по лестнице, но на повороте едва не споткнулся о сидевшую на ступеньке женщину.

– Ой! – вырвалось у него, и Клим сам засмеялся над этим восклицанием. – Простите…

И вдруг сказал с несвойственной ему дерзостью:

– Неужели у вас волосы не крашенные? Или так удачно цвет подобрали? Как настоящий… Пепельный…

Будто удивившись этому вместе с ним, она приподняла одну косу, похожую на долгую струйку дыма, и улыбнулась:

– Пока вроде не требуется.

– А глаза тоже свои? – продолжал хамить Клим, уже усевшись с ней рядом. – Такие темные… Почти черные!

– Вообще-то карие, просто здесь темно, – весело отозвалась она. – Хотите угадаю, что вы тут делаете? Вы разыскивали туалет, чтобы умыться, правильно? Давайте провожу!

От смущения он сразу пришел в себя:

– Да я сам…

– Еще заблудитесь.

– А вы все тут знаете? Вы здесь работаете? Кем? – Клим торопился увести ее от неловкой темы, и она не противилась.

– Я выросла в этом дворце…

– Звучит, как в сказке!

– Это и есть сказка. Вся моя жизнь.

– Да? А так бывает? А почему сказка? У вас все так безоблачно?

Клим изо всех сил заставлял себя протрезветь, чтобы не показаться идиотом и не переспрашивать обо всем подряд. Внезапно погрустнев, женщина обмахнула подбородок кончиком косы и серьезно сказала:

– Сказка потому, что люди так не живут, сударь. Все вокруг только о проблемах и говорят, а я с самого детства была счастлива. Почти всегда… Разве в обычной жизни бывает, чтобы все доставляло радость?

– По-моему, я знаю еще одного такого человека, – пробормотал Клим, рассматривая белые штрихи на ее узкой юбке.

– Это вы о себе? – заинтересовалась она.

Клим протрезвел еще больше:

– О себе? Да что вы… У меня все наоборот.

Приглядевшись, она сказала:

– Это заметно. У вас не очень-то счастливый вид… Да, вы же хотели умыться!

– Ладно… Это потом. Да я вроде уже продышался. Вы знаете, что с вами легко дышится?

Она только засмеялась, и Клим снова приступил к допросу:

– Вы так и не сказали, кем работаете.

– Я играю в «Шутихе».

– О нет! – вырвалось у него.

Чуть отстранившись от Клима, она прижалась спиной к толстым балясинам и обиженно нахмурилась:

– Вы что-то имеете против актрис? И вы здесь? Почему же тогда?

Теперь пришлось признаваться ему:

– Меня зовут Клим Жильцов.

Она так вскрикнула, что Клим в испуге схватил ее за обе руки, вообразив, что ей как-то удалось проскользнуть в узкую щель. Тут же поняв, как это нелепо, он разжал пальцы и скованно усмехнулся.

– Вы – Клим Жильцов? О господи, – теперь она крепко вцепилась в его неподобающе темный пиджак. – Правда? Это вы?!

– Я, я, – заверил он, испытывая неизведанную до сих пор смесь неловкости и удовольствия. Ему еще никогда не кричали: «Это вы?!» А в этот день Клим слышал такое уже во второй раз.

– Я же играю вашу лягушку!

– Вы?! – поразился он не меньше. – Так вы и есть Зина… Зинаида Таранина?

Она радостно засмеялась, подтверждая его слова, в которые Клим и сам до конца не мог поверить, ведь в его сознании уже прижился глянцевый образ звездной красавицы. А сидевшая рядом женщина выглядела совсем земной. И в том, как она сиротливо притулилась в уголке лестницы, даже проглядывало что-то жалкое, отчего хотелось взять ее за руку и сказать еще никем не придуманные добрые слова. Клим невольно опустил взгляд на ее руку, лежавшую на полотне юбки. Кисти у нее были узкими и длинными, а пальцы вытянутыми, как…

«Как перья аиста, – вспомнилось ему сравнение, найденное Иваном для себя. – Они – пара красивых птиц, которые преданы друг другу до самой смерти. Хотя нет… До самой смерти – это лебеди».

Он попытался угадать: алкоголь ему мешает или от Зины действительно даже духами не пахнет? «Ну уж, этого никак не может быть! – зачем-то принялся доказывать себе Клим. – Она же актриса. Они всегда окутаны целым облаком… Духами и туманами. А уж „звезды“ тем более. Вот только она ничем не напоминает звезду…»

– Совсем на нее не похожа, – не замечая того, продолжил он вслух. – Такое милое лицо… И эти косы…

– На кого не похожа? – с интересом спросила Зина.

Клим испуганно отрекся:

– Ни на кого вы не похожи!

– Это хорошо, – спокойно улыбнулась она. – Что может быть ужасней для актрисы, чем оказаться похожей на другую? Я, наверное, сразу ушла бы, если б такое обнаружилось…

Уговаривая себя промолчать, он все же сказал:

– Но вы же не можете играть мою лягушку… Вы совсем не такая.

– Вы еще не видели меня в этой роли, – напомнила Зина, сразу как-то вытянувшись.

– Вы умеете перевоплощаться, конечно… Это понятно. Но настолько?!

Приблизив к нему лицо, отчего Климу внезапно стало жарко, она шепотом спросила:

– А какая она на самом деле?

И добавила совсем как ее сын:

– Я никому не скажу! Это только для меня. Понимаете… У меня до сих пор такое досадное ощущение, что я не так ее играю. То есть я увидела ее совсем другой…

Не скрывая горечи, Клим тихо спросил:

– Почему же вы не настояли на своем? Если чувствовали, что правы.

– Настоять на своем? Да что вы! С Иваном такой номер не пройдет… Он никому не позволяет иметь свое мнение, потому что у него уже заранее определился собственный взгляд на то, каким должен быть спектакль. И никакой совместный поиск его не интересует. Он думает за всех нас… Так проще, конечно…

Клим перевел взгляд на опадающие застывшим потоком прожилки мраморной стены и сдержанно спросил:

– Так вы это считаете сказкой? Боюсь, что я назвал бы это диктатурой.

– Это спорно, – настороженно отозвалась Зина. – Вам претит такой подход?

– Я привык сам решать, как мне выполнять свою работу. Никто не диктует мне, как вести беседы с теми ребятишками, что попадают в наш приемник-распределитель. И как писать пьесу, мне тоже никто не указывал.

Зина жалобно, протяжно вздохнула:

– Это немножко другое… Артист – это зависимая профессия. Если ты остаешься вне театра, то просто умираешь.

– Почему? – не согласился Клим. – Если мы говорим о зарабатывании денег, то конечно… А если о самореализациии… Я ведь даже не надеялся что-нибудь получить за свою пьесу. Я вообще об этом не думал, честное слово! Мне просто хотелось ее написать. А если актеру хочется дарить радость людям, кто может ему помешать? В его власти выйти на улицу и устроить представление. Разве не в этом смысл вашей профессии?

Ошеломленно заморгав, она медленно переспросила:

– Как? Просто на улицу? Иван убьет за такое. Он не разрешает нам выступать бесплатно.

– А почему? Вы-то на него бесплатно работаете! У вас же любительский театр.

– Мы не на него! Мы сами хотим работать.

– Ну ладно, мы ведь не про него сейчас говорим, – с досадой напомнил Клим. – Я пытаюсь сказать, что я думаю о самовыражении артиста… У меня плохо это получается… Я вообще с трудом соображаю… Может, еще и потому, что я никак не могу понять: почему вы даже не попытались доказать своему мужу, что лягушка должна быть другой?

Покосившись на него, Зина хмуро сказала:

– Вы знаете, он меня переубедил. Уболтал, как он говорит. Иван считает, что я изначально была не права. Что сейчас людям, как никогда, нужны веселые вещи.

– Боюсь, как раз он и прав, – с неохотой согласился Клим. Его и самого одолевали сомнения по поводу необходимости таких пьес, как «Лягушка», в дни, когда каждый чувствует себя подобным маленьким, бессильным существом.

Однако Зина услышала в его словах сомнение:

– Но вы думаете по-другому, правда? И я тоже… Может, я тоже ошибаюсь, не такая уж я умная, но, по-моему, сейчас все сосредоточены на собственных неприятностях. Каждый создал вокруг себя этакий непробиваемый колпак из своих переживаний и до чужих ему и дела нет. Даже до близких людей дела нет!

– Но у вас-то все не так…

Наспех подтвердив это, она продолжила с той же болезненной горячностью:

– И чтобы пробить этот колпак, нужно заставить его заплакать над такой вот лягушкой… Вот это важно! Ведь таких, как она, – миллионы! Но нужно научиться сострадать не этим абстрактным миллионам, а одному-единственному человеку, который с тобой рядом. А рядом с другим окажется кто-то другой.

– Это моя жена, – внезапно сказал Клим.

У нее испуганно расширились глаза:

– Нет!

– Я не говорю: увы! – гордо заметил он, чтобы Зина не вздумала на нем опробовать свою теорию всеобщего сострадания.

– Я… – Она неловко кашлянула, подыскивая слова, и боязливо взглянула Климу в глаза. – Я не хотела сказать, что миллионы таких, как ваша жена. Я имела в виду только образ… Я просто неправильно выразилась.

– Да ничего. Таких, как она, тоже много. Это я как врач знаю.

– Почему как врач? – не поняла Зина. Когда она удивлялась, темные глаза становились совсем круглыми.

Клим вынудил себя расковырять рану до предела, раз уж начал.

– У моей жены вялотекущая шизофрения. Когда-то она казалась совсем здоровой…

– Я даже не знаю, что сказать, – покусывая губы, призналась Зина. – Ведь сочувствие в такой ситуации неуместно, правда?

– Правда, – подтвердил Клим с неохотой.

Неожиданно для себя он обнаружил, как же ему хочется, чтобы кто-нибудь просто сказал ему: «Слушай, старик, мне так жаль тебя!» Необязательно эта женщина, а вообще хоть кто-нибудь. Незнакомец. Первый встречный. Случайный попутчик. Клим подумал, что было бы интересно выяснить: спас ли кого-нибудь от последнего шага откровенный разговор в поезде? Тот, кто слушает, воспринимает его, как правило, только ушами, не пуская в свою душу. А тот, кто рассказывает?

«Этот разговор на лестнице как раз сродни такому – в поезде, в междугородном автобусе, в больничной палате… Сейчас я посмотрю их спектакль и отправлюсь назад. В свой карболочно-микстурный мир, в котором никто ни во что не играет. Где все по-настоящему. Сюда мне уже незачем возвращаться… Деньги свои я получил, а замыслов других у меня нет. Я – автор одной пьесы о своей жизни. Так бывает…»

– А какой она была раньше? – вдруг спросила Зина, так сильно наморщив лоб, что Климу захотелось разгладить его ладонью. Он был не закрыт волосами, но легкая дымка, словно сплетенная из вьющейся паутинки, набрасывала на верхнюю часть лба прозрачную вуальку.

Не прикидываясь и не уточняя, о ком она спрашивает, Клим недовольно буркнул:

– Вам-то это зачем?

– Я же ее играю! Правда, я не люблю слово «играю» …Я не играю. Ну да ладно, это долго объяснять. Просто вдруг, если вы что-то расскажете, это поможет мне почувствовать ее по-другому.

– Но вы ведь уже играете ее! То есть… А как еще сказать, если не «играете»?

– Роль может меняться. Развиваться.

– Правда?

– Вы так мало знаете о театре, – заметила Зина с какой-то очень явной завистью.

– Боюсь, что практически ничего…

Он подумал, что ему должно быть неловко за такое невежество, непростительное для человека, покусившегося на сопричастность с театральной жизнью. Но никакого стыда Клим в себе не обнаруживал. Хотя неудобство за себя испытывал постоянно, стоило ему только ступить за порог своего кабинета. Он воспринимал себя как врача до мозга костей и не находил в этом ничего зазорного. Даже то, что ему вдруг вздумалось написать пьесу и она вроде бы даже получилась, только подтверждало его профессионализм – он всего лишь нашел новый способ самотерапии. Вот только никак не мог разобраться, помогла ли она…

– У нее были самые голубые глаза изо всех, какие я встречал, – пересилив себя, заговорил Клим и вдруг ощутил, что горло у него отпустило. – Мне ведь все время приходится смотреть людям в глаза… Мы с ней встретились на какой-то студенческой вечеринке. Правда, мы их так не называли… Мы тогда просто с ума все сходили от желания создать настоящую рок-группу. Боюсь, вы этого уже не застали… Вы не поверите, что мы придумывали!

Он сам рассмеялся, вспомнив себя двадцатилетней давности, а Зина с радостным ожиданием улыбнулась в ответ. Хоть губы ее не разжались, Климу почудилось, что на лестнице стало светлее.

– Никаких электрических инструментов тогда ведь не было! Мы подсовывали маленькие микрофоны под струны обычных гитар и пускали через приемник. И ничего, вполне электрический звук получался… А ударник! Это вообще неподражаемо… Мы обтягивали целлофаном кухонные кастрюли. А что оставалось делать? Вот на этом я и стучал. Теперь даже не верится… А какой успех у нас был! Мы там все медики собрались и группу назвали знаете как? «Аппендикс».

– Грандиозно! – беззвучно рассмеялась Зина. – Почему не «Толстая кишка»?

Вспомнив, к чему начал рассказывать все это, Клим более сдержанно продолжил:

– Она… Маша принесла нам свои стихи. Чтоб мы попытались сделать из этого песни. Стихи были совсем невнятными, какой-то водоворот символов, и ничего больше. Но в то время это казалось нам таким глубоким! Многозначительным… Я не один месяц с ней прожил, прежде чем до меня дошло, что у нее вообще сумбур в голове. Не только в стихах… Психиатр называется… Меня только то оправдывает, что я больше слушал, как она смеется, а не что говорит. Я смех услышал еще до того, как увидел ее саму. В той квартире, где мы собирались, черт-те что творилось… Ну, вы, наверное, можете представить…

– Могу, – уверенно подтвердила Зина.

– Дым коромыслом стоял, а ее смех пронизал его, как… Как луч, что ли… И я тогда сразу подумал: «Мне бы научиться так весело смеяться…»

– А вы не умеете? – рассматривая кончики лежавших на коленях кос, тихо спросила Зина.

Он с сожалением улыбнулся:

– Нет. Вот так – отрекшись от всего – не умею.

– Я так и подумала, – не удивившись, сказала она, потом, немного помолчав, размеренным голосом добавила: – А теперь ее пугает собственный смех.

– Да, в тексте есть ремарка, – без удовольствия вспомнил Клим.

– Отчего это случилось?

«Почему я ей все рассказываю? – только теперь спохватился он. – Ведь она может передать разговор своему мужу… Да наверняка передаст! А он еще кому-нибудь, за ним не станет… И вскоре… Нет! – протестующе вскрикнул кто-то в нем. – Она никому ничего не расскажет. Я это знаю».

Поборов неуверенность, он сдержанно сказал:

– Это уже было, когда мы встретились. Только тогда я еще слишком мало знал… Меня даже в восхищение приводило, что у нее все время бывали вещие сны. Стоило нам зайти куда-нибудь или случайно встретиться на улице, как она хватала меня за руку и принималась шептать, что ей как раз сегодня снилось, как мы оказываемся именно в этом месте… Ну и так далее. Мол, все детали совпадают. Я тогда думал: «Какая необыкновенная девушка!» Это потом я понял, что она выдумывает эти сны. Уже после какого-то события.

– Но сама она в это верит, – вставила Зина и осторожно, чтобы не хлестнуть его по лицу, перекинула назад косы.

Непроизвольно проследив ее движение, Клим склонил голову:

– Ну конечно. Она верит.

Он отбросил со лба упавшие волосы и сухо пояснил:

– Это называется «вялотекущая форма шизофрении с психопатоподобными проявлениями».

– Тяжело вам с ней? – Зина даже не прикоснулась к нему, а Климу вдруг почудилось, что она обняла его всем, что ее составляло: голосом, взглядом, этими удивительными косами, длинными руками…

Он так и замер от этого ощущения, которое мгновенно просочилось под кожу и растеклось по всему телу мягким, удивительно приятным покалыванием. «Я просто пьян!» – сердито напомнил он себе, заставив пробудиться, и тут же услышал свой жалобный голос, который начал звучать секундой раньше:

– Она целые дни только и говорит об этих снах! О тех, что видела, и о тех, что собирается увидеть…

Не сделав даже попытки взять его за руку, что стало так распространено в последнее время, Зина вдруг оживленно заерзала:

– А это интересно!

– Что интересного? – немного обиженно спросил Клим, не ожидавший такой реакции.

– Она умеет заказывать сны…

– Заказывать? Нет. Она все выдумывает. На самом деле ей снится что-нибудь другое. Или вообще ничего не снится… Она просто накладывает свои фантазии на пустоту.

– Откуда вы знаете? А вдруг правда?! Представляете, как здорово уметь такое! Захотел провести ночь с каким-нибудь человеком и – пожалуйста! Он тебе уже и приснился.

Не разделив ее ребяческого восторга, Клим равнодушно заметил:

– Ночь можно провести с кем-то и без помощи сна…

– Ну, не скажите! – горячо возразила она. – На деле это совсем другое. Разные же бывают обстоятельства… Семьи. Расстояние. А иногда и то, и другое.

– Боюсь, ни у кого еще не получалось заказывать сны, – холодно заметил Клим. Он не мог отделаться от ощущения, что эта женщина втайне смеется над тем, что было его болью. И не придуманной, а самой что ни на есть настоящей. И оттого, что он спьяну доверился именно ей, становилось еще больнее…

«Пить надо меньше!» – Клим повторил про себя фразу из знаменитого кинофильма и вспомнил, что там ее тоже произносил врач, который, с непривычки выпив, влип в разные неприятности. Ему также вспомнилось, что там все закончилось хорошо, но это его ничуть не обнадежило. В его случае надеяться на что-либо хорошее было уже невозможно…

Он уже подался вперед, чтобы встать и уйти, сославшись на то, что не хочет мешать ей собраться перед спектаклем, и, скорее всего, если не поймают, совсем бежать из этого дворца, для которого Клим был чужим, как вдруг Зина резко дернула его за полу пиджака:

– Тихо! Сидите. Не шевелитесь…

Глаза у нее опять сделались круглыми и совсем почернели, но Клим не сразу сообразил, что это от страха. Сперва он хотел было даже возмутиться, потому что хоть в обычной жизни терпел чужую бесцеремонность, но, выпив, мог и сдачи дать. Однако прежде чем Клим раскрыл рот, он успел расслышать голоса внизу. Узнав Ивана, он без дальнейших уговоров прикусил язык и в панике подумал: «А с чего она так перепугалась? Неужели он до того ревнив? Мы же просто разговаривали…»

Уже придумывая самые неправдоподобные оправдания своего присутствия, он услышал, как Иван натянутым голосом спросил:

– Все действительно так серьезно?

– Куда уж… – ответил немолодой, глуховатый голос. – Он уже в предвариловке, я тебе говорю.

– Вот влипли! – раздраженно процедил Иван. – И я замажусь вместе с вами…

– А чего ты хотел, когда упрашивал нас половину твоего дворца арендовать? Сам упрашивал! Забыл, что ли? А раз уж мы под одной крышей…

В невнятном бормотании Ивана послышалось слово «деньги». Тот же незнакомый голос подтвердил:

– Ну правильно! У тебя ж долгов было больше, чем волос твоих крашеных. Чем думал? Сам же игрок, знаешь, что и продуться можно… Когда мы тебя на фестиваль отправили, ты доволен был, что соседи у тебя не какие-нибудь… А теперь чего испугался? Замазаться он боится! Вспомнил, что интеллигент? Артист!

– Да, артист, – нервно отозвался Иван.

– У хороших артистов денег куры не клюют. А ты молчи уж… Играете всякое дерьмо, откуда деньгам взяться?

Клим почувствовал, как у него жарко, постыдно вспыхнули уши. Не проронив ни слова, Зина указала пальцем вниз, потом себе на глаза, покачала головой и положила руку Климу на грудь. «Он еще не видел вашей пьесы», – каким-то чудом догадался Клим. Ему внезапно захотелось прижать эту легко коснувшуюся его руку, но Зина уже убрала ее.

«Не успел», – ему стало досадно за себя. За то, что даже в таком простом деле он оказался неловок. Но приглушенные голоса уже опять привлекли его.

– Чего ты от меня-то хочешь? Я с милицией не дружу, – отрывисто произнес Иван, и Климу с неприятным ему самому злорадством подумалось, что тот как-то мгновенно утратил свою обычную нахальную веселость.

– Найди психиатра.

Клим невольно напрягся, услышав это слово, и стал прислушиваться еще более жадно.

– У тебя же был свой.

– Пока ты валялся на испанском песочке, мы его похоронили.

– А-а…

– Вот тебе и «а-а»! Теперь главное, чтобы моего пацана признали невменяемым, ты понял?

– Да я-то понял…

– Я не собираюсь его на десять лет в тюрьму отправлять! А уж из больнички мы его хоть как вытащим…

– Ну и где я возьму врача?

– Ну малыш! – ласково протянул озабоченный отец. – Мне ли тебя учить? Ты же без мыла умеешь… Вот этот парень к тебе пришел… Ты говорил он – врач?

Иван быстро предупредил:

– Но я не знаю, какая у него специальность. Может, он и не психиатр, с чего ты взял?

– Так вот и узнай! За чем дело стало? Мы ему как следует заплатим, так и объясни. А ему это не помешает, у него уж больно видок задрипанный.

Уши у Клима вспыхнули с новым накалом. Зина вдруг повернулась и прижала к его щеке прохладную ладонь. Но и на этот раз Климу не удалось поймать ее.

– Чем этот докторишка занимается?

– Вроде бы работает с беглыми подростками… Но я точно не знаю!

– Так это уже близко… Мой пацан недалеко ушел, вот пусть он с ним и поработает! А ты уж постарайся, Иванушка. Или мы…

– Я поговорю с ним, – торопливо пообещал Иван. – Но ведь он может и отказаться.

– А ты поговори так, чтобы не отказался! Ты кто? Артист, сам сказал. Вот и сыграй, как этот ваш учил… Кто? Станиславский? Выдави у него слезу. Или нащупай слабину. У каждого слабинка имеется. Вон Зинку свою подсунь…

– Нет! – крикнул Иван так, что возглас со звоном ударился о потолок.

– Чего орешь-то? Нет так нет… Действуй как хочешь, твое дело. Главное, чтоб результат был. Давай, отрабатывай диплом фестиваля… Да ты не обижайся, я ж тебя люблю вообще-то, черта крашеного! А то, что прикрикнул маленько, так нервы сдают с такой жизнью, сам понимаешь…

Переждав пару минут тишины, Зина, не глядя на него, с досадой проговорила:

– Не нужно было вам этого слышать!

В душе согласившись, Клим пробормотал:

– Вы тоже слышали…

– Я! – она жестко усмехнулась. – Я и не такое слышала… Нет, не так! Я этого не слышу! Я стараюсь не слышать всего этого!

На этот раз Клим смело поймал ее руку, метавшуюся перед его лицом, и опять вспомнил сравнение с птицей.

«У аистов широкий размах крыльев», – почему-то подумалось ему.

Но он не успел как следует и ощутить эту быструю руку, как Зина выдернула ее и с поразившей его злобой крикнула прямо в лицо:

– Не трогайте меня!

– Почему? – вырвалось у Клима. Свой голос услышался ему как бы со стороны – потерянный и несчастный, хотя ничего особенного с ним пока не приключилось.

Она так же внезапно перешла на шепот:

– Потому что я – актриса. Хоть и самодеятельная… Я знаю, что принято о нас думать. Что думают обо мне все эти сволочи… Вы же сами слышали!

– Я так не думаю, – удивленно ответил Клим. В его недолгих мыслях об этой женщине и в самом деле не было ничего грязного.

Сразу поверив ему и смягчившись, Зина виновато заморгала и по-девчоночьи спрятала лицо за кончиком косы, которую все время теребила:

– Правда? Ну, извините, что я так… Я, наверное, слегка одичала среди этих… Хоть и стараюсь даже не разговаривать с ними.

– Зачем же вы среди них? – спросил Клим и сразу понял, что задать такой вопрос куда легче, чем ответить на него.

Зина печально отозвалась:

– Потому что мой муж среди них. А где их нет? Теперь они повсюду. Их время, и все мы у них в руках. Они делают с нами что хотят, а мы терпим… Ведь театру нужно помещение. Правда, с этим легче, потому что этим дворцом заведует мать Ивана. А каково другим любительским театрам, представляете? Нужны деньги на постановки, на костюмы, на декорации… Думаете, ради чего Иван… Ему театр еще нужнее, чем мне. Все так мерзко, мерзко! Выслушивать от них всякую пошлость и терпеть это, уговаривая себя, что делаешь это ради искусства.

– Боюсь, искусство не вырастает из грязи, – с тихой убежденностью проговорил Клим. – Скорее, оно врастет в нее, если долго соприкасается.

Оставив в покое свою косу, Зина недоверчиво сдвинула брови:

– Вы так думаете?

– Да, – подтвердил он, опасаясь, что многословие покажется ей неискренним.

– Но как же…

Недоговорив, она растерянно замолчала, и Клим решился помочь ей:

– Вы же сами сказали, что не платите за аренду. И ваши актеры, насколько я понял, не получают в театре зарплату… Почему же вы должны зависеть от чьего-то кошелька? Разве так уж нужны пышные декорации? Главное – это актер, а не задник за ним. Конечно, если вам так уж необходимо показывать себя на международных фестивалях…

Продолжая хмуриться, Зина спросила:

– Вы говорите лично обо мне или обо всей труппе?

Клим, который имел в виду всю «Шутиху», мгновенно перестроился:

– Только о вас.

– Мне фестиваль был не нужен. Я не мечтаю о всемирной славе.

– А о чем? – спросил он, понизив голос, будто Зина и в самом деле могла посвятить его в страшную тайну.

Она ответила безо всякой заминки, и Клим понял, что все давно было обдумано и решено:

– Я хочу быть самодостаточной. Вот все, что мне нужно. Знать, что я ни на кого не похожа.

– Вы и не похожи!

– Да вы еще и не видели, – засмеялась Зина и от случайного смеха разом повеселела.

Обмахнувшись, как веером, пушистым хвостиком волос, она озорно воскликнула:

– Я хочу быть совершенством! Помните, как в той песенке: «Ах, какое блаженство знать, что ты – совершенство!»

– Знать, что ты – идеал, – закончил Клим.

– Да, – посерьезнев, подтвердила она. – Вот вам моя мечта: быть совершенной актрисой, которая забывает себя ради искусства, а не искусство ради себя. Еще быть идеальной женой… Я такая и есть, между прочим! Не верите?

– Верю…

– Ну и, конечно, идеальной матерью. Это для актрисы самое трудное. Наверное, я им все же недодаю… Но я надеюсь вырастить детей порядочными людьми. Это, мне кажется, самое главное, что требуется от матери.

Клим улыбнулся, вспомнив Жоржика:

– А я познакомился с вашим сыном!

– С Жоркой? О, он всегда везде первым оказывается… Но он – хороший мальчишка.

– Мне тоже понравился, – охотно согласился Клим. – Глаза у него ваши… Такие же сияющие…

Зина с удовольствием переспросила:

– У меня сияющие глаза?

– И волосы.

От ее смеха у него опять разбежались приятные легкие мурашки.

– Сияющие волосы? Разве такие бывают?

– Как утренний туман, – расходясь все больше, возбужденно проговорил Клим. – Когда солнце только появляется, он начинает светиться.

Она с любопытством заглянула ему в лицо и подперла кулачком склоненную голову:

– Где это вы видели?

– Я вырос в деревне.

– Правда? Вот не подумала бы…

– В вас говорит снобизм горожанки, – с упреком заметил он и сделал обиженное лицо.

Охотно рассмеявшись, она без особой грусти сказала:

– А я даже ни разу не была в деревне. То есть не жила. Так, проезжала мимо…

– Хотите поехать? – выпалил он, уже целиком отдавшись тому незнакомому ощущению радости, которое совсем захлестнуло его, не предлагая никаких объяснений своего возникновения.

Понимающе улыбнувшись, Зина утвердительно проговорила:

– Вы шутите, сударь!

– Нет! Если только хотите…

– Но это же невозможно!

– Ну да, – сразу сник он. – Я забыл. Невозможно, это точно.

Почувствовав себя отчасти виновной в том, что его радость угасла, едва разгоревшись, Зина ласково спросила:

– А у вас кто-то остался в деревне?

– Мама, – ответил Клим, думая о другом, и вдруг вспомнил, что на старом-старом снимке у его матери были такие же длинные косы. Только совсем темные.

– Но вы не думаете туда вернуться…

– Это так очевидно? – спросил он напряженным тоном человека, публично уличенного в слабости.

– А кто вам мешает? Врачи везде нужны… Если б хотели, уже давно вернулись бы…

Жалея о том, что разговор привел их к тому, с чего они начали, Клим мрачно сказал:

– Боюсь, возвращаться на родину можно только победителем. Или хотя бы счастливым человеком.

– Извините, – попросила Зина, поморщившись. – Я должна была понять…

– Как вы думаете, он… Иван действительно заговорит со мной об этом? Ну, о том парне? – спросил Клим о том, что все это время не давало ему покоя.

Зина быстро взглянула на часы, которыми было охвачено тонкое загорелое запястье. «Ей же еще играть, – спохватился Клим. – А я отвлекаю…»

– Он поговорит с вами. Конечно.

– Я пойду вниз, – он начал подниматься, но тут же тяжело осел, сбитый с ног приливом головокружения.

Она опять беззлобно расхохоталась:

– Давайте-ка я вам помогу!

– Что-то я…

– Ничего-ничего, бывает! В нашей среде обычное дело.

Наконец Клим смог ощутить ее руки. Сжав их, он с сожалением подумал, как жаль, что нельзя посидеть вот так хоть немного – прикасаясь к красивой женщине. Потом, повинуясь порыву, который оказался настолько больше его самого, что справиться с ним не было никакой возможности, прижался губами к ее ладони. И, мгновенно очнувшись, забормотал, оправдываясь:

– Спасибо, что вы сыграли в моей пьесе.

Она присела, потому что Клим так и не встал, и, заглянув ему в лицо, серьезно сказала:

– Клим, я так рада, что мы наконец познакомились. Спасибо, что посидели со мной. Я ведь ужасно трушу перед каждым спектаклем! Просто трясусь вся… Хотя, может, это и незаметно…

«А вот теперь я чувствую запах, – обрадовался он и еще раз незаметно втянул воздух. – Но это не духи. Если б можно было придвинуться поближе… Совсем близко… Если б можно было…»

Клим через силу посмотрел в ее темные, широко открытые глаза и удрученно признался себе, что никогда не посмеет коснуться губами ее лица. Разве что во сне…

Глава 4

Пока не начался спектакль, Клима мучительно тянуло убежать из дворца и отсидеться на той облепленной симпатичными паразитами березе. Там он смог бы перевести дух и успокоиться, пока сердце окончательно не раскрошилось о грудную клетку. Его ладони затосковали о гладкой прохладе уже мертвого ствола, но он сунул их под колени, чтоб не зудели, поближе к сиденью, которое было совсем не театральным, а обычным – пластмассовым и скрипучим, как в любой провинциальной киношке.

Это презрительное слово – «провинциальность» – не выходило у Клима из головы все то время, пока он дожидался начала спектакля. Он уже проклинал себя за то, что связался с этим провинциальным, да еще и непрофессиональным театром, в котором даже «прима» выглядит обычной женщиной (внезапно это перестало казаться ему достоинством!). Да и пьеса, которую Клим отдал им на растерзание, если уж говорить начистоту, была такой же провинциальной и любительской. Потому что таков был и сам Клим.

Отдавливая свои разгоревшиеся ладони, он продолжал ругать себя последними словами и цеплял одно за другое, только бы не слышать, о чем говорят вокруг. До тех пор, пока не погасли лампы, ничто на свете не заставило бы Клима отвести глаза от числа «14», выведенного белой краской на спинке переднего сиденья в шестом ряду. Столь сильно он не волновался уже так много лет, что абсолютно забыл это противное ощущение, когда трясется каждая жилка. И от этой внутренней тряски вестибулярный аппарат отказывает напрочь, и начинает подташнивать, как на судне в штормовую погоду. Клим никогда не бывал на море, но такое состояние испытал в юности, когда путешествовал со своими сокурсниками по Ладоге. До той поры он и не подозревал, что на озере могут быть волны. Почему-то это казалось ему чем-то противоестественным. Клим с детства знал, что волны – порождение морской стихии. Иначе и быть не может.

Ни с того ни с сего вспомнив об этом, Клим вдруг успокоился, будто из этого давнего открытия сам собой напрашивался вывод, что в мире много несообразия, и поэтому провинциальная «Шутиха» вполне может оказаться самой глубокой точкой на карте театральной жизни. Глубокой, словно каньон, а не как болото.

Но это болото опять нагнало его, едва начал слабеть свет. Иван не пренебрег звуковыми эффектами, чтобы создать атмосферу, и зал наполнился бульканьем, кваканьем и почавкиванием. От этих звуков Клим мгновенно впал в транс и не мог ни шевельнуться, ни кашлянуть, подавленный осознанием, что для всего уже поздно. Уже не остановить, действие пошло…

И вместе с ним пошли его герои, которые выходили на сцену гуськом, ступая боязливо и неловко, будто пробирались по не особенно надежной тропинке через трясину. Клим не знал музыки, которая зазвучала, придавая шествию характер ломаного танца, но ему уже казалось, что он слышал эти звуки, когда писал свою пьесу, только забыл немного и не смог бы напеть. Но Клим вообще с детства обладал только хорошим чувством ритма, а не слухом. Оттого ему и доверили ударник из кастрюль, обтянутых целлофаном…

«Зачем я об этом-то ей рассказал?! – ужаснулся Клим, вспомнив, и поймал себя на том, что яростно мнет брюки. – Разве ей может быть интересно, что происходило с посторонним человеком тысячу лет назад? Да и не в этом даже дело! Теперь ей трудно будет воспринять меня всерьез… Драматург, стучавший по кастрюлям… Эти проклятые кастрюли так и будут стоять у нее перед глазами! Ну и ладно… А зачем мне понадобилось, чтоб она относилась ко мне всерьез? Пьесу они уже поставили… Другой я никогда не напишу…»

Цепочка на сцене вдруг распалась, и одна маленькая фигурка вырвалась и забилась в сумасшедшем брейк-дансе, пытаясь оттолкнуться от затягивающей жижи, от всего этого болота, что составляло жизнь и мальчика, которого Клим уже узнал, несмотря на то, что он был в маске, и его родителей, и самого Клима. Только в отличие от них, у Клима даже не хватало стойкости радоваться этой жизни.

Кто-то рванулся за пытающимся ускользнуть ребенком, и Клим, только благодаря какому-то чутью, угадал, что это Иван, хотя даже белый «ежик» не пробивался сквозь серую, похожую на противогаз, маску с огромными пустыми глазницами.

«Вот каким ему увиделся Кузнечик, – с удивлением понял Клим и обрадовался. – Вот молодец! Я так не придумал бы… Господи, неужели я в нем не ошибся?!»

Втащив маленького Комарика в строй, Кузнечик продолжил свое нервозное шествие, и хотя во всех движениях бился лихорадочный страх, Клим с восхищением сказал себе, что давно не видел такой мужской пластики. В ней не было ничего жеманного, неестественного. Может быть, на взгляд профессионала, Иван танцевал грубовато, но Клим не был профессионалом и испытывал восторг обычного зрителя.

Он так засмотрелся на Ивана, что не заметил, когда и как на сцене появилось ослепительно белое изваяние. То, что это – женская фигура, обернутая узкими полосами полотна, Клим догадался, только когда Комарик начал разматывать его, описывая стремительные круги.

«Неужели там живая женщина? – замерев, Клим следил за превращением. – Какая фигура, с ума сойти! Разве такое бывает в природе?»

Но едва последние полосы опали к ногам, как Лягушка осела в отвратительной, вульгарной позе, и Клим вздрогнул, пораженный находкой Ивана: вот она – обманная видимость красоты… А вокруг нее уже легко порхали изящные стрекозы с прозрачными крыльями. Они беззастенчиво осматривали корчившуюся у их ног Лягушку и, отворачиваясь, хихикали в кулачки. Клим почувствовал, что сейчас зазвучит его текст…

До самого занавеса он силился угадать, над чем же смеялись те зрители, которых ему не довелось узнать. То, что он видел, не отзывалось в зале смехом. Вернее, временами он вспыхивал, но Лягушка тут же поднимала огромные черные глаза, полные такой боли, что смех застревал в горле. Так он и копился там весь спектакль, и к концу Клим уже с трудом мог продохнуть.

Где-то позади него раздался тихий всхлип, но он не посмел обернуться, чтобы не спугнуть чье-то пробуждение, ради которого и написал эту пьесу. Ради которого когда-то кем-то и был создан театр…

Аплодисменты колотились в нем нежданной, немыслимой радостью: «Господи, спасибо тебе! Это именно то, что…» Клим не мог солгать: «Я задумывал». Ведь это было больше того, что он в действительности задумывал. Он не решался сказать: «О чем я мечтал», потому что даже вообразить не мог ничего подобного. И этих всхлипов, которые уже теснились вокруг, заглушая самые громкие аплодисменты, он тоже не сумел бы представить.

Клим почувствовал, что не может оставаться на месте. Он был переполнен настолько, что это необходимо было выплеснуть куда-нибудь на кого-нибудь… И Клим, сидевший рядом с проходом, торопливо пошел: сначала к сцене, потому что именно там находились люди, сотворившие чудо с его скромной, маленькой пьесой. Потом спохватился: «Не могу же я подняться к ним!» – и почти побежал к выходу из зала.

В эту минуту Клим и помыслить не мог о том, чтобы встать на сцене рядом с актерами, которые теперь казались ему семейством добрых волшебников. Что он имеет на это право… Он даже не слышал, как они звали его. Как Иван кричал, указывая рукой, все еще обтянутой чем-то зеленым: «Вот он!» Клим думал только о том, как пробраться за сцену, где найти этот нужный коридорчик и потайную дверцу, за которой, как известно, всегда ждут чудеса.

Выбежав в фойе, особенно холодное, после наэлектризовавшегося зала, Клим рванулся направо, но, увидев длинный, разоренный стол, застыл, едва справившись с силой, которая гнала вперед.

«Там не может быть той дверцы», – убежденно сказал он себе, одним взглядом окинув поваленные бутылки, похожие на отработанные гильзы, и остатки еды на тарелках, расставленных так, будто ими играли в шашки.

Он обернулся и в противоположном окне увидел верхушку той самой черемухи, по которой ползал Жоржик, когда они встретились. Закат, возвещавший о приближении ночи, заставил ее цветки стыдливо порозоветь, и теперь издали она была похожа на сакуру, которую он видел только на экране и даже не надеялся когда-нибудь приблизиться к ней в жизни.

Клим внезапно успокоился. «Вход к ним может быть только там», – решил он и уверенно пошел на зов дерева, которому дано одновременно узнать и подлинную красоту, и подлинное уродство. Он повернул в короткий коридор без окон, спустился по трем ступенькам, прислушиваясь к тому, как сердце сильно, ощутимо бьется в груди, но уже не так холерично, как в зале, и наконец оказался перед дверью, затянутой черным дерматином. Она ничем не напоминала волшебную, да и выглядела мрачновато, но Клим уже знал, что не ошибся.

Не обнаружив никакой таблички, которая приглашала бы или запрещала войти, он осторожно приоткрыл дверь. Но тут же беззвучно прижал ее, услышав яростный крик Ивана:

– И не смей больше выкидывать такие номера! Нашлась тут Ермолова!

«О господи», – только и сумел выдохнуть Клим, оцепенев от неожиданности. Ему с трудом удалось заставить себя поверить в то, что показавшееся ему чудом Ивана привело в бешенство. Он вспомнил, что говорила Зина о порядках в их театре, и его внезапно охватили жалость и обида за нее, шагнувшую против воли мужа-режиссера.

«Это я ее подтолкнул, – он в раскаянии кусал губы, не зная, как поступить. – Наговорил ей… Мне-то ничего, а она теперь будет расплачиваться…»

Растерянность уже медленно преобразовывалась в желание защитить, но как, Клим еще не придумал. Он знал только, что действовать нужно по возможности быстрее.

Шумно выдохнув, словно собирался еще выпить, он снова толкнул дверь и сразу увидел Ивана. Тот стоял посреди квадратной комнатки, из которой выходили еще три двери, и отдавал распоряжения кому-то невидимому, находившемуся в соседнем помещении. Сценический костюм Иван уже снял, но одеться до конца не успел и был в одних светлых брюках и легких коричневых сандалиях.

Забыв все, что собирался сказать, Клим смотрел на него, не веря своим глазам. До сих пор он полагал, что такие мужские фигуры произрастают только на голливудской почве. Заметив его, Иван вскинул руку и расстроенно воскликнул:

– Ну, как вам это нравится?! Черт-те что с хвостиком! Я обещал своим друзьям веселый вечерок, а Зинаиде вздумалось довести всех до слез. И ведь ни слова не изменила в тексте! Как ей это удалось? Вот чертовка… Вы что-нибудь понимаете, Клим?

– Я понимаю, что вы все гениальны, – выпалил Клим, опасаясь, что если Иван еще хоть полминуты будет вести себя как обычный человек, то он уже не сумеет сказать того, что копилось в нем весь спектакль.

– Да ну? – насмешливо отозвался Иван и присмотрелся к нему повнимательнее. – Да вы тоже расчувствовались, как я погляжу! Клим, это же ваша пьеса! Вам-то чего над ней плакать? Сами же и напридумывали…

– Я не над ней… И я совсем даже не плачу! Я не знаю… Это было потрясающе! Как она играла…

Надев наконец рубашку, Иван спокойно согласился:

– Это да. Зинаида еще и не такое может. Ей бы в профессиональном театре играть. Или в кино…

Быстро поозиравшись, он шагнул к Климу и весело зашептал, щуря голубые глаза:

– Ну, теперь поняли, ради кого я хочу стать профессиональным режиссером? Кто вытащит ее отсюда, кроме меня? И надо торопиться… Как бы мы ни пыжились, молодость-то проходит! А «Шутиха» – молодежный театр, Занька здесь уже не на месте. С женщинами это быстро происходит…

Отклонившись, Иван продолжил таким тоном, будто угрожал кому-то, пытающемуся помешать:

– Но я сумею пробиться, уж вы мне поверьте! Держу пари, что я и сам стану знаменитым, и Зинаиду выведу на большую публику. Сейчас она растрачивает себя на сотню зрителей. Я добьюсь, чтобы на нее смотрели тысячи. Для своей жены я это сделаю…

Напоследок он смерил Клима цепким взглядом: верит ли? Потом добродушно усмехнулся и подтолкнул к одной из дверей:

– Ну, пойдите, скажите ей, как вам понравилось! Слово автора – это же особое слово…

– А вы свое слово ей уже сказали? – он по возможности изобразил полную невинность, хотя никакой уверенности, что опытный взгляд режиссера не выведет его на чистую воду, у Клима не было.

Но Иван в этот момент застегивал часы и не видел выражения его лица.

– Я сказал, – пробормотал он. – Но мы еще поговорим с ней об этом. Я пока не очнулся от ее выходки…

– Это была по-настоящему гениальная импровизация, – серьезно сказал Клим, надеясь хоть немного переубедить его. – Она изменила весь характер роли одной только интонацией.

Однако Иван воспринял это не так, как ему хотелось. Оглядев Клима с ног до головы, отчего тот сразу вспомнил, какой нелепый костюм надел сегодня, он раздраженно бросил:

– Два гения на одну семью – не многовато ли?

Клим даже не нашелся, что на такое ответить. Еще раз пройдясь по нему оценивающим взглядом, Иван без восторга произнес:

– Ну что ж, господин автор, скажите ей, что она гениальна… Только, держу пари, она не воспримет это всерьез! Я достаточно потрудился, чтобы Зина не особо обольщалась на свой счет. Это вам я могу ее расхваливать, а ей самой об этом незачем знать… Идите же, не бойтесь, она уже переоделась. У нее это быстрее получается, чем у любого из нас. Она вообще такая… расторопная. Потому и успевает все. С тремя-то детьми!

– Зачем вам столько детей? – машинально спросил Клим первое, что пришло на ум, одновременно подбирая слова для Зины, которые тут же проваливались куда-то вместе с сердцем.

Иван развел руками и светло улыбнулся, смущенно взъерошив волосы:

– Любит она их, понимаете?

– Да, – растерянно ответил он, уже ругая себя за этот нелепый вопрос. Конечно, любит. Как же еще можно это объяснить?

– Вторая дверь справа, – нетерпеливо бросил Иван, мгновенно изменившись, и взялся за телефон. – Мне нужно сделать пару звоночков, уж извините… А кстати, Клим! Значит, вы все именно так и представляли? Я имею в виду «Лягушку»… Выходит, это я ни черта не понял? – он громко рассмеялся, повторив слова, которые Клим недавно произнес мысленно.

Внезапно оборвав смех, Иван яростно потер загорелый лоб и, сморщившись, как от резкой боли, спросил:

– Когда же вы успели так обработать Зину? Вы ведь с ней и знакомы-то не были! Или вы мне наврали? Признавайтесь, все равно ведь узнаю. Не у вас, так у нее…

– Я не врал, – растерялся Клим. – И я ее не обрабатывал. Наверное, мы просто хорошо поняли друг друга.

– Так хорошо, что она впервые пошла против моей воли?

Не понимая, в чем его вина, Клим забормотал:

– Я только сказал, что мне это виделось совсем не смешным… Но я не просил ничего переделывать! Только сказал это, и все…

– Значит, она изменила роль прямо-таки на ходу, – задумчиво проговорил Иван. – Что ж, может, она и вправду гениальная артистка… Ведь нигде даже не училась! Она вроде крепостной актрисы. Это у нее в крови. Главному ведь не научишь… Может, и мне не стоит дергаться? Столько проблем возникнет… Ладно, подумаем. Ну…

Он выжидающе посмотрел на Клима, и тот заторопился опять, как уже было в присутствии Ивана, почувствовав себя неуклюжим и нескладным, не умеющим так ослепительно улыбаться и заразительно хохотать. Выбравшись из комнаты, Клим быстро прошел ко второй двери по правой стороне, как ему было указано, и постучал одним пальцем. Веселый, ничем не омраченный голос Зины пригласил его войти, и Клим заметил, что разулыбался, услышав ее. Ему ничего не стоило спрятать эту улыбку, но Клим так и вошел в гримерку.

Зина действительно уже переоделась и снова заплела косы, и теперь, вытянув длинные ноги, пила кофе в большом («Из салона!») кресле. Увидев Клима, она быстро поставила чашку на сервировочный столик из прозрачного черного стекла и вскочила ему навстречу.

– Да что вы! Сидите! – беспомощно вскрикнул он. – Вы же так устали…

Клим услышал свой голос будто со стороны и поразился тому, как непривычно счастливо он звучит. И мгновенно поддавшись этому внезапно выплеснувшемуся из него счастью, Клим, удивив себя самого, обхватил Зину обеими руками и прижал так, будто они давно были родными людьми.

– Спасибо, – зашептал он, не отпуская ее. – Я до сих пор не могу поверить, что это было… так!

– Как? – засмеялась она, на этот раз не вырываясь и не запрещая ему делать этого.

– О господи… Я ведь придумывал какие-то слова! У меня все вылетело из головы! Я помню только, что вы – самая лучшая, самая талантливая, самая красивая, самая…

– Отпустите меня, – попросила Зина, мягко уперевшись ему в грудь. – Это уже становится неловким…

«Я неловкий, – мгновенно протрезвел он и повторил, быстро отведя руки. – О господи… Зачем я? Ей же, наверное, было неприятно… Такая женщина и я. Да я приближаться к ней не должен!»

Сглотнув обиду, Клим попытался присмотреться к ней, но не обнаружил никаких признаков переживаний после ссоры с мужем. Ему вдруг вспомнилась одна девочка из его пациентов, которая клялась, что не замечает и ничуть не обижается, когда отец кричит на нее. «Не бьет же, а так… Пускай…» Она сравнивала его с голосом диктора по радио, который обязан звучать, но которого она сама не обязана слушать.

«Я этого не слышу», – сказала и Зина, когда они прятались на лестнице, и только теперь Клима осенила догадка, что она имела в виду не только друзей мужа…

«Как же можно так жить?» – подумал он в замешательстве, но тут же готовым ответом в памяти возникло лицо жены, беззвучно шевелившей губами, потому что Клим тоже приучил себя не слышать того, что она говорит. Он глядел на Зину с состраданием человека, встретившего другого со всеми очевидными симптомами такой же неизлечимой болезни, как у него самого. В их случае – с частичной глухотой.

Но по Зине не было заметно, что она очень уж переживала по этому поводу. Даже попросив отпустить ее, она продолжала смотреть на Клима такими же счастливыми глазами, в которых, как у сына, густо мерцала шоколадная радость.

– Вам понравилось, да? А вы поняли?

– Что вы импровизировали на ходу? Ну конечно! Хотя, кроме меня, никто в зале не догадался, по-моему… Даже мне казалось, что иначе и нельзя.

– Хорошо, что вы не видели, как это выглядело раньше, – серьезно сказала Зина и опять вытянулась в кресле. – Садитесь, Клим, а то меня уже ноги не держат… Нет, только не уходите, пожалуйста! Я не хочу сейчас оставаться одна.

Она с опаской покосилась на дверь, но ничего не сказала. Потом, вспомнив что-то, нахмурилась и спросила, глядя на чашку с остывшим кофе:

– Вам нужно домой, да?

– Нет, она вполне справляется без меня, – заверил Клим, нисколько не задетый ее вопросом, ведь то, о чем она говорила, давно стало частью его жизни, стесняться которой не имеет смысла.

Убедившись, что Зина дожидается продолжения, он спокойно сказал:

– Еще недавно она даже работала. В архиве. Но потом везде начались сокращения, вы же знаете… И Маша, конечно, попала первой. Боюсь, что она уже замучила к тому времени всех там своими снами.

– А стихи она еще пишет? – пригубив остаток кофе, Зина вся сморщилась и снова отставила чашку.

– Пишет, – не удержавшись от вздоха, признался Клим. – Только это уже не назовешь стихами… Раньше хотя бы рифмы были… А сейчас это просто поток бессвязных мыслей, ни одна из которых не додумана.

– Жаль, – сказала она, не улыбнувшись. – Я люблю стихи. Мне хотелось бы почитать то, что есть у нее.

– Потому что вы ее играете? – Клим сразу же прикусил язык, потому что вопрос показался двусмысленным даже ему самому.

«Будто я выжимаю из нее хоть малость симпатии ко мне! Дурость какая», – сердито подумал он и только хотел заговорить о чем-нибудь другом, как Зина легко ответила:

– Да.

Он удивился тому, как больно отозвалось в нем это «да». И зло поддразнил себя: «Значит, все-таки надеялся выжать? А ничего не вышло… Ни в чем ничего не вышло… Нет, что я несу?! Пьеса-то получилась! Разве это не чудо? Да я должен вопить сейчас от восторга, а не хныкать, как сопливый подросток…»

– Я, конечно, могу принести ее тетради, если вы считаете это настолько важным, – с неохотой отозвался Клим. – Только, боюсь, вы не найдете там ничего интересного. Для роли, я имею в виду.

– А для себя?

– А вам это нужно? Я ведь говорю, что там – сплошной хаос. В юности мы называли такое «бред сумасшедшего». Боюсь, это очень точно, хотя и грубо.

– А вы умеете быть грубым? – неожиданно спросила Зина.

Склонив голову набок, словно прислушавшись к чему-то внутри себя, она сама и ответила:

– Нет, не умеете.

Он хмуро спросил, чувствуя себя уличенным в постыдной мягкотелости:

– А это обязательно?

– Совсем не обязательно. Просто я еще не встречала таких людей.

Климу тотчас захотелось поговорить об Иване, но это было бы верхом бестактности, и потому он ухватился за другой созревший вопрос:

– А разве вы умеете быть грубой?

Она засмеялась, потом вздохнула:

– Иногда я так ору на детей… Просто нервы сдают! Но они все равно не воспринимают это всерьез.

– Не обижаются?

– Нет. Хоть и затихают на время. Но опять же – только на время!

– На вас невозможно обидеться…

Зина издала недоверчивый смешок:

– Почему это? Знаете, как дети говорят: на дураков не обижаются. Вы это имеете в виду?

Ему и самому стало смешно:

– По-вашему, я мог так подумать?

– Нет, – согласилась она. – Не утверждаю, что обо мне не могли… По-моему, вы вообще не можете так думать. Вы написали такую добрую пьесу!

Клим только руками развел:

– Боюсь, это еще ни о чем не говорит! Большинство гениальных художников в жизни были совершенно невыносимы… А я к тому же еще и не гениален.

Ее рука мелькнула в протестующем взмахе:

– Ну, знаете! Это так спорно!

– Мне, конечно, приятно это слышать, – признался Клим, разглядывая ее успокоившиеся на колене пальцы, – только, боюсь, я не настолько самовлюблен, чтоб хоть на минуту поверить, что… это хоть отчасти… Вот видите! – окончательно запутавшись, воскликнул он в отчаянии. – Я даже говорить толком не умею! А вы…

– А со своими пациентами вы умеете разговаривать?

Удивленно тряхнув головой, он неуверенно откликнулся:

– Это же дети! С ними гораздо легче.

– Жорка уже успел нашептать, как вы ему понравились.

– Правда? – обрадовался Клим и сам удивился, обнаружив, до чего ему стало приятно.

– Я сказала, что он тоже вам понравился.

– Ну и правильно! Так и есть. Он не забудет взять свой гриб?

– Чагу? Жорка и это рассказал. Он уже придумал, что в его играх это будет волшебный валун. Стоит только сесть на него, и твое желание исполнится.

Клим искренне разулыбался:

– Здорово!

– У детей все здорово получается. Они еще во многое верят. В хорошее…

Ему мгновенно представились глаза совсем другого мальчика, изнасиловавшего, как потом выяснилось, двух первоклассниц. Клим с трудом отогнал этот пробившийся через время взгляд и с усилием произнес:

– Не все у них здорово получается…

– Да, вам, конечно, лучше знать, – сразу согласилась Зина и вдруг, легко оттолкнувшись, встала на ноги. – Слушайте, Клим, у меня идея! В этом вашем приемнике-распределителе дети подолгу живут?

– Кто как…

– А может, нам у вас выступить? Сюда их везти, наверное, опасно? Разбегутся еще… Не «Лягушку», конечно, покажем, что-нибудь попроще…

Он с удовольствием принял и эту похвалу.

– У нас же есть детские спектакли! Буквально на три-четыре роли.

– А кто оплатит ваше выступление? – насторожился Клим. – Боюсь, у нас каждая копейка на счету. Вы же знаете…

– Господь Бог оплатит, – усмехнулась она. – Вы считаете нас крохоборами? Знаете, о чем я думала до того, как вы зашли? О ваших словах. Что нужно просто выйти на улицу, к людям, если в театре тебе не дают делать то, что хочешь. Это здорово… Почему мне раньше это в голову не пришло? Может, нам удастся растормошить наш сонный город?

Клим с сожалением заметил:

– Он опустеет без вас…

Зина с удивлением обернулась, сжимая в руках маленькую кожаную сумочку:

– Кто?

– Город.

– А мы никуда и не собираемся!

– А как же… Иван говорил, что хочет учиться… Ведь придется уехать…

Ее тонкая рука опять поднялась во взмахе:

– А, это… Да он уже лет десять об этом говорит. Я не думаю, что когда-нибудь… Его здесь слишком многое держит.

– Дети, театр, вы, – едва слышно предположил Клим.

– Да не столько мы… Его бизнес очень увлек. Иван ведь человек азартный. Оказывается, зарабатывание денег очень затягивает.

Клим впервые обратил внимание, что для богатой женщины она одета как-то очень уж просто. И Зина тотчас ответила на непрозвучавший вопрос:

– Мы этих денег и не видим. Живем вшестером в трехкомнатной малометражке… А деньги Иван тут же вкладывает в дело, заключает новые соглашения. Это для него большая игра. И если потратишь хоть копейку, игра станет меньше. Да это все ничего, – без сожаления заключила Зина. – Меня не деньги волнуют.

– Опасность? – предположил Клим.

– Опасность, что бизнесмен поглотит артиста, – жестко произнесла она и требовательно поглядела ему в глаза. – Вы ведь понимаете?

– Кажется, да.

– Он строит большие планы, говорит о профессионализме, а сам все больше и больше времени отрывает от театра в пользу торговли. В театре нельзя поигрывать для себя! Так, как многие, например, для себя стихи пишут…

Выдавив из себя смешок, Клим напряженно заметил:

– Вот поэтому из меня и не выйдет настоящего драматурга…

Она вдруг решительно шагнула к нему и, как на лестнице, прижала к его груди ладонь:

– Знаете что, Клим, уезжайте в деревню! Хоть на пару лет. Поживете у матери, там ведь натуральное хозяйство, деньги необязательно зарабатывать. А городскую квартиру сдадите в аренду – на лекарства… Вот и проверите: нехватка времени вам мешает или… что-нибудь другое.

Он болезненно усмехнулся одними губами, опасаясь потревожить ее прижавшуюся ладонь:

– Боюсь, именно что-нибудь другое.

– Этого вы не знаете, – спокойно возразила она и опустила руку.

– А вот вы? – начал Клим, чтобы защититься. – Ведь знаете, что вы – большая актриса! Почему же вы ничего не предпринимаете? Не пробуете поступить в настоящий театр?

Зина обиженно дернула головой и отошла от него:

– А почему это наш ненастоящий?

– Я говорю о большой сцене. У вас было бы в несколько раз больше зрителей!

– О, это совершенно неважно, – безразлично отозвалась она, не отводя взгляда. – Вот когда вы писали пьесу, ведь вы же не знали наверняка, поставит ее хоть один театр или хотя бы прочитает кто-нибудь? Вы сами говорили, что вам просто необходимо было написать это. Так же и мне… Совершенно неважно, сколько людей в зале! Я ведь не смогу увидеть глаза каждого, если зал будет, как аэродром! А я должна знать, что никто не уйдет пустым, понимаете? Что я каждого наполнила собой… Не думаю, что в большом зале мне удастся это понять.

Не найдясь, что возразить, Клим смущенно пробормотал:

– Для чего же существуют большие театры?

– Я не знаю, – тем же тоном сказала Зина. – На мой взгляд, настоящее искусство создается не в них. Но что, конечно, спорно…

– Вы часто повторяете «спорно», – заметил он.

– А в мире вообще все спорно! Любая категория. Любая мысль. Думаете, найдется хоть одно изречение, с которым согласился бы каждый? Даже библейские заповеди вызывают споры. Причем многовековые.

– Боюсь, вы не совсем правы, – возразил Клим. – Но я так с ходу не соображу, как вас переубедить. Но обязательно должна существовать непреложная истина!

Смешливо прищурившись, она сказала:

– А вы часто повторяете слово «боюсь»… Вы на самом деле многого боитесь?

– Боюсь, что так, – засмеялся Клим.

– Разве художник не должен быть в первую очередь смелым?

– В первую очередь он, по-моему, должен быть талантливым. Но я не художник. Я – врач. Мне уже поздно что-либо менять.

Зина без стеснения поинтересовалась:

– А вам сколько?

– Сорок… один. Много, да? – он опять усмехнулся и недовольно отметил, что выглядит полным кретином с этими ежесекундными усмешечками.

– Много для чего? Помните, во сколько начал Гоген?

«Он мог позволить себе сбежать от жены», – мрачно подумал Клим и вдруг заметил, что из этого окна тоже виден краешек черемухи.

Он подошел поближе и разочарованно обнаружил, что солнце уже сползло с цветочных гроздьев, уступив место сумеркам, которые, как тоска, все окрашивают в серое.

– Пора домой, – невесело сказал Клим о том, чего хотелось ему меньше всего.

Повернувшись, он увидел, что Зина смотрит на него так же печально, как на сцене, и ее нежный подбородок по-детски подрагивает.

– Ну не надо так! – вырвалось у него. – Не такой уж я конченый человек. Мне нравится моя работа. И я написал забавную пьесу, разве не так?

– Вы написали чудесную пьесу, – тихо сказала она. – Это лучшая роль изо всех, что у меня были. Мы играли и Чехова, и… Да кого только не играли! Но никогда у меня так сердце не разрывалось… Такое совпадение с автором – это как чудо!

– Чудо, – прошептал он, замерев.

– Да! Мне все время казалось, что когда-то я сама думала обо всем этом, только не могла выразить это так, как вы… Знаете, почему я сегодня решилась все изменить, никого не предупредив? Потому что вы были в зале. Я все время вас чувствовала. Вы были… моим камертоном, вот кем!

Клим в сотый раз глуповато усмехнулся, смутно осознавая, что никогда еще так не шалел от счастья.

– Вот теперь я смогу спокойно уснуть, – растеряв все подходящие слова, пробормотал он.

Глава 5

Но уйти домой ему так и не удалось. Едва он собрался с духом проститься по-настоящему, как ворвался Иван, подтаскивая за руку сына, и заорал так, будто перед ним опять был полный зрительный зал:

– Все идем к нам! Я имею право наконец напиться как следует?! Занька, ты тоже можешь… Уж ты сегодня выложилась… Я позвонил Тоньке, она уже картошку жарит. Мать с нами, конечно… Клим, даже не думайте упираться! В гробу я видал все ваши «неудобно»! И «поздно» там же… К нам никогда не поздно, так и запомните!

– Запомню, – зачем-то пообещал Клим, хотя наверняка знал, что никогда не пойдет к Тараниным без приглашения.

Взгляд Ивана внезапно обрел знакомую цепкость. Невольно опустив глаза, Клим подумал, что, если б Таранин стал врачом, у него не было бы случаев неправильного диагноза. Легонько оттолкнув Жоржика, он с насмешливой доверительностью сказал:

– Разве я могу так просто отпустить вас, господин автор? Я еще не раскусил вас до конца.

– А вам обязательно нужно меня раскусить?

– А как же… Вроде бы все говорит за то, что я должен чувствовать себя очень спокойно в вашем присутствии. Вы ведь врач… Да и вообще, выглядите таким мягким человеком… А я почему-то все больше нервничаю. И, должен признаться, меня это жутко раздражает!

– Да? – растерянно спросил Клим. – Тогда зачем же вы тащите меня с собой?

Иван отстраненно проговорил:

– В школе у меня были одни пятерки по математике, хоть я и гуманитарий чистой воды… А знаете почему? Я не мог ни одну задачу оставить нерешенной.

– Я вам не задача и не уравнение, – сухо отозвался Клим, наконец разозлившись. – Упражняйтесь на ком-нибудь другом, если вам это так необходимо.

Знакомая улыбка, устоять против которой было невозможно, ясным всплеском мелькнула на лице Ивана. Ухватив Клима за рукав, он обиженно надул губы:

– Ну не злитесь, Клим! Вы же доктор, должны понимать, что у меня сегодня целая цепочка стрессов. Смилуйтесь надо мной, удостойте чести принять вас!

Легко сдавшись, Клим рассмеялся:

– Иначе как «Шутиха» вы свой театр и не могли назвать!

Он тут же вспомнил, что название это, оказывается, придумано вовсе не Иваном, и наивно ждать, что тот признается. Не отставая от него ни на шаг, Иван продолжал говорить возбужденно и громко, даже когда они вышли на улицу, перебивая себя ежеминутными окликами и приветствиями. К концу пути Климу уже казалось, что Таранины знакомы со всем городом, и он с забытой остротой почувствовал себя чужим здесь, хотя уехал из деревни уже много лет назад.

«Я так и не прижился здесь до конца, – уныло подумал он. – Чтобы вот так, как они… Как было в деревне: ты знаешь каждого, и все знают тебя. Наверное, это приятно… Я уже не помню. Только вряд ли от этого чувствуешь себя менее одиноким… Ведь каждому человеку достаточно, чтобы был кто-нибудь один. Единственный. У меня есть Маша, но ее как бы и нет…»

– У нас, Клим, семья такая, знаете… студенческая. Мы с Занькой вечные студенты, а мама моя тем паче… А дети у нас – абитура! Странно? Нам нравится, – продолжал объяснять Иван. – Мы потому и не надоели друг другу за пятнадцать лет. Да какие пятнадцать! Мы дружим с пяти лет. Жутко подумать! А вы сколько лет женаты? О-о… Да вы тоже ветеран, Клим!

– Это точно, – с горечью подтвердил он. – Студентом я себя не чувствую.

Слушая его вполуха и попутно сожалея о себе самом, Клим думал: «Вот счастливый человек. Он до того уверен в себе, что ему не стыдно носить бандитскую цепь и красить волосы. Мне бы хоть четверть этой самоуверенности… Хотя сейчас уже поздно. Вот если б тогда… Когда Маша только заболела. Будь я потверже, это не надломило бы меня до такой степени. Она заболела, а я просто умер…»

Преодолевая одышку, он старался не отстать, пока вся компания, напоминающая осколок веселой первомайской колонны, поднималась на пятый этаж. Все сорок лет Клим прожил на первом и не привык ходить по лестницам. Ему неожиданно пришло в голову, что, если потихоньку замедлить шаг, а потом и вовсе остановиться, никто и не заметит его исчезновения. Он уже хотел было так и поступить, но потом вспомнил, что нужен Ивану для разговора, и тот наверняка не выпускает его из поля зрения. Клим решил, что только покажет себя идиотом, если и в самом деле попытается улизнуть.

Оказавшись в узком коридорчике, заставленном детскими машинками и обувью, Клим сразу согласился с тем, что в словах о студенческом укладе жизни почти не было преувеличения. Ему вдруг почудилось, что он открыл незнакомую дверь и шагнул в свою собственную юность, которая была такой же бестолковой, шумной и полупьяной. А комнаты в общежитии мединститута были еще меньше и многолюднее…

Женившись на местной девушке, Клим сразу окунулся в просторное одиночество двухкомнатной квартиры, которое было бы полным, если б не жена и ее мать. Клим никогда не называл последнюю тещей. Это слово казалось хлестким и злобным, а они с Татьяной Сергеевной отлично ладили. Но и называть ее, как было принято у них в деревне, «мамой» он тоже стеснялся, и потому звал ее по имени-отчеству. Но это не вносило в их отношения никакого отчуждения. Клим до сих пор благодарно, хоть и невесело вспоминал, как еще до свадьбы Татьяна Сергеевна пыталась предупредить его о «странностях Машеньки», на что он самонадеянно отшучивался, что для того, мол, и учится шестой год, чтобы устранять эти самые странности…

– Тесно у нас, – услышал Клим над ухом виноватый Зинин голос, но, обернувшись, уже не нашел ее. Чужие лица теснились вокруг, и на каждом то появлялись, то исчезали улыбки, а Клим никак не мог расслабиться до такой степени, чтобы вот также разулыбаться от души, помня только о том, какой сегодня теплый вечер, и какие рядом теплые люди, и как они полюбили каждое его слово, если смогли так сыграть…

Кто-то легонько подтолкнул его к одной из комнат. Клим послушно вошел туда и вздрогнул всем телом, увидев лицо Зины. Снимок был большим, как принято говорить – «в натуральную величину». Климу в этих словах всегда чудился какой-то гастрономический привкус, но как сказать иначе, он и сам не знал.

– Это мама, – бодро сообщил невесть откуда вынырнувший Жоржик. – Папа ее все время фотографирует. Но это не он делал. Это дядя Сеня.

Клим благоразумно не стал выяснять, кто такой этот дядя Сеня, чтобы случайно не вытянуть из ребенка еще одну тайну. Оглядевшись, мальчик тоном экскурсовода пояснил:

– Это их спальня.

– А где же кровати? – Клим тоже обвел комнату удивленным взглядом.

Жоржик беспечно отозвался:

– А нету! Они вот на этом диване спят, он раскладывается. Так же место экономится! Маме нужно место, когда она дома роль разучивает. Здесь она от нас прячется, чтобы не мешали. Хотя мы же понимаем, Петька только…

– А вы где разучиваете?

– Мы? – Жоржик по-отцовски безудержно расхохотался. – А мы их вообще не разучиваем. Петьку только за ногу папа таскает в одном спектакле. Я в трех занят, но у меня слов мало… А если забываю, так я что-нибудь придумываю на ходу. А у Тоньки вообще слов нет… А вот и Тонька! – смутившись, воскликнул он. – Привет!

Клим с интересом обернулся, ожидая увидеть юную копию Зины, однако дочь оказалась других кровей. У нее было широкое смуглое лицо с отчетливой ямочкой на подбородке и прямые черные волосы, очень коротко остриженные. Но несмотря на то, что каждая ее черта в отдельности казалась крупной и решительной, общее выражение складывалось задумчивым и даже несколько потерянным. Клим невольно оглянулся на портрет ее матери, чтобы сравнить, и услышал, как девочка вызывающе хмыкнула:

– Я не на нее похожа. Я на бабушку… А вы – новый мамин поклонник?

– Дура, что ли?! – Жоржик выпучил глаза и покрутил у виска пальцем. – Это же Клим Жильцов! Автор «Лягушки».

«Вот и слава пришла», – с грустью подумал Клим фразой из театрального анекдота, заметив, как у девочки мгновенно изменилось лицо. Она будто сдернула вуальку возрастного недовольства миром и вся расцвела от радости.

– Вы? Да? Ой! – заикаясь, пролепетала она. – А я не знала, что вы будете… Я бы пошла! Но я там не играю.

– Не придумал я для тебя роль, – с раскаянием произнес Клим, и в самом деле почувствовав какую-то неловкость.

– Ну, для меня! Для меня специально никто и писать не будет. Вы же для мамы писали…

– Нет, не для мамы… То есть не для вашей мамы. Я вообще не особенно рассчитывал, что это когда-нибудь поставят.

Жоржик с озадаченным видом заглянул снизу ему в лицо:

– А тогда зачем писали?

– Чтоб душу облегчить, – усмехнулся Клим. – Бывает так… Вот, например, долго злишься-злишься на кого-нибудь… потом шарахнешь тарелкой о стену! Вроде и полегчало.

– Значит, это вы так разрядились? – взволнованно спросила Тоня. – Вот это я понимаю! А то для нас вечно только мамины ухажеры пишут!

– Это бабушка их так называет, – фыркнув, весело вставил мальчик.

– Влюбятся в нее и сочиняют всякую чушь!

Почувствовав, как внутри что-то напряглось, Клим равнодушно спросил:

– И часто в нее влюбляются?

– Да постоянно! – с плохо скрываемой досадой ответила девочка и посмотрела на Клима так пристально, что он ощутимо почувствовал, сколько в ней отцовской крови.

– Она же актриса! – опять вмешался Жоржик, приняв снисходительный взрослый тон. – Папа говорит, что так и должно быть.

– Еще бы пьесы хорошие писали… Вот ваша «Лягушка» – что-то! А… – Тоня вдруг замялась и отвела глаза. – А как можно называть? Просто по имени?

Он улыбнулся:

– В вашей семье по-другому будет нелепо…

Жоржик радостно подхватил:

– У нас не как у всех! Весело!

– Весело, – согласилась Тоня.

В ее голосе послышалась усталость от этого веселья, в которое она тоже не могла влиться полностью, потому что не чувствовала себя на равных среди артистов. И все знали, что по-другому уже никогда не будет.

– Вы здесь, сударь! – заглянув в комнату, Зина с облегчением прижала руку к груди. – Господи, я уж подумала, что мы вас потеряли!

– Меня уже нашли, – он взял за плечи сразу обоих ее детей.

– Практикуете на досуге? – весело спросила она. – Врач всегда остается врачом.

Быстро повернувшись к нему, Тоня удивленно подняла широкие прямые брови:

– Вы – врач? А нисколько не похожи…

– А врачи, по-твоему, какие?

– Ну… маленькие и старые.

Зина насмешливо пояснила:

– Кроме Айболита она других врачей и не видела. Тьфу-тьфу-тьфу! Пойдемте, перекусим немножко. А то я сама скоро кусаться начну! Перед спектаклем я и есть не могла…

– Всегда так, – басом сказал Жоржик и укоризненно покачал головой, явно кому-то подражая. – Вся на нервах!

– Не начнет кусаться, – едва слышно процедила девочка, повернувшись к Климу. – Она – идеальная женщина.

Искоса взглянув на нее, Клим с тревогой подумал: «Ого! Да здесь целый букет комплексов… Непросто быть дочерью талантливой актрисы. В которую вдобавок влюбляются все подряд».

Ему хотелось удержать Зину и каким-то образом выведать насчет этих бесчисленных поклонников, но она уже отступила в коридор, улыбкой приманивая его. И Клим пошел на этот зов, позабыв о ее детях, которые, скорее всего, и не заметили этого, потому что голод и обилие впечатлений и без того заполнили их до макушки.

– Проходите, – шепнула Зина, пропустив его в соседнюю комнату, и Клим запомнил, что отчего-то обрадовался тому, что это было сказано шепотом.

А Жоржик уже шептал в другое ухо:

– Вообще-то эта бабушкина комната. Самая большая! Она никому ее не отдала, потому что квартира ее…

Клим опустился на первый попавшийся стул, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, потому что знакомыми в этой компании так и не обзавелся. К нему все обращались по имени, но расспрашивать, кто есть кто, было неудобно, и Клим мужественно решил, что обойдется без имен.

«На крайний случай у меня есть Жоржик», – успокоил он себя.

– Наливайте, наливайте! – размахивая руками, кричал Иван и сам одновременно и наливал кому-то, и подавал хлеб, и похлопывал по плечу.

Убедившись, что они сидят на противоположных концах стола и разговора никак не получится, Клим почувствовал облегчение и решил, что может выпить еще немного. Зина присела на уголке («Мне замуж не выходить!»), чтобы проще было добираться до кухни. Не заметив этого, Клим засмотрелся на нее, удивляясь тому, что здесь она не кажется домохозяйкой, как в своем дворце не выглядела актрисой. Он подумал, что, умело меняя маски на сцене, Зина вместе с тем остается собой, ничуть не играя в жизни, и потому социальные ярлыки слетают с нее не приживаясь.

«Или просто она стоит так высоко, что до нее и не дотянуться, чтобы их налепить», – добавил он с тем давно забытым грустным благоговением, с каким в детстве впервые наблюдал, как улетают на юг птицы. В той жизни, что шла внутри неровного косяка, содержалась недоступная ему тайна, и Клим даже не попытался разгадать ее, обратившись к учебникам и книгам. Ему просто не хотелось докапываться до сути, разрушая главное – необъяснимость…

Это же он угадывал и в почти незнакомой ему женщине, которую даже здесь, дома, где она бегала босиком и носила свободный сарафан, нельзя было назвать уютной, как любую другую хорошую хозяйку и мать, какими Зине хотелось считаться.

«Может, все дело как раз в том, о чем говорил Иван, – продолжая исподволь наблюдать за ней, предположил Клим. – В укладе их жизни? Во всем сквозит какая-то несерьезность… Быт их не затягивает. Она может чистить картошку и отмывать жирные тарелки, но она никогда не будет думать об этих самых тарелках… Она не позволит всему этому проникнуть в себя. Как не позволяет себе слушать пошлые разговоры. Откуда я это знаю? Да понятия не имею! Знаю, и все».

Заметив, что он смотрит на нее, Зина спросила одними глазами: «Что?» Застигнутый врасплох, Клим качнул головой и уткнулся в свою тарелку. Желтоватые ломтики картошки на ней напоминали рассыпанную свежую поленницу. Он копался в них, не чувствуя даже признаков голода, как не бывало никогда в те минуты, которые выпадали из сознания, вытесняемые нервной дрожью. Вот и сейчас внутри него что-то трепетало и подрагивало, норовя оборваться, а Клим даже не мог понять – что это? Не чужих же людей он боится, в самом-то деле…

Хотя и это отчасти присутствовало, ведь в последние годы Климу совсем не удавалось бывать в больших компаниях. Но он не мог считать себя необщительным человеком, потому что это было бы сродни обвинению в непрофессионализме. Его работа как раз в общении и состояла.

Услышав незнакомый анекдот, он поднял глаза и встретил Зинин взгляд, какой-то удивленный и растерянный, будто она совсем забыла, что пригласила Клима, и теперь мучительно пыталась понять: кто это?

«Это я», – ответил он взглядом, а она почему-то, неловко заморгав, отвела свой. Пытаясь удержать его, Клим неожиданно натолкнулся на другой взгляд и съёжился от озноба, несмотря на духоту в комнате. Иван смотрел на них обоих, продолжая что-то рассказывать соседу, чего Клим не мог слышать, ведь за столом разговаривали одновременно все. Но было очевидно, что думает Иван совсем не о том, что говорит. Клим понял это по его глазам, которые похолодели так, будто из них внезапно ушла жизнь. И хотя никакой вины Клим за собой не находил, он почувствовал себя застигнутым с поличным на месте преступления…

Воспользовавшись тем, что он перевел взгляд на жену, Клим опять занялся картошкой и напихал ее в рот побольше, чтобы потянуть время и собраться с мыслями, если Ивану вздумается заговорить с ним. Но тот вдруг всем корпусом повернулся к парню, с которым разговаривал, и, казалось, совсем забыл про остальных.

«Пронесло», – с облегчением подумал Клим и, уже посмеиваясь над собой, прислушался к тому, как, заикаясь от радости, колотится сердце. Так случалось в детстве, когда удавалось правдиво солгать родителям. В эту сладкую минуту уже казалось нелепым, что он так напрягся, хотя всей вины-то было с гулькин нос. Подумаешь, дольше положенного смотрел на чужую женщину…

Его вдруг больно царапнуло это слово. «Только не чужая! – бурно запротестовал он про себя, но почти сразу же пошел на попятную. – А какая же еще…»

Чтобы хоть чуточку отвлечься, Клим стал, коротко поглядывая, рассматривать гостей и выяснил, что единственным немолодым человеком за столом оказалась женщина с белым пышным шиньоном, карикатурно похожая на Ивана. «Его мать», – догадался Клим и нетрезво опечалился о беспощадности времени. Сейчас невозможно было представить, что когда-нибудь Иван станет таким же обрюзгшим и морщинистым, а кончики губ его неумолимо сползут вниз. Она все время пронзительно кричала, заглушая даже сына: «Зиночка, ну что ж ты не следишь за гостями?! Ну, подложи Сереже картошечки!» Ни Зина, никто другой не обращали на нее никакого внимания, что, впрочем, ее ничуть не обижало.

Климу вдруг пришло в голову, что Иван позвал его с еще одной целью, хотя видел, что он не вписывается и вряд ли впишется в их компанию. Тем не менее эти люди по доброй воле разделили его боль, сыграв «Лягушку», а Клим до сих пор не сказал им ни слова. Что-то он, конечно, успел наговорить и Зине, и самому Ивану, но, может, все вместе они собрались в этот вечер как раз для того, чтобы у него появилась возможность выплеснуть свою благодарность одним залпом, как после победы окатывают шампанским.

Клим несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, и встал, держа перед собой рюмку с водкой. И не удержался от того, чтобы не взглянуть на Зину. А она, догадавшись, что он ищет поддержки, улыбнулась и несколько раз едва заметно кивнула.

«Нежность», – внезапно родилось у него в мыслях, и это было совершенно не связано с тем, что Клим собирался сказать. Но это было тем, что заполнило его настолько, что самое время было поставить рюмку, а самому забраться под стол и по-собачьи свернуться у босых Зининых ног. Он сам не знал, откуда взялась эта нежность… Вдруг подползла бесшумной волной и с головой накрыла его, не оставив сухим ни кусочка кожи и души. Клим смотрел на нее и молчал, даже не понимая, что выглядит совершенным идиотом и все это видят, кроме него самого.

У Зины как-то болезненно дрогнуло лицо, и она уже хотела прийти ему на помощь, как вдруг раздался голос ее мужа:

– Ну, смелее, Клим! Вы заготовили спич?

– Я его забыл, – он так покраснел, как давно уже не случалось.

Иван насмешливо потребовал:

– Тогда давайте экспромт! Вы же у нас мастер слова.

– Не смешно, – сухо сказала Зина.

– А я и не пытаюсь никого смешить… Я ведь не брал слова. Так что, Клим? Вы так и будете молчать? Тогда садитесь, – заключил он недовольным тоном школьного учителя.

Но Клим неожиданно для себя заупрямился:

– Нет, я скажу! Собственно, я и не готовил никакой речи… Я просто хотел сказать вам всем, что… Вы совершили с моей пьесой чудо. Спасибо вам! Всё.

Он выпил и сел, избегая не отпускающего взгляда Ивана.

– Браво! – громко отозвался тот. – Правда, Клим, больше и говорить не нужно. Ну, ребятки, за вас!

– За тебя, Вано!

– За вас, Клим!

– За мою Заньку…

«Мог бы и не подчеркивать, – угрюмо отметил Клим. – Я и так знаю, что она твоя. Я и не претендую… Куда мне…»

Сидевший рядом с Климом светлолицый юноша вдруг восторженно воскликнул уже не вполне трезвым голосом:

– Иван, мы вот что хотим тебе сказать… Эй, послушайте же! Мы хотим сообщить, что ты – гений!

– Я знаю, – не моргнув глазом, отозвался Иван, но следом расхохотался, чтобы никто не заподозрил, что он говорит всерьез.

– Сегодня мы это своими глазами видели…

– Что – это? – спросила Зина, рассматривая свою вилку.

Взмахнув наполненной рюмкой, артист торжественно провозгласил:

– Гениальный режиссерский ход – вот что мы видели! Так изменить весь характер спектакля, использовав только одну актрису!

– Использовав? – вскинув голову, повторила Зина. Быстро взглянув на нее, Иван почти прокричал:

– Вы все молодцы! Люблю вас, паршивцы!

«Это ты – паршивец, – мысленно парировал Клим. – Надо же, принял дифирамбы и не поморщился… А про Зину ни слова».

Такую обиду Клим носил бы в себе еще долго, и потому он просто ушам своим не поверил, услышав, как Зина, уже улыбаясь, оживленно говорит кому-то через стол:

– Да нет, ты знаешь, мне не понравилось… Конечно, я дам тебе почитать, о чем ты говоришь. Я просто вообще не люблю мемуары. Каждый старается выставить себя непонятым художником, а остальных поливает грязью. Противно! Я уже во всех разочаровалась, чьи воспоминания прочитала. Больше не хочу даже в руки брать!

– Клим, а вы не обольете нас грязью, когда будете писать мемуары? – крикнул Иван и запустил в Жоржика косточкой от маслины.

Проследив ее полет, Клим сказал:

– Боюсь, никогда не стану их писать.

– Почему ж это? Не заслуживаем?

– Да не в этом дело! Я же врач, а не писатель. «Лягушка» – это случайность.

– Девочки это называют «подзалетела», – Иван захохотал так заразительно, что и остальные подхватили, хоть некоторые и поглядывали на Клима виновато.

Строго посмотрев на отца, Тоня поправила:

– Папа, это был эмоциональный выплеск.

– Когда такая здоровая девица называет меня папой, я аж вздрагиваю, – пожаловался Иван. – Все никак не привыкну к этой роли.

– А к роли мужа привык? – игриво спросила сидевшая справа от Клима артистка. Он заметил, как Зина бросила на нее холодный взгляд.

Иван легко отшутился:

– Ну, с этим я еще справляюсь с горем пополам.

Из-под стола неожиданно вылез Петька и вскарабкался отцу на колени. Клим еще не видел его и улыбнулся, подумав, что этот мальчик похож на чудесную колибри-кокетку с рыжеватым хохолком на голове. Глаза у ребенка, как у всех троих детей, были Зинины – карие и теплые. Только у Тони они оказались гораздо темнее, чем у остальных, и глядели строже.

Иван привычно прижался щекой к шелковистой головке сына и что-то прошептал ему. Осознавая, что ведет себя бестактно, Клим глядел на них во все глаза, и ему все труднее становилось дышать. Много лет назад Клим запретил себе мечтать о детях и попусту надеяться, что они когда-нибудь будут. Но сейчас давно слежавшаяся в душе боль была неловко растревожена, и Клим по-новому остро почувствовал, что никогда… никогда ему вот так не прижать к себе детское тельце, пахнущее сладко, ни с чем не сравнимо. Он знал этот запах, потому что когда-то держал на руках новорожденных племянников, но это были только эпизоды, ведь сестра жила в другом городе, и у Клима не было возможности их навещать, хотя бы раз в год.

Он смотрел на Ивана, не слыша разговоров вокруг, но тот без труда отвлекся от сына, не понимая, что нужно хвататься за каждую секунду этого недолгого счастья, что зовется детством, и Клим тоже заставил себя отвести взгляд. И тут увидел Зинины глаза. Она не тронулась с места, а Климу на миг показалось, что Зина подошла вплотную – так близко надвинулось на него ее темное тепло.

Уже в следующий момент все встало на свои места, но Клим при этом почувствовал головокружение, будто его качнуло и отнесло подальше от нее. На расстояние, безопасное для обоих. Клим готов был поклясться, хотя это было почти невозможным, что Зина поняла все, о чем он думал, глядя на ее сына. Как – этого он тоже не знал. Но ощущение, что Зина добровольно разделила его тайную тяжесть, так и осталось в нем после этого вечера.

Когда все зашумели, отыскивая по карманам сигареты, задвигали стульями, Клим потихоньку улизнул и снова укрылся в той комнате, где висел Зинин портрет. Он подошел поближе, прислушиваясь к голосам в коридоре, и остановился, пытаясь найти разгадку внезапно родившейся в нем нежности.

«Она, конечно, красивая, – стараясь оставаться беспристрастным, размышлял он. – Хотя я видел и получше…»

Но ему сразу стало стыдно за свой фальшивый тон, в котором сквозила та самая пошлость, которой Зина не желала слышать, и Клим испугался, что она каким-нибудь образом может угадать и эти его мысли. Освободившись от них, он почувствовал, до чего же ему хочется погладить ее лицо на стене. Хотя бы просто прижаться к нему ладонью. Его воображения хватило бы, чтоб ощутить тепло ее кожи. Можно даже не прикасаться… Только представить…

«Зачем? – пробудилась в нем осторожность. – Этот Иван переломает мне все кости, если я хоть пальцем ее трону… Эта дама не годится для легкого флирта. Ее слишком бдительно стерегут».

Но дело было вовсе не в том, что Зину стерегут, и он сам отлично понимал это. Но дешевое понятие «адюльтер» слетало с нее точно так же, как и другие ярлыки. И опять же потому, что Зина была слишком настоящей. Даже на сцене она все делала всерьез: в этом Клим убедился с суеверным страхом, вглядываясь из зрительного зала в ту бездну боли, что распахивалась в ее глазах. А любой флирт – это прежде всего игра. Он даже не предполагает ничего настоящего. Клим подозревал, что Зина просто-напросто не умеет того, что так легко давалось многим его коллегам по работе.

– Хотите выпросить у нее снимочек на память?

Иван уже стоял за его плечом, а Клим даже не услышал, как тот вошел. Он глупо усмехнулся, опять пойманный врасплох, и быстро затряс головой:

– Нет-нет, я просто смотрел… Удачно снято… Кто это делал?

Он и сам вспомнил про какого-то дядю Сеню, но вопрос уже прозвучал. Иван бесстрастно ответил:

– Мой друг. Рекламный фотограф. Делал мне буклеты для ярмарки… А еще снимает всяких голеньких девчонок. Будет нужна хорошая фотография, обращайтесь.

– Моя или голенькой девчонки? – попытался пошутить Клим.

– А как угодно! Только на Зинину фотографию не рассчитывайте. Она никому их не дарит. Мы уже разорились бы на этом, если б она ублажала всех поклонников. Знаете, сколько сейчас стоит напечатать снимок? А сто? Вот и посчитайте, во что бы это нам обошлось!

– Популярность недешево стоит, – понимающе отозвался Клим, который понятия не имел о такого рода расценках. Ему некого было фотографировать.

Иван вдруг напрямик спросил:

– А почему вы пришли без жены?

– Я не знал, что у вас так не положено, – мгновенно собравшись, холодно ответил Клим.

– Да не то чтобы… Как угодно. Просто меня это поражает! У вас ведь черт знает какое событие! Первая пьеса. Неужели ей все равно?

– Нет, ей не все равно. Но она… больна. Сейчас. Приболела, бывает.

Иван легко согласился:

– Это конечно. Все мы не из железа. У меня вот тоже печенка стала пошаливать… Может, от пива? Это не по вашей части?

«Сейчас начнется», – напрягся Клим и уже приготовился к непростому разговору, но Иван неожиданно заговорил о другом:

– Ну, как вам наши ребята?

Не позволяя себе расслабиться раньше времени, Клим настороженно произнес:

– Боюсь, я ни с кем и не познакомился.

– Да нечего их бояться! Мировые ребятишки… Они к вам не лезут не потому, что не замечают. А чтоб вы… Ну, пообвыкли, что ли! И потом они сами трусят. Вы же как-никак драматург! Да еще не из тех, кто бегает на каждую репетицию и ко всем лезет с советами. С таким никто и не церемонился бы! Такие у нас уже были… А вы сами установили дистанцию, вот теперь сами ее и сокращайте. Коли желание имеется…

– Желание-то имеется… Только тут все такие молодые, – Клим смущенно приподнял плечи. – Я чувствую себя…

– Это ерунда! – легко перебил его Иван. Упав на диван, он со стоном откинул голову и вытянул ноги. – Черт, устал… Вы мою маму видели? Ей уже шестьдесят, а она до сих пор нашим дворцом руководит. Домой только ночевать приходит, вся в делах…

Он залился высоким смехом, весело поглядывая на Клима:

– Но комнату свою запирает, можете представить! «Я, говорит, тебя знаю, сыночек. Вернусь вечером, а ты уже своих птенцов там расселил!» Умная у меня мама, – добавил он с насмешливым уважением. – Всех в ежовых рукавицах держит! Со всем городским руководством на «ты». Потому и мы еще на плаву, хотя все остальные ДК и клубы уже скупили. Слава богу, дома она ни во что не лезет… Заньке так гораздо проще.

С замешательством посмотрев на Клима, он сильно потер виски:

– Ну все, выпадение памяти… К чему я все это говорил-то? А! Это к вопросу о возрасте… Одним возрастом у нас никого не запугаешь. Вы же видели, мама среди ребят как рыба в воде, а они с ней на равных… Главное, сами не комплексуйте! Надо почаще вытаскивать вас в… свет.

Последнее слово эхом откликнулось внутри Клима, потому что в этот момент вошла Зина, и он подумал это о ней:

«Свет».

– Давно у тебя не было таких фанатов, Занька! Смотри, он краснеет, как мальчишка! – с любопытством заметил Иван таким тоном, будто Клима здесь и не было.

– Я не краснею! – запротестовал Клим, понимая, что, оправдываясь, выглядит еще глупее. – Здесь просто жарко…

– Не замечал, – хохотнул Иван и, хозяйским жестом притянув жену, усадил ее на колени. – Только головы не теряйте, дорогой доктор! С Занькой этот номер не пройдет.

«Почему?» – едва не вырвалось у Клима. Он усмехнулся:

– Какой-то неловкий разговор получается… Вам не кажется?

– «Да уж», как говаривал незабвенный Киса Воробьянинов. Занька, ты меня искала?

Рассматривая мелкие желтые цветочки на вишневом подоле платья, она спокойно проговорила:

– Да нет, я хотела кое-что у Клима спросить… По поводу «Лягушки».

– Мне что, выйти? – бесстрастно поинтересовался Иван.

– Ну что ты! Я потом спрошу.

Она попыталась встать, но Иван дернул ее за руку и усадил на диван. Немного помолчав, он усмехнулся и, поднявшись, сказал Климу:

– Да ладно, поболтайте… Роль Отелло мне никогда не нравилась…

Качнув головой, он еще раз издал короткий смешок и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

– Кошмар! – сказала Зина, не поднимая головы. – Что я наделала… Теперь он всю ночь будет выяснять отношения. Что меня дернуло так сказать?

– Значит, на самом деле вы и не хотели со мной поговорить?

– Хотела. Но не именно сейчас… Вообще хотела… А теперь даже не помню о чем…

Присев рядом, Клим шепотом спросил:

– Вы его боитесь?

– Вообще-то нрав у него необузданный, – она невесело улыбнулась. – Но, может, для такого талантливого человека это нормально… Слишком много внутренней энергии. Вы как врач должны в этом разбираться.

Он не согласился:

– Это вы должны в таком разбираться! Вы ведь сами – талантливый человек!

– Я – женщина, мне об этом каждый день напоминают… Господи, я опять вам рассказываю что-то лишнее! Клим, вы все-таки врач от Бога, вам так и хочется выложить все, что есть на душе.

Встрепенувшаяся надежда дрогнула в его голосе:

– Выложите!

– Зачем? – засмеялась Зина и чуть отодвинулась от него. – Мало вам пациентов?

– Мало…

Слово было совсем коротким, но у него опять сорвался голос. Зина быстро взглянула на него, и глаза у нее стали как у пойманного в лесу олененка, который даже не пытается убежать, но еще молит о пощаде. Клим смотрел в них не отрываясь и ясно видел, как все было просто и хорошо и этим утром, таким солнечным и веселым, когда она даже не подозревала, что вдруг из ничего может возникнуть такое смятение. Возможно, оно ничего не значит… А может быть, значит так много, что между тем утром, которое еще продолжало жить в Зине, и этим вечером уже образовалась временная бездна, через которую не перешагнуть. Никому это не удалось…

Можно попытаться воссоздать то безоблачное начало дня. Но что-то в душе уже не сможет совпасть со знакомым до мелочей антуражем, ведь внутри все меняется гораздо быстрее, чем снаружи. Можно в точности восстановить разрушенный бомбежкой город, но ни одного из погибших жителей не воскресить и ни одного из уцелевших уже не сделать прежним – не пережившим трагедии…

– Я пойду, – выдавил Клим, но так и не смог оторваться от ее глаз, которые одновременно и отталкивали, и притягивали.

– Уже?

Он готов был поклясться, что Зина даже не услышала того, что произнесла. Желая помочь ей, Клим повторил чуть громче:

– Я пойду…

– Да… Так надо?

– Она же одна там, а у вас такое веселье, – ему показалось, что это прозвучало упреком, совсем не заслуженным Зиной, и он тепло улыбнулся: – Хорошо у вас. Даже уходить не хочется.

Поколебавшись не дольше пары секунд, Зина тихо сказала:

– Останьтесь.

– Боюсь, я и так накликал на вас неприятности. Он… Иван действительно будет выяснять отношения?

– Может, и не будет, – она встала первой, и Клим вынужден был подняться. – Никогда невозможно угадать его реакцию. Но ничего, я с этим справляюсь.

Прикусив нижнюю губу, Зина доверчиво улыбнулась:

– Только иногда руки дрожат…

– Руки дрожат? – забеспокоился Клим. – И часто это бывает?

– Только не вздумайте меня лечить! Я вообще не хожу по больницам.

– Это хорошо, – сказал он, думая, что надо прощаться, раз уж собрался идти. Но Клим все оттягивал и оттягивал этот момент, хотя знал: рано или поздно окажется на той лестнице, что так мешала ему войти в дом, а сейчас с готовностью расстелет скатертью дорожку.

Смутившись от собственного долгого молчания, он сказал:

– Я вам сегодня наговорил… много лишнего… Даже не знаю почему…

– И я наговорила. Тоже не знаю почему… Какие слова вы хотите забрать назад? О том, что я самая лучшая, самая…

– Талантливая и красивая! – точно проснувшись, подхватил Клим. – Нет, только не эти!

Зина настойчиво спросила:

– А какие?

– О жене, – сдался он. – Я не должен был о ней рассказывать. Вы, наверное, решили, что я жалуюсь…

– И я не жаловалась, когда говорила об Иване, – строго сказала Зина. – Забудьте все это, ладно?

– О нем – пожалуйста…

У нее встревоженно дернулись брови, но Зина не стала просить его расшифровать эти слова.

– Значит… Что? До следующей пьесы? – она опустила, потом снова подняла глаза, все время нервно подергивая косу.

Клим растерялся:

– Почему? Разве мне нельзя прийти просто так? Вы уже отреклись от меня? Впрочем, конечно… Если я мешаю…

– Нет! – она резко перебросила косу.

– Можно?

– Да, конечно, Клим! О чем вы говорите? В любое время. Я буду только рада.

– Вы действительно никому не дарите своих фотографий?

– Что? Почему?

– Ваш… Иван говорил… Это принципиально? Исключений вы не делаете?

– Это не принципиально, с чего бы? Хотите мою фотографию? Правда? Зачем? Я сейчас найду… Вы подождете?

Быстро выдвинув ящик стола, Зина вытащила желтый бумажный пакет и, все время оглядываясь, высыпала на стол целую кипу фотографий.

– Вот… Какую?

– Можно выбрать? – не решаясь протянуть руку, тихо спросил Клим.

– Конечно. Любую, – Зина бросила на дверь тревожный взгляд, и Клим заторопился, чтобы не подвести ее в очередной раз.

Схватив первую же попавшуюся, он, даже не разглядев как следует, сунул ее в нагрудный карман. Потом начал помогать Зине собирать остальные, при этом они больше мешали друг другу, но ни один не хотел устраниться. Когда пакет благополучно вернулся в ящик стола, Клим с облегчением прижал руку к груди:

– Спасибо. Она пойдет со мной.

– Автограф не просите?

– А так принято?

– Все просят. Но я ни фотографий, ни автографов никому не даю. По-моему, это смешно… Я же не столичная прима… Вам я подарила не как актриса…

– Спасибо, – повторил Клим и жалобно заглянул ей в глаза. – Мне уже совсем пора… Темно.

– Конечно. Идите. Спокойной ночи, да?

– И вам.

– А если у вас найдут мою фотографию? Это ничего? Не опасно?

– Никто ее не найдет, – заверил Клим. – В мой стол она не заглядывает.

– Вот я и узнала, где она будет жить…

Он так и думал, пока дребезжащий от старости автобус вез его к дому: «Она будет жить у меня». Клим повторял, что ничего особенного не произошло, и уж тем более ничего из этого не выйдет, а губы его улыбались сами собой, и в груди то и дело тепло замирало, как в четырнадцать лет, когда он возвращался через всю деревню, проводив свою девочку. У нее кос не было – только жиденький хвостик, но тогда это казалось ему прекрасным…

Клим с печальным укором напомнил себе, что когда-то собирался прожить с этой девочкой жизнь и сделать эту жизнь сказочной, а потом просто уехал учиться в город и забыл обо всем так быстро, что самому было стыдно. И о девочке, и о мечтах…

«Наверное, она меня любила, – предположил он, продолжая улыбаться в стекло, расплющившее схему движения автобусов. – Такая девочка еще могла меня любить… А эта… Актриса… С косами… Мне нужно вышагнуть из собственного тела, чтоб быть ей под стать…»

Он издали увидел светящееся окно своей кухни и заторопился. Спугнув парочку на нижнем пролете лестницы, Клим неожиданно остро позавидовал им и подумал, что впервые за много лет ему хочется поступить так же – просто целоваться в подъезде, не отмахиваясь ежесекундно от кусающих за сердце угрызений совести.

Но стоило ему открыть дверь, как они впились все разом, как свора натасканных псов. Маша сидела в коридоре на низеньком стульчике у телефона, а не на кухне, как он предположил. Стульчик был детским, и Клим даже не мог вспомнить, когда и для кого он был куплен. Может, остался в этой квартире с тех не узнанных им времен, когда Маша была пухлой белокурой девчушкой с умилительными «перевязочками» на ногах.

Когда Клим вошел, она только подняла голову, и сильно постаревшее, бесцветное личико сморщилось еще больше. Клим не мог разумно объяснить, почему в ней так рано проявились признаки старения, ведь обычно психически больные люди им неподвластны. Его беспокоило, что Маша, наверное, хорошо понимает, насколько больна, и это держит ее в постоянном страхе, отпуская только во сне, куда она и стремится ускользнуть в любую минуту. У него самого эти опасения однажды вылились в «Лягушку».

Этот образ Клим не придумывал: так прозвали Машу соседские мальчишки. Они быстро вырастали, и на смену им приходили другие, а прозвище оставалось, точно они передавали его, как грязное переходящее знамя. Не желая обидеть жену даже мысленно, Клим все же признавался себе, что кличка придумана с оскорбительной точностью. Маша была маленькой, нездорово пухлой, но с несоразмерно тонкими, жиденькими ручками и ножками. Лягушка, не получившая от природы даже зеленой шкурки, которая обладает волшебным свойством…

Когда-то она вся была такой тоненькой, и Климу нравилось носить ее, как ребенка, посадив на руку. И нравился ее улыбчивый рот, который было приятно накрывать поцелуем. С тех пор он растянулся чуть ли не от уха до уха, а глаза, когда Маша окончательно просыпалась, становились удивленно вытаращенными. Еще много лет назад Клим из-за этого заподозрил у нее увеличение щитовидной железы, которое в свою очередь могло стать причиной главного заболевания. Но эндокринолог не обнаружил ничего подозрительного.

«Такое строение», – мрачно пояснил он, откровенно сочувствуя Климу, и это сочувствие сразу смазало радость от того, что хоть этот диагноз не подтвердился. Тогда Клим еще не хотел, чтобы его просто пожалели…

…Присев перед женой, он ласково погладил ее сцепленные руки и заглянул в огромные глаза:

– Ты что здесь сидишь? Разве не время спать?

– Я жду.

– Кого? Я уже здесь.

– Да. Ты здесь, – она действительно поняла это и обрадовалась. – Вот хорошо! Без тебя мне страшно. Все надо мной смеются.

– Да кто смеется? – спросил Клим с преувеличенной небрежностью. – Здесь же никого нет.

Маша со страхом указала пальцем на дверь:

– Там смеются. Я днем пошла туда…

Поднявшись, Клим помог ей встать и с досадой спросил:

– Ну зачем ты пошла? Я ведь просил не выходить без меня. Что за срочность?

– Мне нужна была тетрадь, – упрямо возразила она. – Моя кончилась, а ко мне пришли стихи. Их нужно было записать, неужели ты не понимаешь?!

– Ты могла позвонить мне, я купил бы.

– А я звонила! Я все правильно набирала, но ты почему-то молчал.

– Меня не было, – поправил он и нахмурился, пережидая приступ стыда. – Извини, мне действительно нужно было уйти с работы.

Она нетерпеливо дернула его за рукав:

– Ты купил тетрадь?

– Нет, конечно! Я же не знал.

– А как я буду писать стихи?

– Я дам тебе листы бумаги. Какая разница? На них можно написать не хуже.

Но Маша опять заупрямилась, сделав сердитое лицо:

– Нет, я могу только в тетради!

– Да почему же? Завтра я куплю, и ты перепишешь, раз уж так…

– Нет! Я не хочу переписывать. Ты никогда мне не помогаешь! Я знаю почему! Ты мне завидуешь. Ты сам ничего не умеешь и завидуешь мне!

– Да, конечно, – сказал Клим, заранее зная, что она сразу успокоится, если он согласится. – Так и есть…

Сняв пиджак, который уже ненавидел, он повесил его на спинку стула, мстительно надеясь чем-нибудь его залить, и достал из холодильника сосиски. Он поставил на плиту кастрюльку и вскрыл пачку, отвлекая внимание жены этими несложными действиями. Маша всегда следила за ним очень внимательно, как ребенок, который еще только обживается в этом мире. Убедившись, что ее обида уже перегорела, Клим весело пообещал, посматривая на нее через плечо:

– Сейчас мы с тобой налопаемся! Проголодалась? Ты суп съела? – заглянув в другую кастрюльку, он убедился, что там пусто. – Вот молодец!

– Ты больше не уйдешь? – спросила она с тревогой.

Клим вытащил из-под стола другой табурет и сел рядом с женой, отгоняя желание спрятаться в ванной вместе со своим надоевшим пиджаком и рассмотреть наконец как следует Зинину фотографию.

– Сегодня я никуда не уйду, – заверил он, поглаживая маленькие сморщенные ручки.

– Мне грустно, когда ты уходишь, – прошептала Маша, и бесцветный рот жалобно дрогнул.

– Ну вот, я уже пришел, – невесело отозвался Клим. – Но завтра я снова уйду, мне ведь нужно работать. Иначе мы с тобой умрем с голоду и никаких снов тогда уже не увидим…

– А я сегодня такой сон видела! – сразу вспомнила она и облизнула широкие губы, приготовившись к рассказу. – Там так хорошо кончилось!

– Завидую, – отозвался Клим, подавив вздох. – Хотел бы я посмотреть такой…

Глава 6

Широко раскинутые руки старой березы стелились над землей так низко, что Зина бегала по ним, ничуть не боясь, а Клим опасался только, как бы ее коса не зацепилась за одну из корявых веток.

– Осторожнее! – то и дело вскрикивал он, не находя в себе сил подняться с травы, голубеющей колокольчиками. Ощущение счастья было слишком огромно, чтобы выдержать его и устоять на ногах.

Он так и думал: «Я счастлив», и это была как раз та фраза, которую ему не удалось найти прежде. Те слова, спорить с которыми не стал бы никто в мире, потому что весь мир был сейчас за него: и неяркое высокое небо, все в белых длинных перьях, и говорливый ручеек внизу, который и сам умел лепетать только о счастье, и эта уродливая береза – одна из целой сотни, светлеющих за ней юной стройностью.

Зина казалась ему одной из них – внезапно ожившей от того, что Климу удалось сесть на волшебный валун и загадать самое заветное… Или она была той птицей, что щедро разбросала по небу свои чудные перья? Ему лень было гадать, какой она была до него, ведь все его существо оказалось заполнено сейчас только одной мыслью: «Я счастлив».

– Она вся облеплена чагой! – крикнула Зина, соскочив со ствола и заглянув под него. – Никогда еще столько не видела!

– Я люблю тебя, – ответил он, не представляя, что можно говорить о чем-нибудь другом.

Она застенчиво улыбнулась и, схватившись за косы, потянула себя к нему так, будто бы это сделал Клим. Он едва не застонал от наслаждения, только представив, как сейчас Зина ляжет рядом и прижмется к нему, и он ощутит ее дыхание на губах…

А когда это на самом деле произошло, Клим застонал так громко, что сам переполошился и прижал ее покрепче, чтобы не спугнуть. Но Зина ничуть и не испугалась, только тихонько рассмеялась, и этот смех, заполнив его рот, быстро разбежался по телу чудодейственным эликсиром.

– Нас никто не увидит? – беспечно спросила она, улыбаясь плакучим веткам, пока Клим осторожно стаскивал с нее белье.

Плохо слыша себя, он пробормотал:

– Здесь никого нет. А если и есть… Мы же не дети… Мы можем…

– Дети, – повторила Зина и перестала улыбаться.

– Все уладится! Они будут с нами. Они будут счастливы, как мы…

– Как мы? Так – невозможно. Это только наше.

У нее вырвался тихий грудной стон, от которого Климу захотелось пробраться в нее еще глубже, вот только это было ему не под силу.

– Я хочу в тебя целиком, – выдохнул он, лаская ее ухо словами и языком.

– Я тоже хочу. Чтобы ты был во мне постоянно. Я хочу все время тебя чувствовать.

– Давай лежать так, пока не умрем от истощения…

– О, это хорошо придумано, – одобрила Зина и чуть подвинулась, позволяя ему притронуться к другой потайной точке. – Самая заветная мечта всех влюбленных – умереть в один день. Я тоже так хочу…

Клим ничего не ответил на это, потому что больше не мог разговаривать, и она тоже замолчала, только коротко постанывая от радости. Он упорно отгонял болезненные мысли о том, что ночью на его месте был ее муж. Он повторял себе, заставляя поверить, что это место принадлежит только ему, что женский организм совсем по-другому принимает любимого мужчину. Хотя глубоко сидевший в нем врач постоянно бубнил, ухмыляясь, что вот это как раз и есть бред сумасшедшего. И что физиология далеко не всегда напрямую связана с душой. Как у мужчин, так и у женщин…

– Ты меня любишь? – вскрикнул Клим, освободившись от вырвавшегося на волю желания.

– Люблю, – выдохнула она и, приподнявшись, с силой прижалась лицом к его влажной груди.

Он услышал ее голос, в котором не было и отзвука артистической экзальтации:

– Ты – моя жизнь, Клим. Я никого не хочу, кроме тебя.

«А дети?» – он успел прикусить язык, но слова каким-то чудом дошли до Зины.

– И детей, – добавила она.

Потом, откинувшись, засмеялась:

– По тебе паучок ползет!

Пристроившись сбоку от нее, Клим осторожно стряхнул его на траву:

– Наверное, он решил, что я – большое, поваленное дерево.

– Нет, ты – живое дерево! Мое любимое.

– А какое у тебя любимое дерево?

– Не знаю… Сосна? Береза? Ой, я не знаю. Я все люблю. А самое любимое – это ты.

– Думаешь, это хорошо – быть деревом? Оно не умеет быть страстным.

– Тогда ты – ветер.

– Ураганный…

Он с состраданием подумал, глядя в ее запрокинутое светлое лицо: «Я ведь разрушил всю твою жизнь». Словно возразив на это, Зина сказала:

– Как хорошо, что ты унес меня.

– Я еще не донес.

– Куда? В сказочную страну?

– Может быть. Главное – подальше отсюда.

Повернув к нему голову, Зина убежденно сказала:

– Нас уже никто не догонит. Мы выше всех.

– Как эти облака под нами? – притворно ужаснулся Клим.

Она охотно рассмеялась и поцеловала влажное пятнышко у него на груди:

– Боюсь, что так.

– Это мое слово!

– Наше. Теперь у нас все общее.

– И то, что спорно?

– А, вспомнил!

– Я все помню. Каждую секунду. Не вру! Если б я умел рисовать, то по памяти изобразил бы тебя в любом фрагменте из спектакля.

Быстро прижав к его губам кончик косы, Зина скороговоркой произнесла:

– Не хочу говорить о спектакле. Не хочу говорить о театре.

«Но скоро ты заскучаешь по ним!»

– Скоро я заскучаю по ним, но сейчас я, кроме тебя, ничего не хочу.

– А меня ты еще хочешь?

– Даже больше, чем только… Теперь я ведь лучше знаю, какой ты…

Сковавшись от смущения, он через силу признался:

– Но у меня, наверное, не получится… Так сразу…

Она спокойно возразила:

– Я не о том. Необязательно это. Я хочу просто прикасаться к тебе, целовать, слушать твое сердце. Это и есть ты. И я тебя хочу.

– Я так люблю тебя! – вскрикнул Клим с отчаянием, будто это было не первое, а последнее их свидание. И весь мир доживал свой последний день: небо, березы, ручей…

– Мы будем жить долго и счастливо, – Зина звучно и глубоко вздохнула. – Смотри, какие у нас обоих длинные линии жизни.

– Никогда не мог запомнить, какая из этих линий что значит, – пожаловался он.

– Все просто. Но тебе незачем забивать себе этим голову. Поверь мне на слово: у тебя все линии хороши… И любви, и жизни, и ума…

Клим притворно удивился:

– Быть не может. Так я еще и умный? Разве супермены бывают умными?

Легонько шлепнув его по голому бедру, она насмешливо поинтересовалась:

– А ты считаешь себя суперменом?

– Она еще спрашивает! А как еще я завоевал бы такую красавицу?

– Я – красавица?

– Я красивее не встречал, – уже серьезно заверил Клим и подумал, как хорошо, что она ничуть не похожа на звезду.

Зина села, и дымчатые косы сбежали по спине ему в ладонь. Тоже приподнявшись, Клим принялся выбирать из них сухие травинки и запутавшиеся листики. Потом поймал себя на том, что старается делать это так тщательно, будто заметает следы преступления, которого на самом деле не было. Эта женщина родилась для того, чтобы встретиться с ним, как он был рожден для встречи с нею. И то, что на пути друг к другу они оба сталкивались с разными людьми, не должно было омрачить радости этой встречи.

Но – омрачило. Из каждого пепельного волоска ему в руки стекала тревога о тех, других, что появились в их жизни раньше. И вина, и беда этих людей были лишь в незнании того, что эти двое предназначены друг другу. И за это незнание им предстояло расплачиваться, хотя и Клим, и Зина чувствовали, как это несправедливо. Ведь их собственное незнание было столь же долгим и темным. И то, что оно наполнилось светом, вспыхнувшим от искры скрестившихся взглядов, еще не делало их правыми. Им просто повезло, а тем, другим, нет.

– Мне хочется исчезнуть, – тихо призналась она, пока Клим занимался ее косами. – Сбежать куда-нибудь… От всех этих выяснений отношений… Я даже представить не могу, как Иван себя поведет. Он – человек непредсказуемый.

– Да, я помню, – подтвердил Клим.

– Надеюсь, драться он не полезет…

– Но это спорно, – ввернул он, рассчитывая отвлечь ее.

Обернувшись, Зина прижала подбородок к голому плечу, гладкому и золотистому. Клим с облегчением увидел едва заметное полукружье, появившееся возле уголка ее губ, и упрекнул себя в том, что с ним ей не так весело, как с Иваном. Но он знал, что Зина и сама понимает это, но не придает значения, выходит, для нее важнее было что-то другое.

«А что? – спросил он себя со страхом. – Что во мне такого уж интересного и замечательного, чтобы эта женщина… такая женщина могла любить меня? Вдруг завтра она пожалеет, что сегодняшний день вообще был? Вдруг она уже жалеет об этом?»

– Мне даже страшно представить, что ты мог не прийти, – вдруг сказала она и повернулась всем телом, ничуть не стесняясь своей обнаженности. – Вот ведь как странно… Моя жизнь была так наполнена! Всем! Все у меня было, ты сам знаешь. А сейчас я уверена, что только с твоим появлением она стала настоящей. Я, наверное, непонятно говорю…

– Нет, понятно, – возразил Клим, потому что чувствовал то же самое, хотя его собственная жизнь была куда менее наполнена.

– Она обрела какой-то глубинный смысл, – волнуясь и с трудом подбирая слова, продолжила Зина, ухватившись за свои косы, как за спасительные канаты. – Словно я наконец убедилась, что живу правильно и… не зря. А до этого я все ждала чего-то… Тебя. Раньше я смеялась над этой выдумкой о двух половинках, а теперь, знаешь, такое умиротворение… везде. Такой покой в душе! Значит, ты и есть моя половина. Я слилась с тобой и успокоилась.

Негодуя на себя за то, что нарушает этот едва наметившийся покой, Клим все-таки сказал:

– Я бы все отдал, чтобы все неприятности уже были позади. Но нам еще только предстоит их пережить. Боюсь, все окажется даже сложнее, чем мы представляем.

– А это неважно! – с неожиданной легкостью отозвалась Зина и так же легко перебросила назад косы, вся открывшись ему. – Я знаю, что будет много плохого. Отвратительного… Но это все можно пережить, понимаешь? Зная, что ты есть и ты любишь меня, все можно пережить. Это как… Ну, я не знаю! Роды! Ведь заранее знаешь, что тебя будет тошнить, и вены вылезут, и все болеть будет, а потом разрываться, но все равно идешь на все эти ужасы, потому что в сравнении с главным они пустяковые. С тем, что будет потом… Главное, чтоб было ради чего…

«…совершить подлость, – договорил он про себя. – Она уходит от молодого красивого парня, а я от больной беспомощной женщины. Это не одно и то же. И как мне это пережить? Лучше б мне руку отрубили, честное слово!»

– Надо идти, – озабоченно проговорила Зина и вдруг шкодливо рассмеялась. – Здесь вся трава в твоем семени! Надеюсь, никто сюда не сядет… А то случится еще одно непорочное зачатие.

С трудом переключившись, Клим заверил:

– Не случится. Сперматозоиды могут жить только в водной среде.

– А если пойдет дождь?

– При перистых облаках?

– Ну ладно, убедил. Непорочное зачатие больше не повторится… А настоящего хочешь?

– Что?

– Ты хочешь ребенка?

Клим попытался найти в ее темных глазах веселую искорку, но не сумел. Тогда он осторожно напомнил:

– У тебя и так трое…

– Ну и что? Будет четверо. Или пятеро.

– Ты сумасшедшая, – неуверенно засмеялся он, потом не выдержал и умоляюще спросил: – Ты не шутишь? Ты правда родила бы еще?

Зина вдруг толкнула его в плечо, и когда он повалился от неожиданности, улеглась головой ему на грудь и с довольным видом произнесла:

– У меня замечательные дети получаются! Мне только рожать и рожать… Может, направить письмо президенту, чтобы он назначил меня почетной производительницей? Кто-то же должен спасти нацию от вырождения!

– А я буду в этом участвовать? – спросил Клим, поглаживая разделенные пробором волосы.

Она возмутилась:

– А кто же еще?! Думаешь, я соглашусь на других условиях? Только ты.

«А вдруг от меня дети не будут такими замечательными? – усомнился Клим, но поторопился отогнать эту неприятную мысль. – Почему это? Чем я хуже? Конечно, я не такой уж красавец…»

– У тебя такое хорошее лицо, – Зина провела губами по его щеке – так осторожно, словно боялась причинить боль. – Я только смотрю на тебя, и мне уже хочется жить… У нас будут такие дети, Клим!

– Что мне с ней делать?! – вырвалось у него накипевшее, и он стиснул Зину, испугавшись, что оттолкнул ее этой заботой не о ней.

Но она только прижалась еще теснее и зашептала, влажно касаясь уха:

– Милый мой, я знаю… Тебе в сто раз тяжелее, чем мне. Я тоже боюсь… Он ведь может… Да нет! – она вся передернулась. – Он отдаст детей! Он так не поступит… Он же знает. Нет, он этого не сделает, все уладится, как ты говоришь. А вот у тебя… Мой родной, я все понимаю! Только ведь никак иначе… Никак! Мы с тобой все обдумаем. Как лучше поступить, какой выход найти… Мы что-нибудь придумаем, я просто уверена. Хорошо ей не будет… Но чтобы и плохо не было. Пойдем!

Ловко вывернувшись, Зина вскочила и начала одеваться так торопливо, будто действовать было необходимо прямо сейчас, и каждая минута промедления уже оседает между ними, грозя со временем стать чем-то непреодолимым.

– Я преодолею, – упрямо сказал Клим. – Что угодно. Потому что… Как ты говорила: ради главного все можно преодолеть. Я уж как-нибудь проживу с этим пятном на совести.

– Будет больно, конечно, – пробормотала она, осматривая сарафан.

– Будет, – согласился Клим. – Но с этим можно жить. А без тебя – нет. Нельзя. Не смогу.

Поправив ему ворот летней рубашки, Зина с тоской сказала:

– Как же я оторвусь от тебя? Пойду сейчас домой… Что-то врать придется… Так противно. А хуже всего, что я не буду тебя видеть. Как будто снова половину себя потеряю…

– Это ненадолго, – Клим постарался, чтобы голос прозвучал уверенно, а он дрогнул.

Зина вся сразу как-то сжалась и потемнела, будто уже состарилась от ожидания на его глазах. В воображении Клима стремительной лентой пронеслись картины возможного будущего, в котором им так и не удается найти достойного выхода и они оба старятся вдали друг от друга, прикованные чувством долга к ставшим чужими постелям.

У него едва не вырвалось: «Нет!», и Зина прочла это по дернувшимся губам. И сама испуганно повторила:

– Нет! Даже не думай об этом, иначе все силы уйдут на одну лишь борьбу с этими мыслями. Больше никаких «боюсь», слышишь? Я не боюсь. Ничего не случится! И ты не бойся.

Они пошли к дороге, где осталась Зинина машина, и спустились в небольшой лог, что лежал на пути. Они уже проходили здесь, но Климу почудилось, будто все вокруг неуловимо изменилось.

«То ли стемнело, – он в замешательстве оглядывался, не узнавая места. – То ли мы взяли чуть левее… Или правее».

Зине он ничего не говорил, не желая тревожить – скорее всего, понапрасну. Но вскоре заметил, что она тоже начала озираться, удивленно наморщив лоб. Клим провел по нему пальцем, разглаживая, но в этот момент она отшатнулась и пронзительно вскрикнула:

– Змея!

– Где? – всполошился он.

– Вот, смотри, это же гадюка!

– Откуда ты знаешь? – рывком задвинув Зину за спину, выдохнул он.

– А зигзаг? Видишь, на спине! Это же «Каинова печать». Так их и опознают. О господи! – взвизгнула она, цепляясь за его спину. – Еще одна! И еще! Откуда здесь столько этих гадов?!

– Не шевелись! – прикрикнул Клим, лихорадочно соображая, что предпринять.

Подпрыгнув, он изо всех сил рванул на себя толстый сосновый сук. Раздался громкий сухой треск, и просыпавшаяся труха заставила их обоих зажмуриться. Отломилось меньше половины, но ничего другого под рукой все равно не было. Размахнувшись, Клим резко ударил гадюку по голове. Она взвилась всем телом, и черная извилистая линия у нее на спине показалась Климу вонзившейся в землю адской молнией. Не дожидаясь, пока змея проявит признаки жизни, он ударил еще раз, потом еще и только через некоторое время заметил, что колотит и по змеям, и по земле, их выпустившей, но видит все это время кого-то другого – то ли человека, то ли демона, открывшего этот мир всякой нечисти.

– Клим, их больше нет!

Он слышал голос, но не понимал слов, зная лишь одно: что необходимо избавиться от гадов, иначе они не дадут ему жить дальше. И он должен спасти от них женщину, стоявшую за его спиной, раз уж так вышло, что жить без нее не имеет смысла.

– Это он их подослал! – выкрикнул Клим, задыхаясь от гнева и шалея от этой жестокой схватки, которая на самом деле была не на жизнь, а на смерть. – Это его работа!

– Ты что, Клим?!

– Да… – он замер с поднятой палкой и растерянно огляделся. – Что это я?

Опустив сук, он оттолкнул его, потом еще и отпихнул ногой, опасаясь, что на шелушившейся коре мог остаться змеиный яд.

Зина брезгливо повела плечами и мертвым голосом произнесла, не глядя на него:

– Как странно… Как ты сказал? Это он их подослал?

– Боюсь, что я слегка спятил, – неловко усмехнулся Клим, не решаясь поднять голову.

Но в ее голосе слышалась не насмешка, а страх:

– Не ты один… Когда ты выкрикнул это, у меня мелькнуло: так и есть! Но ведь этого не может быть! Как? Он ведь не заклинатель змей, это я точно знаю.

– Аист…

– Что?

– Это аист когда-то выпустил в мир гадов. Вернее, человек, который стал аистом. Он был слишком самонадеян…

То ли силясь, то ли не желая понимать, Зина напряженно свела брови:

– А при чем здесь Иван?

– Разве он не называет себя аистом, который то и дело приносит детей?

– Да, но… Ты что, Клим? Это же только шутка! Разве может быть связь?

– А вдруг?

– Нет!

Она толкнула его и побежала вверх по травяному склону, ступая чуть наискось, чтобы не соскользнуть. Климу не оставалось ничего другого, как полезть за ней следом. Когда он забрался наверх, Зина подождала, пока у него восстановится дыхание, и серьезно сказала:

– Клим, мы не должны на них наговаривать. Это мы перед ними виноваты, а не они перед нами. Даже в том, что мы счастливы, а они – нет.

– Да я и не…

– Милый мой, – она прижалась к нему всем телом, – нам не станет легче, если мы обольем их грязью! Так нельзя. Неправильно.

Он почувствовал, как его щеки погорячели:

– Я не хотел… Не собирался… Это как-то само.

– Да-да, я понимаю! От этого трудно удержаться. Думаешь, мне не хочется? Но надо.

Клим покорно кивнул, думая, что согласился бы с чем угодно, лишь бы она стояла вот так, обняв его, и никуда не уходила.

– А ты храбрый, – вдруг произнесла Зина с рассмешившей его уважительностью. – Я так перетрусила, когда эти змеи полезли отовсюду! Чуть не завопила. А ты так лихо с ними разделался… Так по-мужски!

Разулыбавшись от удовольствия, он, как мальчишка, выпятил грудь:

– А кто не верил, что я – супермен?!

– Теперь верю. Теперь мне тем более не страшно.

«А мне страшно, – продолжая посмеиваться, с тоской признался себе Клим. – Ох, как же мне страшно!»

Зина отступила от него и озабоченно огляделась:

– А где моя машина?

– Наверное, за тем поворотом, – предположил он. – Жоржик весь в тебя. Он тоже признавался, что вечно все теряет.

– Зови его Жоркой. Это Иван придумал такой дурацкий псевдоним. Такая пошлость…

– А мне показалось забавным, – виновато признался Клим.

Зина не стала спорить:

– Ну как хочешь! Если так нравится, пожалуйста!

– Но это пошло…

– Подумаешь! Если тебе, – она выделила голосом это слово, – нравится, это уже не пошлость. Мне вот тоже нравятся некоторые пошлые вещи. Например, занавесочки с оборочками. Рюшечки…

– Смотри! – он удержал ее за руку. – Баба-Яга застряла.

На нижней ветви сосны висел, опрокинувшись, черный сук. Его обугленные молнией рогатины свисали, как растопыренные уродливые ноги, а узкие ветки походили на руки, взывающие о помощи.

– А голова где? – захохотала Зина так беззаботно, словно все их проблемы уже были решены.

– Иссохла, – серьезно ответил Клим. – Она сидит тут уже целую вечность. Видишь, почернела вся.

– Я тоже почернею без тебя, – мгновенно переменившись, сказала Зина, и глаза ее в самом деле начали темнеть.

– Нет. Не успеешь.

– Точно?

– Завтра мы увидимся. Ладно? Я не смогу дольше. И завтра мы все решим.

Она согласно кивнула и, не говоря ни слова, пошла к повороту дороги, за которым надеялась отыскать свою машину. Под ноги ей метнулся перепуганный бурундук, но Зина его не заметила. Клим быстро присел, пытаясь проследить, куда спрячется зверек, чтобы показать ей, но тот словно слился с росшим на обочине бурьяном.

– Красиво здесь, – неуверенно сказал Клим, надеясь отвлечь ее от мрачных мыслей.

И Зина остановилась, обвела все вокруг равнодушным взглядом. Потом посмотрела на Клима, и глаза ее сразу оттаяли, стали похожи на растопленную шоколадную помадку.

– Я ничего не вижу, кроме тебя, – у нее сильно дернулся подбородок, и Зина прижала к нему ладонь.

– Ну что ты, – смутившись, пробормотал он. – Боюсь, не так уж и приятно на меня смотреть…

– А что может быть приятней?

– Ты правда так думаешь?

– Нет, я вру тебе! – обиделась она. – Что это такое?! Я тебе в любви признаюсь! Я еще никому такого не говорила!

Воспользовавшись тем, что разговор сам свернул в то русло, которое и притягивало Клима, и пугало, он торопливо спросил:

– Но его ты ведь тоже любила?

– Ну конечно, – спокойно подтвердила Зина и радостно вскрикнула, увидев машину: – А, вот она где! Конечно любила. Разве я могла иначе выйти замуж? Да еще и нарожать столько детей… Но это было совсем другое, понимаешь?

– Кажется…

– Я ведь все тебе уже объяснила. Тебе не к чему ревновать меня в прошлом! Ничего подобного просто не было. Этого ощущения целостности не возникало… А с тобой я его сразу почувствовала. Думаешь, иначе я пошла бы на это свидание?

– Думаю, нет! – обрадовался Клим.

Она уверенно повторила:

– Конечно, нет. Не было до сих пор никаких свиданий. Совсем никаких!

– Ох, как я рад это слышать! – не удержавшись, он сжал ее голову и, как ребенка, чмокнул в лоб.

Рассмеявшись ему в лицо, она поддразнила:

– Еще скажи: «Хорошая девочка!»

– А разве нет?

– Я этого не делала не потому, что я такая уж хорошая. Просто мне это было не нужно… Ради забавы? Нет, это не по мне. А тебя не было. Вот и все объяснение.

– Исчерпывающее, – сказал Клим, не решив, говорит оно в его пользу или нет.

– Ну, садись, – со вздохом предложила Зина, но сама же и остановила себя. – Нет, подожди! Дай-ка я и вправду осмотрюсь… Это же наш первый дом.

Клим краем глаза проследил, как она, чуть приподняв голову, чтобы охватить взглядом сразу все – и небо, и землю, – осматривает разноцветные лоскутки полей, часть которых казалась совсем золотой от солнца.

– Это твое приданое, – пошутил он, указав рукой.

Она широко улыбнулась:

– О, приданое у меня вообще богатое! Не боишься?

– Мне очень нравятся твои дети, – сказал Клим не для того, чтобы угодить ей, а потому что так оно и было.

– Я надеялась, что они тебе понравятся. Они у меня хорошие.

– И те, что родятся, тоже будут хорошими…

– А давай устроим здесь целое поселение! – сверкнула Зина глазами. – А что? Прямо здесь! Нарожаем целую труппу, ты будешь писать пьесы, а мы их играть. Хочешь?

– Хочу, – сразу согласился Клим и почувствовал, как под сердцем холодно засосало: не бывает такого счастья…

С этой мыслью он и проснулся.

Глава 7

Потом Климу казалось, что, если б в носу у девочки так смачно не хлюпало, он слушал бы ее внимательней. Но поблескивавшая на самых ободках ноздрей зеленоватая влага была так отвратительна, что Клима больше заботило то, как бы его не стошнило прямо на стол.

Он то и дело отводил взгляд, пытаясь зацепиться то за выцветшие занавески на окне, которые уныло свисали длинными лоскутами, то за лопасти вентилятора, но те вращались так быстро, что у него начинали болеть глаза. А маленький холодильник, в котором Клим держал только минеральную воду, трясся так безудержно и мелко, что ему стало противно смотреть на него.

«Сегодня мне все противно, – обнаружил он уже в середине дня. – Я даже с детьми не могу разговаривать».

Заставив себя вернуться к девочке, которая все это время что-то бубнила о том, какая дура у нее мать и как она вечно ее не кормила вовремя и заставляла собирать пустые бутылки, Клим подумал, что все это, конечно, чудовищно, но он слышал уже сотни таких рассказов. Странно было, что еще вчера они отзывались в нем болью, а сегодня он был равнодушен, как никогда, и ничего не мог с собой поделать. В голову все время лезли малодушные мысли о том, что изо дня в день ему приходится решать чьи-то судьбы и кому-то помогать, между тем как его собственная судьба годами находится во взвешенном состоянии, но ни один человек до сих пор даже не пытался ему помочь.

Он начинал спорить с собой: «Да почему? Разве я не состоявшийся человек? Я врач. Хороший врач. Мне доверяют. Даже те, кто носит милицейскую форму… А это уже много в наш век тотального недоверия».

Но этот довод не убеждал даже его самого, потому что оказывался единственным. Больше не было ничего, в чем Клим мог считать себя состоявшимся. Отцом он до сих пор не стал, а мужем был полуфиктивным, до последней возможности оттягивая моменты близости с женой. Даже другом кому бы то ни было он давно перестал быть, измучившись от ощущения неловкости, которое возникало всякий раз, когда кто-нибудь приходил к нему домой.

Клим мог бы оправдаться своей пьесой, но он догадывался, что человек, написавший всего одну вещь, не имеет права говорить о литературном таланте. Это была только форма эмоционального выплеска, не более того.

По-прежнему избегая смотреть на одутловатое, какое-то старушечье лицо девочки, не особенно и старавшейся привлечь его внимание, Клим язвительно сказал себе, что может гордиться своей многолетней жертвенностью. И по сути это было правдой, ведь его семейная жизнь держалась только на чувстве долга. Не столько мужа, сколько врача. Он не мог нарушить давным-давно принесенную клятву. Хотя дана она была вовсе не жене…

«Если б не этот странный сон, я не сходил бы сейчас с ума», – решил Клим и внезапно опять почувствовал то полуреальное, почудившееся ему и все же такое осязаемое желание, что с испугом взглянул на девочку, сидевшую перед ним: не заметила ли?

Но она продолжала свой монотонный рассказ, время от времени громко шмыгая носом:

– Ну, тогда пацаны предложили покататься на товарняке… Я бежать-то не собиралася. Хотела так, оторваться маленько со всеми…

Клим даже не поправил ее, хотя обычно делал это, справедливо полагая, что, может, до сих пор в жизни ребенка просто не встретилось человека, который научил бы его говорить правильно. Однако сегодня он и сам ничего не замечал. Очнувшись через какое-то время от того, что девочка замолчала, Клим виновато спросил:

– Значит, ты с самого начала собиралась вернуться домой, – он опустил глаза на лежавшие перед ним бумаги и добавил: – Света? Ты ведь еще учишься?

Хлюпнув носом, она пробурчала:

– Ну, я это… Говорила же… Меня в десятый не взяли. У нас теперь гимназию сделали. Таких, как я, до девятого еще доучили, а дальше…

– А чем собираешься заняться?

– Ну, я это… Штукатуром буду, как мамка. Она уже с бригадиршей договорилася…

– А десять лет назад ты кем хотела стать?

Ее круглая физиономия сморщилась от усилия:

– Чего?

Клим терпеливо пояснил, стараясь смотреть на девочку как можно реже:

– В детстве каждый хочет заниматься чем-то значительным. Интересным. Стать артистом или моряком… Ты кем хотела быть?

– А, – Света в первый раз сделала попытку улыбнуться. – Я хотела… балериной.

Вернувшееся к Климу профессиональное самообладание позволило ему сдержать уже рванувшийся из горла возглас удивления.

– А почему передумала? – спокойно поинтересовался он.

– Так там дорого стало! Сначала бесплатно было, я и ходила… – она улыбнулась уже смелее. – У меня даже юбочка такая была… Ну знаете!

– Пачка, – подсказал Клим.

– Во, точно! А я уж забыла, как называется… И на этих… на пуантах я умела стоять… Бегать умела!

Он попытался представить эту девочку с густой влагой под носом и плохо прокрашенными волосами в зеркальном зале, делающей фуэте… И не смог. Клим не стал рассказывать нравоучительных историй о голливудских звездах, которые в юности работали официантами и судомойками, чтобы накопить денег на обучение, потому что в Светином случае было упущено самое главное – время. Балериной в шестнадцать лет не станешь. Если внутри нее и жила некогда маленькая танцовщица, то она, как у Андерсена, давно сгорела в пламени страстей, бушевавшем по их стране уже который год. Вместе с тысячами других детских надежд и желаний.

– Извини, Света, я должен идти, – неожиданно для себя сказал Клим и сам испугался: «Куда это я собрался?!»

– Ну ладно…

Она неуклюже выбралась из непривычного для нее кресла и пошла к порогу.

– Мы еще поговорим! – чувствуя себя предателем, пообещал Клим, впервые заметив, как девочка жалко выглядит в своих грязных кедах на босу ногу и потертой коротенькой юбке. Ему вдруг ясно увиделось, как она равнодушно и неумело отдавалась в том товарняке таким же сопливым и грязным мальчишкам, и вокруг тоже была такая же грязь, и внутри…

– Мы обязательно поговорим, – повторил он, сердясь на то, что не делает этого сейчас, но чувствуя, как важно вырваться отсюда и очиститься единственно известным ему способом.

Света обернулась, озадаченная его двойным обещанием, и неуверенно скривила рот:

– Да ладно… Я и не обиделася… Чего вам вообще на меня время тратить? Поважнее дела есть.

Он машинально отметил: «Заниженная самооценка» и строго произнес, понимая, что лжет каждым словом:

– Света, те дела ничуть не важнее тебя. Просто их нужно сделать прямо сейчас. Чтобы не упустить время… Ты уж прости меня, пожалуйста…

В ней вдруг словно отщелкнулось что-то, выпустив наружу потайной луч, и все лицо девочки вспыхнуло необыкновенным розоватым светом. «А у нее красивые глаза, – с удивлением обнаружил Клим, глядя в прояснившуюся зелень. – В такие глаза и влюбиться можно…»

Застенчиво улыбнувшись, Света произнесла напевно, совсем по-женски:

– У меня еще никто не просил прощения…

– Главное, чтоб не обижали, тогда и прощать не за что.

– Если б вот так просили, как вы, то пусть бы и обижали, – не согласилась она.

– Я вернусь через два часа, – пообещал Клим и засомневался: «А может, и раньше… Смотря как встретят…»

В ее взгляде вдруг проступило нечто следовательское:

– Вы на свидание собралися?

– Что?!

– Ну, я это… – тотчас смешалась она. – Нельзя такое спрашивать, да?

Клим решил сделать шаг к доверительности:

– Это нельзя назвать свиданием. Просто мне необходимо повидаться с одним человеком.

– С парнем, что ли? – ужаснулась Света. – Так вы… этот…

– Почему с парнем? – сам испугался Клим. – С женщиной.

Она сразу успокоилась:

– Так бы и сказали… А то – с человеком! Я уж подумала, что вы… Ну, этот! Я их боюся.

– А тебе-то чего их бояться? Ты же не мальчик! – Клим засмеялся, уже предугадывая, что их следующий разговор получится.

Окунув голову в плечики, Света с сомнением сказала:

– Сама не знаю. Страх берет, и все тут…

«Да все очень просто, – думал Клим, запирая кабинет и через служебный ход выбираясь на улицу. – Людям свойственно бояться всего, что неподвластно их пониманию. Разве мне сейчас не страшно? А все потому что я не могу объяснить себе, отчего родился этот сон… Я никогда не видел во сне ничего подобного. Чтоб было так подробно и ясно. Будто я и не спал… Может, вот так и сходят с ума? Что знаем об этом мы – изучившие теорию, но не познавшие ни одного настоящего видения? Разве когда я писал „Лягушку“, то не видел всех этих насекомых так же явно, как я вижу эту старуху с семечками или мальчишку на роликах? Это тоже из разряда „галлюцинаций воображения“… Флобер чувствовал привкус яда во рту, когда писал свой великий роман. Многие… многие переживали такие сенсориализованные представления. Кто же из актрис… Стрепетова? Ермолова? Вскрикнула от боли, читая „Первую любовь“. Ту сцену – с ударом хлыстом… Бог ты мой, и там ведь тоже была Зинаида! Но она другая… Совсем другая… Так о чем я?

Да, считается, что от болезненных галлюцинаций такие отличаются по степени произвольности. Но разве я видел какие-то фрагменты из моей пьесы только за письменным столом? Нет, они возникали сами собой, не спрашивая моего желания. Отличие – в насильственности. Да, это правда. Я хотел их. А больные чаще всего боятся своих видений. Хотят избавиться от них. Я же боюсь лишь одного – что их больше уже никогда не будет».

Но только на ступенях Дворца культуры Клим смог определенно сказать себе, что хочет написать еще одну пьесу. Хотя бы одну… И принял это как должное. Он не спрашивал себя, нужно ли это ему самому и для чего или будущая пьеса только повод видеться с Зиной. Пока Клим даже не знал, необходимо ли ему видеть ее и что из этого выйдет. Он просто шел на чей-то зов, то ли рожденный его сном, то ли звучавший и до этой ночи, хотя Клим его и не слышал.

«Хорошо, что сегодня я не в этом дурацком костюме», – наспех порадовался он, бегло осмотрев светлые брюки и белую тенниску. В фойе он снял летнюю бейсболку, повертел в руках и снова нахлобучил на голову. Уже подобравшись к самой двери, ведущей в зал, где Клим надеялся застать Зину, он вдруг растерялся: «А что я ей скажу? Господи, бежать надо отсюда, пока никто меня не увидел… Мало ли что может присниться! Я же врач. Я не должен этому поддаваться».

Он попятился от двери, но она внезапно распахнулась, и рассерженный Зинин голос прокричал куда-то в глубь зала:

– Здесь не мебельный салон!

Клим так и замер, захваченный врасплох, а она уже вышагнула к нему и с размаху хлопнула дверью. Сегодня ее волосы были собраны в хвост и болтались на макушке встрепанной метлой.

– А, Клим, – рассеянно произнесла Зина, еще не остыв, и прислушалась к происходящему в зале.

Не узнав своего голоса, Клим спросил:

– У вас репетиция?

– Как видите! – сердито бросила она и сунула руки в карманы джинсовых шортов. – Какая может быть репетиция, если без умолку звонит телефон и после каждой реплики приходится прерываться и выслушивать распоряжения по доставке мебели?! Я уже не могу этого выносить… Вы к Ивану?

– Нет, – честно признался Клим. – Он мне не нужен.

Не расслышав подтекста, Зина хмуро предложила:

– Пойдемте на воздух, пока я не взорвалась. Только не курите при мне, пожалуйста, я задыхаться начинаю.

– Я вообще не курю.

Чересчур бурно обрадовавшись этому, она весело воскликнула:

– Вот и хорошо! Поэтому от вас так приятно пахнет!

– От меня? – изумился Клим. Он никогда не пользовался одеколоном.

– Свежо! Вы такой светлый сегодня, – оглядев, одобрила Зина. – А вчера были темным и застенчивым.

Сбежав со ступеней, она потянулась всем телом, подставив лицо солнцу:

– Ох, как здесь хорошо! А мы сидим там в полутьме, как кроты…

– Что вы репетировали? – спросил он с невольной ревностью.

– Увы! – коротко отозвалась Зина.

– Что значит увы?

– Это значит, что мы репетировали не «Лягушку».

Клим с надеждой спросил:

– А она вам еще не надоела?

Бросив через плечо хитрый взгляд, Зина укоризненно пропела:

– Напрашиваетесь, сударь!

– Нет, я…

– Слушайте, Клим, сделайте доброе дело, – она повернулась и потупилась, как девочка. – Напишите для нас новую пьесу! Мы – маленький театр. Чтобы удержаться на плаву, нам нужно все время находить что-то необычное. Шекспира и Чехова все ставят… А ваша пьеса нам всем так понравилась! Правда, Клим! Пожалуйста…

Перекрикивая шум в ушах, он спросил:

– Про аиста?

– Почему про… Ну, можно и про аиста. Почему бы и нет? А кто этот аист? – она настороженно прищурилась. – Аисты ведь лягушками питаются…

Клим смутился еще больше:

– Нет, это я не к тому.

– А к чему? Откуда возник этот аист?

– Я видел сон, – выпалил он и едва удержался, чтобы не прижать руку к груди, в которой колотилось сердце.

У Зины вырвался смешок:

– Вещий?

– А это так смешно?

Ему вдруг стало обидно, хотя он понимал, что Зина не могла догадаться, что именно ему приснилось. Но Климу почудилось, что она все знает и смеется над ним.

– Нет, это не так уже смешно, – поспешно заверила Зина, заметив, как он изменился в лице. – Пойдемте под черемуху? У меня есть пакет, – она ловко выдернула его из заднего кармана шортов. – Он без рисунка. Мы его постелим, чтоб вы не испачкали брюки. А я не боюсь измазаться!

Хотя стирать белье приходилось ему, Клим мужественно заверил:

– Я тоже не боюсь.

– А вчера все повторяли «боюсь, боюсь», – поддразнила Зина и все же положила расправленный пакет на траву. – Садитесь, сударь. Вы же не можете идти к больным с зеленым, пардон, задом!

– Благодарю, сударыня, – ответил он тем же и подождал, пока она сама усядется.

Подобрав загорелые ноги, Зина с наслаждением втянула сладкий аромат и спросила:

– Значит, вам приснился аист?

– Нет, – выдавил Клим, заставляя себя поднять глаза.

– Вот те раз, – сказала она задумчиво. – А я так поняла… Тогда кто же вам снился?

Он произнес почти без голоса:

– Вы.

– Ох, Клим, не пугайте! – засмеялась она, нисколько не смутившись. – Надеюсь, это был не эротический сон?

Слегка приободренный тем, что Зина приняла его признание как нечто естественное, он весело ответил:

– Вы даже не представляете, насколько эротический!

– Ой-ой-ой! И мы были с вами, да?

– Ну конечно. А как же еще?

– Нет, ведь бывает во сне, что наблюдаешь со стороны…

– Нет, – сказал он, внезапно все отчетливо вспомнив.

Зина чуть вздрогнула, задетая пробежавшей внутри него волной. Немного подумав, она предостерегла:

– Только не рассказывайте мне.

– Почему? – сразу расстроился Клим, только теперь ясно поняв, что пришел именно затем, чтоб рассказать ей.

Медленно выпрямившись, она произнесла строгим голосом:

– Потому что это будет как бы запретным плодом, который мы поделили. А это нехорошо.

– Почему? – снова спросил он, уже понимая, что вообще напрасно здесь появился.

– Ну что вы как маленький, – сказала Зина с досадой. – Вы же все так хорошо чувствуете! Зачем спрашивать, если все и так как на ладони? Сказать вам открытым текстом?

Он покорно подтвердил:

– Скажите.

– Я не изменяю мужу, Клим, – она постаралась смягчить это голосом, но все равно вышло резко.

– Это я знал.

– Откуда? – удивилась Зина. – А, я что-то такое наговорила вам вчера… Об актрисах и прочем. Это у меня разговорная лихорадка была перед спектаклем…

Глядя на поблескивающий пушок ее смуглой руки, Клим покачал головой:

– Нет. Вы говорили мне это во сне.

– И вы поверили? – наклонившись, она перехватила его взгляд. – Клим… Но во сне ведь чего только не увидишь! Может, я еще что-нибудь вам наговорила…

Это прозвучало не вопросом, но Клим ответил:

– Да.

– Вот что делать, а? – Зина в отчаянии стукнула кулаком по запястью. – Так хочется узнать, что там происходило… Но ведь это скользкая дорожка, вы же понимаете?

– Да.

– Клим, ну что вы так смотрите?! Мне прямо нехорошо становится от такого взгляда.

– На вас нельзя смотреть по-другому.

Она нервно рассмеялась:

– Ну конечно! Вчера вы не так смотрели… мало ли что кому снится, Клим! Нельзя же все так серьезно воспринимать. В некоторых журналах пишут, что многим женщинам снится секс с кинозвездами. Наверняка и мужчинам тоже… Ну и что? Проснутся, вздохнут с сожалением и спокойно живут дальше.

– Я не хочу жить спокойно, – взволнованно сказал он то, что сам понял только в этот момент.

– Клим! О господи, отодвиньтесь от меня, или я вообще уйду!

– Нет, только не уходите…

Посмотрев на него с жалостью, Зина мягко спросила:

– Ну что с вами? Вы же взрослый человек! Драматург. Врач, если на то пошло… Вы же понимаете, что нельзя влюбиться в человека из-за одного только сна.

– Почему нельзя?

– Потому что так не бывает!

– Разве вы знаете все, что случается на свете?

Нахмурившись от нежелания соглашаться, Зина отрывисто ответила:

– Ну, не все! Но это же очевидно. У вас просто… Мои дети говорят: «Крыша поехала».

– Да, наверное, – согласился Клим. – И что же мне теперь делать?

Он попытался незаметно придвинуться ближе, но пакет предательски зашуршал, и Зина погрозила пальцем:

– Не подползайте! Что вы как мальчишка? Правда, вы такой смешной и серьезный одновременно… За вами так интересно наблюдать! У вас очень переменчивое лицо.

– А во сне вы сказали «хорошее», – печально отозвался он.

– Хорошее, – согласилась Зина. Потом всмотрелась еще раз долгим, внимательным взглядом и повторила: – Хорошее.

Пытаясь избавиться от неловкости, Клим предложил, запрокинув голову:

– Хотите веточку черемухи? Это волшебное дерево. Один его аромат убивает микробов.

Она рассеянно отозвалась:

– Не хочу. Я не люблю, когда ломают деревья и рвут цветы.

– Мы были за городом…

– В вашем сне? Все-таки вы пытаетесь втянуть меня в это! Нет, Клим, не нужно. Все равно у вас ничего не выйдет.

– Ну да, конечно, – огорченно признал он. – Куда мне… Я просто забыл, как выглядит ваш муж.

Покачав головой, Зина спокойно возразила:

– А дело совсем не в том, как он выглядит. Это как раз не главное…

– Он талантлив…

– Да нет же, Клим! Неужели вы не понимаете? Ведь понимаете! Главное, как я буду выглядеть в собственных глазах. Не для меня это все…

Он только кивнул, соглашаясь: действительно – не для нее. Это ему и нравилось.

– Я замуж вышла сразу после школы, – говорила Зина, горячась все больше, словно доказывала нечто недоказуемое. – И никаких романов у меня после не было, хоть я и актриса… Может, я динозавр в своем роде, не знаю. Но я по-другому не умею. И главное, не хочу!

– Понятно, – только и сказал Клим.

Легонько тронув его локтем, Зина сочувственно спросила:

– Ну что вы так расстроились? Ведь, согласитесь, не из-за чего! Совершенно.

Уже отчаявшись, он все же спросил:

– А вдруг это был вещий сон?

Она язвительно усмехнулась:

– Вы же считаете их психическим заболеванием! Значит, вам нужно подлечиться, вот и все. А! Я знаю, что вам нужно! – у нее радостно округлились глаза, и Климу внезапно вспомнился любимый игрушечный медвежонок Топтыжка. У него глаза были такими же блестящими и счастливыми. Клим до сих пор помнил, как любил его…

– Что? – спросил он голосом, выдававшим его согласие на что угодно.

– Поехали сегодня с нами! Клим, пожалуйста, не отказывайтесь!

– Поехали. А куда?

– Да недалеко, на природу. Мы едем всей труппой. Вы же тоже теперь наш!

– У меня нет машины, – слегка сник он.

Тем же ликующим тоном Зина сообщила:

– А мы не на машинах! На велосипедах. Это ведь гораздо интереснее!

– Я?! На велосипеде?!

– У нас и запасной есть! Один парень уехал к родителям в деревню, а велосипед его здесь. Ну пожалуйста, Клим, поехали с нами!

«Как я могу отказаться, если она так просит? – расстроенно подумал он. – Только я ведь сдохну на этом велосипеде, это точно…»

Он мрачно предупредил:

– Я лет двадцать не ездил.

– Ничего! Это же как плавать: если научился, уже не разучишься.

– Ладно, – мужественно сказал Клим. – Только трос захватите, вдруг меня вытягивать придется?

Легко засмеявшись, Зина оперлась о его плечо и встала, а он даже не успел как следует прочувствовать ее прикосновение. Стараясь не выглядеть неуклюжим, Клим тоже поднялся, незаметно оттолкнувшись от корявого ствола черемухи. Взяв смятый пакет, он неуверенно протянул его Зине.

– Не побрезгуете?

– Как можно? – насмешливо отозвалась она. – После такой бурной ночи! А она была бурной?

«Все-таки она думает об этом!» – обрадовался Клим и тихо сказал:

– Она была нежной. Самой лучшей…

У нее зябко дернулись плечи, будто ее обдало холодом, хотя Клим постарался вложить в эти слова как можно больше тепла. Испуганно взглянув на него, Зина быстро проговорила еще незнакомым Климу, умоляющим тоном:

– Не надо, не надо! Вы умеете околдовывать словами… я это сразу поняла, когда прочитала «Лягушку». Только не нужно этого со мной делать.

– Да я и не мастер красиво говорить, – с сожалением признался он. – Писать еще получается…

Она с сомнением качнула головой:

– Не знаю. То, как вы сейчас это сказали… Вы ведь не актер. Разве вы умеете играть?

– Боюсь, все люди это умеют… Кто лучше, кто хуже. Но я не играл.

– Я так и подумала.

– Кстати, это была не ночь.

– Что?

Клим двумя пальцами снял с ее разметавшихся волос невесомый кусочек коры и положил в карман. Зина удивленно проследила за его движением, и он вдруг увидел, что она краснеет.

– Это было днем. Мой сон…

– Значит, мы хорошо друг друга видели? – у нее уже горели мочки ушей, которые во сне он пощипывал губами и до сих пор отчетливо помнил это ощущение.

– Я видел, – поправил Клим, цепенея от забытой, а может, и неизведанной до сих пор нежности.

– Но я…

– Вы ведь этого не помните…

Несколько секунд она молчала, не отводя от его лица широко раскрытых глаз, потом сердито тряхнула головой, отгоняя наваждение:

– Я и не могу это помнить! Ведь этого не было, Клим!

– Не было, – покорно повторил он. – Я знаю, что не было… Но, может, будет?

– Вы поедете с нами? – так же сердито спросила Зина и, не дожидаясь его, пошла к дворцу, тяжело опиравшемуся на толстые гранитные колонны.

– Да! – крикнул Клим, не зная, идти ему за ней или оставаться на месте.

Даже не остановившись, она громко спросила:

– А ваша работа? А ваша жена?

– Теперь вы пытаетесь отговорить меня? Я все равно поеду, так и знайте!

Замедлив шаг, Зина повернулась и, отступая, улыбнулась ему:

– Так пойдемте! Я найду для вас подходящие шорты.

– Шорты? – всполошился Клим и, торопливо догнав ее, зашептал: – Зина, не выставляйте меня на посмешище! Подумайте, как я буду выглядеть в шортах!

– А что такого? – откровенно издеваясь, она сделала невинные глаза. – Вам что – девяносто лет?

– Но я…

Собравшись с духом, он со злостью выпалил:

– Наверное, вы думаете, что все мужчины выглядят без одежды как ваш Иван! А я не такой, что тут поделаешь? Мне самому стыдно!

– Я знаю, что вы не такой! – звонко выкрикнула она, разом заглушив его злость.

Убедившись, что он слегка успокоился, Зина уже мягче добавила:

– Простите меня, я совсем не собиралась выставлять вас на посмешище… И не заставила бы вас надеть шорты, если вы не хотите.

– Не хочу…

– Это само как-то прорвалось. Я испугалась…

– Чего? – на самом деле удивился Клим и серьезно заверил: – Нечего вам бояться.

– Есть чего. Я как-то слишком размякла, слушая вас… Я не должна была. Куда вы все время смотрите?

Не успев придумать ничего другого, Клим сознался:

– На ваши губы.

На этот раз ничего не запрещая, Зина осторожно тронула его руку:

– Я знаю, как вам тяжело. Не именно сейчас… Не из-за этого сна, а вообще… Живется… Так не надо делать, чтобы стало еще тяжелее.

– Вы всегда делаете все как надо?

– Стараюсь, – ответила она с вызовом, сразу уловив его иронию.

Пожав плечами, он без улыбки спросил:

– Вы действительно хотите, чтобы я с вами поехал? Зина, я не обижусь, если вы уже передумали. Это ваше право. И я все пойму…

– Нет, – сказала она, глядя на черемуху, которая замерла, точно прислушиваясь. – Я не собираюсь от вас бегать. Я ни в чем не виновата.

– Вы боитесь чувства вины? – спросил Клим с надеждой, потому что в таком случае у него еще оставался шанс.

Но Зина и тут не пошла на уступки:

– Не в этом дело, – твердо сказала она.

Совсем сникнув, Клим уныло спросил:

– Боюсь, тогда мне действительно незачем издеваться над собой. Я имею в виду эту поездку. Если дело даже не в этом, то никакой радости она мне не принесет…

Быстро глянув на него исподлобья, она усмехнулась:

– Вы опять боитесь?

У него радостно встрепенулось сердце, словно Зина не спросила его, а сказала: «А вы не бойтесь!»

– А если… остальные будут против?

– Иван? Он не будет против. Вы удивитесь, но вы ему очень понравились.

– Это чем же, интересно? – проворчал Клим, обнаружив, что это его почти оскорбило.

Она лукаво рассмеялась:

– Ну уж не знаю! У вас же такое лицо хорошее, вот вы всем и нравитесь.

Выпрашивая продолжения, он с ожиданием улыбнулся, но о себе Зина ничего не сказала. Только добавила озабоченным тоном:

– По-моему, он тоже рассчитывает, что вы для нас еще что-нибудь напишете… Клим, я ведь вас ничем не обидела? Вы от нас не отречетесь?

– Я не заставлю вас спать со мной ради общего дела, – оскорбленно заявил он.

– А я ради общего и не согласилась бы, – загадочно ответила она и прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Глава 8

Клим старательно отгонял все мысли, уверенный, что с пустой головой легче работать ногами. Мимо ушей с висков стекали струйки пота, и под тенниской уже было мокро, но он упорно давил поочередно на каждую педаль и делал это с такой силой, будто пытался тем самым подавить в себе того малодушного и трусливого человечка, который то и дело подавал голос: «Да плюнь ты на все! Брось эту глупую затею… Смешно ведь в сорок лет кататься на велосипеде! И главное – зачем?»

Ответа у него не было, но сдаваться Клим не собирался до тех пор, пока еще мог глотать раскалившийся воздух. Тот застревал в горле, не доходя до легких, и приходилось вдыхать часто, но так же неглубоко. Кроссовки, которые ему подыскали, сначала показались по размеру, а теперь жали ноги так, что большой палец уже казался расплющенным.

Чтобы не отстать окончательно, Клим цеплялся взглядом за метавшийся по ветру пучок длинных пепельных волос, похожий на струю дыма. Он повторял про себя, забывая, что не следует думать вообще ни о чем: «Дыма без огня не бывает… А есть ли он в ней – этот огонь? Мне его вовек не разжечь, это точно. Как мне в голову-то взбрело, что я вообще могу ей понравиться?»

За городом дорога стала ровнее, и Клим наконец отдышался и украдкой отер пот. Уже смелее взглянув на Зинину спину, туго обтянутую желтой майкой, он усмехнулся про себя:

«Лидер! За ней не угонишься…»

Только сейчас Клим припомнил, что она даже ни разу не обернулась, и со злостью сказал себе, что Зина попросту о нем забыла. Ей было приятно и весело ехать рядом с мужем, которому хватало дыхания еще и на то, чтобы болтать и смеяться. В отличие от жены, Иван то и дело оглядывался и кричал Климу что-нибудь подбадривающее или просто озорно подмигивал, приподнимая темные очки. Он, конечно, был в шортах, и Зине, наверное, нравилось посматривать, как работают его крепкие загорелые колени.

«Какого черта я потащился с ними?! – растравив себя, взвыл Клим. – Я и не раздеваясь выставил себя на посмешище. Поплелся за ней, как бездомный пес… Разве у меня нет дома? И разве меня там не ждут? Он был все это время. А у нее свой. И этого уже не изменишь…»

Ему вдруг до боли в мышцах захотелось узнать, что же они придумали бы там, в его сне, если б не зазвонил этот проклятый будильник? Клим ненавидел его всю жизнь, но был вынужден слушаться, как любой работающий человек, день которого уже начинается с подчинения чужой воле. Освободились бы они или нет? Он вспомнил, как Маша сотни раз доказывала ему, от бессилия выпучив ставшие водянистыми глаза, что – «Да я тебе говорю!» – умеет «заказывать» сны.

«А что, если попробовать? – похолодев от очевидного безумия этой затеи, подумал Клим. – Может быть, это своего рода самогипноз? Самовнушение. Или чудо? Да нет, какие уж тут чудеса… Странно, я так легко решился на это сейчас, а ведь ни разу за все эти годы даже мысленно не допускал, что Маша говорит правду. Почему так? Когда дело касается самого себя, человек принимает любую нелепость, любой абсурд. А в других малейшая странность кажется болезненной аномалией. Которую непременно нужно вытравить. Или вылечить – разница невелика!»

Ему пришел на ум мальчик, из бывших пациентов, который утверждал, что умеет читать мысли. Каждому он говорил: «Ты думаешь про секс», и почти все терялись, ведь ни один не мог сказать, что совсем об этом не думал. Клим определил у него параноидную форму шизофрении, а теперь запоздало засомневался: а что, если ребенок и вправду умел передвигать неодушевленные предметы и посылать мысли на расстояние? Мальчишка говорил об этом как о вполне естественных вещах, правда, продемонстрировать это ему так ни разу и не удалось. Но, может, как раз потому, что Клим не верил? Может, чтобы получилось, сбылось что-то самое сумасшедшее, нужно для начала поверить в это всем своим существом: душой, мозгом, каждой клеткой тела?

Он опять пристально посмотрел на смуглую Зинину шею, приоткрывшуюся от того, что ветер подул сзади и перебросил волосы на лицо. Продолжая вести одной рукой, она пыталась убрать их с глаз, но пряди выскальзывали и снова падали на лоб. Климу стало страшно от того, что Зина может сейчас упасть на какой-нибудь кочке, не справившись с управлением. Но ветер нехотя сменился и забрал чуть правее, откинув беспомощные волосы.

Они так ощутимо скользнули по его лицу – самые кончики сплетённых кос, – что Клим сам сильно вильнул, едва не задев ехавшего сзади Жоржика. Не заметив этого, Клим машинально оторвал от руля ладонь и потрогал щеку, словно на ней могли сохраниться несколько волосков. Велосипед бестолково заметался по дороге, потеряв уверенность, и Климу пришлось схватиться за руль. В этот момент Иван в очередной раз оглянулся, заметил его неловкий маневр и притормозил, что-то сказав Зине.

«Наверное, посетовал, что придется подтолкнуть этого неуклюжего медведя», – мрачно предположил Клим, упрямо глядя на дорогу, покато проскальзывающую под узкое колесо.

– Ну как, есть еще порох в пороховницах? – весело поинтересовался Иван, подобравшись поближе.

«Пошел к черту!» – огрызнулся Клим про себя.

Не дождавшись ответа, Иван спросил уже деловым тоном, какой, наверное, хорошо знали у него в салоне:

– Клим, вам нужен аванс, чтобы вы могли спокойно работать?

– Что это значит? – неприятно удивился он.

– Как что? Это мировая практика. Автор получает заказ и аванс…

– Какой еще заказ?

От предчувствия ловушки у Клима опять сбилось дыхание, но ему не хотелось, чтобы Иван заметил это, и он постарался не хватать воздух. От недостатка кислорода в голове зашумело, а дорога стала едва различимой, будто внезапно сгустились сумерки.

– На пьесу, – сквозь зубы пояснил Иван, заразившись его раздражением.

– Какую пьесу?

– Ну, началась комедия! На новую, естественно, не на «Лягушку» же!

– А с ней уже покончено?

Иван посмотрел на него повнимательней и уже без злости протянул:

– Так вот в чем дело… Нет, Клим, что вы придумываете? Ваша пьеса не однодневка. Наверное, потому что вы построили ее на аллегориях. Зрителям это нравится, – он заразительно хохотнул. – Они кажутся себе умнее, когда смотрят такие пьесы. Ну и мы себе тоже от того, что в них играем. Нам нравится ваша пьеса, Клим! Вы уж нам все-таки не изменяйте по возможности…

– В каком смысле? – отвлекшись, он был застигнут этими словами врасплох.

– В прямом! Не бегайте по другим театрам. Там еще пока гонорара дождетесь, а я исправно плачу. Вы довольны нашими отношениями?

«Это звучит как злая, двусмысленная шутка… Только он этого, к счастью, не подозревает…»

– Доволен, – сухо ответил Клим, продолжая буравить дорогу взглядом.

– А пьесу напишете?

Клим с отчаянием вскричал про себя: «Да он издевается! Я уже еле дышу, а он заставляет меня разговаривать…»

Зинин голос долетел до него, как тот самый спасительный трос, который он просил ее взять с собой:

– Иван, иди сюда!

– Пардон! Меня требует моя Прекрасная Дама. – Иван театрально откланялся и налег на педали.

«Его дама, – покорно повторил Клим. – Конечно, его… Обо мне и речи нет. И быть не может! Разве я соперник такому… Господи, почему он даже сейчас не снял свою распроклятую цепь?!»

Пыхтевший позади него Жоржик ухитрился догнать Клима и пристроился справа, поближе к обочине.

– Только молчи! – взмолился Клим, чувствуя, что мальчику не стыдно признаться. – Я уже подыхаю…

– Сейчас опять ровно пойдет, – шумно отдуваясь после каждого слова, сообщил Жоржик.

Клим только промычал что-то.

– Скоро приедем… Зато назад классно покатимся – с ветерком!

«Отцу подражает, – отметил Клим. – Все правильно. А кому же еще? На шестнадцатилетие Иван подарит ему золотую цепь толщиной с палец».

Вскоре подъем и вправду закончился, и Климу удалось наконец оглядеться. Поля были похожи на лоскутное желто-зеленое одеяло, причем все разноцветные части были разной формы и размеров. «Странно здесь нарезают наделы», – поверхностно удивился Клим, но в этот момент увидел дерево. Он резко выпрямился, потрясенный, и случайно нажал на тормоз.

– Вы что? – мальчик тоже остановился.

– Зина! – закричал Клим, не сумев с собой справиться.

Она оглянулась и, не спеша развернувшись, подъехала к нему.

– Что случилось? – Зина спрыгнула на землю и сгибом локтя отерла раскрасневшееся лицо.

– Смотрите! – от волнения у Клима опять сбилось дыхание. – Да вон же! Та сосна!

– Ну и что?

– Баба-Яга застряла, – пробормотал он, не зная, куда деться от стыда за свою нелепую выходку.

Всмотревшись, Зина рассмеялась:

– А точно! Надо же, я и не заметила. У вас цепкий взгляд, Клим!

– Я уже видел ее…

Зина сразу перестала улыбаться. Еще раз посмотрев на сосну, она пристально оглядела золотистые поля и тихо спросила, не повернувшись:

– Во сне?

И быстро обернулась к нему. Клим медленно наклонил голову, продолжая смотреть на нее исподлобья.

– Так это здесь было? Вы правду говорите? Но вы же здесь никогда не бывали? Как же это место могло вам присниться?! Вы сочиняете на ходу!

Она резко надавила поднятую педаль и покатила вперед, уже в движении усевшись в седло. Проводив Зину взглядом, он твердо сказал себе: «Перестань ее дергать! Она ничего этого не видела и не помнит. Это был твой сон. Сам и расхлебывай».

– Смотрите, хищник! – восторженно крикнул Жоржик, снова пристроившись к Климу.

– Высматривает маленьких мальчиков, – пошутил он, сглатывая тоску, которая поднималась к горлу снова и снова.

Жоржик обиделся:

– Какой же я маленький? Мне уже одиннадцать. Думаете, я глупый?

– Нет, не думаю, – удивился Клим.

Загадочно сузив черные глаза, мальчик нараспев спросил:

– А вот вы знаете, кто самый-самый первый оказался в Америке?

– Сибиряки, – не задумываясь, ответил Клим.

От изумления Жоржик даже приостановился.

– Кто-кто?

– Племена, жившие в бассейне реки Русь. Нынешней Лены… По крайней мере, есть такая версия. В языке американских индейцев обнаружено много общих корней с языком тех племен. Интересно, правда?

– Интересно, – по слогам произнес Жоржик и разочарованно признался: – А я так всех проверяю… Ну, вроде теста. И все отвечают: Колумб. Или Америго Веспуччи. А я заготовил ответ про викингов.

Клим поспешил утешить:

– Но они ведь все равно лет на пятьсот раньше Колумба там оказались.

– А про эти сибирские племена вы где прочитали? Это какие-нибудь новые открытия, да? Ой, я про это люблю читать! Дадите мне?

– Да пожалуйста, – охотно согласился Клим. – Только я так сразу и не вспомню, где читал… Надо поискать… Но я найду, ты не волнуйся.

Он усмехнулся про себя, подумав, что цепляется за любую ниточку – за корягу на дереве, за любопытство ребенка – лишь бы только привязать к себе женщину, которой вчера утром даже не знал. Это было и смешно, и глупо, но как посмеяться над этой глупостью – Клим не знал.

– А у вас много книг? – с жадностью спросил Жоржик. Глаза его так и сияли от близости еще не изведанной радости, которую таят в себе непрочитанные книги. – А можно я к вам приду? Я шуметь не буду!

– Можешь шуметь сколько угодно, – позволил Клим. – У меня такая тишина в доме, что уши закладывает.

От восторга мальчик поставил велосипед на дыбы и звонко выкрикнул:

– Так у вас свой дом? Вот здорово!

Климу стало неприятно его огорчать, но деваться было некуда:

– Нет. У меня обычная квартира. И даже не большая. Это я по деревенской привычке так говорю.

– Вы деревенский? – у Жоржика изумленно округлились глаза, и Клим даже дышать на миг перестал от того, как мальчик стал похож на мать.

– Крутогорские мы, – степенно, по-мужицки ответил Клим, насмешив его.

– А в деревне интересно?

– Тебе, наверное, интересно было бы, – чуть подумав, предположил Клим. – В детстве я о городе и слышать не хотел. Тогда мне ничего, кроме свободы, и не хотелось. А потом нужно было поступать в институт… Пришлось уехать. Так и остался здесь. Женился.

Жоржик с испугом спросил:

– Так у вас жена есть? А она какая? Она разрешит мне к вам приходить?

– Она и не заметит, что ты пришел, – выжав улыбку, сказал он. – У нее со здоровьем… не все в порядке, она спит целыми днями. Ну, иногда, конечно, просыпается… Но ты ее не бойся, она безобидная.

«Так что же я решил бы насчет Маши в своем сне?» – его опять охватила досада на то, что уже никогда не удастся этого узнать.

– А почему она спит? У нее что – сонная болезнь? Я читал, от чего она бывает. Это когда в кровь человека попадают… – Жоржик вобрал побольше воздуха и старательно выговорил: – Трипаносомы.

– Жгутиконосцы, – машинально подхватил Клим, потом оборвал себя. – Нет, у моей жены совсем другая болезнь. Хотя, может, в ее кровь тоже кто-нибудь забрался…

Жоржик догадливо предположил:

– Про это и говорить не хочется, да?

– Это почему же ты так решил?

– Ну… У вас такое лицо стало…

– Боюсь, что ты прав. Про это говорить мне не очень хочется… А откуда ты узнал про сонную болезнь?

Пытаясь вспомнить, мальчик наморщил лоб, как делала Зина:

– В какой-то книжке название встретилось… А потом я в энциклопедии нашел. Мама нам уже несколько купила. А папа говорит, что это – лишняя трата денег. Вот в театр билет купить – это не жалко, а почитать и в библиотеке можно.

– Можно очень многое упустить, если книги нет у тебя под рукой, – не согласился Клим, избегая обсуждать поступки Ивана, хотя понимал, что косвенно все равно выступает против него. – Я сегодня еще раз убедился, как страшно потерять время. Если тебе очень хочется чего-то, а ты не сделаешь этого немедленно, то твое желание может уже никогда не исполниться. Так и с книгой… Тебе захотелось прочитать о чем-то, а сбегать в библиотеку некогда. И все… Ты можешь уже никогда этого не узнать. Некоторые советуют не торопить события, а мне кажется, что нужно спешить жить. Ведь никто не знает, для кого из нас наступит завтрашний день, а для кого и нет. Нужно все успеть сегодня…

Он поймал себя на том, что говорит уже не для мальчика, но тот слушал его так внимательно, что Клим с благодарностью улыбнулся. «Ты все же провел положенную беседу, – язвительно сказал он себе. – Хоть и вкратце, и с другим ребенком…»

Когда Клим замолчал, мальчик с заметной гордостью сообщил:

– А я время не теряю! Я уже все эти энциклопедии прочитал. По биологии самая интересная! Знаете, каким словом она заканчивается?

– Словом? Ты помнишь последнее слово?

Жоржик радостно кивнул, вытаращив блестящие «топтыжкины» глаза:

– Грязный!

– Почему «грязный»?

– А там в конце про шимпанзе написано, которых учили языку глухонемых. Так они, чтобы ругаться, выбрали это слово. Грязный!

– А почему ты это запомнил?

– Не знаю, – весело крикнул мальчик. – Смешно!

«Ты сам смешной, – с нежностью подумал Клим, поглядывая, как замелькала впереди полосатая футболка мальчика. – Давно я таких детей не встречал…»

Он спохватился, что обещал Свете вернуться, и признал, что уже тогда подозревал, что обещания не выполнит. Словно предчувствовал, что Зина позовет его куда-то… Все равно куда! И он помчится, из последних сил перебирая ногами, давно отвыкшими от нагрузок, и хватая воздух, которого становится все меньше и меньше…

Клим подозревал, что завтра с трудом сможет передвигаться, потому что тело превратится в орган боли, в котором у каждой мышцы своя тема. Но все это, как говорила Зина в его сне, было неважно. Желтый цвет ее майки впереди – вот что важно. Цвет еще не разрешающий, но уже подающий надежду. Заставляющий собрать все силы для рывка, который, как и каждый наш день, может оказаться последним. И Клим чувствовал, что готов отдать эти оставшиеся для жизни силы, даже если будет точно знать: новых уже не появится. Но ради этого желтого света впереди их было не жаль…

Он понимал, что Зине могут оказаться и не нужны его смешные жертвы в виде мокрой от пота спины, дрожащих от напряжения ног. Она уже нашла своего принца и поселилась с ним во дворце. Каждая современная девчонка именно о таком мечтает – белозубом, сильном, с золотой цепью на загорелой шее… Кому нужен лысеющий, толстеющий врач с больной женой и квартирой в деревянном бараке?

– Прибыли! – звучный голос Ивана пробудил его, как неожиданный порыв ветра.

Клим тяжело соскочил на землю, даже не нажав на тормоз, потому что скорость уже была символической. Ему хотелось зашвырнуть велосипед в канаву, поросшую полынью, и самому свалиться туда же, чтоб до самого вечера лежать там, ни о чем не думая, вдыхать всей грудью горьковатую свежесть и следить, как перемещается по небу желтый свет.

Он вдруг заметил, что Зина смотрит в его сторону, и ее взгляд показался ему сочувственным. Не испытывая при этом ни малейшего удовольствия, Клим попытался увидеть себя ее глазами и не удержался от того, чтобы не поморщиться, представив блестящее от пота красное лицо с побледневшими губами и прилипшие ко лбу волосы. Увидев это, он с беспощадной ясностью понял: сейчас происходит самое страшное для него – он кажется ей жалким. Что он ни сделал бы после, сколько пьес ни написал бы… Да хоть горы свернул бы! Зина уже запомнит его таким – обессилевшим, почти старым, трясущимся от усталости…

«Ну и черт с вами со всеми!» – он вскинул голову, чтобы не расплакаться от унижения и не пасть в ее глазах еще ниже.

Зина удивленно приподняла не очень темные, в тон волосам, брови и отвернулась.

Ее сын уже с воплями скакал по маленькой поляне среди берез, одна из которых почему-то оказалась плакучей. Остальным до ее печали не было никакого дела, ведь впереди было лето, и солнце, и теплые дожди, а значит, для грусти просто не находилось ни малейшего повода. И деревья хорошо это чувствовали.

«А ведь они совершенно правы, – внезапно успокоился Клим и, положив велосипед, подошел к этим мудрым деревьям. – Надо радоваться тому, что жизнь дает нам, ведь всегда может стать еще хуже. Я сам изо дня в день внушаю это своим подросткам, а тут вдруг забыл… Что случилось плохого? Я не развил космической скорости? А кто от меня этого ожидал? Ее я предупредил, что не подходил к велосипеду лет двадцать… А Ивану даже приятно было выглядеть на моем фоне таким молодцом! Остальные-то держались ничуть не хуже, чем он… Может, он мне еще и спасибо скажет…»

Решив не участвовать в сооружении общего стола, Клим уселся под березу, показавшуюся ему самой веселой изо всех, чтобы хоть слегка подпитаться ее светящейся энергией. На солнце береста была так ослепительна, что резало глаза. Клим счастливо жмурился, слушая простенькие песенки кузнечиков, и нехотя отгонял мух. Ему хотелось свернуться клубком, как он любил делать в детстве, и попытаться вызвать тот же сон. Клим отказывался слушать врача, столько лет одерживающего в нем верх над человеком, который и сейчас твердил, что нелепо заниматься такой ерундой. «С твоими-то специальными познаниями!»

«А вот буду! – строптиво отзывался Клим. – Я целую жизнь только тебя и слушался…»

Вприпрыжку подбежавший Жоржик растянулся рядом на животе и, болтая в воздухе босыми пятками, возбужденно спросил:

– Березовый сок будем пить?

– Поздно, – лениво отозвался Клим. – Вот это мы с тобой уже не успели… В апреле надо было.

– Жалко!

– Ладно, переживем, в нем все равно один сахар…

Подскочив, мальчик возмущенно вытаращил глаза:

– Как это? А витамины?

– Да нет там ничего.

– А зачем же его пьют?

Загорелый лоб опять напряженно сморщился, и на этот раз Клим провел по нему пальцем:

– А зачем такую гармошку собрал?

– А что? Я морщин не боюсь! Так зачем?

– Наверное, думают, что природный сок обладает чудодейственной силой. Но это не так.

– А вдруг так?

Клим добродушно подтолкнул его:

– Попробуй, если не терпится. Вдруг назад ты вернешься настоящим богатырем…

– Ну чего вы смеетесь?!

– Косая сажень в плечах, кулаки размером с голову…

Снисходительно фыркнув, Жоржик озабоченно проговорил:

– Я Петьку напоил бы. Он у нас совсем чахлый… Вы видели, как его папа со сцены за ногу уносит?

– Не видел, – ему представился обвисший мягкий хохолок, и сердце отчего-то тоскливо заныло.

– Ой, это «коронка»! Вы бы знали, что в зале творится! Зрители прямо визжат.

– А где он сейчас? – он так ясно увидел светлые реснички малыша и его готовый к улыбке, раскрытый в ожидании ротик, что пришлось зажмуриться, чтобы это видение ушло.

Вытянув зубами колосок из травяных ножен, Жоржик с сожалением вздохнул:

– Дома, с Тонькой. Она у нас малость дикая, не любит со всеми ездить. Только если семьей. А вот театр – это разве не семья? Я так привык ко всем. Жалко, что мы не целые дни вместе – они же все работают где-нибудь… А если на репетиции хоть кого-нибудь из них нет, уже скучно. Вон Володя уехал… Это вы на его велике ехали! Уже не то без него…

Слушая его, Клим безотчетно следил за тем, как Зина режет вытянутые красные помидоры, раскладывает пучки зеленого лука, встряхивает слежавшуюся соль. Она ни разу не посмотрела на него, но Климу почему-то казалось, что она хорошо чувствует его взгляд. В ее движениях ему виделась какая-то рассеянная плавность, будто Зина очень старалась быть естественной, но при этом не могла забыть о том, что на нее смотрят, и это ее слегка сковывало. И скованность эта все нарастала, уже откровенно мешая ей, потому что Зина наконец не выдержала.

Резко обернувшись, она требовательно крикнула, прикрывшись от солнца рукой, в которой держала нож:

– Клим, вы можете мне помочь?

Он быстро нашел глазами Ивана, который, собрав вокруг себя других артистов, играл волейбольным мячом. Потрепав размякшего от усталости мальчика, Клим поднялся и пошел к ней, заботясь только о том, как бы не побежать.

«Сорок один год я прожил, не подозревая о ее существовании, а теперь, как собака, несусь по первому зову! Автор пьесы и актриса… Это уже было. Было. И ничего хорошего из этого не вышло…»

– Клим, ну что вы все время так смотрите? – с упреком сказала Зина, когда он приблизился достаточно, чтобы никто другой их не услышал.

Клим сразу сник, хотя и не предполагал, что Зина зовет его, чтобы сказать какие-нибудь добрые слова.

– А как я смотрю?

– Вы знаете как! Такими тоскливыми глазами, будто я вас смертельно обидела! Но я ведь вас не обижала, правда?

– Вы уже спрашивали, – внезапно и вправду ощутив обиду, холодно отозвался Клим. – Ничем вы меня не обидели. Даже штаны, слава богу, оставили!

Она неестественно рассмеялась:

– Поможете мне?

– А что нужно сделать?

– Открыть пиво. Справитесь?

– А зачем его заранее открывать? Выдохнется.

– А мы уже садимся, – Зина сунула в детский ранец освободившийся мешочек и придирчиво оглядела стол. – Вы где сядете?

У него вырвалось:

– А вы?

– Клим, у меня кусок в горле застрянет, если вы будете смотреть на меня так же, как только что…

Он ловко нашелся:

– Тогда садитесь рядом!

– А вы хитрец, сударь! – она покачала головой, морща рот, чтобы не улыбнуться, но не справилась с собой и рассмеялась, замотав головой.

Оглянувшись на остальных, Зина протянула ему консервный нож и шепотом спросила:

– Так это действительно то самое место?

– Ну, не совсем… Это было чуть подальше, за логом.

– А где вы видите лог? – она недоверчиво посмотрела на Клима, потом медленно обвела взглядом прореженный деревьями горизонт.

– Вон там лог, – протянув руку поверх ее плеча, указал подобравшийся сзади Иван. – А вы уже бывали здесь, Клим? Я так понял, что вы не знаете дороги. Скрытный вы малый…

– Я никогда здесь не был, – сказал он прежде, чем понял, что угодил в ловушку.

Забрав у него нож, Иван подхватил бутылку пива и ловко отщелкнул крышку.

– Откуда же вам известно, что здесь имеется лог?

– Мне даже известно, что там имеются змеи.

– О! Да не ясновидением ли вы обладаете, дорогой доктор?

– Змеи? – испуганно переспросила Зина и взглянула на сына, до сих пор валявшегося на траве.

Клим продолжил только им двоим понятный разговор:

– По крайней мере пара гадюк там была… Но их убили, не бойтесь.

Сделав несколько громких глотков прямо из горлышка, Иван весело признался:

– Ничего не понял! Вечно у вас какие-то тайны, Клим! И вечно какая-то живность вокруг – лягушки, змеи…

– Их выпустил в мир аист.

– Что-что? Это какая-то легенда? – заинтересовался Иван и снова жадно глотнул пива.

Коротко взглянув на Зину, которая слушала его с болезненным напряжением, Клим сдержанно подтвердил:

– Легенда. Считается, что Бог доверил человеку мешок со всякой нечистью – змеями, пауками, червями… И велел отнести на высокую гору, чтобы тем самым навсегда очистить от них мир. А человека так одолело любопытство, что он не удержался и по дороге мешок развязал…

Иван беспечно закончил за него:

– И эти гады расползлись по всему белому свету! Ну, я могу его понять… Я бы тоже засунул туда нос, уж непременно. Где вы такое вычитали, Клим?

– А при чем здесь аист? – не слушая мужа, спросила Зина.

– Того человека Бог в наказание превратил в аиста, чтобы он пожирал гадов, которых сам выпустил на волю.

Отбросив бутылку в кусты, Иван насмешливо протянул и сам потягиваясь:

– Веселенькая сказочка…

– Жорка, подбери, пожалуйста, бутылку! – крикнула Зина, сердито взглянув на мужа. – Положи ее в ранец…

– А вы знаете, что в деревнях аистов часто называют Иванами? – спросил Клим.

– А я себя называл аистом! – нисколько не рассердившись, подхватил тот. – Детишек таскаю женке одного за другим!

– А еще считается, что семейные пары аистов неразлучны, – Клим уже начал получать удовольствие, издеваясь над собой.

Крепко обхватив жену за шею, Иван громко чмокнул ее в щеку и довольно произнес:

– И это про нас!

– А откуда взялось это поверье, будто бы именно аист приносит детей? – поинтересовалась Зина, удобно положив голову на плечо мужа.

С усилием сглотнув, Клим предположил:

– Наверное, это связано с фаллической символикой его клюва.

– О, мне это нравится! – засмеялся Иван.

– У славян на Благовещенье парни наряжались аистами, бегали за девушками и клевали их.

Зина скорчила гримаску:

– Я себе представляю…

– Я тебе представлю! – пригрозил Иван. – Моего клюва не хватает?

Клим выдал остаток познаний:

– Говорят еще, что аист может покончить с собой из ревности.

Не поведя бровью, Иван заверил:

– А вот это уже не про меня. Я, может, и не семи пядей во лбу, но не такой дурак, это точно.

– А дураки этого и не делают, – неожиданно холодно заключила Зина.

Но Иван, похоже, и не услышал ее. Вскользь взглянув на Клима, он снова надел темные очки, хотя солнце уже не било в глаза, и озабоченно проговорил:

– Может, сейчас и неподходящий момент… А может, самый подходящий…

«Так, началось», – Клим даже испытал облегчение, потому что все равно ждал этого разговора. Выскользнув из-под руки мужа, Зина отошла в сторону и, присев, стала натягивать расстеленную на траве клеенку.

Лучезарно улыбнувшись, Иван проговорил, приятно понизив голос:

– Клим, я ведь еще ни с кем вас не познакомил, хотя вы уже наш человек.

– Что значит ваш человек? – угрюмо поинтересовался Клим.

– Мы сроднились с вашей «Лягушкой», – он снова щедро блеснул улыбкой. – Мы теперь вроде как в одном болоте.

Клим упрямо отверг:

– Нет уж! Я ни в какое болото не собираюсь.

Он подумал, как же ему повезло подслушать тот разговор на лестнице. Иначе сейчас он наверняка развесил бы уши, размяк и потом уже просто не смог бы отказать Ивану. Зацепив пальцем, тот приспустил очки и внимательно посмотрел на Клима поверх темных овалов.

– Ну хорошо, – согласился он. – Я неудачно выразился. Язык мой – враг мой. Так, Клим?

Он промолчал, ожидая продолжения. В светлых глазах Ивана промелькнуло что-то, похожее на смятение, но заговорил он прежним веселым голосом:

– Я имел в виду, что все мы как одна семья. И артисты, и люди, которые нам… помогают. Вы тоже здорово помогли нам, Клим!

– Ну ладно, – оборвал Клим, которому уже стало неловко за него. – Насчет вашей семьи я уже все понял. А от меня вы чего хотите?

– А вы уверены, что я непременно чего-то хочу от вас? – медленно процедил Иван, не спуская с него глаз.

– И боюсь, что я окажусь прав!

– А вы не бойтесь! Смелого пуля боится… Клим, вы действительно правы. Нам опять нужна ваша помощь.

Клим невозмутимо уточнил:

– Речь идет о новой пьесе?

– Нет. О пьесе мы еще поговорим… Но сейчас я нуждаюсь в помощи врача, а не драматурга.

Наверняка зная, что может себе это позволить, Клим насмешливо сказал:

– Вы выглядите слишком здоровым человеком, чтобы нуждаться в помощи врача.

– Ну, это как сказать, – уклончиво ответил Иван и смущенным жестом взъерошил свои яркие волосы. – Честно говоря, теперь мое здоровье в ваших руках.

«Черт! – испугался Клим. – Неужели ему угрожают? Может, я не все слышал?»

Иван осторожно взял его под локоть, чего Клим терпеть не мог, и медленно повел вокруг стола:

– Понимаете, сын моего друга попал в совершенно дерьмовую историю. Положа руку на сердце, этот парень – полный кретин! Но чтобы это доказать, нужно заключение специалиста. Врача. Вы же не хуже меня знаете, какой у нас кругом формализм!

– Нет, – коротко сказал Клим, глядя на потемневшую траву под ногами.

Словно не веря своим ушам, Иван удивленно переспросил:

– Нет?

– Нет.

– Клим, может, я невнятно объяснил… Такие услуги хорошо оплачиваются. Очень хорошо.

– Догадываюсь. Но с этим не ко мне.

– Почему?

Ему даже стало смешно от того, что для Ивана естественная порядочность нуждалась в оправдании.

– Просто я такими вещами не занимаюсь.

Хмыкнув, Иван укоризненно посоветовал:

– Ну, вы из себя святого-то не изображайте! Все врачи этим занимаются.

– Может быть. Я не знаю. Я никогда не обсуждал этого с коллегами.

– Клим, вы что, действительно никогда не делали ничего подобного? – было заметно, что Иван не может поверить совершенно искренне.

Внезапно ощутив неловкость, будто в сорок один год он признавался в своей девственности, Клим скованно усмехнулся:

– Боюсь, что не делал…

– Да вы просто ископаемое какое-то!

– Ну, может быть…

– Давайте попозже вернемся к этому разговору, – решил за него Иван и, легко нагнувшись, подхватил бутылку. – Сейчас вот выпьем, расслабимся…

– Выпьем, – согласился Клим. – Но говорить об этом больше не стоит.

Пренебрежительно махнув рукой, Иван засмеялся, красиво поблескивая зубами:

– Я понял! Я ведь вам сумму не назвал!

– Можете не стараться. Ничего не выйдет.

– Но я все-таки попробую!

– Ты же слышал, что он тебе сказал, – беззвучно приблизившись, Зина встала сбоку от обоих, как опытный рефери, готовый вмешаться в любую секунду.

Даже не взглянув на нее, Иван холодно отрезал:

– А ты лучше не вмешивайся. Режь свои помидоры. Жрать хочется.

– Я уже все нарезала. Оставь его в покое! Он же сказал тебе, что не собирается лезть в эту грязь!

– Еще один чистюля? – сквозь зубы спросил Иван и едко усмехнулся. – Надеетесь таким и остаться? Но это у вас вряд ли выйдет, господин драматург! Все равно замажетесь… Чем-нибудь да замажетесь. Что вы так смотрите? Вот мне нужны деньги на следующую постановку, так я говно за ними готов выскребать, лишь бы помогли. Не осталось в наше время чистеньких, ясно вам?

Внезапно вспомнив, Клим улыбнулся:

– А знаете, какое слово изо всех человеческих выбрали в качестве ругательства шимпанзе? Грязный. Смешно, правда? Грязный…

Глава 9

Остальное Клим помнил, как принято говорить, «как в тумане». Хотя туман предполагает поглощение всех деталей и затушевывает любые впечатления, а Клим некоторые вещи помнил удивительно ясно. Особенно отчетливо ему запомнилось, как растянулось во времени не значившее ничего особенного удивление: «Почему я захмелел с трех глотков?»

Он все пытался спросить об этом у Зины, сохраняя в памяти уверенность, что она должна знать ответы на все вопросы. Но Иван все время мешал ему заговорить с ней, отвлекая какими-то пустяками, которые сразу же выпадали из памяти. Зато хорошо запомнилась его ухмылка: «Так ты напишешь для меня пьесу про аиста?»

Клим все порывался выяснить, кто дал право этому красавцу с тяжелой цепью говорить ему «ты», но каждый раз что-нибудь сбивало его – то подливали пива, то сам Иван вдруг начинал кричать:

– Последний сезон! Я говорю вам: последний сезон я терплю это полулегальное существование! Двадцать первый век мы встретим в качестве профессионального театра. Я уже прощупываю почву.

Клима почему-то смешило это выражение, и он уже весь трясся от беззвучного смеха, чувствуя плечом, что Зина тоже посмеивается. Иван перегибался через него и говорил как бы жене, но обращаясь к обоим:

– А те, кто ржет больше всех, потом еще извиняться прибегут!

От этих слов у Клима случилась истерика, и он закрыл руками лицо, пытаясь сдержать всхлипы. Зина же захохотала в голос, и он с радостью отметил, что она тоже захмелела, и, может быть, даже, как он сам, не столько от пива, которое, правда, было крепким, сколько от близости с человеком, с которым была пережита настоящая близость. Пусть только одним из них, разве это может иметь значение, когда все уже рассказано, а значит, поделено на двоих?

В те минуты Клим даже не допускал сомнений в том, что Зина успела прожить в воображении то, что испытал он… По сути, тоже в воображении. Кто виноват, что у обоих оно оказалось слишком сильным? Зина уже не могла не знать и про лог, и про березу, по которой бегала, не боясь зацепиться косами, и про черную старуху на сосне… И главное – она не могла не помнить своих горьких слов о том, что так же почернеет без него…

Кто-то хрипло прокричал, перекрывая голосом остальных:

– Профессиональный театр – это зомби! Ходячий мертвец. Сейчас профессионализм требуется только ремесленникам. Да не сейчас, а всегда! А искусство… Настоящее искусство, а не всякая дешевая жвачка, всегда создавалось любителями. Вспомните!

– Кто это? – шепотом спросил Клим у Зины. – Он играл Муравья… Какой не по размерам умный!

Они оба опять затряслись от смеха, и Клим с замиранием подумал, что они в первый раз так прижались друг к другу. Он тотчас сказал еще что-то смешное, лишь бы она не отклонилась. Скорее всего, Зина отлично поняла его уловку, но не протестовала, вот что было главным. Клим готов был острить хоть всю ночь, в подпитии это всегда лучше ему удавалось, только вот Иван не собирался уступать ему жену на целую ночь.

– Хочешь самодеятельности? – проорал он у Клима над ухом. – Вот Зиночка с тобой согласится. Она и для одного зрителя в сельском клубе готова играть.

– А? – очнулась она и, словно внезапно протрезвев, отпрянула от Клима. – Что ты сказал?

– Ты уснула? – грубо спросил Иван.

– Нет. Почему? Я просто задумалась…

– Ты? Задумалась?

Зина резко подалась вперед, чтобы видеть его:

– Я что, дура, по-твоему?

Не готовый к такому напору, Иван миролюбиво разулыбался и тоже заглянул к ней через Клима:

– Хороший актер и должен быть дураком.

– Это Табаков сказал, а не ты, – холодно напомнила она.

– А кстати, – вовремя вмешался совсем молоденький артист, которого Клим не помнил по спектаклю, – я вам рассказывал, что в Москве познакомился с одним парнем из «Табакерки»?

– Да уж раз десять! – насмешливо отозвался кто-то.

«Это из-за меня, – удрученно подумал Клим, глядя на красные лодочки, нарезанные Зиной. – Он злится, что я уселся между ними… Я не должен был… Нет. Только не осложнять ей жизнь…»

Он потихоньку отполз назад и с трудом поднялся на ноги. Березы пьяно покачивались у него перед глазами, но Клим шел к ним, не опасаясь, как к старым, насквозь знакомым подружкам, перед которыми нечего стесняться. Он добрел до ближайшей, уже не различая – веселая она или поникшая, да и сумерки затушевали это различие, которое на самом деле не столь и велико.

Стараясь не свалиться, Клим медленно осел на траву и с наслаждением прижался затылком к прохладной коре. Сиреневые, по-шагаловски вытянутые и плоские облака скользили поверх макушки красного солнца, тоже осевшего на землю.

«Пьяное, красномордое солнце», – он опять беззвучно захохотал и принялся развивать про себя эту мысль. Над самой головой облака были совсем другими. Климу показалось, что таких розовых и пухлых, как сладкая вата, он не видел с самого детства.

Побежавшая назад пленка неслась все стремительнее, и у Клима от скорости уже закружилась голова, как вдруг все замерло. Перед ним по тропинке опять побежал гладколобый дурашливый Кузя. Щенок учуял запах проходивших овец и умолял Клима броситься за ними вдогонку. Он извивался всем телом, мелко тряс задом и заискивающе улыбался, заглядывая хозяину в глаза. Но Климу строго-настрого запрещали приближаться к овцам с собакой. Оставалось только сочувствовать щенку и пытаться отвлечь его то палкой, то малиной, которую Кузя обожал.

Вспомнив все это, Клим подумал, что похож сейчас на такого же изнемогающего от желания пса, готового лизать ноги и колотить хвостом. Он невесело усмехнулся и только теперь заметил, что все уже разбрелись кто куда. Одни еще продолжали спор, который наверняка казался им очень интересным и важным. Другие целовались, и сквозь рваную пелену одолевавших его образов Клим вдруг увидел последних. Наверное, если б Иван сейчас поцеловал жену на его глазах, Клим или заплакал бы, или полез бы драться.

Но Иван как раз оказался среди тех, кто пытался немедленно определить судьбу современного искусства. Возмущенно потряхивая снежной головой, он что-то яростно доказывал тому самому «Муравью», которого поддерживали еще несколько человек.

Не прислушиваясь, о чем они спорят, Клим попытался отыскать взглядом Зину, но ее нигде не было. Он встревоженно приподнялся – сперва на колени, потом встал на ноги, цепляясь за березу и безжалостно сдирая с нее прозрачную липкую кожицу. Держась за дерево, Клим обошел его кругом, но и на этот раз не увидел разметавшегося дымка ее волос.

«Ты где?» – чуть не закричал он, но каким-то чудом удержал в себе этот вопль.

Сказав себе, что отыщет ее (зачем – об этом он не задумывался), Клим двинулся от одного дерева к другому, продолжая озираться. И вдруг понял, где ее надо искать. Собрав уцелевшие от затопления мысли, Клим повертелся на месте, пытаясь определить, в какую сторону указывал Иван. Потом решительно двинулся прочь от заходящего солнца.

С каждым шагом внутри него нарастала незнакомая вибрация, и Клим все увереннее думал, что она исходит от Зины. И то, что она становится все ощутимее, доказывало, что он идет в правильном направлении.

Поэтому он даже не удивился, увидев Зину на склоне заросшего лога. Она остановилась так, что издали ее не было видно, однако, заглянув вниз, Клим обнаружил ее совсем рядом. Услышав его, Зина обернулась, и Клим догадался, что она тоже ничуть не удивлена.

Собравшись, чтобы не упасть, он осторожно спустился на несколько шагов и встал с ней рядом, не зная, что и сказать, ведь Зина уже знала все, что в нем было. Он только смотрел на нее, чувствуя, как дрожит все сильнее и это уже становится заметным. А она не отводила глаз, будто все же ждала чего-то, хотя еще недавно запретила ему абсолютно все. Решившись и еще больше опьянев от собственной смелости, Клим протянул руку и сжал ее локоть. Сначала едва ощутимо, потом так, что Зина вскрикнула и попыталась освободить руку.

– Один раз, – выдохнул он, сам не зная, о чем просит: то ли о поцелуе, то ли сразу обо всем.

– Это тот самый лог? – быстро спросила Зина, пытаясь отвлечь его.

– Да. Не знаю… Какая разница? Я сейчас не разберусь, пожалуй…

– Вы ни в чем сейчас не разбираетесь. Может, вы и видите совсем не меня?

– Один раз…

Она еще не успела ответить, когда он рывком притянул ее за локоть и вобрал ее губы с такой силой, что Зина застонала. В другое время он ни за что не причинил бы ей боли, но алкоголь всегда заставлял его делать все слишком сильно. Однажды Клим чуть не убил человека с одного удара… Тогда он был пьян еще больше.

Резко присев, Зина вырвалась и отскочила от него:

– Вы с ума сошли?! Кто вам дал право? Я не звала вас сюда! Я просто пришла проверить: есть ли тут лог… Что вы напридумывали?

Ужаснувшись тому, что сделал, он залепетал:

– Милая… Хорошая моя, ты только не сердись, пожалуйста!

– Не смейте говорить мне «ты»! Я вам не разрешала.

Клим послушно забормотал:

– Вы… Конечно, вы… Это само как-то вылетело… Зина, не кричите на меня…

– Почему это? Разве вы не заслужили?

– Нет… А что, заслужил? Да… Боюсь, что да. Но вы все равно не ругайте меня.

Она все еще смотрела сердито и дышала, как после схватки. Не удержавшись, Клим опустил взгляд на ее подвижную грудь, и губы у него раскрылись сами собой.

– Клим! – предостерегающе воскликнула она, отступая. – Перестаньте же так смотреть!

Ее страх чуть отрезвил его. Усмехнувшись, Клим провел рукой по лицу, снимая наваждение, и сказал:

– Не бойтесь… Я вас не изнасилую. Никогда, слышите? Никогда я такого не сделаю! Тем более с вами… Как бы мне ни хотелось…

Она с досадой сказала:

– Нельзя вам было пить! Вы и так были на взводе… Я-то надеялась, что вы расслабитесь.

– Значит, все-таки думали обо мне?

– Ну а вам как кажется?! От вас такой жар шел…

Весь сжавшись, он потерянно произнес:

– Зина, я влюбился в вас по уши…

– Так мои дети говорят, – ничуть не удивившись, отозвалась она.

– Да… Ваши дети… В них все дело, да? Но я не обидел бы их… Я люблю детей. Я всю жизнь с ними вожусь.

Приоткрыв рот, Зина обвела все его лицо изумленным взглядом и вдруг расхохоталась:

– Клим! Вы жениться на мне собрались, что ли?!

– Да. Да-да-да!

– Да ведь вы женаты, – внезапно изменившимся, усталым тоном напомнила она.

– Это я знаю, – недовольно ответил он.

– Ну и что же тогда…

– Мы пытались найти выход. Что-то придумать…

– Опять в вашем сне?

– И мы придумали бы что-нибудь, если б не этот чертов будильник!

Зина коротко усмехнулась:

– Всегда что-нибудь мешает… Будильник. Гром небесный. Оставьте вы в покое свой сон, Клим. А то еще и правда свихнетесь… А я потом буду корить себя всю жизнь. Ни за что.

Поглядев в сторону, он угрюмо заметил:

– Это уже не только мой сон… Вы же пришли проверить, существует ли этот лог на самом деле!

– О, да вы связно заговорили! Протрезвели наконец?

– С вами протрезвеешь…

– Ну и слава богу! Пора выбираться отсюда, уже совсем темно, – она боязливо огляделась. – Может, тут и в самом деле змеи водятся.

Клим неуверенно протянул ей руку:

– Можно?

– Прошу вас, сударь! – она подала свою жестом придворной жеманницы.

– Полезли! – прокряхтел он, поднимаясь по склону.

Вытянув Зину, которая явно не старалась помочь, приняв роль ведомой, Клим установил ее на ровной поверхности и убрал руки.

– Ну вот…

– Ладно, – неожиданно сказала она совсем тихо. – Один раз…

Он даже не сразу понял, что происходит, уже отрешившись от своего желания, когда Зина притянула его голову и ласково вложила свои губы в его. У него вырвался тонкий, почти детский то ли стон, то ли вскрик, но Клим успел схватить ее прежде, чем Зина опять ускользнула. Он чувствовал ее язык, и теплую слюну, и гладкие зубы, и все это было по своему строению точно таким же, как у миллионов других людей, а Климу казалось, будто он соприкоснулся с неким чудом, которого ждал так долго, что уже почти перестал в него верить. Он готов был отказаться от сна и пищи, лишь бы не прерывать это мгновение, и – как они мечтали в его сне – умереть от истощения, лаская друг друга.

Но Зина уперлась сильными руками в его плечи, пытаясь вырваться, а Клим так ослаб, что ей это легко удалось. Она отступила, покачнулась, и Клим подумал, что выглядит сейчас, наверное, не менее потрясенным, чем она. Он шагнул к ней, но Зина снова отступила и умоляюще пробормотала:

– Ну не надо… Я не должна…

Не желая ничего больше слушать, Клим схватил ее на руки и вслепую побежал вниз, ко дну лога, откуда они только что выбрались. Он ничего не видел, кроме ее шеи, ее волос – уже сдавшихся, бессильно обвисших, – и вместе с тем точно знал, что не упадет и не причинит Зине боли. Кто-то вел его, и Клим хорошо это чувствовал. Сейчас ему некогда было разбираться, кто именно помогает ему, но Клим повиновался беспрекословно.

Спустившись вниз, он встал на колени, не выпуская Зину, потом лег с нею рядом и замер, ощутив ее близость всем телом. Ему было так хорошо, что даже не хотелось ничего предпринимать, но Клим знал: может быть еще лучше. Зина молчала, зажмурившись, и судорожно вдыхала ртом, который Клим снова начал целовать, и одновременно гладил ее ноги, еще не решаясь коснуться шортиков, которые ему не терпелось снять. И чтобы хоть чуть-чуть оттянуть этот момент, но в то же время и приблизить его, Клим рывком расстегнул «молнию» на брюках.

И тут же пожалел, что сделал это – Зина со стоном откатилась, воспользовавшись тем, что он держит ее только одной рукой. На секунду она затихла, уткнувшись лицом в пушистые веточки хвоща, потом подскочила и отползла на коленях. Ничего не соображая, Клим рванулся за ней, но Зина вскрикнула так испуганно, что он остановился.

– Ну что ты?!

Климу хотелось кричать и грызть землю, которая ничем ему не помогла. Он ударил по ее травянистому телу, вымещая не злость, а боль, потому что злости и не было. Потом опрокинулся навзничь, едва удерживаясь, чтобы не скорчиться от разрывавшего внутренности желания.

Зина сидела в нескольких шагах от него, закрыв лицо ладонями и волосами, свесившимися вперед.

– Ты не плачешь? – хрипло спросил он. – То есть… Извините. Вы не плачете? Я не сделал вам больно?

– Нет. – Она опустила руки и робко посмотрела на него. – Вам легче?

– С чего бы?

Это вышло грубо, и Клим заговорил извиняющимся тоном:

– Зина, я не маньяк, клянусь вам! Я никогда не набрасывался на женщин… Такое со мной впервые в жизни. Я просто с ума схожу…

Отведя взгляд, она тихо предупредила:

– Застегните брюки… А то еще забудете.

Когда он сделал это, Зина печально проговорила:

– Я помогла бы вам чем угодно, честное слово! А вы только этого и хотите…

– Да, только этого, – устало отозвался он. – Ладно, ничего, не маленький, справлюсь.

– Неужели другие женщины вам никогда не снились? Ведь это же у всех бывает!

Клим криво усмехнулся и сел напротив:

– Снились, конечно. Но это было не так… Я ведь вам не дорассказал. Это был будто и не сон. Этого не объяснишь… Может, это действительно сумасшествие, я сейчас ничего не понимаю! Но я уверен, что это все равно будет!

У нее вырвался нервный смешок:

– Сопротивление бесполезно?

– Ну да… Что-то вроде этого. Может, мне просто приоткрылось будущее?

– Просто? Ничего себе…

Зина замолчала и несколько секунд сидела, кусая губы и коротко поглядывая на него с недоверием. Потом виновато спросила:

– А мы были… счастливы в этом будущем?

– Счастливы. Многое еще было не решено, и многое нас… тревожило. Но мы все равно были счастливы.

– Может, вы просто сочиняете новую пьесу? – неуверенно предположила Зина. – Вам приснилась одна из сцен… Напишите ее, Клим! – она обрадовалась своей догадке и оживленно заговорила: – Правда, напишите, и вам станет легче! О нас с вами, об Иване, о наших детях… Обо всем, что может с нами произойти. Пусть это опять будут какие-нибудь аллегории. Аист… Ну и прочие. Ведь это замечательная идея! Тем более Иван и сам просил написать про аиста. Ему понравится эта роль, вот увидите!

– Смотря чем все закончится…

– Этого мы не знаем, – серьезно сказала Зина и с тревогой посмотрела на небо. – О, темень уже какая!

Почувствовав, что уже должен как-то ее защитить, Клим предложил оправдание:

– Скажем, что пошли посмотреть лог, а я оступился, упал сюда и расшиб колено. Не станет же он снимать с меня штаны, чтобы проверить!

Зина строго предупредила:

– Вы втягиваете меня в какой-то заговор против собственного мужа. Мне это не нравится, так и знайте. Может, для артистки это и странно… Может, у других все не так, но я никогда его не обманывала.

– Ну хорошо, скажите правду, – покорно согласился Клим. – Вашей вины все равно никакой нет, а я переживу, если он даст мне по шее.

Нахмурившись, она с неудовольствием напомнила:

– Как же, есть вина! Я ведь позволила вам поцеловать меня.

– Это можно и упустить…

– Уже получится ложь. Вы же сами – честный человек! Я слышала ваш разговор с Иваном.

Подав ей руку, Клим удивленно заметил:

– Так ведь это совсем другое! А по мелочам я тоже умею мухлевать.

– А для меня это не мелочь! – рассердилась Зина. – Неужели не понимаете?

Он поспешно согласился:

– Понимаю. Боюсь, что тогда я даже не знаю, как быть. Будем надеяться, что он до сих пор выясняет дальнейшую судьбу вашего театра.

– Хорошо вам смеяться, – проворчала Зина, уже без его помощи взбираясь по склону. – Ваша жена сидит дома и ничего этого не видит.

Остановившись, он проследил за ней и сдержанно проговорил:

– Знаете, я предпочел бы, чтоб она тоже была здесь. Такая же здоровая и веселая, как ваш муж… Тогда это не было бы для меня так мучительно.

Зина обернулась и протянула ему руку. Приняв ее поддержку, он добрался до верха, и там она сказала:

– Извините, Клим. Мой муж прав: я действительно редкая дура.

– Редкая, – подтвердил он. – Только не дура. Дура такого никогда не скажет.

– Простите меня. За все… это…

Клим быстро предупредил:

– Только не за поцелуй! Пожалуйста, не извиняйтесь за него. Тогда я хоть смогу тешить себя тем, что об этом вы не жалеете.

Посмотрев на него исподлобья, она без улыбки призналась:

– А я действительно о нем не жалею… Нет, Клим! Не смотрите так!

– Зина…

– Да-да, я все знаю! Если б я не была такой… Наверное, все могло бы получиться…

– Я не полюбил бы вас, если б вы не были такой, – тихо сказал Клим.

Она с отчаянием воскликнула:

– О господи! Ну как вы можете говорить, что любите меня? Мы же второй день знакомы!

– А вы никогда не играли Джульетту? – спросил он, рассудив, что такой аргумент может оказаться для актрисы самым веским.

– Нет, – ответила Зина с сожалением. – Ивану эта пьеса всегда казалась слишком затасканной. А сейчас уже и поздно…

– На сцене, может, и поздно…

Легко рассмеявшись, она безо всякого кокетства сказала:

– Да у меня дочь Джульетту переросла! Ей уже пятнадцать. Так что… Пойдемте, Клим. Мы с вами уже совсем обнаглели.

Чтобы дать ей возможность прийти в себя перед возвращением, он заговорил о другом:

– Вам страшно ночью в лесу?

– Ну… Да, немножко. А вам нет?

– Нет. Я ведь в деревне вырос. Мы в детстве в ночное ходили.

– Как у Тургенева? – у нее снова весело заблестели глаза, и Клим с облегчением улыбнулся.

– Это, скорее, у него, как у нас. Мне нравилось! Да и так мы ночами по лесу шастали… Нечистую силу искали. Очень храбрые были!

Зина качнула головой:

– Я своего сына не пустила бы.

– Конечно! Меня тоже никто не отпускал. Я через окно удирал.

Внезапно остановившись, она осмотрела его с интересом:

– А вы шальной человек, Клим!

– Шальной?

– Да! С виду такой спокойный… А смотрите-ка, и на кастрюлях рок играли, и по ночам по лесу бегали… Теперь я не удивляюсь, что вы меня так схапали!

Он радостно засмеялся:

– Что я сделал?

– Схапал! Да, сударь, с вами, оказывается, нужно поаккуратней…

– Куда уж аккуратней, – вздохнул Клим.

– Да есть куда, сами знаете… Вон наши! Боюсь поверить, но, кажется, никто и не заметил, что нас нет.

На месте стола уже полыхал костер. В сумерках он казался неистовым, готовым пожрать все вокруг с яростным треском. Но никто его не боялся. Клим физически ощутил, как в нем просыпается врач, который не может спокойно смотреть, как люди прыгают через огонь.

– Они что, с ума посходили, пока нас не было?

– Лишнего выпили, – невозмутимо отозвалась Зина. – Это у нас частенько случается.

Она смотрела на огонь прищурившись, но Клим все равно разглядел, как дьявольские язычки заплясали в ее темных глазах, и понял, что ей тоже хочется этого – плюнуть на осторожность и броситься прямо в огонь. Только Зина считала себя слишком взрослой, чтобы выкинуть такое…

– Зина…

– Что? – она оглянулась, и огонь ушел из ее глаз.

– Не нужно. Можно обжечься.

– Разве не в это вы только что пытались меня втянуть?

– Нет. Хотя, может, это и выглядело как вспышка страсти. Но это совсем другое…

– Любовь! – насмешливо протянула Зина. – Да пойдемте же, что вы стоите? Знаете, что такое любовь? Это постоянный самоконтроль. Мы так прекрасно прожили с Иваном эти пятнадцать лет, потому что я все время держала себя в узде. В театре я подчинялась ему беспрекословно. Всего один раз взбунтовалась, и то из-за вас… Когда-то мне не приходилось для этого себя сдерживать. Я им просто восхищалась… Он казался мне самым талантливым. Но, наверное, это тоже нельзя назвать любовью… А теперь и восхищаться уже нечем. Он убивает сам себя и ничего не хочет слышать!

Справедливости ради Клим заметил:

– Он поставил прекрасный спектакль.

Но Зина только холодно усмехнулась:

– Вы прежних не видели.

Потом, сообразив, что это прозвучало обидно для Клима, мягко добавила:

– Вашу пьесу трудно испортить.

– Но вы же стали какими-то лауреатами…

– Вот именно, – безрадостно отозвалась Зина. – Раньше он не думал ни о каких наградах. Он просто упивался творчеством… А теперь эти звания ему нужнее, чем мы.

– Вы?

– Я не семью имею в виду, а труппу. Хотя мне-то всегда хотелось, чтобы наш театр тоже был по возможности семьей. Раньше так и было, а теперь Ивану вздумалось создать «свободный театр». Знаете как на Западе? Чужие друг другу люди собираются для одной постановки и после спектакля расходятся. Кроме режиссерского замысла, их ничто не объединяет. Они настолько разобщены, что режиссеру ничего не стоит подавить каждого в отдельности. А недовольных проще простого заменить. Так он и делает.

Изнемогая от желания обнять ее и успокоить, Клим сочувственно произнес:

– А я подумал, что вы давно вместе…

– Ну да! Этих ребят он специально для «Лягушки» набрал. Вы даже не представляете, сколько в нашем городе безработных актеров! Два театра закрылись! На кусок хлеба они, конечно, зарабатывают, но им же играть хочется! Это ведь как болезнь. А Иван пользуется ситуацией… Я не успеваю по именам всех запомнить, так быстро у нас состав меняется. Я остаюсь на месте только потому, что я его жена. И мне прекрасно известно, что каждый именно так и думает… Это со стороны все выглядит так замечательно! Все дружные и веселые. А Иван прямо души в каждом не чает! А завтра распрощается с ними со всеми с легким сердцем и не вспомнит… Я уже начинаю бояться, что однажды он и семьей пожертвует с такой же легкостью…

Ее досада продолжала звенеть в ушах, сливаясь с ветром, все то время, пока они возвращались в город. Ночь уже подмяла под себя остатки заката и запестрела еще неяркими звездами.

«Я и забыл, что их бывает так много, – удивлялся Клим, то и дело поглядывая на небо. – Если б я умел отыскивать новые, я дал бы каждой ее имя, чтоб она поверила, что это не бред, не сон, не блажь. Ведь такой поиск занял бы целую жизнь… Разве сон может растянуться на целую жизнь?»

Зина опять ехала рядом с мужем, и Клим смотрел на их красивые спины и ровные длинные ноги, вспоминая, как спросил ее перед тем, как приблизиться к костру: «Но то, что вы сказали про него… все равно ничего не меняет?» Она взглянула на него с недоумением, и Клим сразу поверил, что она и вправду не видит связи.

«Конечно нет, – ответила Зина терпеливым голосом. – Я ведь все равно его жена».

«Она ведь все равно моя жена», – так подумал и Клим, услышав с порога шебуршание на кухне. Маша возникла в дверях, мерно помешивая ложечкой в большом цветастом бокале.

– Ты не поверишь, дорогой, но мне только что именно это и снилось, – мечтательно произнесла она и оглядела Клима с ног до головы, словно хотела убедиться в точности совпадения. – Что я пью чай, а ты входишь в дверь… А потом… Это был очень приятный сон!

– А какой мне сон снился! – отозвался он с несвойственной злостью.

Жена неподдельно удивилась:

– Тебе? Сон? Я думала, тебе вообще никогда ничего не снится.

– Я тоже так думал, – устало отозвался Клим уже из ванной.

Ему казалось, что еще никогда он не мылся так долго, но, когда вышел, Маша еще бодрствовала, хотя уже снова была в постели. По ее взгляду, который временами обретал былую синеву, Клим сразу угадал, о чем сейчас пойдет речь.

– А угадай, что еще мне снилось? – дробно посмеиваясь, спросила она.

– Я уже понял, – отозвался Клим, стараясь не смотреть на редкие нити волос, распавшихся на подушке. – Попытаюсь быть похожим на собственный образ.

Откинув одеяло, она предупредила:

– Ты был таким нежным…

– Я всегда нежный, – ответил он и ощутил, как побаливает бедро, которым он ударился, повалившись на дно змеиного лога…

Глава 10

Клим никогда не устраивал для детей, попадавших в приемник-распределитель, таких сеансов тотальной откровенности, которые так любят западные психиатры. Во-первых, потому что они требуют достаточно длительного привыкания участников друг к другу, а здесь никто подолгу не задерживался. А во-вторых, и это было главным, как Клим ни убеждал себя, что это правильный метод, он не мог представить, что ребенку может пойти на пользу, если он выложит всю подноготную о себе другим подросткам, которые, как правило, не добры друг к другу и не стремятся посочувствовать.

Но некоторые приемы групповой терапии он все же использовал, правда, преобразовав их в стихийные диспуты. Ему нравилось пролистывать молодежные журналы и выбирать необычные или, наоборот, типичные истории, которые ребята рассказывали в своих письмах, а потом предлагать их для обсуждения своим пациентам. Действительно больные среди них попадались редко. Это были просто недолюбленные и недокормленные дети, которые творили глупости, не зная, куда себя приложить.

Вспоминал собственные болезненные поиски истины, которая по определению рождается в спорах, Клим как раз к их помощи и прибегал. Он твердо решил, что для начала ребятам нелишне будет разобраться, что такое хорошо, а что такое плохо, ведь тех самых отцов, к которым положено ходить за ответами, почти ни у кого из них не было.

«Кому же они достаются – эти отцы? – порой думал Клим с раздражением. – Ведь где-то же они существуют!»

Несколько раз случалось, что недолгий контакт с каким-нибудь ребенком неожиданно для обоих пускал корни настолько крепкие, что отрывались они друг от друга с болью. Когда появлялся кто-то из непутевых родителей или же представитель детского дома, куда направили ребенка, Клим обязательно выходил попрощаться и говорил какие-то обнадеживающие, бодрые слова, но каждый раз видел по детским глазам, что от него ждут вовсе не этого.

«Но что же делать?! – с отчаянием спрашивал он себя, прячась в кабинете. – Я ведь не могу оставлять их здесь!»

Однажды ему пришло в голову, как было бы здорово создать семейный детский дом и подарить хотя бы нескольким изголодавшимся по ласке детям то тепло, что копилось в нем много лет и по-настоящему так и не было востребовано. Но Клим тут же вспомнил, что такая рискованная затея предполагает по крайней мере наличие здоровой семьи и организаторских способностей. Он с трудом организовывал быт даже для них с женой, а коммерческой жилки не имел и в зачаточном состоянии. О семье же и говорить не приходилось…

Но вот для того, чем Клим занимался сейчас, ничего этого и не требовалось. На этот раз он предложил тему для обсуждения, которая, казалось, не могла задеть ребят за живое – письмо мальчика, страдающего гидроцефальным синдромом сильной степени. Такие больные, как правило, оказываются пленниками замкнутого пространства своих квартир, потому что приступы разрывающей голову боли могут настичь их в любое время. Тогда помочь может только «Скорая», и нужно держаться поближе к телефону, чтобы успеть позвонить, пока сознание еще не помутилось. Клим знал: в их городе таких детей оперируют в раннем детстве, но для юноши, написавшего в редакцию, момент уже был упущен, и помочь ему было нечем. Но Клим надеялся с его помощью что-то сделать хотя бы для других детей. Правда, что именно – он и сам поначалу представлял довольно смутно.

Однако, едва он собрал ребят в своем маленьком кабинете и завел разговор, все довольно быстро прояснилось. Тема одиночества задевала здоровых детей не менее сильно, чем того больного мальчишку. Хотя сперва, как водится, каждый старался отмолчаться, и Клим, уставший от тяжелой похмельной ночи, оставил попытки расшевелить их и заговорил сам. Он обратился к старшему в группе, бритому, недобро ухмыляющемуся парню, велевшему называть себя Вороном. Клим подозревал, что это прозвище он присвоил буквально на пути сюда, ведь одноименная песенка звучала сейчас на каждом шагу. Но этого он не стал выяснять, полагая, что каждый человек вправе быть недовольным своим настоящим именем.

– Вот ты, Ворон, говоришь, что этот парень – хлюпик, раз жалуется в журнал. Кстати, заметь, своего имени он не называет. И города тоже… Значит, реальной помощи он не просит и не ждет. И не просит, чтобы его пожалели. На мой-то взгляд, он куда храбрее вас всех.

Как он и рассчитывал, улей возмущенно загудел, задетый за живое. Они проснулись и заорали что-то – каждый свое, – а Клим не прерывал их и не пытался установить порядок, отлично зная, что бурные вспышки не бывают длительными. Когда шум стих настолько, что стало возможным перекрыть его, Клим заговорил снова:

– У каждого из вас возникли в жизни трудности. У этого парня тоже. Правда, его проблемы с ним уже пятнадцать лет, но дело не в этом. Я не говорю, что ваши были менее болезненными. А у некоторых и более, чего уж скрывать, сами представляете.

– Как же, проблемы у него! Мамочка с папочкой в нем души не чают, сам вон пишет! Его так, поди, молотком в жизни по башке не били, – со злобной завистью заметил длинноносый Марик и так посмотрел на Клима, что со стороны могло показаться, будто как раз он и орудовал этим самым молотком.

Выдержав его взгляд, Клим холодно заметил:

– Его бьют изнутри еще похлеще, так что завидовать тут нечему… О чем я пытаюсь вам сказать? Что этот парень живет со своей бедой уже пятнадцать лет и не пытается от нее убежать. А вы удрали от своих неприятностей. Вот почему я назвал его более храбрым.

Та самая Света, что в детстве носила беленькую пачку, а сейчас сидела, беззастенчиво расставив голые острые колени, угрюмо спросила:

– А ему-то куда бежать? У него ж приступы через час… От них разве убежишь?

– Всегда есть куда убежать, – заверил Клим, отдавая себе отчет, что врач не должен даже разговора об этом заводить. – Например, пойти в ванную и вскрыть вены.

Кто-то хмыкнул, но остальные испуганно затихли, словно Клим мог заставить их сделать это прямо сейчас. Выждав минутку, чтоб они хорошенько прочувствовали пробежавший по спине холодок, Клим внимательно посмотрел в те глаза, что не спрятались, и серьезно сказал:

– Возможность ухода всегда остается. Но, видимо, в этом мальчике достаточно мужества, чтобы не поддаться соблазну такого трусливого ухода. По его письму я вижу, что он приготовился пройти свой путь до конца. Испытать все, что пошлет ему Бог.

– Бог?! – немедленно откликнулся Ворон. – Он только и умеет испытания посылать! А когда окурки об тебя тушат, Он в жизни не поможет…

– Мы не вправе обсуждать Его решения, – напомнил Клим, но это никого не убедило.

– Почему это? – хрипло спросила девочка с вытянутым плоским лицом. Про себя Клим называл ее «Дыней», а имя каждый раз выпадало из его памяти.

Поглядывая на нее, но обращаясь сразу ко всем, он ответил, стараясь не прозвучать чересчур назидательно:

– Да просто потому, что мы стоим на разных ступенях развития. Нам не понять Его замыслов, каким бы коэффициентом интеллекта каждый из нас ни обладал. Как не понять логику кукушки или цель мушиного полета. У них тоже другой интеллект, другой уровень.

Продолжая ухмыляться, Ворон небрежно спросил:

– Так мы для Бога вроде мух?

– Вполне возможно, – невозмутимо отозвался Клим и не спеша обвел взглядом все лица. – Интересно знать, а вы кем себя возомнили?

Он сознательно швырнул очередной камень, и круги не замедлили появиться. Сдерживая улыбку, отчего над уголками губ у него проступали маленькие ямки, Клим наблюдал за детьми, которые пытались криком доказать свою человеческую значимость. Они так расшумелись, что Клим едва услышал скрип двери. Вошедшие сразу сели позади него, но он не повернулся и заговорил не с ними, а с остальными, чтобы дать новичкам время освоиться.

– Как поступает муха, когда чует опасность? Улетает, – продолжая провоцировать ребят, сказал Клим. – А вы что сделали? Любой из вас?

– Да вы бы хоть знали! – вскочив, шепеляво проговорил Юра Смирнов.

Клим так хорошо запомнил его имя, потому что в их городе была улица, названная в честь его тезки – героя войны.

– А то говорите тут, говорите! А вот вам бы такое, вы бы тоже сбежали!

– Боюсь, что сбежал бы, – тотчас согласился Клим, и они опять удивленно притихли. – Но ведь не все это сделали, чтобы просто-напросто спасти жизнь, как ты…

– Не рассказывайте! – крикнул мальчик и судорожно сжал кулачки, готовый броситься на Клима врукопашную.

– Я и не собираюсь. Разве я хоть кому-то из вас рассказал что-нибудь о других? Это ваши истории, вам и решать – делиться ими или нет. Я могу смело рассказать только об одном мальчике, который тоже в свое время сбежал от трудностей. Они были совсем не такими страшными, как у большинства из вас… Боюсь, что вам они покажутся сущей ерундой: рубить дрова на зиму, потому что у отца радикулит; ходить в школу через поле шириной пять километров; таскать воду, топить баню… Перечитывать одни и те же книги, потому что библиотека в деревне сгорела… Пустяки, правда? Но я сбежал от них в свое время. Вполне пристойно сбежал – поступил в институт. Это произвело в деревне настоящий фурор – в медицинский, на лечфак, без блата! Никто не верил, что я не вру. Но я действительно и поступил, и окончил, и остался в городе.

Ворон насмешливо процедил, отгрызая заусеницу на пальце:

– Ну и что тут такого? Жалеете, что ли? Свиней пасти лучше было бы, чем с нами возиться?

– Не лучше. Наверное, если б я там остался, то чувствовал бы себя человеком, не использовавшим своих возможностей. Но тогда я не испытывал бы угрызений совести от того, что не прошел испытание.

– Какое еще испытание? – сильно пришепетывая, спросил Юра. Когда он злился, пухлое лицо его вытягивалось к носу, и он становился похож на сердитого хомячка.

Не желая, чтобы это прозвучало высокомерно, Клим сказал с усмешкой:

– Посланного мне при рождении. Помните, как в сказке: предсказала злая колдунья, что царевна уколется веретеном и уснет навечно. И никуда не делась – уснула. А я ухитрился убежать.

– Так вы предлагаете мириться со своей участью и подставлять судьбе другую щеку?

Он так и подскочил, услышав позади себя этот голос. Не замечая, что ребята смотрят на него с любопытством, Клим стоял посреди комнаты и счастливо улыбался, глядя на Зину. Она же прятала улыбку за хохолком малыша, которого держала на коленях, а двое других детей уселись рядом на один стул.

– Здравствуйте, Клим! – с нажимом произнесла Зина, догадавшись, что без ее помощи он не очнется.

– Здравствуйте, – машинально ответил он и с трудом убрал улыбку. – Вы откуда здесь?

Она отозвалась вопросом:

– А разве мы не договаривались?

– О чем?

– Мы пришли устроить у вас капустник.

Скорчив кислую гримасу, Света разочарованно протянула, несколько раз громко шмыгнув:

– Терпеть не могу эти капустные пироги… Вы из столовки? Или «подорожник» какой-нибудь?

Весело стрельнув в нее глазами, Зина спокойно пояснила:

– Мы – артисты. Из молодежного театра «Шутиха». А капустник – это такой театральный концерт. Сначала мы думали показать спектакль, но потом решили, что капустник – это веселее.

– Конечно! – Клим поймал себя на том, что опять совершенно бессмысленно улыбается во весь рот.

Заметив это, Зина опять на мгновенье нырнула за Петькин хохолок, потом, сдерживая смех, сказала:

– У вас тут был такой серьезный разговор, а мы пришли и все испортили…

– Ничего вы не испортили!

– Клим, так вы действительно считаете, что судьбе лучше не перечить?

– Как раз наоборот, – усилием воли стянув остатки мыслей, возразил он.

– Да? – удивленно протянула Зина и недоуменно изогнула рот. – Из вашего монолога я этого не поняла.

– Не мастер я произносить монологи, – сказал Клим с досадой, потому что, собственно, этим и занимался бо́льшую часть времени.

Чтобы подбодрить его, она с жаром заметила:

– Зато вам диалоги прекрасно удаются!

Он смутился, ведь никто, кроме Тараниных, не знал о его пьесе, торопливо пробормотал:

– Спасибо… Так о чем я… Да. Как раз наоборот. Я хотел сказать, что не следует бежать от трудностей. Нужно попытаться разрешить их на месте. Вот это будет выглядеть достойно.

Между Зиниными бровями возникли мелкие сердитые складочки:

– Как может разрешить свои трудности двенадцатилетний ребенок, на которого нападает пьяный отец? Или десятилетняя девочка, которую насилует старший брат?

Задумавшись, Клим с неохотой признал:

– Боюсь, что вы правы.

– Да нет, это вы правы! – внезапно заспорила она. – По большому счету вы. Конечно, так и надо поступать, как вы сказали. Чтобы уважать себя. Но это правило для взрослых людей. Едва ли эти ребята считают себя взрослыми…

– Почему это?! – вскинулся Ворон. – Думаете, тут одна шпана, что ли?

«Ох ты, какая хитрая! – восхитился Клим. – Вот как все повернула… Вроде встала на их защиту, а получилось так, что растормошила пацанов посильнее моего».

Он сказал об этом, когда распустил группу. Не разделив его восторга, Зина спокойно отозвалась:

– Ну а вы как думали? Станешь хитрой с тремя детьми! Да еще в театре со всеми нянчиться приходится. Иван с них стружку снимает, а я утешаю. Такой вот семейный подряд…

– Он – Карабас, а вы…

Она даже в лице изменилась:

– Никакой он не Карабас!

– Нет! – испугавшись того, как она покраснела, поспешно согласился Клим. – Конечно, нет. Мне самому он нравится. Очень талантливый режиссер…

– Я вчера наговорила о нем… Это такая гадость с моей стороны! Просто по щекам бы себе надавала! Не знаю, как вы меня спровоцировали… Я никогда в жизни таких разговоров не вела.

Взгляд ее из рассерженного мгновенно превратился в умоляющий:

– Конечно, невозможно, чтоб вы забыли об этом… Но хотя бы не вспоминайте!

– Не буду. – Он готов был согласиться с чем угодно, потому что радость, забурлившая внутри от одного звука ее голоса за спиной, все еще продолжала клокотать, выплескиваясь улыбками.

Успокоившись, Зина пригляделась к нему и опять засмеялась, поблескивая темными искрами глаз:

– Клим, что с вами? У вас такой вид, будто вы все еще навеселе!

– Точно, – подтвердил он. – Так и есть.

– Капустник пойдете смотреть?

– А как же! Я усядусь в первом ряду и буду хохотать громче всех.

Зина сделала испуганное лицо:

– Я себе представляю! Нет, вы уж, пожалуйста, потише, сударь. А то у вас тут и так никакой акустики, нас тогда вообще не услышат.

Он спохватился:

– А вас сколько? Иван тоже здесь?

– Нет, мы тайком от него! – шаловливо прошептала она, поозиравшись. – Он сейчас вагоны разгружает – товар пришел. Не сам разгружает, конечно…

– А он не будет потом…

– А откуда он узнает? Со мной только двое ребят, кроме детей, конечно. А им только бы повыступать! Хоть бесплатно. Мы как комсомольская агитбригада. Иван запрещает нам это, говорит, что нас уважать никто не будет, если мы станем даром себя растрачивать. А я чувствую, что засохну, если не буду играть!

Не поняв до конца причины своей радости, он с надеждой спросил:

– И вам все равно где? Хоть в деревне?

– А что это вы так о деревне? Вы же сами… А, потому и спрашиваете! Я ведь вам уже говорила: только бы публика была. Я как тот таксист, которому лишь бы с кем-нибудь разговаривать. Так и мне. Хоть один смотрит, хоть тысяча… Я ничего не вижу унизительного в том, чтобы перед полупустым залом выступать. Знаете же эту теорию: для одного стакан полупустой, для другого наполовину полный. Вот я, наверное, из последних. Мне, главное, чтобы чьи-то глаза были. Если они действительно меня видят, мне большего и не надо… Ну, пора идти!

Она как-то переменилась на его глазах, и Клим вспомнил, что такое выражение ему доводилось видеть на лицах спортсменок перед ответственными стартами. На этот раз ее косы были старомодно уложены «корзинкой», и это шло ей не меньше. А может, даже и больше, потому что в ее облике появилось нечто вневременное. Та несовременность, которая покоряет отсутствием сиюминутности.

«Вот она – красота на все времена», – с восхищением подумал Клим, то и дело отводя глаза, чтобы такое разглядывание не показалось ей бесцеремонным.

Но Зина, конечно, все заметила. Клим понял это по тому, как смешливо задрожали уголки ее губ, когда она оглянулась на него в коридоре. Здесь не было окон, а двери в кабинеты оказались или запертыми, или прикрытыми, и пустота полумрака обернулась возбуждением, которого Клим сам испугался. Вчерашний день уже несколько раз заставлял его покраснеть, настигая в самые неподходящие моменты. Ему хотелось еще раз объяснить Зине, что вообще-то он не ведет себя с женщинами как зверь, одержимый похотью, и никого до сих пор не утаскивал на дно змеиного лога. Но она пришла сейчас, и это лучше всех слов говорило о том, что Зина и сама поняла это. По крайней мере, Климу хотелось думать именно так.

– Сюда, – он толкнул стеклянную дверь актового зала и пропустил Зину, наспех втянув ее запах.

– Я знаю, – заверила она. – Мы ведь сначала все обговорили с вашим начальством и освоились тут. Потом уж ворвались к вам на занятие и сорвали ваш воспитательный процесс.

– С вас причитается, – нахально заявил Клим. – А то в отместку сорву ваше выступление.

– Причитается что?

Она остановилась перед самой сценой и смело повернулась к нему, оперевшись рукой о рампу. Не ожидавший этого Клим уже успел сделать следующий шаг и в растерянности замер, не зная, нужно ли отступить или это действительно будет выглядеть отступлением. Между ними вряд ли удалось бы просунуть открытую ладонь, и Климу почудилось, что даже рубашка на нем шевельнулась от ее близости. Он сразу же забыл, о чем Зина спрашивала, и только смотрел на нее во все глаза, готовый ко всему.

– Что причитается? – повторила она почти шепотом. – Бутылка вина? Вы что – алкоголик?

– Поцелуйте меня, – попросил он, как ребенок, которого только это и может утешить.

Зина резким движением потрепала его щеку:

– Кли-им! Очнитесь! Это же я.

– Я вижу…

– А я уже говорила вам: один раз. И он уже был. Вы забыли?

– О том, что вы так говорили? Забыл. Нет, не забыл… Но, как вы тоже говорили, я стараюсь об этом не вспоминать.

Откровенно подталкивая его к продолжению, Зина спросила:

– Почему это?

– Что? – Он не услышал, целиком растворившись в дымке ее волос.

– Почему вы стараетесь не вспоминать? Клим, ну вы же все слышали!

– А… Я еще надеюсь… Боюсь, что зря… Но надеюсь, что вы, может… еще…

– Переменю свои кабальные условия? – сжалившись, закончила она за него.

Он кивнул, отметив, будто видел себя со стороны, что улыбается как-то очень уж заискивающе. Не так надо вести себя с женщинами, это Клим говорил себе тысячу раз еще задолго до Зининого появления. Но он пасовал перед ними – психиатр перед хранительницами неразгаданной тайны женской души, как ученый отступает перед чудом, объяснить которое не в состоянии.

«Может, никакой тайны и нет! – временами убеждал он себя. – Но они так умело делают вид… Никогда ведь не поймешь, чего они в действительности хотят».

Проще всего ему было с медсестрами, которые смотрели на любовь как на процесс естественный, который создан природой не для того, чтобы усложнять его и накручивать множество всяческих противоречий, а чтобы получать удовольствие. При этом хорошо было и то, что почти все из тех, с кем Климу доводилось работать, делали это так же, как выполняли свои профессиональные обязанности – умело, беззвучно и соблюдая гигиену. Клима все это вполне устраивало, и, как правило, он заводил романы только со своими помощницами. Которые, к счастью, менялись довольно часто, ведь зарплата была унизительной, а пациенты для нее слишком вредными, опасными и грязными.

С женщинами вне своего медицинского круга Клим встречался довольно редко. Не назначал свидания, а вообще встречался. И потому что действительно был постоянно занят, и потому что слегка их побаивался. Но если такое и происходило, он даже в лучшие минуты никогда не произносил слова «люблю». И уж тем более ни одна из женщин ему не снилась. Он солгал Зине, чтобы не выглядеть в ее глазах еще более странным, чем был на самом деле.

То, что сейчас Клим застыл истуканом перед женщиной, которая и дорогу-то в больницу забыла, казалось ему самому столь невероятным, что его то и дело подтрясывало, как случается с космонавтами, когда они оказываются за пределами привычной атмосферы.

Так и не ответив самой себе, Зина молча усадила его в первом ряду и собранным, решительным шагом направилась за сцену. «Вот мое предназначение, – подумал Клим с тоскливой иронией, – вечный зритель в первом ряду. Сидеть и смотреть – вот все, что она может мне позволить. Себе позволить. Недавно у меня и этого не было… Хорошо уже то, что она пришла. Значит, не избегает меня».

Его вдруг опять швырнуло от безнадежности к полной эйфории: «А ведь мы не договаривались, что они покажут спектакль именно сегодня! Это могло произойти и через неделю, и через год. Она не захотела тянуть! Почему? Почему?!» А в ответ все в нем уже вопило от восторга: «Она хотела меня видеть! Она тоже…»

Зал понемногу заполнялся, вокруг мелькала милицейская форма, двигали стулья, перекрикивались и даже переругивались, одергивали… То и дело приходя в себя, Клим ненадолго обретал обычную насмешливость и говорил себе, что выглядит сейчас не лучше этих пацанов, не умеющих смотреть на все трезво. Его взгляд никак нельзя было назвать трезвым, но все же Климу удалось сосредоточиться, когда артисты выскочили на сцену.

Они и в самом деле выскочили. Даже сдержанная Тоня и неуклюжий Петька. Не говоря уже о Зине, в которую словно бес вселился. Она успела соорудить на голове «хвост», который перехватила невероятным количеством разноцветных резинок так, что он стал похож на волшебную метелку. Ноги ее были обтянуты розовыми лосинами, и Клим впервые увидел их целиком. Впрочем, внутри у него все уже раскалилось до такой степени, что если б у Зины где-нибудь и обнаружился изъян, Клим его попросту не заметил бы…

Он хохотал, как обещал, только что не повизгивая, и аплодировать начинал первым, приходя в восторг от каждой пародии, которые, надо сказать, были очень умелыми и остроумными. Только на мгновение Клим перестал смеяться, когда оба партнера подхватили Зину на руки. Но поскольку в этот момент она изображала старую ворчливую театральную уборщицу, все это выглядело совсем не эротично, и он успокоился.

Оглядевшись, Клим неожиданно увидел вокруг совсем не тех ребят, что сошлись у него на беседу. И уж тем более не тех, которых доставляли в приемник-распределитель по одному, зачастую волоком. Сейчас в зале были дети. Просто дети. Не бегущие от жизни и не сражающиеся за нее, а наслаждающиеся ею.

«Вот что им нужно, – испытав легкое потрясение, понял Клим. – Радость. Обычный праздник. А если через несколько минут Зина заставит их заплакать, это тоже будут совсем другие слезы…»

После концерта он попытался объяснить это Зине, но она только махнула рукой:

– Клим! Не раздувайте из мухи… Это они после разговора с вами так раскрылись. Вы их разбудили, а то играть бы нам в полной тишине. Так что мы сделали это вместе, мне чужой славы не надо!

– У нас хорошо получилось, – опять разволновавшись из-за пустяка, сказал Клим.

И вдруг, окончательно утратив самоконтроль, умоляюще спросил:

– Как вы думаете, у меня могли бы быть хорошие дети?

Она не стала изображать сочувствия и хватать его за руку, чего Клим вообще-то терпеть не мог, хотя от нее, конечно, принял бы с радостью. Но Зина лишь задумчиво сказала:

– Хотела бы я посмотреть на них…

– Только посмотреть?

У нее вопросительно подобрался подбородок:

– Ну… Пожалуй, я с удовольствием поработала бы с ними. Если б вы захотели увидеть их на сцене…

Клим разочарованно проронил:

– И все?

– А вы чего хотели?

Они уже снова сидели у него в кабинете на маленьком диване, на который Клим никогда не пускал пациентов. Это был его простенький райский уголок, где он мог свернуться, как в детстве, и безбоязненно закрыть глаза. Конечно, дверь перед этим он тщательно запирал.

Зинины дети наспех устроили для одичавших беглецов дневную дискотеку, в которой просматривалось что-то от похоронного веселья, поскольку кругом стояли дамы в милицейской форме. Климу хотелось понаблюдать, как Жоржик выделывает почти акробатические чудеса, как танцует Тоня – задумчиво, будто слышит совсем другую музыку, как, счастливо похохатывая, топчется на месте маленький Петька, то и дело приседая и хлопая самому себе.

Но еще больше ему хотелось увести Зину к себе в кабинет, что Клим и сделал. Однако дети преследовали его – если не наяву, то уж точно в мыслях. И это наконец прорвалось в совершенно непозволительном вопросе. Только это Клим понял уже позднее. А когда Зина спросила, чего же он, собственно, хочет, Клим только сказал, устало откинув голову на спинку дивана:

– Мы хотели, чтоб у нас были дети.

– Ну конечно… я понимаю…

– Нет, вы как раз не поняли. Это мы с вами хотели…

– Что?! А… Господи, Клим, мне уже страшно! Этот сон перерастает у вас в навязчивую идею. И у меня тоже… Вот что вы наделали! Я все время пытаюсь представить, что же там происходило…

Она вдруг покраснела так забавно и трогательно, как девочка, которую родители застали разглядывающей свое тело. Солнце падало на тот край дивана, где сидела Зина, а Клим оставался в тени. И ему было приятно смотреть на нее – искрящуюся, ослепительную, но не до той степени, когда уже режет глаз, а когда еще радует. Ему было внове получать удовольствие только от того, что он видит женщину, и Клим все время чувствовал себя слегка пьяным.

– Хотите, я расскажу вам, что там было? – тихо спросил он, не шевелясь, чтобы не спугнуть ее.

К ней уже вернулся обычный цвет лица, но после такого нервного румянца Зина выглядела побледневшей от страха. Не сводя с него широко раскрытых глаз, которые тоже золотились от солнца, она медленно кивнула.

– Там была старая разлапистая береза, и вы по ней бегали, а я все боялся, что вы зацепитесь косами, – заговорил Клим, замечая, что с каждой фразой задыхается все сильнее. – Но этого не случилось. Вы подошли ко мне и…

– Легла рядом…

– Откуда вы знаете? Я уже говорил это?

– Я не знаю этого. Я просто вижу то, о чем вы… А потом?

– Потом… Вы сказали, что хотите, чтоб я был в вас постоянно.

Она спросила почти шепотом:

– А вы были во мне?

– Да. И мы оба хотели оставаться так до тех пор, пока не умрем от истощения. Это вы можете представить?

Растерянно улыбнувшись, Зина сказала:

– Кажется, могу.

– А еще им сказали, что мы теперь выше всех. И нас никто не догонит…

– Странно…

– Что?

– Сны обычно не запоминаются так хорошо. Чтобы помнить каждое слово.

Клим обрадовался:

– Вот я и говорю, что это было что-то другое!

– Что? Провидение? Ну перестаньте! Это уже мистика какая-то…

– Я просто сдохну сейчас, если вас не поцелую!

Она нервно засмеялась, но не успела встать, как собиралась, потому что Клим опередил ее. Он очутился перед ней на коленях прежде, чем Зина сообразила, как увернуться. Его лицо грело ей колени через тонкую ткань сарафана, и Зина подумала, как же он разгорячен. Но подумала без смятения и страха, уже приняв то, что внутри него и в самом деле разгорелся настоящий огонь.

– Милая моя, – прошептал он, не отрывая лица, но Зина услышала. – Никогда со мной такого не было, никогда… Помните старую песенку? Дворовую… «Я готов целовать песок, по которому ты ходила…» Мне всегда смешно было ее слушать. Я в такое не верил… А сейчас чувствую – готов.

А она чувствовала, что у нее уже увлажнилась кожа – так горячо Клим дышал на ее ноги через материал, прижимаясь уже не к коленям, а выше. Если б он ощутил эту влагу, то мог бы принять ее за признак нетерпения, и тогда его уже не остановить… Зина безразлично подумала, что нужно отодвинуться, встать, совсем уйти от него, но даже не шелохнулась. В животе у нее, то пронзительно натягиваясь, то растекаясь толчками, накапливалось наслаждение, и Зина просто не находила в себе сил прервать его.

Внезапно Клим поднял лицо – тоже мокрое, бессмысленное и счастливое, но она снова прижала его, даже не задумавшись, что делает. Он стал целовать ее прямо через платье, а рука его все же забралась под него, и Клим вздрогнул, коснувшись горячей влажной кожи. На мгновенье его потемневшие, безумные глаза возникли перед ней, но Зина только жалобно выдохнула:

– Нельзя…

Но он не успел даже ответить, потому что до кабинета долетел пронзительный крик. Не помня голоса, Клим почему-то сразу понял, что кричит Тоня, и тревога отрезвила его, как ледяная струя. Зина вскочила, наспех поправив платье и волосы, и взглянув на него, пробормотала:

– О господи, на кого мы похожи!

Клим не стал выяснять на кого. Он уже бежал к актовому залу, где оставил детей. Зина была рядом, и они то и дело сталкивались плечами. Еще из коридора он увидел, как девочка яростно отбивается от Ворона, со знакомой ухмылкой хватающего ее. Остальные мальчишки скакали вокруг и хохотали, а никого из стражей порядка уже и в помине не было. Клим ворвался в зал, едва не сбив с ног Жоржика, который бросился за помощью, и с разбега ударил Ворона. Тот отлетел к сцене и сильно стукнулся головой. Но Клима это даже не взволновало, хотя милиция уже была тут как тут.

– Ты, грязный подонок! – заорал он, закрыв собой Тоню, хотя никакой угрозы уже не было. – Скоты вы паршивые! Эти люди принесли в вашу смрадную жизнь хоть капельку света, а вы и его ухитрились… за… загадить.

Тишина тяжело повисла на нем, заставив бессильно опустить руки. Мальчишка у сцены, бороздя подошвами, подобрал колени и спрятал разбитое лицо. Клим обвел взглядом другие лица, не решаясь взглянуть на Зину, и увидел восхищенные глаза Жоржика. Они блестели, как черные маслины, которые Клим так любил, хотя и редко себе позволял.

«Вот это здорово! – кричали ему эти глаза. – Так с ними и надо!»

«Нет, так не надо, – мысленно возразил Клим. – Но так получилось…»

– Доктор, да он просто придуривался, чего она так перепугалась? – хлюпнув в тишине носом, спросила Света.

– Нужно соображать, с кем имеешь дело, – жестко ответил Клим, обращаясь уже к Ворону, который быстро, сердито поглядывал на него, не поднимая головы. – Есть сотни девчонок, которым это понравилось бы. Потому что… Вспомни, о чем мы говорили сегодня! Это их уровень. И твой, раз ты так себя подаешь. А эта девочка, – он осторожно опустил руку на подрагивающее Тонино плечо, – намного выше тебя. Разве ты сам этого не чувствуешь?

Не отозвавшись, Ворон отвернулся и кулаком вытер окровавленный нос. Клим безжалостно продолжил:

– Если ты хочешь такую девочку, то должен подняться до нее, а не стаскивать ее вниз… Только у тебя все равно ничего не выйдет.

– Почему это? – внезапно заговорил Ворон.

– Кишка тонка.

– Чего?!

– Что слышал. У тебя смелости не хватит сделать вверх хоть один шаг.

Мальчишка с вызовом крикнул, выпрямившись:

– А может, хватит! Вы-то откуда знаете…

Он начал подниматься, стараясь ни на кого не смотреть. Проверив пальцем, не бежит ли кровь, Ворон метнул в доктора ненавидящий взгляд, шумно выдохнул и вдруг сказал:

– Извини… Тоня.

– Я больше не сержусь, – произнесла она тоненьким голосом, неожиданно рассмешившим Клима.

Ему сразу стало легко и весело, как в те минуты, когда шел капустник. Будто только что представленная сцена была последним его актом, и все было продумано заранее. Он наконец решился и посмотрел на Зину, а она, ахнув, звонко всплеснула руками:

– Клим! Я совсем забыла! Мы же торт принесли. Он в холодильнике…

Глава 11

Впервые Зина приближалась к своему дворцу, не испытывая желания ускорить шаг и взбежать по трем невысоким ступеням, ведущим к колоннаде. Она привыкла думать именно так: «мой», «наш дворец». Не выросшая в ней девочка тешилась этой мыслью: «Я живу во дворце с прекрасным принцем». Лучше этого ничего и представить было нельзя…

Когда Иван впервые ввел ее в этот дворец (конечно, в сопровождении матери), им обоим было по пять лет, и они были дружны, словно Кай и Герда. Зина не сомневалась, что и теперь бросилась бы спасать его сквозь льды и пургу, если б опасность грозила ему извне. Но она не представляла, как защитить Ивана от него же самого.

Она еще помнила того высокого, улыбчивого мальчика, который забрал ее в сказку прямо из «стандарта» – ветхого засыпного барака. И знала, что любая девочка в их переулке мечтала оказаться на ее месте. Тогда никто и представить не мог, что этот подросший принц однажды приведет и поселит в своем дворце шайку разбойников и вдобавок захочет стать одним из них.

Зина уже давно поняла, что сказка кончилась, не так уж она была наивна, но все цеплялась за иллюзию, ведь та срослась с ее жизнью так крепко, что оторвать можно было лишь с кровью. И это тянулось и тянулось, как путаная тропинка в лесу, что водит человека по кругу, а он все надеется выйти к свету…

Но сегодня Зина оглядела потрескавшийся фронтон как-то по-новому – беспристрастным взглядом постороннего, и нашла, что все эти провинциальные дворцы культуры так жалки и нелепы в своем подражании греческим образцам, что лучше бы их совсем не было.

«Это тоже игра, – эта мысль оказалась тягостной, хотя именно игра составляла основу ее жизни. – Все не по-настоящему. Мы все только изображаем из себя что-то. И дворец тоже… Мы изображаем даже любовь, хотя в ней-то притворство преступно. А настоящее – где оно?»

Перед ней тотчас возникло раскрасневшееся лицо Клима, готового и заплакать, и засмеяться. И поцеловать, и ударить… «Не меня!» – тотчас добавляла Зина, и это было правдой. Но в той же степени было правдой и то, что он ударил мальчишку именно из-за нее. Это она довела все внутри Клима до кипения, и в тот момент из него просто вырвался пар. Она поверила в его неловкие объяснения, что вообще-то у него нет привычки бить своих пациентов…

Зина потянула тяжелую дверь и вошла в маленький кассовый зал, где давно затихла всякая жизнь, потому что последний киносеанс состоялся уже несколько лет назад. Теперь касса открывалась только в те дни, когда «Шутиха» давала очередной спектакль. Иван часто повторял, что собрал и объединил всех сумасшедших в этом городе, готовых развлекать нормальных людей. Отчасти именно так это и было, потому что работали они одержимо, не считаясь со временем и усталостью. А актерское отделение института культуры каждый год выпускало в свет новых безработных артистов, с которыми Иван обходился как с женщинами – соблазнял, брал от них все что можно и без сожаления бросал.

Поздоровавшись с вахтершей, которую все артисты звали просто тетей Наташей, Зина поднялась на второй этаж, но, не услышав нигде голоса мужа, на цыпочках побежала наверх. Еще раз, настороженно прислушавшись, она села на ту же ступеньку, где они разговаривали с Климом, когда Зина еще даже не знала его имени. Но разговорилась, потому что у него было такое доброе и немного несчастное лицо.

«Может, мне просто жаль его?» – с надеждой спросила она себя, устраиваясь поудобнее. Но всполохи воспоминаний так резанули по сердцу, что Зина в испуге затаила дыхание, прислушиваясь, как оно сжимается и сжимается, будто норовит уменьшиться до размеров игольного ушка, в которое верблюд-то, может, и проскользнет, а вот Клим вряд ли…

Жалобно оглядывая знакомые стены, Зина все повторяла:

«Что это со мной? Разве я смогу жить без этого дворца? Пусть придуманного… Но я ведь срослась с ним! Без нашего театра… Да что я такое говорю?! – рассердилась она. – И речи не может быть о том, что я уйду отсюда! Да и с чего мне уходить? Что я придумываю?»

Зина продолжала настойчиво убеждать себя в этом, но вместе с тем чувствовала, что это дается ей с таким трудом именно потому, что где-то в самой сердцевине ее существа все ощутимее становилась уверенность в том, что она и в самом деле уже уходит. Не совершая никаких действий и ничего не предпринимая. Отдаляется от всего, что тридцать лет составляло ее жизнь… И происходит это только потому, что какой-то человек увидел во сне, что ее жизнь была совсем другой.

Не желая сдаваться так быстро, Зина, скрупулезно перебирая в памяти, напоминала себе, сколько раз ей уже доводилось выслушивать такие признания и сколько мужчин (и даже одна девушка) говорили что-то похожее про песок и про ее следы, которые они все готовы были целовать. Зина не была ни жестоким, ни равнодушным человеком, но до сих пор ни одному из этих людей не удалось заставить ее пропустить их боль через себя. Зина принимала их любовь и окружала себя ею, как защитным экраном, но в душе ее ничто не отзывалось на их призывы.

Она растерянно спрашивала себя, что же произошло в этот раз, отчего в ней вдруг поселилось это смятение, которое Зине довелось испытать только в юности, когда к ним в класс пришел новенький. Его звали Левкой, а она про себя окрестила его «некрасивым умником». В тот же день его побили, и Зина, которая наблюдала подобные сцены каждый день, неожиданно для себя бросилась в самую гущу и залепила Левкиным обидчикам пару затрещин. Тогда она не спрашивала себя почему. А сейчас пыталась разобраться, но на ум не приходило ни одного вразумительного объяснения. Кроме того, пожалуй, что это необъяснимо.

«И что же теперь? Как же мне жить?» – ей было так жаль себя, будто Клим отбирал у нее все, что было до сих пор дорого, она даже не находила в себе сил сопротивляться. Ее выводил из себя собственный максимализм, ведь Зина отлично знала, что миллионы женщин живут, имея и мужа, и любовника, и никакого душевного разлада это у них не вызывает.

«Почему же я так не могу? Неужели лучше все сломать?!» – возмущалась она, все отчетливее понимая, как ей невыносима мысль – одна только мысль! – о таком двойном предательстве. Зина упрямо твердила себе, что это детство и глупость невероятная, но все доводы, которые она придумывала, не успевали дойти до сердца, разбиваясь о взгляд Клима, заполнивший ее целиком. У него были такие несчастные глаза, когда он сказал: «Я не полюбил бы вас, если б вы не были такой…» Наверное, в ту минуту он тоже прочувствовал, что все будет решаться как в открытом бою и ни о каком компромиссе и речи быть не может…

Она всхлипнула и беспомощно зажала рот рукой. И тотчас откуда-то снизу прилетел отголоском точно такой же горестный обрывок плача. Подскочив, Зина наспех вытерла глаза, перегнулась через перила и, свесив голову, заглянула на первый этаж.

– Аня! – крикнула она, мгновенно успокоившись, будто привычная жизнь, нахлынув, отнесла подальше ее новое горе. – Что случилось?

Девушка, которую она звала, испуганно вскинулась, но, разглядев Зину, снова закрыла лицо ладонью.

– Иди сюда! – позвала Зина. – Поднимайся скорее, здесь никого нет.

Она с недоумением проследила, как Аня преодолевает лестницу, будто боязливо пробует ногой каждую ступеньку. Ей показалось, что девушка готова в любую минуту броситься наутек, если Зина допустит хоть один неверный жест. В театре Аня была не больше двух месяцев, и пока ее задействовали только в детских спектаклях. Зина еще не успела понять, что она собой представляет, но предчувствовала, что сейчас кое-что прояснится.

– Кто тебя обидел? – спросила Зина, не сомневаясь, что это именно так.

– Я… – начала Аня, помолчала и хмуро покосилась на Зину. – Не могу я сказать. Только не вам.

– Если так, тогда все и без слов ясно, – пряча усмешку, сказала Зина – Что он тебе сделал?

Чтобы случайно не попасть впросак, девушка с подозрением уточнила:

– Это вы про кого?

– Про мужа своего, конечно, – спокойно отозвалась Зина. – Давай, рассказывай. Все равно кроме меня никто тебе не поможет.

Раздумывая, она потерла щеки скомканным платочком:

– А вы поможете?

– Смотря в чем дело…

Аня отвела глаза, потом снова боязливо взглянула на нее и наконец выпалила:

– Он требует, чтобы я выступила в ночном шоу.

– Что?! – Зина так растерялась, что кроме этого ничего и сказать не смогла.

– Не меня одну, конечно… И Свету, и Катю, и… Ну, в общем, всех молодых.

Как ни была Зина ошарашена, эти слова задели ее: «Меня уже записали в старухи?»

Постаравшись не выдать себя, она с усмешкой качнула головой и ровным голосом спросила:

– И где же проводится такое шоу?

– Да прямо здесь!

– Здесь? В нашем дворце?

– Ну да… То есть оно еще не готово. Он для того нас и собрал сегодня до общей репетиции, чтобы поговорить. А вы… – девушка нахмурилась, силясь понять. – Вы тоже для этого пришли?

– Смеешься? Я просто соскучилась. Ужин готов, белье поглажено, дети играют…

Ей стало больно: «А он готовит с девчонками стриптиз!»

– Я выясню, – сдержанно пообещала Зина. – Чего ты плачешь? Насильно тебя никто не заставит.

– Он сказал, что и в театре меня не оставит, если я откажусь, – плаксиво протянула Аня, глядя на нее влажными, умоляющими глазами. – А мне у вас так понравилось… Так интересно…

– А работаешь ты где? – не вспомнив сама, спросила Зина.

Та уныло махнула рукой:

– А… На почте. Посылки отправляю, бандероли всякие… Жуткая скучища.

– Так, может, ночное шоу тебя как раз и развлечет? – не справившись с обидой, резко спросила Зина.

– Ой, ну что вы! А если родители узнают? Город-то крошечный… Отец мне сразу голову оторвет.

Зина устало повела плечом, чувствуя себя расплющенной этим разговором:

– Ладно, беги домой. Я разберусь.

«Надо только разозлиться хорошенько, – сказала она себе, изучив напоследок складную фигурку девушки. – Ну, надеюсь, в этом он мне поможет…»

Дослушав звук шагов, Зина тяжело поднялась, уже не ощущая той отчаянной легкости, с которой взбегала наверх, и отправилась разыскивать Ивана. Возле кабинета свекрови она приостановилась и послушала густой голос Веры Михайловны:

– Так я договорюсь насчет участка земли, а ты мне рабочих найди где хочешь…

«Предводительница шайки», – брезгливо подумала Зина и похвалила себя за то, что так удачно выбрала маршрут: даже через дверь свекровь подействовала на нее, как мощный раздражитель, хотя обычно они прекрасно ладили. Главным образом потому, что дома Вера Михайловна почти не появлялась. Такое многолетнее, немного демонстративное невмешательство в семейные дела сына всегда вызывало у Зины уважение, и сейчас она попыталась пристыдить себя за эту внезапную вспышку ненависти: «Они же не виноваты… Никто из них. Они ведь все те же… Это во мне что-то меняется. Значит, я и виновата. А они здесь ни при чем…»

На какой-то миг ей даже стало страшно от того, что она так естественно говорит «они» о самых родных для нее людях. И самым ужасным было то, что Зина так и чувствовала – они. Будто уже перестала быть членом семьи только потому, что семья не могла разделить того, что сейчас заполняло ее целиком. Клим не мог войти в их семью ни на каких условиях, абсурдно было даже в мыслях допускать такое. И так же невозможно было, чтобы Зина вышла из этой семьи…

Его обжигающее дыхание вдруг так ощутимо скользнуло вверх по ее ногам, что Зина вся сжалась: «Господи, как же мне хочется этого!» Остановившись на внутреннем балконе второго этажа, она глянула вниз и отшатнулась: «Нет! Это немыслимо… Еще ничего не случилось, чтоб думать о таком. Да если бы и случилось… Разве кто-нибудь сможет потом объяснить это детям?»

Снизу из зала донесся рассерженный голос Ивана, который кричал кому-то: «Это же фантазия, мечта, а ты топаешь, как слониха! Давай сначала…» Зина невольно поморщилась и, обгоняя пугавшие ее мысли, сбежала на первый этаж. Сколько масок она мысленно перемерила, спускаясь по этой мраморной лестнице! Кем только не была… И только сейчас задумалась: зачем это было ей нужно? «Я всегда чувствовала себя – никем. Я была для него – никем. Он никогда не говорил этого… Конечно, не говорил, это было бы уже оскорбительно… Но он никогда не говорил и того, что влюбился в меня по уши… Смешная фраза. Если б Иван сказал мне это хотя бы однажды, я, наверное, ощущала бы себя первой леди этого огромного мира. Но он никогда такого не говорил».

Ей показалось, что сегодня во дворце как-то необычно холодно – Зину то и дело тянуло поежиться. Но Иван, как обычно летом, был в предельно открытой майке. Зина всегда знала, как ему нравится показывать свое тело, и ничего не имела против, ведь на него действительно приятно было посмотреть.

Когда она вошла в зал, Иван недовольно оглянулся, но, узнав, разулыбался и махнул рукой:

– Привет, Занька! Какими судьбами? Я думал, ты дома.

– А я дома, – ответила она, сдерживаясь при посторонних. – Это же наш второй дом, разве не так?

Мгновенно уловив нарастающее в ней напряжение, он серьезно спросил:

– Надо поговорить?

– На улице теплынь, – сказала Зина. – Давай немножко подышим…

Иван охотно согласился:

– Лады. Я и сам подумывал выбраться на солнышко из этой норы.

И закричал так, будто в зале было полно народу, хотя на сцене Зина увидела только пятерых:

– Перерыв на пятнадцать минут! Все свободны.

По-хозяйски взяв Зину за локоть, он вывел ее на улицу и, застонав от удовольствия, глубоко вдохнул:

– Ух, черт! Опьянеть можно…

Решив обойтись без пролога, она сказала напрямик:

– Мне стало известно, что ты готовишь какое-то ночное шоу.

– Какое-то! – возмутился Иван. – Это будет грандиозное зрелище! Я все ночные клубы с их варьетешками за пояс заткну! Если, конечно, эти коровы все исполнят, как я задумал…

Он по-мальчишески спрыгнул со ступеней и протянул Зине руку. Не подав свою, она шагнула вниз и холодно спросила:

– Ты собираешься устроить в нашем доме притон для этих бритых болванов?

– Это мои друзья, – тоже изменив тон, напомнил Иван. – Они очень мне помогают, будто ты не знаешь! А я могу только развлечь их.

– Ты устраиваешь в нашем дворце настоящий гадюшник! – закричала Зина, выйдя из себя. – И еще делаешь вид, что ничего особенного не происходит! Да как ты можешь?! Ты же считал себя интеллигентом! Где это все? Что ты с собой делаешь? Мне противно даже думать о том, что ты собираешься…

Шагнув к ней, Иван угрожающе прошипел:

– А жрать мой хлеб тебе не противно?!

– Всему же есть предел! – заговорила она почти умоляюще, предположив, что так он быстрее поймет. – Ведь наши дети узнают, что здесь творится… Тебе не будет стыдно перед ними? Кем они вырастут, если ты сам покажешь им, что это можно?

– Да что – это?! – закричал он в ответ. – Я, по-твоему, стриптиз устраиваю, что ли? Или, может, я на сутенера похож? Это будет нормальное шоу… Ну, может, чуточку рискованное…

Зина с презрением заметила:

– Да твоим дружкам босую ступню покажи, они уже возбуждаются… Это ведь животные! Думаешь, я от них не наслушалась всяких пошлостей? Но я стараюсь этого не слышать, потому что ты каждый день твердишь, как эти… люди тебе необходимы. Но я ладно… Я твоя жена. Мне сам Бог велел терпеть. А девчонки почему должны страдать?

– Потому что у них хорошенькие попки, – Иван проказливо улыбнулся. – Видела, какая у этой новенькой? У Ани… А ножки? Прямо облизать хочется…

Разом утратив весь задор, Зина растерянно проговорила:

– А зачем ты мне это сказал? Я что тебе – старый товарищ, что ли?

– Ну, Занька, – ласково протянул он и несколько раз быстро погладил ее по плечу. – Что уж нам с тобой друг перед другом-то невинность корчить?

– А если я скажу, чего хочется мне? – разволновавшись от желания поговорить начистоту, спросила Зина.

Иван посмотрел на нее повнимательнее и настороженно произнес:

– Ну, говори…

– Я еще не совсем выжила из ума, чтобы будить в тебе зверя, – сразу стушевалась она.

Продолжая изучать ее цепким взглядом, который Зина так хорошо знала, он медленно проговорил:

– Капелька ревности еще никому не повредила.

– Ну, не скажи! – не выдержав его взгляда, она повернулась и пошла к черемухе, под которой сидели они с Климом. – Вспомни Левку! Я ведь была в него влюблена…

Про себя она добавила: «По уши…»

– А стоило ему только на один урок сесть с другой девчонкой, и я потеряла к нему всякий интерес. Может быть, я просто жуткая собственница, но, если человек не хочет принадлежать мне целиком, я лучше совсем откажусь от него, чем делить его с кем-то.

– Что это значит? – удержав ее, Иван встревоженно заглянул в глаза. – Ну-ка, говори, что тебе наболтали?

– Ничего. А тебе есть что скрывать?

Ей показалось, что по лицу Ивана скользнуло отражение внутреннего смятения. Нервно покусав губу, он сердито дернул плечом:

– Занька, ты только не относись ко всему так серьезно. Кроме тебя и детей, для меня никто в мире ничего не значит. Все это яйца выеденного не стоит, клянусь тебе!

«Он мне изменяет, – наконец поняла она. – Это же ясно. Наверное, с каждой девчонкой… И они обсуждают это за моей спиной. Господи, какая же я идиотка… Почему я думала, что для него это так же невозможно, как для меня?!»

Ей внезапно стало трудно дышать, и в глазах сгустилась ночь, до которой было еще так далеко… Тотчас заметив перемену в ней, Иван поддержал ее, обхватив за талию, и испуганно забормотал:

– Ты что, Занька? Ну, ты что так-то… Мы же взрослые люди… Мы – артисты. Вся эта ерунда – только часть игры! Уж ты-то должна понимать… Ничего серьезного!

– Я ненавижу слово «игра», – глухо произнесла она. – Я никогда не играю на сцене.

Усадив ее на траву, он торопливо заверил:

– Да я знаю… Ты всегда вживаешься. По-моему, так даже чересчур… Нельзя так.

– Почему? – машинально спросила Зина, не услышав и половины.

– Сердца не хватит. Нужно беречь себя.

Она зло усмехнулась:

– Ты мне в этом очень помогаешь!

Пристроившись перед ней на коленях, Иван мягко сжал ее руки и проникновенно сказал:

– Что бы тебе ни наговорили, все это брехня. Слышишь? Все эти пустышки ногтя твоего не стоят.

Не позволяя себе размякнуть, Зина сухо поинтересовалась:

– Именно поэтому ты обсуждаешь со мной их попки?

– Ну прости дурака, сболтнул глупость!

– Да у тебя все время это прорывается… Как будто я не женщина, а гермафродит какой-то! Думаешь, мне доставляет удовольствие это слышать?

– Ты – женщина! – с жаром подтвердил Иван и поцеловал ей руку.

Зина отдернула ее и сказала, чувствуя, что может расплакаться:

– Я же не уродина, не старуха. Мне тоже хочется, чтобы мной восхищались! И мной восхищаются, если хочешь знать!

– Я знаю! Я же только тем и занимаюсь, что отпинываю твоих поклонников.

– Да, восхищаются, – вспомнив бессвязное бормотание Клима, повторила она. – Вот только не ты, к сожалению.

Он яростно заспорил, то хмурясь, то вздергивая брови. Все в его лице так и играло, и это почему-то вызвало у Зины отвращение: «Он не может не играть даже в такую минуту…»

– Почему не я? Я тоже восхищаюсь! Может, я только редко это говорю…

– Совсем не говоришь!

– Но ты ведь сама все знаешь!

– Что я знаю? Что нравилась тебе в семнадцать лет? С тех пор я стала в два раза старше. Мог бы и повторить хоть разок.

– Ну, перестань! – воскликнул он с раздражением. – Что ты мне сцены устраиваешь? Ты же умная женщина, а требуешь от меня, чтобы я вел себя, как идиот!

Оттолкнув его, Зина поднялась, придерживаясь за черемуху, которая все еще изнемогала под гнетом собственной сладости.

«Для него это просто идиотизм, – подумала она с обидой, избегая встречаться с мужем взглядом. – Ну что ж, выходит, я – идиотка. Ведь мне почему-то очень нужно слышать такие идиотские слова…»

Когда Иван тоже встал, она безразлично сказала:

– Ничего я от тебя не требую. Но мне… Я всегда мечтала, чтобы наши сыновья выросли похожими на тебя. А теперь я боюсь этого. Ты пресмыкаешься перед этими червями… Мне противно даже говорить с тобой сейчас.

Он недоверчиво улыбнулся, красиво обнажив зубы, и подмигнул:

– Признайся, ты просто разозлилась из-за Аньки!

– Да плевать мне на всех твоих девчонок! – Зина вдруг обнаружила, что именно это и чувствует. – Делай что хочешь…

– Да ничего я не делаю! – разозлился Иван. – Наслушалась бабских сплетен и лезешь ко мне! Иди лучше домом займись, дети там одни.

– Тоня дома. Но ты прав, лучше я пойду отсюда. Пока меня не стошнило на тебя…

У него вырвался хриплый рык:

– Да иди ты!

– Ты повторяешься, – леденея от ненависти, заметила Зина. – Я уже ухожу…

Зная, что Иван смотрит вслед, она призвала на помощь весь свой актерский талант и легко прошла по тополиной аллее, ведущей к улице, на которой они жили. Первые десять метров ей еще приходилось делать над собой усилие, но потом (Зина даже не заметила как) эта легкость вошла в нее и поселилась на время, как входили и поселялись на время спектакля те люди или даже не люди, которых она играла. Иногда она со смехом говорила: «Я просто предоставляю им свое тело», и это в значительной степени было правдой, ведь в эти часы Зина чувствовала все не как было свойственно ей, а как было естественно для персонажа.

Сейчас она с каждым шагом все глубже запускала в себя женщину, способную засмеяться, когда ее унижают. Но сама Зина еще не потерялась окончательно под всепоглощающей широтой этой женщины и отчетливо слышала свой собственный стон: «Он так унизил меня… Он предавал меня много лет…» Ее уже не тяготило то, что все в театре знали об этом или, по крайней мере, догадывались. Но было стыдно за себя – столько лет сносившую его пренебрежение и веселый цинизм только потому, что удавалось верить: настоящая любовь стерпит и не такое.

«А любви-то и не было, – опять поддавшись отчаянию, потому что аллея осталась позади, сказала себе Зина. – Он даже не видит во мне женщину… Почему другие – чужие – видят, а он нет? Я родила ему троих детей… Я воплотила все его режиссерские замыслы… Кто сделал бы это, снося его окрики и капризы, если б меня не было? А он относится ко мне, как к случайному собутыльнику, с которым приятно потрепаться о всякой ерунде… Может, все дело в том, что мне уже за тридцать?»

Ей было обидно даже допустить, что все объясняется так примитивно. Как у всех. «Клим старше, – внезапно припомнилось ей. – Для него я еще молодая… И всегда буду молодой».

Машинально здороваясь с соседями, но ни с кем не останавливаясь, Зина поднялась на свой пятый этаж и как можно тише открыла дверь. Но можно было и не таиться – дети так вопили в своей комнате, что соседи, наверное, уже отбили кулаки о стены. Не включая свет, Зина подошла к зеркалу и почти вплотную приблизила лицо к отражению. Ничто в ней не изменилось, и морщин совсем не было. Конечно, кожа не так эластична, как десять лет назад, и на шее наметились кольца, но косы молодили ее, Зина это знала.

«Он любой спектакль начинает ненавидеть после второго сезона, а мы вместе уже почти тридцать лет, – ей стало тяжело от этой мысли, но она еще и добавила: – Мы встретились так давно, что уже перестали видеть друг друга. В чем я пытаюсь его упрекнуть? Разве я сама вижу в нем мужчину? Разве я замечаю, когда он прикасается ко мне? Если б не появился Клим, я и не вспомнила бы, что сердце может так пронзительно сжиматься…»

Оттолкнувшись от зеркала, она легко сбросила сандалии, уже не ощущая измучившей по дороге обиды, и босиком прошла к детям. Мальчишки с воплями спрыгнули с Тониной кровати, а она изможденным голосом произнесла:

– Мама, они меня чуть с ума не свели!

– Ничего не случится, мы же с папой еще в своем уме, – бодро отозвалась Зина и про себя расхохоталась над этой фразой.

– Мам, а у Петьки почти получилось! – восторженно заявил Жора. – Я из него гуттаперчевого мальчика сделаю, вот увидишь!

– Я тебе сделаю! Пойдемте лучше коктейль сделаем вместо всяких гуттаперчевых мальчиков.

Мальчишки разом завизжали от восторга и, отталкивая друг друга, помчались на кухню, но Тоня строго спросила, не двинувшись с места:

– А папу не будем ждать? Он тоже любит коктейль.

– Папа сегодня поздно вернется, – убежденно ответила Зина и протянула дочери руку.

Но Иван пришел домой, когда дети еще только укладывались спать. Потискав каждого по очереди, он прошел к Зине и, растянувшись рядом на мягком диване, прижался к ее плечу холодным носом:

– Занька… Ну, мир?

– Еще бы, – отозвалась она, не отрывая взгляда от книги. – Не будем же мы устраивать войну в собственном доме!

Жалобно вздохнув, Иван пообещал:

– Если ты так категорично настроена, я придушу собственный замысел.

– Это ты о чем?

– О ночном шоу, конечно. Но это было бы здорово… Никакой похабщины!

– Девочки не хотят в этом участвовать. Не можешь же ты их заставить!

Он неподдельно удивился:

– Почему это не могу? Захочу и заставлю. Тоже мне – проблема!

– Ты никого не уважаешь, – процедила Зина и звучно перелистнула страницу.

Расслабившись, он от души расхохотался:

– Ну ты сказала! Как можно уважать ножки и попки?!

– Если ты не видишь остального, то это не их вина.

– Моя, значит?

– А это спорно?

Она закрыла книгу и наконец посмотрела на него. В голубизне его глаз поблескивала одна лишь безмятежность.

– Иногда мне даже не верится, что это ты поставил все наши спектакли, – сказала Зина, ощутив прилив незнакомого страха.

– А что такое? – лениво поинтересовался Иван и устало потер глаза. – Ой, спать хочу… Давай укладываться, а? Детей я уже чмокнул.

– Давай, – согласилась Зина и вдруг замерла, настигнутая той надеждой, которая, как невидимая нить, скрепила весь этот странный день: «А если мне все же приснится тот сон? Почему его послали только ему? Я хочу увидеть это… Я так хочу… Он говорил, что я была там счастлива…»

Глава 12

– Ох, Клим, какой из вас психиатр? Вы же сами… – она хохотала, по-девчоночьи прикусывая косу, и, озираясь на детей, возбужденно шептала: – Люди подумают, что мы – целое семейство, сбежавшее из сумасшедшего дома!

Он смеялся с ней вместе, боясь отвернуться хоть на секунду, чтобы не потерять то единственное, что заставляло его поминутно твердить про себя: «Я счастлив… Я счастлив…» В течение этого утра Клим то и дело удивлялся, почему людям никогда не удается уловить этот момент абсолютного счастья, и только отступив в прошлое, он проявляется из черноты, как фотография с негатива. А ведь этот миг так ощутим и выпукл, что его может заметить и незрячий, если другие чувства не покинули его…

«Ведь вот оно – счастье… Как же можно его не почувствовать, если от него покалывает в носу и слезится в глазах? Она рядом… Счастье – это самое простое и доступное, что только создано Богом… Нужно лишь уметь оценить эту простоту. Она рядом».

Клим говорил это себе и каждый раз добавлял: «И ее дети». Для этого ему не приходилось прикладывать никакого усилия, в этом напоминании не было ничего натужного, но все же началом начал оставалась Зина. Ослепительно вспыхнувшее солнце его выхоложенной одиночеством Вселенной…

Ему нравилось, как она смеется – не столь заразительно, как ее муж, а скорее упиваясь своим весельем, как ребенок, всем своим существом доверяющий взрослому, который держит его за руку. Смеясь, Зина все время заглядывала ему в лицо, и то, что Климу тоже было весело, отражалось в ее глазах, делая их солнечными.

– Клим, я не выступала во дворах со времен школьной агитбригады! – оправдывала Зина свое волнение и в ужасе делала круглые глаза.

– Так вас и сейчас можно принять за старшеклассницу! – радостно лгал он, зная, что ей это будет приятно.

– Да уж, конечно! Вы такой льстец, сударь… Это здорово. Мне уже давно вот так, мимоходом, не делали столько комплиментов.

Клим не поверил:

– Да быть не может!

– Правда. После спектакля их хоть отбавляй! А потом я словно перестаю существовать.

Его тянуло спросить про Ивана, но Клим не хотел провоцировать ее на откровенность, о которой Зина потом пожалеет. Ему даже понравилось, как яростно она осуждала себя на следующий день после пикника. Это вселяло уверенность, что и о нем Зина не скажет за глаза ничего дурного.

Словно почуяв, о чем он думает, Зина задорно сказала:

– Знаете, я не удивилась бы, если б Иван отправился выступать по дворам. Он все-таки артист. Ему сам Бог велел. Но вы-то, Клим! Врач… Серьезный человек! Такой серьезный… Вы-то как поддались на эту авантюру?

Он строгим голосом напомнил:

– А вы забыли, что в юности я барабанил по кастрюлям?

Она опять по-девчоночьи ойкнула:

– Правда, забыла! Слушайте, надо было нам по-быстренькому соорудить шумовой оркестр! Знаете, когда на стиральных досках играют, на ложках…

– Ко мне потом никто лечиться не пошел бы.

– Да ну! Психиатры же все немножко сумасшедшие!

– Откуда вы знаете? У вас уже были психиатры? – он спросил вроде в шутку, а, дожидаясь ответа, замер всерьез.

Уловив это, Зина строго ответила:

– Что значит уже были? Вы же знаете, что никого не было! Да и сейчас нет.

Клим сбоку заглянул ей в лицо и жалобно переспросил:

– Разве нет?

Она сердито выпятила губы:

– Нет. Клим, вы опять!

– Вы же знаете, почему я пошел, – сказал он, будто еще ничего и не отвечал.

Ее голос опять прозвучал невесело:

– Догадываюсь.

– Если вам неприятно, я могу и вернуться, – ему пришло в голову, что точно таким вызывающе обиженным тоном разговаривали мальчишки в их приемнике-распределителе, которые только и ждали, чтобы их убедили, как они нужны хоть кому-нибудь.

Клим с опаской подумал, что Зина тоже не могла не услышать этого и сейчас подтвердит догадливость своей всегдашней готовностью к смеху, но она ответила так серьезно, что у него кожа съежилась ознобом:

– Нет, мне приятно.

Потом не удержалась от вздоха и с раскаянием протянула, опять смешно выпятив губы:

– Но это ведь неправильно!

– Почему? – притворно удивился он, надеясь опять рассмешить ее показной глупостью. – Что плохого в том, что мы идем на самую захудалую окраину, чтобы развеселить ее мрачных жителей?

Зина и вправду издала укоризненный смешок:

– Не прикидывайтесь простачком! Вы ведь отлично понимаете, о чем я.

Побоявшись перегнуть палку, Клим не стал ломать комедию дальше и убеждать Зину, что пора забыть о том, как он терся лицом о ее колени, словно одержимый скалолаз, поднимаясь все выше и выше, но при этом помня, что в любой момент может быть сброшен вниз. Он не стал бы уговаривать ее отказаться от этого воспоминания даже под страхом смерти, потому что хотел только одного: чтоб ощущение его рук на теле Зины сохранилось до конца ее жизни…

Клим не сомневался, что она будет очень долгой, ведь во сне он видел на Зининой руке длинную-длинную линию жизни. Ему хотелось рассмотреть ее ладонь наяву, рассмотреть как следует, хоть он не особенно доверял хиромантии, но на этот раз Клим чувствовал: ему стало бы спокойней, если б эта примета совпала с тем, что ему привиделось.

Он то и дело ловил ее руку взглядом, но взять ее на глазах у детей не решался. Зина то ли забыла надеть часы, то ли сознательно освободилась от власти времени, и на ее загорелом запястье невинно светилась тоненькая полоска. Почему-то сильнее всего Клима тянуло прижаться губами именно к ней. Может быть, от того, что в этом месте Зининой кожи не коснулось даже солнце. Она была нетронутой и нежной, как на груди, какой Клим увидел ее той ночью.

Все его докторское здравомыслие не помогало ему изгнать тот сон из памяти. Напротив, чем длинней становился временной промежуток, отделяющий ту ночь, тем прочнее она срасталась с реальностью, уже отошедшей в прошлое. И на расстоянии подробности той и другой становились все более неотличимыми. Уже до такой степени, что Климу было не доказать даже самому себе, что в действительности не видел Зининой груди.

Выскочив перед ними, Жоржик возбужденно зашептал, по обыкновению горячо поблескивая глазами:

– Мам, это называется «трущобы», да? Я про такие читал, только я думал, они до революции были.

– До революции и были, – согласилась Зина. – С тех пор и остались.

Окинув взглядом безрадостную череду одноэтажных бараков, сцепленных между собой, как вагоны поезда, идущего в никуда, Клим нехотя признался:

– Я живу почти в таком же… Ну, может, чуть получше. Он двухэтажный.

– Правда? – мальчик в ужасе выпучил глаза, будто Клим сознался, что бежал из мест заключения. – А почему?

Он даже растерялся:

– Что значит почему? Живу, и все.

Передвигаясь рядом приставным шагом, Жоржик терпеливо пояснил:

– А почему вы не купите себе квартиру в нормальном доме? Ведь плохо же так жить…

Зина отстраненно заметила, не глядя на сына:

– Мы живем ненамного лучше…

– Папа говорит, что мы скоро купим новую квартиру!

Тряхнув головой, отчего волосы легко погладили Клима по руке, она презрительно рассмеялась, но ничего не сказала сыну. Клим же ответил, не придумав более достойного объяснения:

– На мою зарплату квартиру не купишь.

– Так заработайте больше! – беспечно посоветовал мальчик и, разбежавшись, пнул пустую пластиковую бутылку. – Пускай лучше в канаве валяется. Хоть не видно. А чего у них здесь столько мусора?

На это ему никто не ответил, потому что Клим, задетый за живое, все еще обдумывал, как убедить ребенка в своей состоятельности, если все очевидные факты этому противоречат. Перебарывая желание сказать что-нибудь в адрес их отца, он сдержанно проговорил:

– Врач не может столько заработать. Если он, конечно, не в частной клинике работает. Но туда обычно только своих берут…

– А вы не свой? – простодушно удивился Жоржик.

– А я вот вообще безработная актриса, – неожиданно заявила Зина. – Может, я, по-твоему, хуже от того, что не могу купить квартиру?

Неслышно догнав их, Тоня, которая тащила за руку маленького брата, рассудительно заметила:

– Тебе, мама, это и не нужно! Ты же папина жена. Он должен тебя обеспечивать.

– Нет, он не должен, – Зина строптиво мотнула головой. Клим подумал, что она спорит с детьми, как он со своими пациентами, и это почему-то его обрадовало.

Между тем Зина продолжила тем же тоном:

– Ваш папа делает это только до тех пор, пока ему этого хочется. И это правильно! Семья – это не разновидность принудительного поручения, как у вас в школе. Никто нас не заставляет жить друг с другом. Мы вместе, пока нам этого хочется. А деньги тут вообще ни при чем! Когда мы поженились, у нас обоих гроша за душой не было.

Услышав это, Петька вдруг радостно засмеялся, подняв к матери сияющее личико. Улыбнувшись в ответ, Зина откинула со лба его светлый, чуть рыжеватый чубчик и сказала, обращаясь будто бы к нему:

– Понимаете, если в человеке ничего нет, кроме денег, которых он может лишиться в нашей стране в любой момент, то этот человек, можно сказать, и не существует. А в некоторых людях… Вот в Климе, например, – у нее тепло сузились глаза, – так много всего, что не замечаешь – есть у них деньги или нет. Потому что это абсолютно неважно.

– А в папе? – холодно спросила Тоня, глядя на грядами ссохшуюся после дождя землю под ногами.

Жоржик снова выскочил вперед:

– Ну! В папе! Папа и режиссер, и актер, и бизнесмен – вон сколько всего!

Девочка быстро взглянула через Клима на мать, как делал на пикнике ее отец, но Зина на нее не смотрела. Притянув неугомонного сына, она с только ей понятной тоской произнесла:

– А еще бывает, что человеку от природы много дано, а он этого не ценит. Не считает это богатством… И хочет обзавестись другим. И в суете незаметно теряет все, что у него было.

Задрав голову, Жоржик озабоченно всмотрелся в ее лицо и даже тронул пальцем:

– Мам, ты чего сегодня такая серьезная?

– Я? – удивилась Зина. – Почему? Мы же только что хохотали… Что ты выдумываешь? Я такая же, как всегда.

– Нет, не такая, – подхватила и Тоня. – Возьми Петьку, он мне всю руку оттянул.

Быстро нагнувшись, Клим подхватил малыша и усадил его на согнутую руку. Петька серьезно уставился на незнакомое лицо, но сопротивляться не стал.

– Дядя тебя не обидит, – предупредила сестра и похлопала по его голой ножке, успокаивая.

Зина внимательно посмотрела на Клима и осуждающе спросила, тоже обратившись через него:

– Ну и зачем ты это сказала? Он и сам чувствует, что Клим его не обидит.

– С чего это он чувствует? – фыркнула Тоня и резким движением отбросила со лба челку.

– А я что читал! – вдруг восторженно завопил Жоржик. – В книжке, где все обо всем… Там пишут, что маленькие дети, как животные. У них чутье лучше развито, чем мозги.

– Интуиция, – подсказал Клим.

Тоня раздосадованно пробормотала:

– Зря мы его с собой взяли. Куда ему столько ходить! Теперь вот тащи его…

– Да мне нетрудно, – отозвался Клим. – Наоборот. Я еще никогда не носил детей на руках.

Все как-то подавленно притихли, и он удивился, потому что вовсе не пытался никого разжалобить. Клим сказал о том, что давно перестало болеть и превратилось в часть его самого, а им, конечно, это показалось противоестественным, за что невозможно не пожалеть.

Прервав неловкую тишину, Тоня продолжила так, словно ничего и не слышала:

– И сами зря потащились. Какой-то дурак сболтнул что попало, а мы помчались скорее ему доказывать.

Под «дураком» подразумевался Ворон, раззадоривший за чаепитием всех Тараниных тем, что заявил, будто им «слабо» устроить такой вот капустник там, где «никакого начальства, и никто вам благодарность не накатает». Хотя и здесь никто не заводил речи о каких бы то ни было письменных благодарностях, артисты были задеты за живое и вцепились в Ворона с разных сторон, выясняя, что он имеет в виду. Тот туманно намекнул, что есть, мол, в вашем городишке такие окраины, где люди вообще никаких представлений не видели, и в театр их не заманишь, хотя бы потому, что пойти им не в чем.

Хлопая широкими ладонями по своей замусоленной футболке, Ворон грозно вопрошал: «Вот меня вы пустили бы в свой театр в такой видухе?»

И хотя три голоса, надрываясь, кричали ему, что пустили бы, мальчишка сокрушенно качал головой: «Пинка под зад я получил бы в вашем театре…»

Клим все это время не отрывал глаз от лица Зины, разгоревшегося от спора, и как-то упустил, как все свелось к тому, что осколок «Шутихи» даст представление в том самом районе, где Ворон, сбежав из родного города, разыскивал своего деда. Тот умер больше года назад, но Ворон об этом не знал и прибежал к нему в надежде укрыться. Надежда эта не сбылась, и он оказался на улице, среди тех самых бараков, между которыми Таранины сейчас пытались найти что-нибудь хоть отдаленно напоминающее сцену.

Придержав Клима за штанину, потому что руки у того были заняты, Жоржик, отведя взгляд, попросил:

– Вы только… Папе не говорите, ладно? Ну, что мы опять бесплатно выступали…

– Ладно, – серьезно согласился Клим. – Я уже слышал, что он этого не одобряет.

Еще больше потупившись, мальчик сквозь зубы посоветовал:

– И что Петьку держали, лучше не говорите. Это для вас же… Папа никому его на руки не дает. И меня не давал, когда я маленьким был. И Тоньку, наверное, тоже… Папа сильно разозлится, если узнает.

– Я ничего ему не скажу, – заверил Клим, не выпуская малыша. – Мне тоже еще пожить хочется. Особенно теперь.

Жоржик с облегчением разулыбался и, потянувшись к нему, таинственно зашептал:

– А я знаю, почему вы так сказали! Особенно теперь… Я понял!

– Почему? – с опаской уточнил Клим.

Мальчик с торжествующим видом выпалил:

– Потому что вы с нами познакомились!

Незаметно переведя дух, он невозмутимо подтвердил:

– Это точно! Сразу столько друзей появилось.

– А у вас их мало было? Надо было вам раньше к нам прийти! Еще когда «Лягушку» написали.

– Я стеснялся, – признался Клим, уворачиваясь от Петьки, который с грудным смехом зажимал ему рот ладошкой. – Я же не знал, действительно она вам всем понравилась или только твоему папе. Смотри, он хочет, чтобы я замолчал! Может, я глупости болтаю?

Жоржик снисходительно пожал плечами:

– Ну конечно! Зачем вы так думали? Конечно, она нам всем понравилась… А Петька всегда так делает! Это он не только вам.

Шагавшая чуть впереди Зина вдруг остановилась и взмахнула рукой:

– Смотрите! Вот то что надо.

Это была, конечно, не эстрада и не сцена, а просто деревянный помост, наподобие маленького эшафота, наспех сколоченного кем-то для личной надобности. Климу сразу вспомнилось, как Зина уверяла, что ей нужны хотя бы одни глаза и она сыграет с тем же вдохновением, как сделала бы это на большой сцене.

«Мои глаза у нее уже есть», – улыбнувшись, подумал он и осторожно подбросил на руке Петьку.

– Будем смотреть? Сейчас усядемся на самые лучшие места. Мы ведь с тобой – почетные зрители.

Ему не хотелось даже в мыслях допускать, что других может и не оказаться. Клим верил в силу человеческого любопытства и несокрушимой притягательности бесплатных зрелищ. Эта страсть передавалась от поколения к поколению и не могла угаснуть от того, что хлеба у людей уже почти не было.

Чтобы не мешать Зине осваивать сценическое пространство, он устроился на чурбачке возле дровяного сарая и усадил Петьку на колени. Мальчик тотчас поднял пухлое, шелковистое личико и улыбнулся так, что у Клима незнакомо зашлось сердце.

– Милый ты мой, – прошептал он незнакомые для себя слова и, быстро взглянув на остальных, бережно прижался губами к упругой щеке ребенка.

У Петьки снова вырвался радостный смех, и все оглянулись на него, но Клим уже успел отстраниться. «Он все еще пахнет молоком, – от нежности он с трудом переводил дыхание. – Разве артистки кормят грудью? Она кормила… Наверняка. Даже спрашивать незачем».

Ему горько было думать, что, может, уже никогда не суждено этого увидеть. Хотя тогда… в его сне… она обещала… Клим осторожно сжал тонкие ребрышки мальчика: «Такой же… теплый, маленький… Неужели это возможно?»

Запретив себе изводиться сумасшедшими желаниями, Клим начал пристально следить за приготовлениями артистов и вскоре обнаружил, что не одинок. Перехватив Зинин взгляд, он указал ей глазами на крышу самого высокого и крепкого сарая, похожего на тот, что построил когда-то его отец. Там залегли четверо мальчишек, примерно Жоркиного возраста, и вид у них был такой, словно они играли в войну и прятались от фашистов.

«Хотя, может, сейчас мальчишки уже играют во что-нибудь другое, – с сомнением подумал он. – По-моему, они уже лучше знают о похождениях американцев во Вьетнаме, чем о Второй мировой…»

Искоса глянув на первых зрителей, Зина довольно улыбнулась и вытряхнула из большого пакета костюмы клоунов.

«На сцене она не боится быть смешной, – вспомнил Клим. – Почему эта свобода не дается ей в жизни? Может, ее пугает то, что ее и так никто не воспринимает всерьез как жену режиссера? Но ведь Зине известно, что она – талантливая актриса… Даже я говорил это уже не один раз. Или это нужно повторять изо дня в день, чтобы у нее, наконец, исчезли сомнения? Скорее всего, до конца от них не избавишься… Столкновение в одном человеке мании величия и комплекса неполноценности, наверное, и есть главный катализатор творчества. У меня пока наблюдается только второе».

В руках у Жоржика возник маленький рожок. Вскочив на помост, он издал громкий протяжный сигнал. Мальчишки на крыше вскинулись от неожиданности и затихли, одинаково приоткрыв рты. Позади Клима, по-старчески надтреснуто заскрипев, распахнулось окно. Его потянуло оглянуться, чтобы хотя бы визуально объединиться с новым зрителем, но Петька так трогательно прижался мягкой макушкой к его ключице, что Клим побоялся потревожить малыша.

«Ее ребенок, – ощутив новый прилив нежности, неизбывной, как до этого одиночество, проговорил Клим про себя. – Если б только можно было… Если бы все случилось… Я носил бы его и носил…»

Клим то и дело ловил на себе удивленный Зинин взгляд и смущенно думал, что, наверное, она видит, как он то поглаживает, то целует ее мальчика, хотя ему хотелось, чтобы это осталось незамеченным. Когда они встречались глазами, Зина растроганно улыбалась. Эта улыбка отзывалась в нем пронзительными вспышками восторга: «Разве чужому, безразличному ей человеку хоть одна женщина позволит целовать ее ребенка?!» Он отвечал себе «нет» с такой поспешностью, будто в короткую паузу способно просочиться какое-нибудь исключение из правил, которые бывают как убийственными, так и спасительными. Ведь и сама Зина тоже была исключением.

Она уже скакала по самодельной сцене, зазывая зрителей, не хуже отошедших в легенды скоморохов. Отвлекшись на мальчика, Клим и не заметил, в какой момент она превратилась из полуреальной и вместе с тем такой живой женщины в рыжего клоуна-подростка, горластого и нахального. Грима на ней почти не было, только лохматый парик, и все же перед ним было совсем другое лицо, другой человек.

Замерев, чтобы не спугнуть Петьку и не смутить по-кошачьи подбиравшихся зрителей, Клим смотрел на рыжего клоуна во все глаза, а рядом кувыркался еще и маленький, проказливый Арлекин. И, как положено, красовалась юная, обворожительная Коломбина.

«У них получится! – все сильнее волнуясь и кусая губы, твердил Клим. – Мои глаза не будут единственными». Но Зина все равно смотрела только на него, хотя постоянно находилась в движении. Так танцор, кружась волчком, выбирает глазами точку, которая поможет ему не потерять равновесие. Клим с трудом улавливал смысл шуток и анекдотов, которые выкрикивала Зина, потому что его слух жадно вбирал звуки, раздававшиеся сзади, из стихийно сложившегося зрительного зала. Смешки, всплески аплодисментов, слова-слова-слова, все это Клим пропускал через себя, добровольно сделавшись живым фильтром, отсеивающим все недоброе, чтобы оно не дошло до Зины.

Но такого почти и не было. «Во язык чешет!» – было самым сомнительным из всего, что Клим услышал. Да и это было произнесено с таким уважением, что он даже не забеспокоился.

Когда острый Зинин язычок добрался до современных нуворишей, он едко усмехнулся: «Репертуар им явно не папа подбирал…» И уже без злорадства удивился: «А ведь она не уважает его… За что же она может его любить? Его ведь даже и жалеть не за что…»

По некоторым обрывкам фраз Клим догадался, что зрители ждут момента, когда артисты пойдут с шапкой по кругу. И опасаются, как бы не упустить его, чтобы вовремя пуститься наутек. Решившись потревожить малыша, который, впрочем, с удовольствием переместился на другое колено, Клим обернулся к зрителям и негромко сказал:

– Не волнуйтесь, это бесплатный спектакль. Никто с вас денег не потребует.

– А чего ж они тогда хотят? – недоверчиво хмыкнул кто-то, и остальные тоже негромко загудели.

Он произнес с нажимом, чтобы заставить их поверить:

– Просто порадовать вас.

– С чего бы это? – процедил неуловимо похожий на Ворона парнишка.

Клима вдруг осенило:

– Это концерт в память одного человека, который здесь жил. Его внук приезжал недавно. Поздно, к сожалению. Это он попросил их…

Собравшиеся понимающе закивали, поглядывая друг на друга, и Клим обрадовался, что попал в точку. Уважение к уже ушедшим было понятнее уважения к живым.

Радость, сменившая напряжение, сделала их лица похожими на человеческие, хотя, обернувшись, Клим был сначала поражен:

«Боже ты мой… Одни Шариковы…»

Теперь они понемногу превращались в людей – все еще уродливых и замордованных жизнью, но хотя бы неозлобленных. Климу показалось, что прямо сейчас, на его глазах, они учатся улыбаться. Не пьяно хохотать, как умели и раньше, и не злорадно посмеиваться, а улыбаться оттого, что просто хорошо на душе. Ведь не может не стать хорошо, когда кто-то дарит тебе праздник в стране будничных красных дней.

«Вот чего она хотела – научить их улыбаться», – думал Клим с благодарностью и за этих людей, и за своих бездомных мальчишек, и за себя самого, тоже разучившегося улыбаться так, как умел в юности – не различая осадка печали на дне радости. Он и сейчас еще оставался, этот мутноватый осадок, но Зина словно приблизила сосуд, в котором жила его душа, к своим солнечным глазам, и серые частицы вспыхнули, превратившись в золотистые искры.

«Если она всегда будет рядом, это состояние сохранится во мне, – с благоговением подумал Клим и без голоса повторил свой пароль в вечность: – Я счастлив».

Он и сам не заметил, что прижимается щекой к теплой Петькиной головенке, уже не заботясь о том, видит это кто-нибудь или нет. Ему было так хорошо, что не хотелось ни шевелиться, ни думать. Детский запах обволакивал Клима, мягко дурманя, и он готов был сидеть так целую вечность, благодаря и Бога, и всех людей разом за то, что на этом свете может быть так хорошо.

Но тут Зине вдруг вздумалось поучить зрителей словам любви. Жоржик уже надул красно-желтый мяч, и она крикнула, раззадоривая публику:

– Да вы и не знаете таких слов!

– Знаем! – вырвалось у Клима.

Уши у него залились жаром, но отступать уже было поздно.

Все разом посмотрели на Клима, а он плотнее прижал к себе мальчика, пытаясь спрятаться за ним – большой за маленьким. Хотя знал, что ничего из этого не выйдет.

На миг выпав из роли, клоун удивленно заморгал:

– Вы хотите со мной поиграть?

– Да, – Клим заставил себя произнести это, чтобы не сломать ход действия.

– Хо-хо! – выкрикнул Жоржик и сделал сальто. – Да это же какой-нибудь ученый! Или бухгалтер-счетовод. Он только цифры и знает!

Рыжий спрыгнул с настила и, кривляясь, двинулся к Климу, по пути делая «козу» всем детишкам. Подзуживая толпу, Зина закричала:

– А попробуем! Хотите знать, что шепчут по ночам канцелярские крысы?

«Это я – крыса?!» – едва не обиделся Клим, но успел вспомнить, что все они сейчас в образе. И он тоже, раз уж ввязался в их игру.

– Ну, давай, счетовод! – под смех зрителей подбодрила она.

– Я – тебе, ты – мне!

Несильно бросив мяч, чтоб Клим смог отбить, не задев Петьку, она истошно завопила:

– Родненький!

Над самым ухом кто-то отрывисто заржал, но Клим даже не дрогнул. Отбив мяч ладонью, он негромко сказал:

– Любимая…

У Зины на миг исказилось лицо, но мяч она не упустила. Прижав его к животу, она крутанулась волчком, задрав голову к небу, словно высматривая подсказку среди тягучих, невыразительных облаков.

– Ненаглядный! – наконец выдала она, и все опять почему-то захохотали.

– Нежная моя, – сказал Клим в ответ, оттолкнув упругий красный бок.

Мяч тотчас скрыл ее, но он успел заметить, как Зина сдвинула брови. В следующую секунду в него уже полетело вслед за разноцветным шаром:

– Голубок ты мой!

– Родная…

– Крокодильчик зелененький!

– Солнышко мое…

– Зайчик ушастенький!

– Самая красивая…

– Соколик светлоглазый…

– Ласковая…

– Любимый…

Он увидел, насколько Зина испугалась сорвавшегося с губ слова, и бросился ей на помощь, заорав с идиотской гримасой:

– Кикимора!

Вокруг все так и покатились со смеху, и клоун тоже растянул губы. Но Зина не засмеялась и озиралась так ошеломленно, будто вдруг очнулась после столетнего сна. Клим даже испугался: не обидел ли ее? Поняла ли она его хитрость, шитую белыми нитками?

Но актерское начало уже прорвалось через оцепенение, охватившее Зину. Подняв мяч, она снова метнулась к сцене и, легко вспрыгнув на нее, громко захохотала, прежде чем поведать очередную байку. О бухгалтере, конечно. О канцелярской крысе. И его жене.

«Будь ты моей женой, я говорил бы тебе такие слова каждую ночь, – Клим улыбался, следя за ней, желавшей выглядеть смешной, не подозревающей, что ему сейчас хочется плакать. – Я намолчался за эти годы… Я накопил столько несказанных слов, что их с лихвой хватит на наш век. Каким бы долгим он ни оказался… Пусть дольше! Как можно дольше… Я постараюсь не истощиться».

Он повторил про себя случайно вырвавшееся у Зины слово. Было понятно, что оно родилось случайно, она просто увлеклась игрой, заслушалась его и немного забылась. Но это не могло иметь значения для величины такого слова. Стихийно рожденное признание ничуть не мельче сознательно произнесенного. В данном случае здравый ум и память не так уж и важны…

Щадя ее, Клим ни разу не вспомнил о том, что случилось, пока провожал их домой. Зрители долго не отпускали семейство рыжего клоуна и благодарили Зину, неумело произнося добрые слова, от которых она забавно краснела. Жоржика трепали по волосам, которые и без того уже торчали, как у дикобраза, и с почтительным недоумением кланялись Тоне, словно она была самым загадочным существом среди всех, окруженная, как вуалью, своим печальным молчанием.

Кто-то притащил целый пакет клубники, и Петька мгновенно сделался маленьким клоуненком с красным носом и губами. Никому не уступив права нести его, Клим подождал, пока старшие дети, возбужденные уличным триумфом, убегут вперед, и застенчиво признался Зине:

– Знаете, как на меня действует ваше присутствие? Я освобождаюсь. От своих комплексов. От себя самого.

Она засмеялась и быстро приблизила к нему разгоряченное, немного увлажнившееся лицо:

– Нет, не надо! Кто же останется, если вы освободитесь от себя? Я этого не хочу…

«Не хочу», – благодарно повторил Клим про себя и ненасытно вобрал клубничный запах ее сына.

Свободно закинув руки за голову, Зина сцепила их на затылке и посмотрела на небо, улыбаясь и чуть покачиваясь из стороны в сторону, как делают опьяневшие от своей юности девчонки. Клим подумал, что облака разошлись, не выдержав мощного залпа веселой энергии, которая неожиданно для всего мира зародилась на этой захудалой окраине.

– А знаете, что я чувствую? – скосив на него блестящие глаза, быстро спросила Зина.

И ответила, не дав ему вставить ни слова, точно побоялась, что передумает:

– Стыдно признаться, но я ужасно, совершенно глупо, непростительно счастлива!

Глава 13

Последние дни были заполнены для Ивана непонятным ему самому и тревожным ощущением, что он упускает что-то. По ночам он методично перебирал в уме все дневные дела, но каждое казалось решенным. Кроме того, в которое Иван был втянут лишь косвенно и потому не считал себя обязанным во что бы то ни стало добиваться от Клима медицинского освидетельствования попавшего в беду парня, которого и сам Иван ни в грош не ставил.

Он так и говорил себе: «Я не собираюсь разбиваться в лепешку из-за этого жалкого кретина. Ему самая дорога за решетку… Может, мозгов прибавится». Хотя отлично понимал, что именно этого тюрьма еще никому не добавила. Ему было необходимо повторять и повторять это себе, чтобы окончательно убедиться: долг перед отцом мальчишки не так уж и велик и не с его длинными ногами опасаться, что не сможет перешагнуть через него. Через кого бы то ни было…

При этом Иван отдавал себе отчет, что так просто от него не отвяжутся. Ему все чаще приходило в голову, что сложившиеся с этими людьми отношения можно изменить только с помощью какого-либо потрясения, как гранитную глыбу сдвинешь лишь при помощи взрыва. Что именно может стать таким взрывом, Иван еще не придумал, но принуждать свой мозг работать только в одном направлении он тоже не мог, ведь каждый день приходилось обдумывать множество различных проблем. Потому он с легкостью решил оставить это на долю подсознания, как поступал всякий раз, если не мог придумать сценический ход, который оживил бы вялую драматургию. И, как правило, все решалось само собой.

Но беспокойство, которое он испытывал сейчас, было гораздо глубже того уровня, на который он пропустил в себя неприятности, связанные с упрямством Клима. Перебирая все произошедшее за последнее время, Иван все чаще возвращался к мысли, что причиной внезапно возникшего дискомфорта стал не кто иной, как Зина. Однако понять, что именно в ней тревожит его, опять же не удавалось.

Тогда Иван попытался повнимательнее присмотреться к опасению, возникшему у него еще в то время, когда Зина вынашивала Петьку и на какое-то время была вынуждена уйти со сцены. В те месяцы Иван впервые задумался над тем, что его театр уязвим в самом главном – в нем только одна личность. Одна актриса, на которой держится весь репертуар. Стоило ей хоть на время отступить в тень, и «Шутиха» просто переставала существовать.

Теперь Зина была вполне здорова и без стонов переносила тот темп репетиций, который он задавал. Но Иван не мог не думать о том, что ей уже тридцать четыре. Скоро она будет выглядеть в молодежном театре просто смешно. А Зина – человек неглупый, она поймет это прежде всех остальных. А если не поймет сама, Иван должен помочь ей. И как режиссер, и как муж, который может только выиграть от того, что она займется только семьей. А как режиссер он обязан заботиться не только о ней, но и обо всем театре. Значит, пора готовить Зине замену…

На репетициях Иван все внимательнее присматривался к каждой молоденькой артистке, но видел только то, о чем и сказал жене – ножки и попки. Если он попробует заменить ее актрисой такого уровня, Зина никогда этого не простит. Недавняя ее выходка с «Лягушкой» заставила Ивана поверить, что она способна пойти против него всерьез. А он также всерьез боялся потерять ее.

Он понял это однажды, когда, думая, что жена будет до вечера на школьном празднике, привел домой новенькую девчонку из их труппы. Но в школу по тогдашней идиотской моде позвонил какой-то сопляк и предупредил, что в здании заложена бомба. Всех детей немедленно эвакуировали, и Зина со своими вернулась домой.

Иван до сих пор благодарно крестился, вспоминая, что у него хватило предусмотрительности закрыть замок на «собачку». Поковыряв ключом в замочной скважине, Зина увела детей в скверик с аттракционами. А вернувшись уже в сумерках, не сказала ни слова.

Все то время, пока она пыталась попасть домой, Иван голым метался по квартире и беззвучно вопил от ужаса. Он так нагнал страха на девчонку, что та еще недели две впадала в коматозное состояние, стоило Зине только появиться. Наверное, ей казалось, будто актриса Таранина способна пропустить куски ее тела, ею же расчлененного, через мясорубку и за зиму преспокойно скормить семье.

Но Иван был уверен, что, если б дверь поддалась, Зина только рассмеялась бы, увидев их обоих, и увела бы детей не на прогулку, а вообще из его жизни. Ни кричать, ни судиться она не стала бы, хотя Иван предпочел бы последнее. Взрывная волна в человеческих отношениях в любой момент может сменить направление на противоположное, и уж он постарался бы, чтоб это случилось. Но Иван подозревал, что никакого взрыва просто не было бы. А произошло бы самое страшное, от одной мысли о чем холодели руки, – он потерял бы Зину.

Всего его богатого, изощренного воображения не хватало на то, чтобы представить, как он тогда существовал бы. Иван попросту не помнил жизни без нее. Они подружились, когда им было по пять лет. Мать привела его в новый детсад летом, и бо́льшая часть ребятишек была на каникулах, а оставшиеся, когда Ваня вошел, почему-то сидели под письменным столом воспитателя. Стоявшая перед ними девочка с большим желтым бантом давала всем по очереди облизать «петушка» на палочке. Заметив новенького, она серьезно спросила: «Хочешь?» Он гордо отказался, потому что был брезглив от природы и еще не прочувствовал, что из рук этой девочки можно принять что угодно. Она пожала плечиками и продолжила кормежку. Но Ваня заметил, что сама она к леденцу не прикладывалась.

Как они начали играть вместе, он уже не помнил, но не забыл, что всегда верховодил в этих играх. Наверное, это тоже произошло само собой, ведь он уже родился лидером и не переносил уравниловки. А когда его мать заманила Зину и еще нескольких малышей в только что создавшийся при дворце театральный кружок, Ваня вдруг очутился на одной плашке со всеми. Он был обязан, как и другие, слушаться руководителя и делать только так, как придумал тот.

Тогда его впервые и охватила уверенность, что если он снова хочет управлять и Зиной и тем действием, которое в состоянии был придумывать сам, то должен стать кем-то бо́льшим, чем остальные артисты. О режиссуре Иван тогда и слыхом не слыхивал, но в его детском сознании то и дело возникал расплывчатый образ человека, дергающего за нитки и заставляющего марионеток двигаться. Больше всего на свете ему хотелось стать таким человеком.

Его поражало Зинино упрямое нежелание кем-либо руководить. Когда в школе ее пытались выбрать то звеньевой, то командиром отряда, она только морщилась и говорила: «Давайте лучше Ваньку! У него получится».

Она никогда не добавляла: «И он хочет», но сам Иван это ясно слышал и не мог отделаться от ощущения, что в этих недоговоренных словах содержится оттенок осуждения. Хотя за что – он не понимал.

Когда они оставались вдвоем, Иван пытался выяснить, почему она так поступает, но Зина (уклончиво, на его взгляд) отвечала: «Да ну, скучища такая…» Но при этом она ухитрялась постоянно находиться в гуще всех событий – от субботника до срыва урока. Иногда Иван даже начинал орать, свирепея от невозможности ее понять: «Да ведь они подчинялись бы тебе! В рот бы заглядывали!» Зина старательно морщила лоб: «А какая от этого радость? Как будто всю жизнь у зубного врача сидишь…» После такого ответа ему оставалось только бросить в сердцах: «Ну ты вообще!»

Только однажды ему довелось наблюдать, как Зина в открытую пыталась кого-то сломить. В тот самый злополучный день, когда он решил проучить новенького с вызывающим именем Лев за то, что тот слишком много разглагольствовал и о грядущей компьютеризации, и о театральном застое, и о Набокове, о котором Иван тогда и не слышал. Но больше всего Ивана, конечно, разозлило его пренебрежительное сообщение о том, что «театр умер, да здравствует кино!». И еще то, что Зина, которая сама уже была помешана на театре, выслушивала эти бредни только что рот не разинув. Она сидела за партой, хотя была перемена, а Левка нависал над ней тощим длинношеим коршуном.

«Я убью вас обоих!» – едва не заорал Иван, увидев их вместе, хотя до этого ни разу и не задумывался всерьез над своим отношением к Зине. Она просто была в его жизни. И была самой этой жизнью. А иначе и быть не могло.

Подослав кого-то из мальчишек, которые вечно вертелись вокруг него, Иван выманил Левку в коридор и без объяснений двинул ему в челюсть. Ему еще и помогли, хотя справиться с худосочным умником не составило бы труда. Но поучаствовать в победе грубой физической силы над интеллектом хотелось каждому.

Вот тогда-то Зина впервые и пошла наперекор его воле. Иван даже опешил, когда она ворвалась в толпу избивающих Левку и первым делом влепила пощечину Ивану. Ни разу после он не пытался выяснить, почему именно ему, как через много лет Зина не стала выяснять, почему однажды вдруг заело замок в их двери. Может быть, она так же подсознательно угадала, что лучше этого не знать…

Но причину своей теперешней тревоги Иван все же решил выяснить. Приняв Зинин возраст за самое вероятное, он начал обдумывать, как возможный повод для беспокойства, ее недавний бунт во время спектакля, когда Зина самовольно изменила тональность роли на противоположную. Правда, никто не узнал о том, что это не было его решением. Иван даже принял незаслуженную похвалу, физически чувствуя: признаться в том, что Зина и как актриса, и как жена внезапно вышла из-под его контроля, было выше его сил.

«Никто не знает, кроме Жильцова», – вдруг вспомнил Иван и в раздражении хрустнул пальцами: опять этот Клим! Он и возник-то как раз в тот день, когда Зина перевернула «Лягушку» с ног на голову. И чем чаще Иван думал о том дне, тем увереннее повторял мысль, что именно из-за Клима это все и произошло. Правда, он божился, будто сказал Зине о роли буквально пару слов, но Иван-то знал, что актрисе с такой интуицией этих двух слов вполне достаточно, чтобы охватить весь замысел целиком. И замысел этот принадлежал не Ивану…

Ему не хотелось даже допускать подозрений, что Клим сознательно перетянул канат на свою сторону. Не того запала был человек, чтобы становиться у него на пути… Скорее всего, Клим ляпнул что-то по простоте душевной, а Зина ухватилась за его слова, как за щит, прикрывшись которым, можно протащить на сцену свои собственные идеи. Которые поначалу (Иван прекрасно помнил!) она даже пыталась отстаивать.

«А может, он просто не понимает, что я собой представляю? – недоумевал Иван и представлял мягко вылепленное лицо Клима, в котором от природы не было ничего воинственного. – Может, думает, что со мной можно потягаться? Ему?! Нужно быть полным кретином, чтобы не видеть, как мы не равны… Я таких еще в детстве давил пачками… А ведь он не кретин, этого не отнять. Чего же он лезет поперек дороги? Странно все это…»

Потеряв терпение и вконец измучив себя подозрениями и догадками, Иван улучил момент и решился спросить обо всем напрямик:

– Занька, вспомни-ка хорошенько, что Жильцов говорил тебе перед спектаклем? Перед «Лягушкой»…

Они сидели вдвоем у разоренного после пикника самодельного стола, а дети носились среди сосен, издавая ликующие вопли внезапно вырвавшихся на свободу существ. Не спеша, сбрасывая в освободившиеся банки куриные кости, обглоданные с собачьей тщательностью, Зина ответила чуточку рассеянно, по крайней мере, не выказав никаких признаков смятения или беспокойства:

– Да ничего особенного… Я и не помню. Он был таким пьяным, что и двух слов-то связать не мог. Какие уж тут серьезные разговоры…

Но Иван никогда не был доверчивым человеком и не умел так легко расставаться с подозрениями, особенно если они уже отняли у него часть жизни. Шутливо погрозив жене пальцем, он заметил:

– А после спектакля он выглядел совсем трезвым… Такие дифирамбы тебе пел – заслушаешься!

– Значит, «Лягушка» привела его в чувство. Он ведь ее впервые увидел. Своя пьеса, представляешь!

– Да еще в таком прочтении! – язвительно поддел Иван, не спуская с нее глаз.

Зина спокойно пообещала:

– Больше не повторится. Я понимаю с первого раза… И я ведь уже пообещала тебе.

Он согласился:

– Пообещала. Но так и не сказала, почему ты это сделала. А меня это и сейчас интересует.

Громко защелкнув пластиковую крышку, она упрямо тряхнула головой:

– Я говорила! Я до сих пор уверена, что именно так «Лягушка» и задумывалась. Спроси у Клима!

– Да плевать я хотел на этого Клима! – резко отозвался Иван. – Я купил у него эту «Лягушку», поняла? И могу делать с ней все что захочу! Хоть сожрать с потрохами!

Ничуть не испугавшись его вспышки, Зина насмешливо посоветовала:

– Съешь лучше печенье, чтоб домой не тащить.

Она стряхнула с клеенки последние крошки, свернула ее и устроилась на освободившемся месте. Примятые кустики сухой травы, похожей на степную, так плотно обступили ее, будто Зина была для них своей. Она поворошила рукой стелющиеся белые цветы, но ни один не сорвала на память. Заметив, что Иван молча наблюдает за ней, Зина повернулась к нему и указала глазами:

– Цветы Офелии.

– Почему Офелии?

– Не знаю. Они чем-то напоминают мне ее.

Рискуя обидеть, Иван равнодушно заметил:

– Держу пари, Офелию тебе уже не сыграть. Она была совсем юной.

Мгновенно изменившись в лице, она перебила его:

– Я и сама это знаю. Зачем нужно напоминать мне об этом?

Используя момент, он решился подобраться поближе:

– Ты не устала от театра?

– Как я могу от него устать? – она посмотрела на него с недоумением. – Это все равно что устать от самой себя! Это невозможно.

Иван не согласился:

– Нет, это не одно и то же. Человек может остаться без театра, но с самим собой он будет всегда. Из своей шкуры не выскочишь…

Сорвав серебристую головку репейника, она повертела ее в пальцах, потом с размаху прилепила к джинсам.

– Ты хочешь, чтобы я ушла из театра? – ее голос прозвучал так ровно, что Иван весь похолодел.

Вскочив, он заходил вокруг нее, размахивая руками, словно опять был на репетиции, и закричал ничуть не тише:

– Да я просто рассуждаю! Что ты, Занька?! Еще не хватало, чтобы ты ушла!

– Почему?

– Да нипочему! Что тебе в голову взбрело? Я же вообще говорил. О недолговечности актерской судьбы… А конкретно о тебе и речи нет!

Щелчком сбросив репей, Зина напомнила:

– Многие актрисы до старости были на сцене. Тебе, я надеюсь, не нужно перечислять?

У него вдруг вырвалось:

– Но не молодежного театра!

Сердце его тотчас испуганно екнуло, но Зина будто и не услышала этих слов. Легко оттолкнувшись от сухой земли, она подошла к краю обрыва и посмотрела вниз, на широко расползшиеся вдоль реки деревенские домики.

– Чудной у нас город, – сказала она со смешком. – В самой сердцевине и бор, и деревня. Я никогда не была в настоящей деревне… Как ты думаешь, я смогла бы там жить?

Он, не задумавшись, ответил:

– Нет, конечно. В деревне же нет театра.

– А если б его и здесь у меня не было?

– Но он же у тебя есть! – опять похолодев от недоброго предчувствия, крикнул Иван, не решаясь подойти к Зине.

Обернувшись, она посмотрела на него в упор:

– На полгода? Или меньше? Скажи заранее… Я не могу… Чтобы потом это так сразу… вдруг обрушилось на меня… Я просто не выдержу!

У нее так жалобно затряслись губы, что Иван, проклиная себя, рывком притянул ее и мягко сжал. Он обнимал ее, но не говорил ни слова, ведь ничего не мог обещать Зине в том случае, если сам оставался здесь и не получал перспектив создать театр другого уровня. А в последние дни желание учиться как-то незаметно поугасло в нем… Может, потому что он многое вспомнил, в том числе и то, как это унизительно, когда тебя поучают. А избежать этого никак бы не удалось: из режиссера модного театра Иван опять на какое-то время превратился бы в ничто, в ноль без палочки, который еще только предстоит сделать полноценной цифрой.

К тому же ему почему-то страшно было оставить свой дом, хотя никогда прежде Иван ничего подобного не испытывал. И в возникновении этого глупого опасения тоже каким-то образом поучаствовал Клим Жильцов. А еще вернее, последовавший за его появлением стихийный Зинин протест, остатки которого давали о себе знать до сих пор, когда она вдруг не из-за чего начинала кипятиться на репетициях. Теперь Иван уже не был уверен, как раньше, что может без опасений оставить на нее свое гнездо.

Предположений, что может случиться, у него не было, но Иван хорошо чувствовал: что-то может… И подставляться он не собирался. Иван был из породы тех борцов, которые предупреждают удар противника, когда он еще только замысливается. Ему всегда нравилось участвовать в драках, и не только физических. Побежденным Иван оказался только однажды, когда в потасовку ввязалась Зина и он не смог поднять на нее руку. Но это свое поражение Иван переживал так долго и столько ночей подряд проигрывал в воображении, как следовало поставить ее на место, что в конце концов дал себе слово, что больше никому не позволит одержать над собой верх. Даже ей. Особенно ей…

«Иначе я перестану себя уважать, и это будет со мной до самой смерти», – так решил Иван много лет назад и с тех пор держал свое слово. Чтобы не изменять себе, он попросту не вступал в схватку с теми, кто был заведомо сильнее его и у кого на лбу стояла печать победителя. Зинин лоб был чист…

Приподняв ее голову, Иван молча поцеловал влажный соленый рот и ладонью вытер все лицо. Потом внушительно произнес, стараясь говорить помедленнее, подозревая, что до нее сейчас с трудом дойдут любые слова:

– Но у тебя всегда буду я. И дети.

– Ты? – переспросила Зина с таким видом, будто ослышалась, и вдруг, оттолкнув его в грудь, отступила на несколько шагов. – Ты?

Она засмеялась. Точно тем смехом, какой слышался Ивану из-за неоткрывшейся двери, когда он сходил с ума от страха потерять ее.

– Не надо! – выкрикнул он, сам еще не поняв, чего именно не надо.

Продолжая смеяться, Зина знакомым жестом закинула руки за голову, повернулась к нему спиной и еще раз оглядела деревню.

«Что это она так на нее уставилась?» – с тревогой спросил себя Иван и попытался заглянуть ей в лицо.

Не заметив этого, Зина повернулась и пошла к детям, все так же держа руки за головой. И чем дальше она уходила, тем больше свободы виделось Ивану в разлете ее девчоночьих локтей.

«Ее не догнать, – вдруг мелькнуло у него в мыслях, и он ужаснулся тому, что подумал. Внезапно запаниковав, Иван повторял и повторял, пытаясь убедить себя самого: – Она не уйдет! Я не позволю этого… Что угодно, только бросить меня я ей не дам…»

Почему-то ему и в голову не приходило, что об этом пока и речи не было. В эту минуту Иван слышал только ее смех и помнил, что подсознательно знал всегда: такой смех прозвучит сигналом – это финал. Занавес, господа…

У него даже плечи заныли от того, какие усилия потребовались, чтобы удержать себя и не заткнуть уши. Но это действие оказалось бы совершенно бесполезным, ведь Зинин смех уже вошел в него и звучал теперь настолько глубоко, что его невозможно было ни заглушить, ни вытравить.

– Папа! – крикнула дочь, помахав старой ракеткой. – Будешь в бадминтон?

– Сыграй с мамой, – отозвался Иван, не поняв, что сказал. И только потом спохватился и подумал, что впервые отказался поучаствовать в их игре.

Но сейчас единственным, на что он оказался способен, – это проследить за Зиной, в надежде выведать, откуда взялась в ней смелость так рассмеяться ему в лицо. Ивану мерещилось, что жена выстроила в уме некий коварный план, который был настолько закодирован, что без ее же подсказки разгадать его было невозможно. Вся проблема состояла в том, что подсказывать ему Зина явно не собиралась. А просить ее об этом Иван никогда не стал бы. Потому что в дуэте «режиссер – актриса» роли распределены раз и навсегда.

Он исподволь наблюдал, как она уверенно размахивает ракеткой, и одновременно пытался открыть пивную бутылку. Но маленький перочинный нож все время срывался, а консервного Иван не захватил. Резанув по пальцу, он взвыл, хотя боль была не такой уж и сильной, и с остервенением швырнул бутылкой в ближайшую сосну.

– Всё! – заорал он, ни на кого не глядя, потому что было страшно увидеть в глазах свое отражение. – Пошли домой, хватит! Мне работать нужно…

Природа неожиданно пришла ему на помощь, и все услышали глухой, мрачный раскат грома. Жоржик так и взвизгнул от радости:

– Гроза!

Зина отозвалась удивленным эхом:

– Гроза…

– А где? – недовольно спросила Тоня, оглядевшись. – Небо-то все чистое.

– Идет-идет, – отрывисто бросил Иван, собирая поклажу. – Зина, возьми это, я понесу Петьку.

Не двинувшись с места, Тоня уныло протянула, поколачивая по коленке упругим перекрестьем ракетки:

– Ну вот, только разыгрались…

– Пошли, я сказал! – крикнул Иван, выходя из себя. – Особое приглашение нужно, что ли?

Молча отдав дочери ракетку, Зина взяла у него большой ранец, а маленький надела Жоржику. Он пусто обвис на спине мальчика, и тот даже подпрыгнул, пытаясь почувствовать вес.

– Держу пари, мы промокнем до нитки, – пробормотал Иван, уже испытывая неловкость за свою вспышку, причину которой и сам до конца не понял.

– Да ну, пап, – весело отозвался Жоржик и опять передернул плечами, устраивая ранец поудобней. – Она где-то стороной идет. А если и промокнем… Вот, подумаешь!

– Еще скажи не сахарные, не растаем, – насмешливо поддела его Тоня.

– А что, растаем, что ли?

– Да я не про то. Вечно ты болтаешь всякие глупости…

– А вот и не глупости, – обиделся Жоржик. – Я много чего знаю!

– Чего, например?

– Чего?

Он беспомощно огляделся, пытаясь зацепиться за что-нибудь взглядом, и, увидев большой угловатый камень, радостно завопил:

– А! Вот ты знала, что в индуизме даже камни считаются священными? А деревья, так те вообще – жилища богов!

Пытаясь восстановить мостики, которые только что стремился разрушить, Иван с преувеличенным интересом спросил:

– Это ты где прочитал? В библиотеку сходил?

– Нет, – мальчик невинно улыбнулся. – Это мне Клим Жильцов рассказал. Он столько интересного знает!

– Клим Жильцов? – переспросил Иван, ощущая, как внутри все медленно мертвеет. – Он и до тебя добрался?

Жоржик снова улыбнулся, на этот раз немного виновато, как человек, извиняющийся за то, что не понимает каких-то очевидных вещей. Но Иван ничего не собирался ему объяснять. И выяснять тоже ничего не собирался, все явственнее чувствуя, что ему страшно даже взглянуть на жену. Он не хотел видеть того, как отразилось в ней это имя.

«Мне – страшно?! – спрашивал он себя с недоверием, в сердцевине которого уже билось отчаяние. – Разве мне когда-нибудь было страшно? Я даже не помню такого…»

– Пойдемте, – засуетился он, надеясь, что тревога рассеется, как только они выберутся с этого рокового обрыва, где он надеялся расслабиться и повеселиться. Ему неожиданно пришло в голову, что, может, так и вышло бы, если б внизу не было этой деревни, которая чем-то заворожила Зину и заставила говорить непонятные вещи.

Подхватив на руки малыша, Иван пошел первым, продолжая думать об этой неказистой, необустроенной деревушке, что растянулась внизу. Все они видели ее тысячу раз, но никогда она ничего не значила, а тут вдруг…

«Клим родился в деревне, – внезапно обожгло его. – И от этого все деревушки на свете сразу повысили в Зининых глазах свою значимость… Она нашла себе нового гуру… Драматург чертов! Я уже не тяну на роль учителя».

– Ой! – вдруг вскрикнул Жоржик, который то шел рядом с Зиной, то забегал вперед и, пятясь задом, улыбался отцу. – На меня капнуло!

– Дождь! – Тоня схватилась за голову и выдала непонятно к кому обращенный укор: – Правильно папа сказал, что мы промокнем до нитки!

Первые крупные капли словно вытянули за собой целую лавину воды. Она обрушилась на них, похохатывая, как вырвавшийся на свободу жеребец, и, как копытами, застучала по большим лопухам и плотному кустарнику. Дети вопили и взвизгивали, то пытаясь ладошками закрыть голову, то подставляя дождю лица. Но Зининого голоса он не слышал. И не решался повернуться, подозревая, что она и не заметила, как начался ливень.

– У меня уже голова чешется, – пищала Тоня, утратив свою обычную невозмутимость. – Вам хорошо, вы в кепках!

Иван поправил беленькую кепочку малыша, который радостно колотил пухлой ручкой по его плечу и заливисто похохатывал. Надеясь, что Зина этого не заметит, Иван покрепче прижал сына и мысленно крикнул кому-то:

«Мой! Никому не отдам!»

Мгновенно размокшая тропинка взрывалась крошечными грязными фонтанчиками, и ноги у всех уже были забрызганы до колен. Неунывающий Жоржик с воплями скакал вокруг, размахивая дырявым лопухом. Не выдержав, Иван обернулся: волосы у Зины совсем промокли и прилипли к телу, как у русалки. Заметив его взгляд, она попыталась улыбнуться, но от того, как это вышло, Ивану стало совсем нехорошо.

«Зачем я затеял этот разговор именно сегодня? – с досадой спросил он себя. – Вот бес попутал! Сам все испортил… Конечно, это ее выбило… Мне бы кто-нибудь сказал, что я останусь без театра! А Клим тут, скорее всего, и вправду ни при чем… Какой из него гуру! Сплошные комплексы. Даром что психиатр».

Это слово опять заставило его вспомнить о нерешенной проблеме, и Иван легко убедил себя, что все-таки дело именно в этом. Невыполненное обещание подточило его изнутри, и в самый неподходящий момент он просто сломался, попутно ушибив и жену.

«Сейчас вернемся домой, напьемся чаю… А может, и коньячку! И она отойдет. Она не умеет долго обижаться. Стоит приласкать – уже и отошла…» – Иван и сам успокоился, и, еще раз посмотрев на жену через плечо, уже весело подмигнул ей.

Зина вопросительно приподняла брови и слизнула с губ дождинки.

Дождь оборвался на краю бора, словно остался там, не имея права выхода за его пределы. Дорога, ведущая к их дому, оказалась совершенно сухой, и все удивленно переглянулись. Над головой было чисто и светло, как и два часа назад. Встречные оглядывали их с недоумением, видимо, гадая, откуда выбрались эти мокрые, грязные люди.

– Вот это да! – восхищенно протянул Жоржик. – Мы одни промокли, а все вокруг сухие. Разве так бывает?

– Дождь прошел полосой, – пояснила Тоня и потрясла головой, избавляясь от капель.

– Бывает, – совсем невесело отозвалась Зина. – Только мы одни и попали под этот ливень.

Глава 14

На сцене шла пантомима. И хотя это была всего лишь репетиция, все оказались в масках и белых париках. Клим растерянно остановился в дверях, слушая выкрики сидевшего в зале Ивана:

– Слева не расползайтесь! Люся, динамичней, ты прямо уснешь сейчас… Гусли, где вступаете? Я дирижер тут, что ли? Махать каждому должен?

– Должен!

Клим узнал голос и с облегчением убедился, что не ошибся, угадав Зину в третьей справа фигуре. Не снимая маски, она напористо продолжила, то и дело взмахивая красивой, длинной рукой:

– Только ты видишь все действие целиком! Мы отсюда этого не замечаем. Каждый выполняет свое, но мы же не видим друг друга… Не всех сразу!

– Сам знаю, – буркнул Иван и прикрикнул, сделав нетерпеливый и требовательный жест: – Всё, замолчали!

Но только они приготовились начать, как у него зазвонил телефон. Громко выругавшись, Иван выхватил из кармана трубку и, повернувшись спиной к сцене, увидел силуэт в дверях. Клим не мог с уверенностью сказать, узнал его Иван или нет, но он резко крикнул:

– Выйдите из зала! Вы мешаете репетиции!

Шагнув назад, Клим поспешно притворил дверь и уже из фойе услышал укоризненный Зинин возглас:

– Это грубо! Он же наш автор.

Быстрые шаги уже приближались к двери с внутренней стороны. Клим отбежал подальше, чтобы ей не показалось, будто он подслушивал, и едва не наступил на собачку, что плелась за ним от самого автобуса. Та отпрыгнула в сторону и застыла, ожидая, прогонит он ее или подзовет.

– Ну извини, – шепнул Клим, сделав ей знак подойти. – Я совсем забыл про тебя.

– Здравствуйте!

Зина уже сбросила и парик, и маску, только платье на ней было то же, что у всех на сцене – длинное, узкое, без рукавов. Его непроницаемый черный цвет темнил упавшие на ткань косы. Клим погладил их взглядом и улыбнулся:

– Опять косы.

Она так и засветилась в ответ:

– Опять. Они вам нравятся?

– Мне все в вас нравится.

– Вы извините Ивана. Он не хотел вас обидеть. Просто не разглядел, что это вы.

– А вы разглядели?

– Пойдемте отсюда, – оглянувшись, Зина заметила собачку. – А это кто? Она с вами?

Клим неопределенно пожал плечами:

– Боюсь, она считает, что со мной. Приблудилась на улице. Мне показалось, что у нее глаза похожи на ваши.

Мотнув головой, Зина беззвучно рассмеялась:

– Клим! У всех собак карие глаза!

– Разве у всех? А я подумал, что только у этой.

– Вы смешной! Мне это очень нравится. Обычно люди боятся выглядеть смешными. Я тоже.

– Только не на сцене, – вставил Клим.

Она с веселым удивлением расширила глаза:

– Вы уже поняли? Там я вообще ничего не боюсь!

– Потому что вы в маске?

– Может быть, – она задумалась. – Хотя это…

– Спорно, – подсказал он и решил, что выглядит довольно глупо, все время так безудержно улыбаясь, но поделать с собой Клим ничего не мог.

На этот раз Зина спустилась с трех ступеней гранитного крыльца с достоинством королевы и степенно произнесла:

– На сцене интереснее играть то, что тебе не близко в жизни. Или полностью противоположно.

«Лягушку», – мысленно согласился Клим.

– Я знаю многих актеров… И столичных, и провинциальных, которые одинаковы во всех ролях. То есть они всю жизнь изображают самих себя в разных ситуациях. Может, в этом, конечно, проявляется своего рода цельность, хотя это очень спорно, – она засмеялась, заметив его взгляд. – Ну да, да! Так вот, таких артистов мне всегда жалко… Это ведь скучно невероятно!

– Я тоже таких знаю, – подтвердил он, припомнив.

Кивнув, она убежденно заявила:

– Вот ваша пьеса ничуть на вас не похожа! Это здорово.

Дойдя до угла, Зина остановилась, огляделась и обрадованно махнула рукой:

– А пойдемте на качели! Видите там «лодочки»? В детстве мы все время на них качались. Я ведь с пяти лет в драмкружке. Вместе с Иваном… Сейчас их застопорили, говорят, что уже опасно качаться, прогнило все. Но посидеть еще вполне можно!

– А вам не надо на репетицию? Вас не будут ругать? – забеспокоился Клим.

Зина беспечно тряхнула головой:

– А! Он объявил перерыв на полчаса. У него там переговоры с Владивостоком. Звонок за их счет, так что он долго будет… разговаривать.

– Жаль, что я не дружу с деловыми людьми… Подговорил бы кого-нибудь звонить ему почаще.

– А вы коварны, сударь! – с укором протянула она и, присев, поманила собаку. – Эй, пошли с нами! Как вы ее назовете?

– А я должен ее взять? – испугался Клим.

– Но у вас же нет собаки, угадала? Это знаете кто… Это смесь бульдога с носорогом! Так мои дети определяют.

Клим подумал с опаской, что воспоминание о детях усмирит ее задор, но, усевшись в проржавевшую «лодочку», Зина весело улыбнулась:

– Как в детстве… Краска совсем облупилась… Смотрите, здесь она желтая, а тут синяя. Не поймешь, какой цвет был последним.

Стараясь не опираться о прутья, которые даже выглядели ненадежными, Клим забрался следом и сел так, что ее ноги оказались между его. Он не касался их, но со стороны, наверное, казалось, что Клим их сжимает.

Перестав улыбаться, Зина сказала:

– Она слишком короткая для взрослых… Вы… Клим, зачем вы пришли?

– Не знаю, – откровенно признался он. – Я просто чувствовал, что не переживу этот день, если вас не увижу. Я собрал детей для групповой терапии… Как тогда, помните? А через пять минут отпустил их. Они решили, что я заболел.

– А вы? – глядя на его колено, спросила Зина.

– А я и вправду заболел…

Она с жалостью заметила:

– Вы же меня совсем не знаете!

– Знаю. Вы забыли?

– Про ваш сон? Нет, я не забыла.

И вдруг в сердцах воскликнула:

– Клим, вы мне так мешаете!

– Мешаю? – обескураженно повторил он и сам почувствовал, как у него дрогнули губы.

– Вот! – она руками приподняла его голову. – Это выражение… Я все время его вижу. Иногда у вас становится такое детское лицо… А тело мужское. Клим, я все время его чувствую, вот что вы наделали!

Он ничего не смог ответить, и Зина, морщась от досады на себя, заговорила снова:

– Я каждую минуту… секунду… ощущаю вас. Как будто вы все еще ко мне прижимаетесь… Как там, в лесу. Или у вас в кабинете… От этого с ума можно сойти! Я же ничего не могу делать! Я забываю посолить суп… Утром я чайник уронила. Слава богу, он оказался с холодной водой. Я ее собирала, и у меня почему-то слезы текли… Я не знаю почему! Я репетицию из-за вас срываю! Я все делаю не так…

Клим растерянно предположил:

– Мне уйти?

– Куда? – спросила она с отчаянием. – Разве теперь вы можете уйти?!

Зина все еще сжимала его лицо и глядела на него в упор полными смятения глазами. Он видел, как она сама потрясена случившимся с ней, ведь с ее стороны было сделано все, чтобы этого не произошло. Ну, поцеловала его… Больше из жалости, чем из желания, Клим это отлично понимал. Но то, что творилось в ней сейчас, оправдать жалостью было уже невозможно. Как бы ей ни хотелось…

Опустив руки, Зина откинулась на ржавые прутья, даже не подумав, что может испачкать платье. Клим смотрел на подол этого платья, ткань которого отчетливо обрисовывала ее колени, и мечтал, чтобы оно исчезло. Тогда Зина сразу открылась бы ему – свободно и безбоязненно, как было в том сне. Он надеялся увидеть продолжение и этой ночью, и прошлой, но сны были похожи на черное беспамятство.

– Помните «Театр» Моэма? Да что я спрашиваю, конечно, помните… Джулия играть не могла, пока была влюблена. Неужели со мной тоже так будет? Я хочу работать, понимаете? У меня и так все на волоске держится… У меня случались срывы, но из-за такого – никогда!

Клим услышал только одно:

– Вы сказали: влюблена?

– Господи! А как же еще это называется?! – раздраженно воскликнула она. – О боже, Клим! Ну не делайте вы такие счастливые глаза! Что же в этом хорошего? Я уже сейчас ни на что не гожусь!

– Можно я скажу «ты»?

– Нет! Клим, я не могу быть вашей любовницей, понимаете? Просто не могу! Я умею быть только женой.

– Будь! – выкрикнул он и, забыв об осторожности, опять сполз на колени.

– Второй, что ли?! Что мы вообще тут обсуждаем? Мы же чужие люди! Это просто бред какой-то… Еще психиатр называется.

Клим с ужасом обнаружил, что она плачет, и потянулся рукой к ее мокрой щеке, но Зина увернулась.

– Не трогайте вы меня! Встаньте же… Здесь тысяча окон. Клим, как же это с нами случилось? Я не умею с этим бороться… Я просто не знаю, что делать. Я ведь только о вас и думала… Я уже говорила это? Я только и думаю, как хочу, чтоб вы меня поцеловали…

Оттолкнувшись от поросшего грязью пола, Клим наклонился над ней и замер, глотая теплое дыхание. Зина не шевелилась и не говорила ни слова, и он внезапно понял, что она готова сидеть так и ждать приближения его губ хоть целую вечность. Не думая больше о том, что этого просто не может быть, ведь она такая, такая… не думая ни о чем, Клим бережно прикоснулся к ней, чтобы не спугнуть. Он только сейчас почувствовал ее губы как следует, когда внутри него была одна только нежность, и страсть не подгоняла, заставляя терять ощущения.

Клим так и стоял, наклонившись и прикрывая Зину собой, и надеялся, что если Иван и выглянет в окно, то не поймет, кто это. Он продолжал держать Ивана в мыслях, хотя был готов сию секунду публично повторить Зине то, что выкрикнул минуту назад: «Будь моей женой!» Впитывая ее нежность, он делился своей, и ему хотелось терпеть и болезненное напряжение в пояснице, и шум в ушах от прилившей к голове крови, и все другие болезненные проявления того, что молодость осталась позади. Клим готов был терпеть все это, потому что ничего лучше он до сих пор не испытывал.

Одной рукой он держался за проржавевший прут, и из-под его ладони сыпалась металлическая труха. А другую Клим то подносил, то снова уводил от Зининой шеи, так и не посмев коснуться ее. Но расстояние оставалось таким тонким, что он кончиками пальцев ощущал, как под кожей движется, стекая, его собственная жизнь, которую Зина вбирала.

На секунду Клим открыл глаза и увидел, что ее ресницы мелко-мелко дрожат, будто внутри Зины кто-то то ли умирал, то ли рождался… Ему хотелось все знать об этом, но он боялся выпустить ее губы, ведь она могла сразу ускользнуть вся целиком. И уже никогда не вернуться, ведь рано или поздно законы природы одерживают верх, а то, что Клима целовала такая женщина, было против всех законов природы…

Но законы эти вступили в силу даже раньше, чем он надеялся. Зина внезапно вырвалась и, проскользнув под его рукой, соскочила на землю. Едва не упав, Клим схватился за железный прут другой рукой и обернулся, боясь обнаружить, что Зины уже нет. Но она была здесь и не выглядела ни рассерженной, ни испуганной. На ее лице вдруг появилось выражение курсистки, собравшейся бросить бомбу. И Клим сразу понял, что бомба предназначается ему.

– Все, я ухожу! – опередив ее, сказал Клим. – Вы ведь это хотели сказать?

То, что он воспользовался ее же оружием, сразу смутило Зину. Она сморгнула растерянность, но посмотреть на него не решилась и сказала в сторону:

– Так надо.

– Вы думаете, когда человек поступает только так, как надо, это делает его счастливым?

– Конечно, – удивленно ответила она.

– Я всю свою жизнь поступал как надо…

– И я. Разве до сих пор мы оба не были счастливым?

– Вы шутите, наверное? Я и счастье? Это действительно смешно…

Зина произнесла с таким отчаянием, что стало ясно, насколько она сама не верит себе:

– Ну как же! Разве вы не помните, чему нас учили в школе? Главное в жизни – честно выполнять свой долг. Вы порядочны, значит, вы счастливы. Разве это не так?

– Вы и сами знаете, что это не так, – мрачно отозвался Клим. – Я ничему не могу вас научить.

– Что же вы тогда можете? – спросила она со злостью и поморщилась, тотчас поняв, что незаслуженно обижает его.

Но Клим принял ее злость и еще раз спросил себя сам: «А что я могу? Что сделать? Что дать ей? Ничего. Я могу только молиться на нее, но разве этого хватит хоть одной женщине?»

– Мне пора, – оглянувшись на пустые окна, сказала Зина. – Мне…

Она оборвала себя на полуслове, а Климу почему-то показалось, что эти не прозвучавшие слова и есть самые важные. Что они так рвались из нее, что Зина испугалась.

– Господи, – протяжным шепотом произнесла она, – у вас глаза сейчас, как у моего младшего сына, когда я ни за что на него прикрикну… Ну почему у вас такой детский взгляд? Вы же врач… Я всегда думала, что все врачи – законченные циники…

– Вы ведь даже по больницам не ходите, откуда же вам знать врачей?

– Вот и скажите мне как врач, – заупрямилась она, – это что у нас – такая форма помешательства? Может, это как-то лечится?

– Я этого не изучал, – хмуро ответил Клим.

– Очень жаль. Тогда кто же нам поможет?

– А вы непременно хотите излечиться?

– Но ведь нельзя же так жить! – жалобно воскликнула Зина, разом утратив всю свою решительность. – Я просто не могу так! У меня сердце болит, будто мне девяносто лет и это третий инфаркт. Я так просто не выживу, Клим! Я столько раз говорила подобные слова на сцене, и мне тоже было больно. Но я даже не представляла, что может быть так больно!

Мгновенно забыв об осторожности, он шагнул к ней на глазах у всего дворца и обнял Зину, превратившуюся в растерявшегося, подавленного ребенка. Одного из тех, кому Клим пытался помочь уже много лет. Некоторые из них даже звонили потом и сообщали, что у них все нормально. Клим догадывался, что таким образом дети говорят ему «спасибо», и не ждал большего.

Он беспокоился о тех, что не звонили…

Тихонько постанывая, Зина безутешно плакала у него на груди, спрятавшись от тысячи окон и от всего остального мира, впервые поняв, что любовь может быть и горем, как бы ее ни воспевали. И от этого горя никуда не денешься и не излечишься, но можно научиться с ним жить. Тогда каждый день будет начинаться с того, что ты с улыбкой входишь в камеру пыток… Непременно с улыбкой, ведь это только твоя камера пыток, и никто не должен догадаться о ее существовании. И самое обидное, что ты так и не можешь вспомнить: как угодил сюда? Ведь ты не хотел этого. Никто не хочет, чтобы все внутри разрывалось от боли. Но это случилось и происходит… Со временем с этим свыкаешься, и боль уже становится частью тебя, и даже боишься потерять ее, ведь тогда и тебя самого станет чуть меньше…

Зина никогда не думала об этом прежде, потому что основой ее жизни всегда была радость. А сейчас это понимание просто вошло в нее и поселилось. И единственное, на что она оказалась способна, – только беспомощно сжаться перед его величием. Чтобы обнаружить, что сама стала чуточку больше.

Но радоваться этому обретению было так же бессмысленно, как ликовать при известии о раковой опухоли. Ведь такая любовь несла с собой то же самое – боль и безнадежность. И помочь, как ни странно, мог один-единственный человек, почти чужой человек, по рукам и ногам повязанный чужой жизнью. Только прижимаясь к нему, Зина чувствовала хоть какое-то облегчение и могла дышать, не хватаясь за горло.

Ей показалось, будто они стояли так целую вечность, переливая в другого все, что накопилось в обоих за эти годы, и узнавая друг друга без слов. Вся она постепенно наполнялась успокоением, и надрывный крик «Что происходит?!» звучал все глуше. Наверное, Клим вбирал его кожей, вытягивал из нее, как целители вытягивают болезнь, рискуя оставить крупицу себе. Зина не хотела этого – «Ни за что!» – но продолжала прижиматься к нему так крепко, словно боялась, что, стоит чуть отклониться, и ее кожа просто лопнет, не выдержав натяжения, ведь они уже срослись за эти секунды.

– Люблю тебя, – шепнула она, проглотив последние слезы, и вопросительно подняла лицо.

В ответ Клим стиснул ее еще сильнее и забормотал, не договаривая слова: «Люблю… так люблю… только тебя хочу на всем свете… если тебя не будет, ничего не надо… Ничего. Пусть он лучше убьет меня, если не отдаст тебя…»

– Что ты?! – ужаснулась Зина. – Так нельзя говорить! И не думай об этом… Никто не умрет, слышишь? Никто не умрет!

– Нет, никто, – послушно повторил он. – Зачем? Мы только начинаем жить…

Пытаясь пересилить страдание, которое опять взяло над ней верх, может, оттого что она чуть отстранилась, Зина спросила:

– Жить? Но как жить? Клим, ведь все совершенно неразрешимо… Мои дети, твоя жена…

– Разве он не отдаст детей? – Климу вновь вспомнился тот сон.

– Я не знаю. Мне даже думать об этом страшно! Господи, это безвыходно… Без тебя я уже не буду счастлива, а без своих детей просто не выживу…

– Нет, выход должен быть, – уверенно возразил Клим, надеясь, что такой тон скорее успокоит ее.

Она спросила со страхом, в котором уже пробивалась надежда:

– Ты готов сломать свою жизнь?

Клим свел широкие брови, которые ей так нравились:

– Что значит сломать? Наоборот, я только начинаю ее строить. Все эти годы я готовился… Слава богу, что не напрасно.

Одной рукой погладив его открытый лоб и убранные назад волосы, Зина попыталась улыбнуться:

– Ты ни разу не сказал «боюсь»…

– А я ничего и не боюсь. Ты тоже ни разу не сказала «спорно». Потому что это бесспорно. Мы должны быть вместе. И все. И еще ты ни разу не назвала меня «сударем».

– Ты больше не «сударь», – она, не притрагиваясь, огладила его лицо. – Ты – мой любимый. Только ты.

Внезапно его охватил новый страх:

– А вдруг… вдруг я тебе не понравлюсь? Мы ведь даже не были… вместе…

– Что значит не понравишься?! Что за глупости! – Зина несильно стукнула его по плечу. – Как это может быть, если я хочу тебя каждой клеточкой?

– Так может, тогда… – он почувствовал, что опять краснеет.

Она счастливо рассмеялась и погладила его, уже не стыдясь прикоснуться:

– Ты мой милый… Как же мне хорошо сейчас, правда! Мы еще ничего не испортили…

– Мы ничего и не испортим! – горячо заверил Клим. – Я слишком долго этого ждал, чтобы портить.

Не справившись с желанием признаться, он смущенно проговорил:

– Знаешь, что я делаю каждый вечер? Я достаю твою фотографию и разговариваю с ней. Хорош психиатр, да?

– Да, – всерьез подтвердила Зина. Прижав ладонь к ее горячей щеке, он улыбнулся и задержал дыхание, чтобы оно восстановилось.

– Я уже все тебе рассказал… Ты все обо мне знаешь, хотя, может, еще и не поняла этого.

– Я хочу услышать это на самом деле.

– Когда? – с надеждой спросил Клим, решив, что она назначает свидание.

Но Зина печально вздохнула:

– Когда-нибудь…

– Я не могу так… неопределенно, – пожаловался Клим. – Но если ты пока не хочешь… Тогда конечно…

– Чего не хочу? – спросила она напрямик. – О чем ты говоришь, Клим? Мы должны говорить о том, что мы можем, а не чего хотим. А ведь мы ничего не можем! Ничего!

– Нет, не говори так! И не думай, – заторопился он. – Почему ты уже сдаешься? Мы ведь еще и не попытались что-нибудь…

– А что, что?! – выкрикнула Зина, опять поддавшись отчаянию. – Разве у нее кто-нибудь есть, кроме тебя? Ты же не бросишь ее, я знаю!

Заглушив ее, Клим крикнул:

– А тебя? Тебя, значит, я могу бросить?! Разве мы с тобой виноваты в том, что здоровы? Это порок, что ли?!

Зина посмотрела на него с замешательством, и он легко прочитал в ее откровенных глазах, что такое ей и в голову не приходило. Взяв его под руку, она предложила совсем спокойным тоном:

– Давай сделаем кружок, и я пойду, а то Иван меня изувечит.

– Не говори так, – нахмурился он.

– Ладно, не буду. Я, наверное, тоже понемножку схожу с ума. Как это бывает?

– Думаю, что этого не объяснишь… Смотри, а собачка все еще здесь!

По-мальчишески присвистнув, Зина поманила ее:

– Эй, иди к нам! Так мы возьмем ее? Смотри, какая славная!

– Мы? – не поверив, переспросил Клим.

– Ну, сначала ты, конечно. А потом, если… Я взяла бы, но Иван терпеть не может ни собак, ни кошек. Он даже «Лягушку» твою читать не хотел, потому что с живностью связано. У него какая-то болезненная брезгливость…

Вспомнив, что до сих пор не сказал о главном, Клим на одном выдохе проговорил:

– А я ночью начал новую пьесу.

– Клим! – она даже остановилась. – Правда? Ой, как я рада! И за тебя, и за себя. Мне достанется в ней роль?

– Я ради тебя ее и пишу.

– Ох, Клим! А о чем она? Нет-нет, прости! Дурацкий вопрос, сама терпеть его не могу… Как-то вырвалось, можешь не отвечать.

Он усмехнулся:

– На этот раз я работаю по заказу.

Зина решительно повернула его к себе лицом:

– Как это? По какому еще заказу? Зачем?

Клим тут же начал оправдываться:

– Да нет, конечно, никакого заказа… Просто у меня так засел в голове этот аист…

– Ты пишешь про аиста? – у нее испуганно раскрылись глаза. – Про нас? Клим, мне уже страшно… Я сама об этом просила, а теперь мне страшно…

– Почему? Я даже сам не знаю пока, что в ней будет. Бояться нечего, это точно. Я тебя не подведу.

Потеребив зубами нижнюю губу, Зина без улыбки спросила:

– Я могу сказать Ивану?

– Зачем? – вздрогнул Клим, но тут же понял: «Она привыкла всем с ним делиться… А тем, что касается театра, тем более. Это такое же их детище, как и трое малышей».

Он постарался не выдать внутреннего напряжения:

– Конечно, предупреди его. Если ему тоже надо как-то готовиться.

– За сколько ты написал «Лягушку»? – ничего не ответив, спросила Зина.

– За сколько? Месяца за два… Или за три… Я как-то уже и не помню.

– Как же мне хочется, чтоб поскорее! – захныкала Зина, теребя его за руку.

Он возликовал от того, что может хоть чем-то ее порадовать:

– А и выйдет скорее! У меня отпуск через два дня начинается.

– Отпуск! – откликнулась Зина так восторженно, будто ее жизнь тоже могла измениться от этого.

– Ты сможешь как-нибудь сбежать из дома? – спросил Клим и сам разволновался от того, что предлагал.

Она поразилась:

– То есть как – сбежать?

– Ну, не совсем, конечно… Часика на два.

– Ты все-таки…

– Но ведь невозможно так! – уже изнывая от желания, взмолился он. – Я ведь тоже все время тебя чувствую… Губы, ноги, живот – всю тебя!

Взволнованно оглядевшись, Зина предупредила, понизив голос:

– Тише, кто-нибудь может подслушать.

– Но ведь это я говорю, не ты! Это только мои желания, я за них и отвечу.

– Не только, ты же знаешь.

– Зина, Зина, – он опять начал хвататься за нее, как за спасательный круг, без которого уже точно не выжить, ведь все вокруг против тебя.

Она еще попыталась отбиться:

– Ты что? Ну ты что?! Ты сейчас, как там… в логу… Ох, Клим, но нельзя же здесь, ты ведь понимаешь… Ну что ты делаешь? У меня ведь репетиция!

– Да, – опомнился Клим. – Извини…

Привалившись к шершавой стене дворца, он с трудом перевел дыхание, испытывая желание удрать в кусты и по-мальчишески разрядиться. Зина вдруг шагнула к нему, и у Клима голова закружилась от безумия, полыхнувшего в ее взгляде.

– Можно я к тебе прикоснусь? – возбужденно зашептала она, прижимаясь. – Я хочу почувствовать тебя в своей ладони… Можно?

Клим только кивнул и тихонько застонал, когда Зина осторожно сжала его затвердевшую плоть.

– Сильнее, – выдохнул он, закрыв глаза, и услышал тот же звук расстегиваемой «молнии», который спугнул Зину в змеином логу.

Запрокинув голову, он растягивал наслаждение сколько мог, потом беспомощно признался:

– Я больше не могу…

– Конечно… Я этого и хочу…

– Я тебя испачкаю…

– Я сохраню твой запах, – шептала Зина, обжигая его ухо. – Он прилипнет к коже… Мне хочется… Пожалуйста!

Она подставила другую ладонь, а потом поднесла ее к лицу:

– Это твой сок… В следующий раз я буду пить его.

– Ты меня с ума сводишь, – признался Клим, пряча глаза.

– Нет! Этого я не хочу. Я люблю и твой ум тоже. Твой талант. Твои глаза. Твое тело. Твой сок. Всего тебя… Давай я сама вытру. Не бойся, я осторожненько.

– Спасибо, – смущенно сказал он, не зная, что еще добавить.

Зина удивленно рассмеялась:

– За что? Это тебе спасибо. Ты уже отдал мне частичку себя…

Глава 15

«Я боюсь…»

Этот простой вывод, сам собой родившийся из того клубка сомнений, ревности и смятения, который неумолимо в нем разрастался, потряс Ивана. Ему и раньше случалось чего-либо бояться, ведь мир, в который он врастал все сильнее, как раз на страхе и был замешен. Но Иван всегда помнил, что на земле существует место, которое создано по другим законам. Это был его дом, его гнездо, которое он оберегал от любой напасти и где сам укрывался, вымотанный бурной жизнью.

И вот теперь он стоял возле двери, отделявшей его от семьи, и думал: «Я боюсь». Тогда, на обрыве, это были только отголоски страха, а настоящий настиг его позднее… Иван точно знал, когда это случилось. Нет, он не видел ни поцелуя на качелях, ни того, что было потом. А вот раньше… Когда звонок из Владивостока оторвал его от репетиции…

Уже увлеченный разговором, он мельком взглянул на жену, которая направлялась к выходу из зала так стремительно, будто хотела, но не решалась побежать. Иван посмотрел на нее и остолбенел: вся она так и светилась от радости, которая (он угадал это каким-то шестым чувством) не имела к нему самому ни малейшего отношения.

Потеряв нить разговора, он проследил за Зиной, пытаясь догадаться, что происходит, и вдруг вспомнил, как она сердито выкрикнула: «Это грубо! Он же наш автор». Стараясь понять, о чем толкуют ему по телефону, Иван одновременно представил лицо Клима, его выражение вечной неуверенности, застенчивую улыбку и взгляд ребенка, вынужденного довериться вам, хотя ему и страшно.

«Нет! – с негодованием отверг он закравшееся подозрение. – Занька и он? Это невозможно!»

Иван всегда полагал, что Зине нравятся мужчины сильные и целеустремленные, и старался быть таким. То, что она время от времени пыталась притормозить его неукротимый бег по жизни, Иван воспринимал как проявление заботы о нем же.

«Не надорвусь, не боись! – снисходительно успокаивал он ее, а если Зина сдавалась не сразу, то чуть сгущал тон: – Мне так нравится, ясно?»

Против «нравится» ей нечего было возразить, ведь Иван ни разу не попрекнул ее тем, что она занимается только домом и театром. По сути дела, Зина сидела у него на шее, и ей так нравилось. Но чтобы ей было так же удобно, Иван не мог засиживаться на одном месте.

Кроме того, ему действительно все больше нравилась роль состоятельного человека. Иван отдавал себе отчет, что только играет, но делал это с удовольствием. Это было по-настоящему забавно: уверенно входить в казино, к которому всего года три назад и приблизиться не решался; покупать себе носки по цене целого костюма; вести с умным видом деловые переговоры, имея весьма смутное представление о предмете беседы… Это было смешно…

Сейчас Иван уже разобрался в делах и хорошо понимал, о чем говорит. Но деньги не давали засохнуть его артистической жилке, открывая все новые возможности проявить себя. Теперь Ивану захотелось стать меценатом. Зависимость от чужих кошельков оскорбляла его, и, хотя Иван, бравируя, заявлял, что готов ради театра расстелиться перед спонсорами, в душе он так и не смог с этим смириться. Самому же содержать своих актеров (а главное, актрис!) было гораздо, гораздо приятнее!

Он всегда полагал, что не может быть ничего идеальнее такой тройственности в одном человеке: актер – режиссер – меценат. У Ивана сладко кружилась голова, когда он представлял, на какую высоту может поднять свой скромненький театр, если станет богат не по местным масштабам, а по-настоящему…

И он старался как мог, пленяя своим обаянием новых партнеров и удерживая старых. Иван заводил за неделю столько знакомств, что другой уже запутался бы в именах. Но профессиональная актерская память выручала, и он еще ни разу не ошибся.

Его визитной карточкой была улыбка. И даже если новые приятели забывали его имя, то объяснялись между собой так: «Ну, тот парень, который все время улыбается». В улыбке Ивана не было ничего темного, даже тени обольщения. Она была воистину жизнерадостной и неподдельной, как у мальчишки, впервые попавшего в Диснейленд. По сути, Иван и был этим мальчишкой, который нипочем не желает слезать с американских горок. Ему нравилось, чтобы вокруг все мелькало – лица, руки, машины, декорации… Но при этом он должен был твердо знать, что одно лицо внизу останется неизменным.

Еще месяц назад Ивану и в голову не приходило, что может наступить день, когда ему станет страшно взглянуть в это лицо. Он вообще не представлял, как такое возможно. Что можно обнаружить в этом лице холодок вместо привычной улыбчивой нежности. Умеющий найти выход из самого провального положения, сейчас Иван терялся от одних только подозрений. И он совершенно не знал, что ему делать, если они хоть частично подтвердятся…

«Да чепуха это все на постном масле! – пытался убедить он себя, продолжая стоять перед своей дверью. – Этот Клим такой тюфяк… Что в нем может понравиться?»

Он дошел до того, что начал жалеть, почему не бисексуален: тогда он смог бы увидеть этого человека Зиниными глазами. На его мужской взгляд, Клим вообще не представлял из себя угрозы. Все в нем было так мягко и бесформенно, разве это нужно женщине, которая и сама – мягкость? Но что ей нужно, Иван наверняка не знал… А спросить не мог – страх начинал душить его, едва он только проигрывал в мыслях, какой ответ может получить.

Набравшись решимости, Иван вытряхнул из дорогой кожаной ключницы целую связку и попытался нацелиться в замочную скважину. Но рука задрожала и он схватился за нее другой, испугавшись, что это первый признак какой-то болезни. Паркинсона, что ли… Иван помнил названия только детских заболеваний, которые хоть и редко, но все же одолевали его семью.

Наконец ему все же удалось открыть дверь, и он, как обычно, услышал музыку. Зина подпевала приемнику, расставляя на столе тарелки. Заметив Ивана, она воскликнула совершенно таким же голосом, как всегда:

– А, привет!

И так же чмокнула в губы. «Ничего не изменилось, – с облегчением сказал он себе, улыбаясь жене во весь рот. – Дурь просто! Это ж моя Занька! Она всегда находит чему порадоваться. Даже если и ему… Она точно сказала: этот тюфяк – наш автор. И от этого никуда не денешься. И еще он – доктор для психов, которого мне позарез нужно взять за жабры. Я просто болван, что заорал на него…»

– Жрать охота – сил нет! – весело сказал Иван, окончательно разделавшись с мрачными мыслями. – Потом мне еще кой-куда сгонять придется…

Не повернувшись от плиты, Зина вдруг спросила:

– Почему ты все время говоришь «жрать»?

Он посмотрел на ее спину, на длинное теченье волос, собранных на затылке, на ловко двигающиеся локти – по-девчоночьи острые – и с вернувшимся страхом спросил:

– Занька, что с тобой?

– А что со мной? – приподняв брови, Зина спокойно поглядела на него через плечо.

– У тебя никогда не вызывало раздражения, что и как я говорю.

– Ну да! – возмутилась она. – А сколько раз я говорила, чтоб ты на репетициях не называл всех подряд «тупыми засранцами»? Ты можешь вообразить, чтобы Станиславский орал такое своим артистам?

Иван сердито пробормотал:

– Так раз они ни черта не понимают… И с какого боку тут Станиславский? Посмотрел бы я на него сегодня… Интеллигенту нынче не выжить, радость моя.

– А по-моему, нужно не подделываться под время, а противостоять ему. Только так себя и сохранишь.

– Чего-чего? – от изумления Иван даже опустился на табурет. – Ни черта себе, как ты заговорила! Это кто ж тебя науськал?

– Я и раньше так говорила. Может, ты просто пропускал все мимо ушей?

– Занька…

Но она перебила, наспех облизнув с пластмассовой ложки прилипшие кусочки овощей:

– Кстати, о временах. Ты в курсе, что твоя мама уволила нашего сторожа?

– А ты в курсе, что я облепил весь дворец сигнализацией? На черта нам сторож? Только лишние расходы… Да и толку от него было…

– Ну, какой-никакой. Это же наш Никифор! Он работал у нас тысячу лет! Я вообще не представляю дворец без него. Мы же с тобой еще детьми ему за папиросами бегали! За «Беломором»…

Иван жизнерадостно хохотнул:

– Как трогательно! Жаль, я этого не помню… Сплошные слезы и сопли. Ты, Занька, просто народная заступница! Только вот памятник тебе никто не поставит…

– Никифор – не народ. Он почти член семьи. Как же можно с ним так? Ты же сам всегда кричал, что семья – это святое! Аист называется…

– Да, об аистах, – он впился в нее взглядом, чтоб ничего не пропустить. – Я тут почитал о них кое-что… Раз уж Клим пишет для нас такую пьесу. Как ты говоришь… Не врешь? Ладно, не злись…

– И что ты вычитал?

Иван опять насторожился: «Почему таким тоном? С таким презрением… Раньше она так со мной не разговаривала… Черт возьми, неужели он и вправду очаровал ее?! Но чем? Чем? Я ничего в нем не нахожу…»

С трудом вспомнив, о чем хотел сказать, Иван сдержанно ответил:

– В Жоркиной энциклопедии пишут, что белые аисты иногда производят «чистку своих рядов».

– Что это значит? – спросила Зина с тревогой.

– Как что? Они забивают насмерть своих слабых сородичей. Я Никифора не убью, не бойся. Он для этого очень уж слабый…

– Надеюсь, что не убьешь…

Содрогнувшись от ее ледяного тона, он просительно проговорил, подобравшись поближе и погладив ее плечо:

– Может, съездишь сегодня со мной?

Выдержав его взгляд, Зина серьезно ответила:

– Да я бы съездила, только ведь ты опять потащишься в какое-нибудь казино или ночной клуб. Я права?

– Там весело…

– Это уж конечно.

– Занька, я по делу еду! Мне нужно кое-кого повидать, клянусь тебе!

Чуть отступив, чтобы его рука соскользнула, Зина скованно усмехнулась:

– Почему всегда так таинственно: кое-кого?

– А зачем тебе это знать?

– А зачем тогда ты зовешь меня с собой?

– Ты – моя жена, – сказал Иван и замер, ожидая услышать: «Больше не твоя».

Но Зина ответила:

– А я думала, ты и забыл об этом…

– Почему? Тебе чего-то не хватает?

– Не хватало. Тебя, – сказала она и взяла со стола тарелку, будто разговор уже был окончен. Но все же сама и продолжила: – Но этого уже не исправить.

Его губы послушались с трудом:

– О чем это ты говоришь?

– Ты сам знаешь. Тебе нравится твоя жизнь. Твой бизнес. Твои друзья. Я в этот круг не вписываюсь. Я им неинтересна, а они мне противны.

– Я же все делаю ради тебя, – попытался возразить Иван, разом утратив способность убеждать. – Ради нашего театра!

Положив тушеных овощей, Зина поставила тарелку и взяла другую. Не глядя на него, она безразлично сказала:

– Театру это, может, и пригодится. А мне уж точно нет. Когда мы жили только на те деньги, которые ты получаешь как режиссер, а я как твой художественный руководитель, я не чувствовала себя несчастной, уж поверь мне. Мне твои абстрактные миллионы не нужны.

– А детям? – выложил Иван главный козырь.

У нее дрогнуло лицо:

– Детям?

– А то! Ради чего я надрываюсь? Им же учиться надо будет, жить где-то. За один день таких деньжищ не заработаешь. Заранее надо думать.

– Тоня собирается поступать в художественное училище. И поступит! При чем здесь деньги?

Он запальчиво выкрикнул, забыв, что дети могут услышать:

– А жить она по-прежнему будет в одной комнате с двумя братьями? Я не хочу, чтоб она возненавидела меня за то, что я ничего ей не дал!

Наклонив голову, Зина отчетливо проговорила:

– Если ты сядешь в тюрьму, ей уж точно нечем будет гордиться…

Его так и прошили насквозь эти слова:

– С чего это я сяду?! Думай, что несешь!

– С такими-то друзьями? То, о чем ты просил Клима, уже подсудное дело.

– Вот он и струсил, – заметил Иван с презрением и отстраненно подумал, что нисколько не убедителен в своем мальчишеском бахвальстве.

– Просто он чистоплотный человек.

Его опять передернуло:

– Какой?! А я грязный, что ли? Так он тогда говорил, да? Еще и обезьян каких-то приплел…

Она улыбнулась о каким-то оскорбительным сожалением:

– Аист должен быть белым. Но тебе самому этого не хочется.

Сделав последнюю попытку обратить все в шутку, Иван потрепал свои короткие волосы:

– А я белый! Белее некуда.

– Зови детей, – сказала Зина, не поддержав его тон. – Они там Диснея смотрят, не слышали, что ты пришел.

– Занька, ну что с тобой? – опять спросил он потерянным голосом, больше не пытаясь расшевелить ее.

Она аккуратно наполнила последнюю тарелку и, только поставив ее, спросила:

– А разве что-то не так?

– Все так… Кроме тебя.

Протянув руку, Зина настойчиво предложила:

– Потрогай. Я все та же. Из-за чего бы мне стать другой?

– Из-за него, – сказал Иван и не услышал себя.

В ее лице ничто не изменилось, и ему захотелось схватиться за это лицо, смять его пальцами, чтобы изобразить гримасу удивления, ведь если Зина не удивлялась, значит, каждую секунду помнила, кто это – он. Называть имя даже не требовалось…

Когда это уже стало ясно обоим, она все же спросила:

– Из-за кого?

И эта ее откровенная готовность солгать ради того, другого, так резанула Ивана, что он схватился за сердце, которого раньше не чувствовал. Зина шагнула к нему и испуганно заглянула в лицо:

– Ты что?! Господи, ты совсем бледный… Садись. Садись же…

Он послушно опустился на табурет, мгновенно лишившись всей внутренней силы, которой так гордился. Ему было так больно, что воздух приходилось глотать мелко и часто. Раньше Ивана раздражало, когда мать начинала так дышать и все мяла рукой большую, обвисшую грудь. Ему виделось в этом что-то противоестественное: женщина не должна делать этого на глазах у мужчины. А без него тем более. Иван опустил руку и сказал совсем не то, что собирался:

– Это из-за театра? Занька, как бы там ни было… Разве ты сможешь прожить без нашего театра?

Она озадаченно заморгала, присев перед ним и оперевшись о его колени:

– Погоди-погоди, я что-то не вижу связи…

– И не ищи ее! – оборвал он. – Просто скажи – сможешь или нет?

«Если что-то еще способно отрезвить ее, то вот эти слова, – подумал Иван и порадовался своей находчивости. – Она должна знать, что если у меня не будет жены, то у нее не будет театра…»

Но Зина ответила так, что ему стало еще хуже.

– Не знаю, – сказала она, обломив последнюю соломинку. – Я же никогда не пробовала. И потом ты ведь сам намекнул, чтобы я готовилась к уходу…

Они посмотрели друг другу в глаза. В Зининых была спокойная решимость. Что прочитывалось в его собственных, Ивану не хотелось даже представлять. Поднявшись, Зина размеренным тоном спросила:

– А почему ты опять об этом заговорил? Или ты собираешься уволить меня уже следом за Никифором?

– Уволить? Нет… Я хочу, – его вдруг осенило, – я хочу отправить тебя в декретный отпуск!

Его самого тряхнуло от того, как она вздрогнула.

То, что она вдруг растеряла всю свою решимость, Ивана ничуть не обрадовало. Но когда Зина отвернулась к окну, ему стало ощутимо легче, словно у нее на глазах он не мог позволить себе натянуть привычную маску.

– Давай родим еще одного бэбика, – взбодрившись, быстро заговорил он, постепенно пропитываясь уверенностью, которой лишилась жена. – Дела – тьфу-тьфу-тьфу! – идут неплохо. Держу пари, мы сумеем купить маме квартирку и займем ее комнату. У Тони будет отдельная. И у мальчишек… Что ты молчишь?

– Нет, – коротко ответила Зина, не поворачиваясь. – Не сейчас.

– Почему?

Он тут же едва не закричал: «Нет, подожди! Я не хочу знать почему! Я уже это знаю…» Но она и на этот раз спряталась за нейтральным ответом:

– Я просто устала от родов и кормлений. Я хочу хоть немного отдохнуть.

«Ну конечно, она не собирается к нему уходить, – внезапно успокоился Иван. – Не идиотка же она… Если б собиралась, она прямо сейчас все мне и выложила бы, уж я ее знаю! Хотя… Может, в нем дело, а не в ней? Может… Да он ведь женат… Ага, вот она – загвоздка… Хотел бы я посмотреть на его жену!»

Охваченный идеей, настолько же пропитанной мазохизмом, как и весь этот разговор, Иван оживленно заерзал:

– Занька, я придумал! Нет, рожать не будем… Пока. Мы с тобой в гости поедем. Давай быстренько похаваем и вперед! Я за детьми!

– К кому в гости? – крикнула Зина ему вслед.

«Эх, жаль, не вижу ее лица!» – злорадно посетовал он и крикнул в ответ:

– К Климу Жильцову! Сверим информацию об аистах. Это очень важно, Занька…

Дети повисли на нем с визгом, а маленький Петька обхватил за колено, влажно щурясь от нежности. Потрепав его хохолок, Иван с ужасом подумал: «А что было бы с ними? Нет, она не уйдет… Она не сможет… Нас ведь столько всего связывает! А с ним? Ничего. Она и знает-то его всего лишь несколько дней».

Его голову так раздирали сомнения и надежды, что никак не удавалось вспомнить, когда же был тот злосчастный показ «Лягушки». Иван сам настоял на присутствии автора: «Я подсунул его ей своими руками!» Теперь он хватался за своих детей этими самыми руками, словно надеялся очистить их таким образом. Это они толкнули его жену на грех…

«Да с чего я взял, что он был – этот грех?! – возмутился Иван. – Лгать мне в глаза с Занькиной-то принципиальностью? Нет, это невозможно. Она не из тех, кто спасает свою шкуру любыми способами. Если только… Да, конечно! Если только что-то было, то она, скорее всего, за него боится, а не за себя. Она знает, что я могу и череп раскроить… Одного не знает… Что я вдруг растерял все силы…»

Он опять подумал о детях, которые уже толкались в ванной, отпихивая друг друга от крана. И сказал себе, что все случившееся (или неслучившееся) никак не может быть связано с ними. Это были его дети, и Клим не имел к ним никакого отношения. Уж это Иван знал наверняка… Но вот теперь все поворачивалось так, что Клим по какому-то праву вставал с ним на одну доску…

«Нет-нет! – опять испуганно вскрикнул Иван, но направил этот крик вовнутрь. – Она никогда этого не сделает… Может, она слегка и потеряла голову… Ладно, все мы не без греха! А уж я и подавно… Но уйти?! Разве я хоть мысленно, хоть однажды собирался уйти от нее? Какие бы сладкие женщины мне ни попадались… Нет. Нет. И она не уйдет. Мы целую жизнь вместе. Черт побери, я с ума схожу! Может, у нее и в мыслях нет ничего такого… Отелло ведь тоже сбрендил от одних только подозрений».

– Ну, садитесь же, садитесь! – уговаривала Зина расшалившихся детей и несильно надавливала им на макушки, чтобы не скакали. – Все уже остыло! Милый, давай за стол…

Она выглядела оживленной и улыбчивой, как всегда, но Ивану казалось – чуть более оживленной. А это «милый», произнесенное вскользь, было таким пустым, словно Зина адресовала его кому-то из артистов: «Ну, милый, ты сегодня не в себе!» Она иногда говорила так, хотя чаще обращалась к чужим «сударь». Иван понял, что следующей ступенькой к охлаждению будет именно это слово, обращенное к нему.

«Я сам учу ее играть, – подумал Иван с внезапной ненавистью ко всему, чем занимался. – Изо дня в день… И требую, чтобы она делала это все лучше и лучше. Вот она и играет. Полюбуйтесь! На сцене Зинаида Таранина в роли любящей жены и матери».

Иван и сам не понял, как случилось, что последнюю фразу он произнес вслух. Не донеся до рта вилку, Зина застыла, точно не поверив собственным ушам. Потом выпрямилась:

– Что ты сказал?

– Я-то думал, ты никогда не играешь вне сцены, – со злостью ответил он, потому что деваться уже было некуда.

– А я и не играю, – отозвалась она с недоумением.

Иван с надеждой заглянул в глаза, которые хоть и были темными, но не таили в себе и тени коварства. По крайней мере, так ему казалось до сих пор…

– Правда? – спросил он, внезапно решив, что если Зина скажет «да», то он немедленно в это поверит.

– Правда, – спокойно подтвердила она.

Но он не поверил.

Закат был полон непокоя. Золотые завихрения тонких облаков напоминали штормовые «барашки». Они неслись куда-то – движение в движении, – а солнце между ними казалось вечным огнем, расплывшимся до формы круга. Иван мчался к нему, как обезумевший от страха тигр, который знает только, что должен прыгнуть в этот круг пламени, но не знает зачем.

«Зачем? – спрашивал он себя в сотый раз и едва не скрипел зубами. – Какого черта я везу ее к нему? Прямо к нему! Ей ведь только этого и хочется… У нее румянец вон уже, как у чахоточной. Она больна. Можно не сомневаться. И что же я делаю, чтобы спасти свою жену? Боже ты мой, что же я делаю?»

Иван точно знал только одно: он должен увидеть их вместе. Никто из влюбленных не способен выдержать очной ставки… Он чертыхался, произнося про себя это слово – «влюбленные». И проговаривал его вновь и вновь. Вслух же он за всю дорогу не сказал ни слова. А Зина даже не спросила, откуда ему известен адрес Клима. Может, догадывалась, что Иван раздобыл его на случай, если тот повторно откажется помочь со справкой и придется предпринимать какие-то меры… Знала ли этот адрес она сама?

Он заметил, как Зина озирается, оглядывая район, в котором если и бывала, то слишком давно, чтобы помнить. Свернув к кварталу деревянных домов, которые уже лет двадцать просились на слом, Иван злорадно подумал: «Вот полюбуйся, куда он тебя приведет!»

– Не видала таких бараков? – спросил он с вернувшейся насмешливостью.

– Да я и похуже видела, – бесстрастно отозвалась Зина и стала смотреть прямо перед собой.

– Где это?

– Вот здравствуйте! А я где жила? Твоя мама все время называла меня «дитя трущоб».

– А, помню, – он действительно обрадовался, обнаружив общее воспоминание.

Но Зина вдруг сказала:

– Иногда я жалею, что мы выросли вместе. Мне нечего тебе рассказать. Ты все уже знаешь.

Обиженный ее прямотой, которой добивался весь вечер, Иван пробурчал:

– Разве это плохо?

Она уклончиво ответила:

– В чем-то хорошо, в чем-то плохо.

– А тебе хочется рассказывать о себе? А что именно? Что у тебя было такого уж интересного?

– Может, и не было, – не огорчившись, согласилась Зина. – Но ведь каждому приятно поговорить о себе. Разве нет?

«Да, да! – со злостью согласился он про себя. – Ты права, Занька… Но ты не права!»

– Не делай этого со мной! – неожиданно для себя сказал он.

– Чего не делать? – не поняла Зина.

– Ничего. Это так… Не тебе.

– А кому?

Иван неуклюже выкрутился:

– Я думал о пьесе. Представлял одну сцену… Подскажу Климу.

– Подскажи, – кивнула она. – Хотя он может и не взять ее.

– Его право, – отозвался Иван сквозь зубы. – А я могу не взять всю его пьесу.

– Что?!

Потемневшие глаза так и впились в его лицо. Ивану даже показалось, что она вытягивает из него взглядом последнюю радость.

«Тебе мало своей? – мысленно воззвал он с отчаянием. – Ты же вся искрилась ею… Хватит, Занька! Уже хватит с меня…»

С нарочитой грубоватостью, которая должна была заставить Зину очнуться, Иван спросил:

– А ты даже мысли не допускаешь, что Жильцов может написать дерьмовую пьеску? Он же врач, Занька… Один раз создать что-то приличное может любой из нас. Но чтобы это повторялось вновь и вновь, нужно быть профессионалом.

– Да, он не профессионал, – невозмутимо подтвердила она. – Так ведь и мы тоже.

Он так и передернулся от этих слов. Она отлично знала, что именно это для Ивана самое болезненное, и все же ударила прямо по ране. Отомстила. Он посмотрел на нее с затаенным страхом: до сих пор Иван и не подозревал, что его жена может быть жестокой.

Но спорить он не стал, потому что возразить-то, собственно, было нечего. Они действительно до сих пор считались самодеятельным театром, хотя были интереснее многих профессиональных. Удержав обиду в себе, Иван сказал:

– Есть риск, что он повторится. Такие, как он…

– Какие? – перебила Зина.

Стараясь не замечать вспыхнувшего в ее глазах жадного любопытства и не сбиться на привычный жаргон, Иван внушительно проговорил:

– Он производит впечатление очень одинокого человека. А такие обычно замкнуты на самих себе. Это может стать их счастьем, а может и бедой. Смотря сколько в них заложено… Если Жильцов сможет отыскивать новые темы и новые характеры в самом себе, тогда ура! И он спасен, и мы спасены. Но ставить вариацию на тему «Лягушки» я не собираюсь, так можешь и передать ему.

Не заметив последнего выпада, Зина серьезно поглядела на него:

– Да, ты прав. Это было бы шагом назад.

«Шагом назад, – повторил Иван. – А ты могла бы сделать сейчас этот шаг?»

– Может, он тебе говорил… его «Лягушка» – это что-то очень личное, да?

– Нет, мне он такого не говорил, – отозвалась Зина, переведя взгляд за окно.

Он едва не задохнулся от бессилия: «Она врет! Вот и выдохлась ее хваленая честность! И как теперь можно заставить ее сказать правду?»

Мимо тихонько ползли серые сарайчики разного роста и ветхости; металлические гаражи, поставленные россыпью, как кубики, брошенные ребенком; углярки с черными ртами… На завалинках двухэтажных домов сидели старушки – Иван подумал, что они сидят здесь уже с начала века и не уйдут, пока не наступит следующий. Дворовые шавки бросались им под колеса с таким истошным лаем, будто машина Ивана представлялась им большим серым котом. Он остановил ее возле последнего дома в длинном ряду.

– Здесь, – сказал он, но зажигания не выключил, словно ждал, что Зина скажет: «Поехали отсюда, он мне не нужен. Домой хочется…»

Она и в самом деле собралась сказать что-то – Иван угадал это, расслышав глубокий вздох. И напрягся, приготовившись услышать нечто важное. Но Зина только заметила:

– Всего один подъезд… Все соседи знают друг друга по имени, не то что у нас…

– Ну и что? В деревнях вообще все родственники, – машинально ответил он и запоздало одернул себя: «На кой черт я напомнил про эту деревню?!»

Но Зина его даже не услышала. Продолжая рассматривать дом, она с сожалением сказала:

– И, наверное, никто не догадывается, что Клим пишет пьесы.

– А то красный коврик стелили бы у его двери, – язвительно отозвался Иван и тут же прикусил язык, потому что Зина повернулась к нему и на ее коже он увидел отсветы нестерпимого внутреннего жара.

– Скажи мне, зачем мы на самом деле приехали к нему? – тихо спросила она, глядя на мужа, даже не моргая.

Ее глаза были раскрыты как-то необычайно широко, и, как ему показалось, страшно. И в этих глазах Иван ясно увидел готовность сказать ему правду, если он сам тоже раскроет сейчас свои подозрения. Он понял, что Зина действительно скажет эту самую правду, какой бы она ни была. Похолодев от ощутимой близости разрыва, Иван без натуги, весело произнес:

– Ну ты даешь, старушка! Я же говорил тебе. Хочу потрепаться о новой пьесе.

Несколько секунд она еще продолжала смотреть на него, ничего не говоря; потом знакомо сморгнула проступившую наружу решимость и безразлично сказала:

– Слушай, почему меня сегодня так коробит твой жаргон? Я ведь и сама когда-то так говорила…

Глава 16

Она внимательно проследила, как загорелая, мускулистая рука мужа уверенно стучит в дверь, за которой (Зина могла бы поклясться!) их не ждали и не хотели видеть. Именно здесь не ждали и не хотели… Ей подумалось, что, скорее всего, Иван тоже это почувствовал и потому привез ее именно сюда, чтобы все трое оказались на самой грани, где все обнажается само собой.

Жену Клима она в расчет не принимала. Нет, Зина все время помнила и о ней, и о том, что сейчас увидит ту самую «лягушку», которой Клим так стыдился и которую так жалел. Но эта женщина была своей болезнью застрахована от той грани, той боли, на которую Иван бросал их, как на колья. И бросался сам…

Зина ничуть не завидовала этой ватной защищенности Маши. Нечему было завидовать. Но стоило ей взглянуть на Ивана, ей сразу становилось страшно от того, что он так быстро все понял. Зина по глазам видела, что понял, хоть он и продолжал застить ей взгляд улыбками.

И еще она видела, как он боится получить подтверждение тому, что его боль на самом деле не бесплотна, а крепка – крепче некуда. Как тот самый кол, который если уж прошьет насквозь, то назад не вытащишь без того, чтобы кровь не хлынула фонтаном.

«Что же мне делать?» – вся сжавшись, будто Иван мог ударить, она смотрела на его красивую руку, наносившую удары двери в мягкой обивке. Они выходили полными глухого отчаяния, словно он кричал в подушку: «Скажи мне! Нет, не говори!» Зина и сама готова была тащить сквозь себя это острие молчания сколько угодно, ведь никто из них троих еще не закалился от боли настолько, чтобы вынести правду.

Когда дверь, наконец, открылась, Зина поняла, что не ошиблась – их действительно не ждали. На лице Клима выразился такой ужас, будто он увидел на пороге саму Смерть с косой. Однажды Зина встретила такую старушку. Она неторопливо шла по центральному проспекту города, и длинная старая коса мерно покачивалась у нее на плече, поблескивая лезвием. Никто не обращал на старушку внимания, хотя зрелище было нерядовым. И Зине тогда пришло в голову, что, может, Смерть так и ходит среди живых, но увидеть ее может лишь тот, кому она подает знак…

– У вас звонок не работает, – буркнул Иван вместо приветствия.

– Я знаю, – сказал Клим. – Уже давно… Маша пугается резких звуков.

Слегка стушевавшись, Иван уже мягче спросил:

– А стука?

– Боюсь, что такого тоже испугалась. Проходите же… Извините, я… Я почему-то растерялся, – он виновато рассмеялся. – Не ожидал вас увидеть.

Шагнув первым, Иван неопределенно заметил:

– Я думаю…

– К нам редко приходят гости…

– Тогда вы должны особенно тепло нас встретить!

– Да, конечно, – неуверенно подтвердил Клим. – Сейчас я чайник поставлю.

Он повернулся к Зине, которая все еще молча стояла у двери, и глаза его пронзительно крикнули: «Зачем?!»

– Я говорила, что не стоит ехать без приглашения, – покраснев под его взглядом, оправдалась она. – Мы не так близко знакомы.

– Куда уж ближе? – отозвался Иван из комнаты, куда Клим пригласил его жестом. – Можно сказать, производим на свет дитя… совместными усилиями.

Нервным жестом утерев губы, Клим быстро спросил:

– Какое дитя?

– А что, могут быть варианты? – высунувшись в коридор, Иван заинтересованно оглядел обоих.

«Он заводится, – со страхом подумала Зина. – Он не позволит своей злости утихнуть…»

Не дождавшись ответа, Иван закончил:

– Вообще-то я имел в виду спектакль. А вы что?

Из кухни, неловко продвигаясь бочком, выбежала уже знакомая Зине собачка. Видимо, она еще не чувствовала себя здесь хозяйкой и только приучалась встречать гостей у порога. Зина едва удержалась, чтобы не крикнуть ей: «Эй, привет!»

– Как ее зовут? – спросила она, погладив лохматую жесткую шерсть.

– Это он, – поправил Клим. – Я назвал его Кузей. У нас в деревне жил песик Кузя.

– А у меня был кот Кузя! – обрадовалась Зина. – Он жил лет семнадцать, не меньше.

Иван с отвращением заметил:

– Удивляет меня эта страсть разводить дома всякую живность. Звери должны жить в природе. Попробуйте доказать, что это не так!

Не решившись что-либо доказывать, Клим негромко сказал:

– Вы извините, я должен успокоить жену… Да, кстати… Она ничего не знает о пьесе. О «Лягушке». Не надо при ней говорить… Пожалуйста.

Проводив его взглядом, Иван озадаченно спросил:

– А что это она у него такая дикая?

– Она больна, – безучастно ответила Зина, стараясь ничем не выдать себя.

– Вот привет! Что ж ты раньше не сказала? Мы ничего тут не подцепим?

– Шизофрения не заразна, насколько мне известно…

Он даже присвистнул:

– Шутишь?!

Зина успела сказать только:

– Нет.

– Да, я же хотел чайник, – озабоченно проговорил Клим, снова появившись в коридоре.

– Не надо! – попыталась остановить Зина, но ее муж охотно поддакнул:

– Вот-вот, мы на чай и приехали! Такое славное чаепитие в кругу семьи… Очень успокаивает.

Клим скользнул по Зининому лицу тревожным взглядом, но ничего на это не ответил. Он выглядел таким домашним и мягким в своих синих шлепанцах и такого же цвета футболке с короткими рукавами, что Зине захотелось прижаться к нему всем телом и успокоиться в этом мирном тепле. В отличие от Ивана он почти не загорел, и в этом ей тоже увиделся признак домашности. И хотя дом-то был не ее, Зине почему-то все равно это нравилось. Даже сейчас, когда Клим был так явно встревожен и возбужден их появлением, от него исходил глубинный покой, который бывает в людях с чистой совестью, не изводящих себя мелочами.

«А его ведь не совсем чиста, – подумала Зина с сожалением, понимая, что именно она эту совесть и запятнала. – Или к этому врачи относятся не так щекотливо?»

Она вдруг поймала себя на том, что смотрит на него и улыбается. И тут же встретила взгляд мужа – застывший, совсем неживой, будто сердце у него внезапно оледенело, как у маленького Кая, потерявшего свою Герду. В его глазах больше не было вопроса. Он уже не спрашивал: «Я теряю тебя?», он знал это. Зина улыбнулась и ему и сама почувствовала, что это вышло умоляюще.

– Да, чайник, – повторил Клим и, как-то неловко повернувшись, будто не видел стен и боялся удариться плечом, ушел на кухню.

– Ты действительно собираешься пить чай? – спросила Зина у мужа.

– Он живет как нищий, – сказал Иван вместо ответа.

– Ну и что? Мы тоже не утопаем в роскоши.

– Но можем.

Он вдруг шагнул к ней и быстро, сбивчиво заговорил, то поднимая, то опуская глаза:

– Хочешь, я изыму все деньги из дела? Купим большую квартиру. Нет, лучше дом! У нас будет свой дом. Пора завязывать с этой студенческой жизнью, как ты считаешь? Я обставлю его, как ты захочешь. Ты будешь просыпаться в кровати с балдахином… Хочешь?

– Нет, – сказала Зина не потому, что ей уже этого не хотелось. Ей никогда этого не хотелось. Она с детства приучила себя желать лишь того, что действительно может быть доступно, и никогда не изводила себя мечтами о доме в Париже и о романе с кинозвездой.

Иван посмотрел на нее со страхом, потом отошел к невысокому книжному шкафу, светлый лак которого потрескался от старости, и обеими руками взялся за боковинки. Он молча стоял, словно пригвожденный к этому шкафу, набитому чужими мыслями и страстями, а Зина с беспокойством прислушивалась к воцарившейся внутри нее пустоте: «Что это? Мне же должно быть хотя бы жаль его… Отчего мне так хочется, чтобы он просто исчез сейчас? Это ведь бесчеловечно, если на то пошло! Я тысячу раз читала, что любовь делает человека добрее… Где же во мне эта доброта?»

– Познакомьтесь, – раздался сзади голос Клима. – Это Маша. Моя жена.

У Зины тотчас провалилось куда-то сердце и потом еще долго не могло вспомнить привычный ритм. Она повернулась, чувствуя, как Клим пристально следит за ней, и без улыбки, которая могла показаться ему деланой, протянула руку:

– Здравствуйте. Меня зовут Зинаида Таранина. Иван?

Умение притворяться уже взяло над ним верх, но Зина все же успела заметить, как по его лицу проскользнул отсвет потрясения. «Есть от чего раскрыть рот», – мысленно согласилась она с мужем, хотя ей стало неприятно от того, как не вовремя он проявил откровенность.

Жена Клима вышла к ним в ярко-красном прозрачном халате, не скрывающем короткой черной комбинации. Жидкие светлые волосы ее тоже были повязаны широкой красной лентой.

«Такие носили в семидесятые или даже раньше», – с трудом вспомнила Зина, потому что была тогда еще ребенком, а Маша, конечно, уже девушкой, и эта лента осталась для нее символом юности. В ее наряде неприкрыто просматривался вызов, но Зине он показался жалким, почти детским. Так некрасивые девчонки разрисовывают свое тело татуировками, чтобы хоть чем-то выделиться.

«Бедная», – подумала Зина с тем самым состраданием, которого ей не хватило на собственного мужа.

Клим продолжал жадно всматриваться в ее лицо, и Зина поняла, что он пытается уловить тень скрытой усмешки, если таковая промелькнет. Но ее даже не потянуло засмеяться. Если б до этого Зина не сыграла Лягушку, тогда может быть… Но сейчас она смотрела на эту женщину, как на саму себя, какой Зина становилась на сцене. И в этом зрелище она не находила ничего смешного.

– Мой супруг не предупредил, – слегка кокетничая, Маша пожала крепкую руку Ивана. – Это так неожиданно! Он такой нелюдим, никогда никого не приглашает!

«Станешь тут нелюдимом», – Зина улыбнулась ему, пытаясь подбодрить, потому что Клим откровенно маялся в присутствии жены, хотя и пытался скрыть это.

– Если мадам пожелает, мы можем бывать у вас почаще!

«Как противно он это сказал», – Зина перевела взгляд на мужа и едва удержалась, чтобы не сделать ему какой-нибудь знак.

– Это было бы хорошо, – без воодушевления отозвался Клим. – Мы действительно живем довольно замкнуто… Вы ведь уже поняли, что я не слишком общительный человек.

Зине захотелось возразить: «Мы уже поняли, что не в тебе дело». Но окружение Ивана давно приучило ее держать язык за зубами, и на этот раз она тоже смолчала. Однако и муж ничего не сказал, и ей пришлось поддержать разговор:

– Наверное, вам на работе хватает общения.

Она вдруг вспомнила, как где-то читала, что некоторые любовники даже в постели обращаются друг к другу на «вы», чтобы потом не ошибиться при людях. И с какой-то преступной и веселой гордостью подумала: «А мы уже говорили друг другу „ты“. Это было».

Клим повернул к ней голову и смущенным жестом поправил зачесанные назад волосы. Зине показалось, что в этот момент он подумал о том же и, может быть, даже снова ощутил прикосновение ее руки, которое тоже было преступно. Не более преступно, чем интимное обращение, но и не менее. Ведь слова, выдающие желание, являются, по сути, такой же изменой, как и само действие. До появления Клима Зина даже в фантазиях никого не примеряла на место мужа, и потому сейчас предательство казалось ей уже совершенным. И Зину пугало то, что она ничуть в нем не раскаивается…

– Пойдемте на кухню? – спросил Клим, поглядывая на всех по очереди. – А то здесь у нас, в общем-то, не гостиная, а мой кабинет. Тут даже стол только письменный…

«Там спрятана моя фотография!» – Зину охватила шальная радость, и она, не скрываясь, улыбнулась.

Услышав свое, Иван тоном искусителя проговорил:

– Маша, не хотите обзавестись новой мебелью? Я мог бы устроить со скидкой… По знакомству.

Она только всплеснула руками, издав нечленораздельное восклицание, но Клим, опередив жену, сказал:

– Иван, о чем вы говорите? Зачем? Вы же знаете, что мне это не по карману… Хоть со скидкой, хоть без нее, это дела не меняет.

– О вас позаботились бы, если б вы, в свою очередь, тоже проявили заботу. Как врач.

– Я понял, – сухо отозвался Клим. – Но мне казалось, что разговор на эту тему уже окончен.

– Вы ошиблись! Что вы, я такой оптимист, я не теряю надежды до последнего.

– Даже если она бесплодна и это ясно с самого начала?

Сильно прищурившись, будто пытался высмотреть, что у Клима на уме, Иван медленно процедил:

– Никогда ведь не знаешь заранее, какая именно из надежд сбудется… И чья – моя или ваша?

У Клима нервно задрожали внутренние уголки бровей, но ответил он совершенно спокойно:

– Да, этого заранее не узнаешь.

В голосе Ивана неожиданно зазвучало сочувствие, и Зина насторожилась, углядев в этом недобрый признак.

– А ведь по виду и не скажешь, что вы такой уж борец…

Клим усмехнулся, мельком взглянув на нее, и по-детски потер нос:

– Ну почему? В юности я играл рок… Хотя, боюсь, вы правы. Не такой уж я борец. А то бил бы морды папашам тех детей, которые к нам попадают…

– Чего же тогда ерепенитесь, раз не борец? – быстро справившись с жалостью, спросил Иван.

– Я не ерепенюсь, – удивился Клим.

– А как это называется? Или может, вы просто боитесь влипнуть?

Не дрогнув, Клим возразил:

– Как раз этого не боюсь. Мне известно, как такие вещи делаются. Так, чтоб не подкопались.

Иван сразу оживился:

– Так что ж тогда?

– Противно просто, – равнодушно отозвался Клим. – Вы же сами показали в… на сцене, как трудно выбраться из болота… Так уж лучше туда и не попадать.

– Ах, противно, – пробормотал Иван и сжал губы.

Пропустив весь этот диалог мимо ушей, Маша громко спросила, нетерпеливо перебирая маленькими ручками по руке мужа:

– А что за мебель? Я видела по телевизору такой царский диван…

– Вы великолепно смотрелись бы на нем в этом пеньюаре! – галантно заявил Иван и чуть склонил голову.

– Я убью тебя, – еле слышно шепнула Зина.

Он только ухмыльнулся и с тем же наигранным пафосом продолжил:

– А какие бывают кресла! Маша, вы бы в таком чувствовали себя герцогиней!

– Ой, – она закрыла глаза, вызывая картинку. – Неужели такое возможно? Я не могу поверить!

– Одно слово вашего мужа и…

Клим неожиданно резко сказал:

– Оставьте ее в покое!

Он сделал шаг вперед, будто пытался прикрыть жену, но руки ее не выпустил. «Он никогда ее не выпустит, – с горечью подумала Зина. – Он на это просто не способен… Хоть мы и самом деле не виноваты, что здоровы».

– Ладно, оставим, – согласился Иван и вскинул руки, изображая, что сдается.

Зина покосилась на него с подозрением: такая сговорчивость с чужими была не в его характере. Легко Иван уступал только ей, но даже с другими артистами, которых любил называть членами семьи, оставался непреклонен.

«Нет, он не сдается, – догадалась она. – Надеюсь, Клим это понял… Господи, ну почему он все время улыбается?!»

Это уже снова относилось к мужу. В памяти еще сохранились бледные оттиски тех дней, когда Иван одной этой улыбкой заставлял все в ней замирать. Тогда она верила, что так улыбаться может только чистый сердцем человек. Ей стоило большого труда принять, что это совсем не так…

– Пойдемте на кухню, – уже успокоившись, снова предложил Клим. – Вчетвером мы там еще поместимся.

Иван уже раскрыл рот, чтобы поведать об удобстве угловых кухонных диванчиков, но передумал, заметив Зинин взгляд. Вместо этого он подхватил Машу под руку и вытащил в коридор, что-то нашептывая. Она семенила рядом, похожая на жалкую старушонку, опекаемую взрослым сыном, дожидающимся наследства.

– Это какой-то жуткий сон, – шепнул Клим, на секунду задержавшись возле Зины. – Ты, и она, и он – все здесь. Вместе. Я просто поверить не могу…

– Не все сны бывают радостными, – осторожно заметила она.

Он печально отозвался:

– У меня только один такой и был…

И помолчав, глухо добавил, чуть отвернувшись:

– Ты даже не представляешь, как я хочу тебя обнять…

– Представляю, – Зина вскользь погладила его вдоль позвоночника. – Я ведь тоже хочу…

Клим вдруг шагнул к ней и обнял, одним движением отрешившись от всего и ото всех, кто был за пределами этой комнаты, где он написал свою пьесу и где хранил Зинину фотографию. Она даже не испугалась, потому что и для нее сейчас мир ограничился пределами этой комнаты. В голове у нее все мягко поплыло, будто их маленький островок сам собой оторвался от остальной суши и превратился в летучий корабль, для которого не существует границ и указателей. Зине даже послышался легкий свист, и она представила, что если откроет глаза и отодвинется от прижавшего ее человека, то упадет с высоты. Опять туда, где сплошные границы и указатели…

И все же ей пришлось высвободиться, ведь часть ее еще оставалась на земле и требовала воссоединения. «Я могу существовать только или там, или здесь. Я не умею разрываться…» – морщась от боли, она погладила лицо Клима, которое опять стало младенчески-счастливым.

– Если б мы могли ускользнуть с тобой в какой-нибудь параллельный мир, – прошептал он, открыв глаза. – Представляешь, они заглянули бы, а нас нет…

Но к Зине уже вернулась обычная, самой поднадоевшая трезвость.

– А как же мои дети? – спросила она.

Клим тихонько рассмеялся:

– Ну, мы стащили бы их как-нибудь…

Громкий голос Ивана оттолкнул их друг от друга:

– Эй, вы где там застряли?

Шагнув в коридор, Клим спокойно ответил:

– Я показал Зине начало…

Он запнулся, взглянув на жену, и закончил туманно:

– Своей работы…

– Клим очень много работает, – пожаловалась Маша и, широко раскрыв рот, положила на язык квадратик песочного печенья.

Проследив за ней, Иван округлил бесстыдно засмеявшиеся глаза. Потом уже серьезным тоном заметил:

– Кстати, о вашей работе… Я прочитал об этих птицах одну интересную вещь. Оказывается, аист убивает самку, заподозренную в супружеской измене.

В повзрослевшем за минуту лице Клима ничто не изменилось. Налив чаю Зине и себе, он невозмутимо поинтересовался:

– Только заподозренную?

– Вы этого не знали?

– Нет. Я что-то такого нигде не читал.

– Ну так имейте в виду, – безразличным тоном произнес Иван. – Это может вам пригодиться.

Зина побаивалась, что Клим как-нибудь выдаст себя: чашка дрогнет в руке или голос. Но он уверенно отхлебнул горячего чая и без заминки ответил:

– В моей… работе я обхожусь без крови.

– А что так? – Иван язвительно прищурился. – Боитесь ее?

– Как я могу бояться крови? Я же врач. Я точно так же прошел через анатомичку, как и другие… Дело совсем не в этом.

Иван хлопнул рукой по столу, напугав Машу, которая сразу прижалась к мужу.

– Держу пари, у вас имеются некие убеждения на этот счет!

– Да уж имеются! – рассердился Клим. – Мы же не животные, чтобы совершать неконтролируемые действия!

Таранин лукаво напомнил:

– А состояние аффекта?

Упрямо склонив голову, Клим сказал:

– В любом случае, убийство не решает проблему, а только создает новые.

– Это если за ним следует наказание… Но вы загляните в статистику! Нераскрытых убийств сотни! А что это значит? То, что сотни людей решили свои проблемы, не создав новых.

– Участие совести в этом деле вы начисто отвергаете?

Едва не подавившись, Иван громко расхохотался:

– Ну, Клим! Уж от вас ли это слышать! Смех да и только… Вы же лучше всех должны знать, что все эти ужасные муки совести придуманы господами сочинителями… На самом деле есть только страх. Опять же перед наказанием, а не перед преступлением. Вот он может помешать… Но если поработать головой… Знаете, кто может стать идеальным убийцей? Режиссер. Ну или писатель. Тот, кто привык предугадывать каждый шаг своего героя. В данном случае жертвы…

«Что он такое несет? – с раздражением подумала Зина. – Не думает же он, что меня можно запугать? Только не запугать… Тут он как раз и просчитался».

– Все это – умозрительная теория, – пожал плечами Клим. – Меня это не особенно увлекает, потому что в действительности все выходит по-другому… Я – врач, я привык на все смотреть трезво. А вы, конечно…

Откинувшись, Иван навалился спиной на узенький подоконник и с усмешкой спросил:

– А трезво глядя на меня, что вы сказали бы? Именно как врач?

– Это что, такая игра? – поглядев на Зину, уточнил он. – «Поговорим откровенно»?

– Почему бы и нет? Так что скажете, господин доктор?

– Что вы кажетесь абсолютно здоровым человеком…

Иван зло хмыкнул:

– Для человека, считающего себя художником, это не очень-то хорошо!

– Быть здоровым всегда хорошо, – возразил Клим, все размешивая давно растворившийся сахар. – Вы просто не представляете, каково это – быть по-настоящему больным человеком.

– Вот я очень здоровая, – с гордостью сказала Маша и оглядела всех с торжествующей улыбкой. – Я никогда ничем не болею.

Клим бесстрастно подтвердил:

– Это правда.

– С чем вас и поздравляю, – отозвался Иван и внимательно посмотрел на Зину. – Жена, ты что это такая тихая?

– Перебираю свои болячки…

– А какие у тебя болячки? – удивился он.

– Ты хочешь, чтобы я всем рассказала?

Иван без улыбки сказал:

– Но Климу-то можно.

– Зачем? – продолжала упорствовать Зина.

– А вдруг он тебе поможет? Заинтересованный врач может творить чудеса… Клим, вы ведь заинтересованный врач?

Не запаниковав и от этого выпада, Клим утвердительно кивнул:

– Ну конечно! Любой врач счел бы за честь спасти такую актрису. Только я очень надеюсь, что вас не от чего спасать.

– Да вы – сама корректность! – насмешливо бросил Иван и через весь стол потянулся к чайнику. – Прямо отпрыск английской аристократии…

Сохраняя невозмутимость, Клим ответил:

– Если б у нас когда-нибудь была война с Англией, это было бы вполне возможно. Хотя до деревни, где я родился, даже гитлеровцы не добрались. Так что я – чистокровный русак.

– Как заяц! – Маша радостно засмеялась, взглядом призывая всех разделить ее веселье.

Но никто даже не улыбнулся. «Почему мне так тяжело? – покачивая в чашке вишневое солнце, думала Зина. – Может, мне только кажется, что он догадался? А если и так, то ведь он тоже наверняка думает, что, может, ему только кажется, что происходит нечто необычное… Да разве что-то происходит? Только внутри нас с Климом, а не во внешнем мире… Как может задеть Ивана то, что происходит во мне, до тех пор, пока я не выпущу это из себя? А я ведь не выпущу, пока достанет сил… Надо терпеть. Здоровый человек может терпеть достаточно долго».

– Тебе подлить? – спросил Иван, приподняв чайник. – Да ты, я гляжу, и глотка не сделала… Что такое? Ты же любишь чаи гонять… Тоже… английская аристократка…

Она сильно вздрогнула, будто муж плеснул на нее кипятком – так обожгла вскипевшая в его голосе злость. Не поддавшись желанию вспылить в ответ, как не поддавалась почти никогда, Зина посоветовала:

– Подлей лучше Маше. Она уже выпила.

Словно продолжив недоговоренную фразу, Иван сказал:

– А еще я читал, что дом, которого избегает аист, считается проклятым.

– К чему это ты?

Зина сказала себе, что нужно поскорее уводить мужа, пока он не разошелся окончательно. Ей уже не раз доводилось видеть, как Иван буквально впивался в людей, которые ему не нравились, и начинал с удовольствием уничтожать их. Раньше она сопротивлялась этому пассивно, изредка пиная его под столом, поскольку речь шла о чужих, но сейчас ей захотелось открыто схватить Ивана за руку и вытащить на воздух, который уже должен был стать по-ночному холодноватым. Может, он и там не сразу успокоился бы, но Клим уже оказался бы вне досягаемости.

– Почему ты ничего не ешь? – продолжая терзать ее, допрашивал Иван. – Разве Клим тебе не друг? Вернее, разве он – твой недруг? Существует такой древний обычай – ничего не есть в доме врага.

– Это кавказский обычай, – уверенно заспорила она. – К нам это не относится.

Маша вдруг весело сказала:

– Нет, это не кавказский. Во сне я была на Кавказе. Там все танцуют! Там нет врагов.

Покосившись на нее, Зина мрачно заметила:

– То-то резня какой год не прекращается. Хотя… Во снах они, может быть, и танцуют.

Иван вдруг оживился:

– Я и забыл! Я ведь сегодня видел тебя во сне!

– Меня? – недоверчиво переспросила Зина.

Клим быстро взглянул на нее и так обиженно заморгал, будто это от Зины зависело, кому сниться. Сделав вид, что не замечает, или и впрямь не заметив его реакцию, Иван тем же радостным тоном продолжил:

– Это какой-то пугающий симптом, как вам кажется, господин доктор? Видеть во сне собственную жену – это ведь более чем странно! Как по этому поводу высказывается наша достопочтенная психиатрия?

– Возможно, вас тревожит что-то связанное с вашей женой, – ответил Клим официальным голосом.

– А что меня может тревожить? Что вы, доктор! Вам разве неизвестно, что семейные пары аистов неразлучны? По-моему, вы сами же это и говорили!

Маша неестественно, натужно захихикала, разглядывая Зину безо всякого стеснения, и та впервые за этот вечер с неприязнью подумала: «Вот идиотка…»

С сомнением качнув головой, Клим пробормотал:

– Боюсь, я чересчур увлек вас этой легендой об аистах…

– Вы меня? – с презрением протянул Иван. – Не переоценивайте себя, доктор! Я называл себя так еще задолго до вашего появления.

Клим пожал плечами и недовольно спросил:

– Почему вы все время называете меня доктором? Так ко мне пациенты обращаются. Почему-то им так больше нравится, чем по имени-отчеству.

– А какое у вас отчество? – заинтересовалась Зина, сама удивившись тому, что до сих пор не узнала этого.

Почему-то покраснев, он сказал:

– Сергеевич.

– Если б я был Сергеевичем, то оказался бы тезкой Тургенева, – небрежно заметил Иван. – Может, тогда я сам сочинял бы пьесы для своего театра?

– У вас и без того полно талантов, – сдержанно похвалил Клим.

В сотый раз хихикнув, его жена добавила:

– И вы такой красавец!

– Что есть, то есть, – потупившись, ответил Иван. – А вас раздражает, когда я называю вас доктором? Вы же и есть доктор! Если б вы были драматургом, например, я называл бы вас так.

– Меня не раздражает. Боюсь, это я вас чем-то раздражаю… Правда, не знаю чем?

Иван воскликнул с истерическими нотками в голосе:

– Как можно, господин доктор?! Разве я приехал бы к вам, если б вы меня раздражали?

«Ты потому и приехал, – угрюмо подумала Зина. – Чтобы довести раздражение до предела…»

Легко сменив тему, Иван спросил:

– А как движется ваша… – он солнечно улыбнулся Маше, – работа?

– Движется…

– И что нас ожидает в конце?

– Пока не знаю. Это произойдет само собой.

Иван задумчиво повторил, повертев пустую чашку:

– Само собой? Нет, Клим, ничего не происходит само собой. Спланированным бывает даже состояние аффекта, если человек не дурак, конечно.

– Вы опять об этом? – у Клима заметно напряглось лицо.

– Разве я не прав? Все зависит от нас… От нас с вами, разве не так?

Внезапно выпрямившись, Клим тихо спросил:

– Что вы хотите сказать?

– Как это что? – повеселев от его испуга, разулыбался Иван. – Вы можете что-то придумать… Но я могу все изменить. Все ваши замыслы… Вы помните об этом?

– Думаете, вы вправе?

– О да! – беспечно заверил Иван и усмехнулся, посмотрев на жену. – Если боитесь играть по моим правилам, лучше вообще не играйте.

Зина с удовольствием припомнила, как одним махом разрушила весь его режиссерский замысел, показав Лягушку такой, как представляла сама. Признав в конце концов, что спектакль выиграл от этого, Иван остался недоволен только потому, что его друзья желали повеселиться, а Зина заставила их задуматься.

«Ничего, им полезно, – язвительно заверила она в тот день. – С ними такой конфуз не часто случается…»

Не решившись напомнить ему об этом, она только сказала:

– Это я должна играть по твоим правилам, потому что я – актриса, а ты – режиссер. Но на остальных это не распространяется.

– Увидим, – коротко ответил Иван. – Так вы не покажете мне, что у вас получается?

– Зачем? – насторожился Клим.

– Ну, мало ли… Может, у меня тоже какая-нибудь идея родится? Поработаем вместе.

– Нет уж.

– Что так категорично?

Тряхнув рассыпающимися волосами, Клим упрямо проговорил:

– Вы же сами понимаете, что это интимный процесс! Разве вы кого-нибудь допускаете в свою творческую кухню?

Иван холодно ответил, глядя ему прямо в глаза:

– Некоторые имеют наглость лезть даже в спальню.

Зине стало не по себе, оттого что в его голосе больше не слышалось ни запальчивости, ни отчаяния. Теперь она больше не сомневалась, что все его подозрения уже затвердели уверенностью. Прочной, как глыба льда. В последний раз она видела его таким, когда он задумал стереть с лица конкурирующую фирму. И это ему удалось.

«О Господи, помоги нам!» – взмолилась она, не очень вдумываясь, за кого просит. Скорее всего, не только за себя и Клима, но и за мужа, и за Машу, и за своих детей, ведь если Иван мог на что-то решиться, это неизбежно коснулось бы их всех.

– Ничего я не собираюсь вам показывать! – заносчиво ответил Клим, и Зину охватил страх от того, что он совсем не чует опасности и берется дразнить Ивана, даже не все узнав об этих аистах. Что он там говорил о «чистке рядов»?

Она попыталась разнять их:

– Конечно, не надо! Ведь все еще может измениться.

– Ты думаешь? – Иван поглядел на нее с любопытством.

«О чем он говорит? – уже не на шутку запаниковав, подумала она. – Только не о пьесе, это ясно… Он ждет, что моя блажь пройдет… А вдруг и вправду пройдет?»

Миролюбиво улыбнувшись, Иван развел руками:

– Выходит, мы зря притащились… Я-то надеялся засунуть в ваши листочки свой длинный красный нос.

– Жаль, что ничем не могу помочь, – продолжая упорствовать, ответил Клим.

– Да можете, можете! Не хотите только…

– А у меня есть мундштук, – неожиданно вынырнув из потока своих мыслей, сообщила Маша. – Это так изящно, правда, когда женщина курит с мундштуком? Да, Зина?

– Не знаю, – безразлично отозвалась она. – Я вообще не курю. У меня и так горло слабое.

Испугав всех, Иван безудержно расхохотался:

– А, вот и выдала одну свою болячку!

– Что?

– Актрисе нужно беречь горло, – в мягком голосе Клима послышалась такая нежность, что все уставились на него в замешательстве.

Точно не заметив этого, Клим произнес, блаженно улыбаясь:

– А хотите, я угощу вас еще кое-чем? У меня есть уникальная пластинка «Роллинг Стоунз»…

Глава 17

– Ты на меня не сердишься? Нет, ты ведь не можешь сердиться!

– Почему это? Боюсь, что очень даже могу! Но я не сержусь.

– Нет? Точно? Клим, я правда не хотела ехать к тебе, но если б я очень уж отказывалась…

– Он заподозрил бы что-то… Я понимаю. Я отлично все понимаю! Слушай, солнышко, тебе не нужно оправдываться!

– А я и не оправдываюсь. Я знаю, что ты не злишься. С таким лицом нельзя злиться.

– Вот новость! А что у меня с лицом?

– Оно хорошее. Хорошее…

Они встретились в парке, который был заложен к тридцатилетию Победы. В тот год здесь установили большой пустотелый памятник, видимо, сэкономив средства на защищенности героев войны, как экономили на этом и при их жизни. С тех пор памятник приходилось латать каждый год, потому что непрочные тела молодых солдат насквозь пробивали дети, для которых война с Гитлером была уже не менее абстрактной, чем битва при Калке.

В последнее время памятник совсем забросили, а скамейки растащили на дачи. Зине с Климом удалось отыскать одну в полуразрушенной, а может, недостроенной беседке среди сосен. Клим стряхнул с сиденья сухие иглы и суетливых муравьев, а Зина, свободно чувствуя себя в шортах, поджав ноги, села на его колени лицом к нему. Он так и задохнулся от этой естественной близости. Заметив это, Зина улыбнулась и осторожно поцеловала его в губы. Ее коса – сегодня только одна – нагрелась от солнца, светившего в спину, и теплым зверьком ползала по сомкнутым рукам Клима.

– Не вставай, – попросил он, наслаждаясь ощущением всего ее тела.

Но Зина жалобно вздохнула:

– У меня уже коленки затекли… Можно я пересяду?

– Ну конечно, – сразу сдался Клим.

Оттолкнувшись от деревянной перекладины у него за спиной, Зина сползла на землю и осторожно выпрямилась. Потом потерла онемевшие ноги и хмуро сказала:

– Он прав. Я старею. И ничего с этим не поделаешь… Тебя это не пугает?

– Нет, – отозвался Клим с удивлением. – Я ведь тоже старею. Разве можно испугаться того, о чем знаешь с детства?

Она села рядом, примостившись плечом у него под мышкой, и надув губы, проворчала:

– Все-таки, согласись, не очень приятный процесс.

– Не очень… Но знаешь что… Я хотел бы состариться вместе с тобой. Это счастье.

– Это и есть счастье? – наморщив лоб, Зина подняла к нему лицо.

Клим поцеловал мелкие складки и поймал губами тонкие прямые волоски, не уложенные в косу. У них был грустный запах незабудки. «Я не забуду», – почему-то подумал Клим и рассердился на эту непрошеную мысль. А еще испугался ее, будто заранее прощался с Зиной, хотя они все утро говорили как раз о противоположном: как они будут вместе и никто им не помешает. Никто оборачивалось другим – Некто. И у этого Некто было вполне ясное, простое имя – Иван.

– Другого счастья я и вообразить не могу, – серьезно ответил Клим, в очередной раз пытаясь заглушить ее сомнения.

Но они опять прозвучали в голосе, который хоть и слегка повеселел, но все еще то и дело срывался, точно Зина продолжала никому не видимый бег и уже задыхалась от темпа, который сама себе задала.

– А ведь с воображением у тебя все в порядке! – сказала она. – Значит, это бесспорно!

– Ну…

– Нет-нет, я тоже так считаю! На самом деле все так просто! Очень просто. Ты и дети. И все! А уж чем занять себя – театром или чем другим, я всегда придумаю.

– Ты будешь играть, – он упрямо нахмурился, уже готовый бороться за ее призвание даже с ней самой, если потребуется.

Но Зина неожиданно согласилась:

– Буду. Теперь я спокойна на этот счет…

Не очень понимая, Клим переспросил:

– Теперь?

– Когда ты показал мне, как просто быть артистом. Достаточно выйти на улицу – вот тебе и сцена! Скоморохи ведь так и делали… Все бродячие артисты всего мира. И такая сцена может быть везде! Хоть в городе, хоть в деревне… А без репертуара ты ведь меня не оставишь?

– Я постараюсь…

– Я буду тебя вдохновлять, – Зина медленно провела рукой от его шеи вниз.

Невольно выгнувшись от желания втянуть через одежду эту постоянно ускользающую руку, Клим взволнованно прошептал:

– Послушай, ну когда, а? Я так хочу тебя. Я только об этом и думаю… Я засыпаю с тобой и просыпаюсь.

У нее болезненно заострились все черты. Виновато поджав губы, она шепнула в ответ:

– Родной мой, но ведь я говорила тебе… Я просто не могу так. Делить себя – это так мерзко! Если это у нас случится, я не смогу к нему вернуться… Это глупо ужасно, я понимаю! Другие, наоборот, тянут годами, а у меня как скоротечная чахотка… Я просто сгорю, если все не решится как можно скорее. Ты все еще хочешь жениться на мне?

– Да-да-да! Тысячу раз да! – заверил Клим с таким жаром, что она рассмеялась.

– Ну-ну, я верю! Хоть я и сама не понимаю…

Оторвавшись от его горячего бока, Зина села, сгорбившись над коленями, и угрюмо произнесла, разглядывая черную, вспаханную клумбу:

– Как я решусь? Я могу хотеть этого… Мечтать об этом… Но я боюсь… Боюсь, Клим!

– Он ничего тебе не сделает! – запальчиво воскликнул Клим. – Он ведь тебя любит.

Она посмотрела на него с сомнением:

– Ты думаешь? Хотя… Говорят, у любви тысячи лиц.

– Мне нужно только такое, как у тебя.

Проведя рукой по его щеке, Зина без улыбки откликнулась:

– И мне. Такое, как у тебя.

Помолчав, она убрала руку и с удивлением призналась:

– Но вот как это произошло, я не могу понять! Как, Клим? Помнишь, когда мы встретились, я говорила, что всегда жила в радости? Это ведь так и было, я верила в то, что говорю! А теперь я вспомнить не могу, что это была за радость…

«Примерно так она говорила мне и во сне», – вспомнил Клим, но не решился перебить.

Зина сама себя перебила и, вскочив, нервно прошлась вдоль клумбы. Ему почему-то представилось, что это мечется, не находя себе места, прекрасная водяная лилия, решившаяся переселиться на землю. Не помышляя ни о чем подобном, Зина с отчаянием заговорила так быстро, что Климу показалось, будто сейчас она захлебнется словами, которые шли у нее горлом, как кровь:

– Нет, я помню, как дети рождались! Вот это я отлично помню… Тоня утром родилась. Дождь шел… И передо мной роженицы шли чуть ли не конвейером, а я оказалась последней. Акушерки уже, наверное, до того выбились из сил, что только запеленали мою детку и ушли отдыхать. А мне сказали не шевелиться, потому что наложили швы… И вот мы с ней остались вдвоем в этом зале. Там так холодно было, что у меня зубы стучали. Или это нервное было? Я все смотрела, как она шевелится в своих пеленках в другом углу, и боялась, что она свалится со стола. Я была такой молодой тогда! Я даже не знала, что новорожденные еще не умеют переворачиваться…

«Сейчас она расплачется», – Клим весь сжался от сострадания, но не мог придумать, чем ей помочь. Ведь они оба понимали, что они собираются сломать жизнь тех детей, о которых Зина говорила сейчас взахлеб. Клим сделал бы все, чтобы их жизнь не стала хуже, но в том, что она станет другой, можно было не сомневаться.

Одними пальцами вытерев слезы, она тем же дрожащим от напряжения голосом продолжила:

– А Жорка все равно распинал все пеленки, хотя тоже вроде ничего не умел. Он лежал совсем голый и махал ногами… А отросток пуповины торчал у него так воинственно! Почему-то его было видно… Тогда не так холодно было, но я все равно начала кричать, и, к счастью, акушерка оказалась в соседней комнате. Она его пеленала и все ворчала, что впервые видит такого шустрого ребенка. Он и вырос таким же шустрым… Он, знаешь, все успевает!

Зина всхлипнула уже в голос и, бросившись к Климу, опять забралась к нему на колени – по-детски, задом наперед. Он прижимал ее, сам едва не плача, и чувствовал только то, что не хочет понимать, как же случилось с ними это чудо, ради которого через все можно пройти.

– Они будут с нами, – твердил Клим, успевая и целовать ее, и вытирать слезы, и ощущать всей плотью любое Зинино движение. – Ты же их мать… Они до сих пор связаны с тобой энергетической пуповиной. По крайней мере, двое младших… Это я тебе как врач говорю! Он не посмеет оторвать их от тебя, ведь им же тоже станет хуже!

– А как я могу оторвать их от него! – резко запрокинув голову, Зина втянула всхлип с таким шумом, что ему показалось, будто она захлебнулась этим вопросом.

Не представляя, что можно на это ответить, Клим только гладил ее выгнувшуюся от боли спину и прижимался лицом, надеясь, что ей станет легче.

– Он ведь не какой-то беспутный папаша, – продолжала Зина корить себя, едва не ломая пальцы. – Он же и по ночам вставал и стирал их пеленки… Как вдруг лишить его детей? Разве это справедливо?

– Нет, – согласился Клим. – В любви вообще не бывает справедливости. Если людей не двое, а больше, с кем-то всегда поступают несправедливо. Иначе не получается, милая… Послушай, если мы оставим все как есть, разве это будет справедливо по отношению к нам? У тебя такие умные дети, они поймут это…

– А если они… если они… – от плача у нее судорожно перехватывалось дыхание. – Сами не захотят со мной? Он ведь их отец! Они его любят, понимаешь?

– Ну конечно, любят! Конечно, им будет трудно… Но рано или поздно каждому надо учиться делать выбор.

– Рано! Слишком рано…

Отлично осознавая, что сравнение с другими еще никогда никого не утешило, Клим все же напомнил:

– Миллионы детей проходят через это.

– И я тоже, – вдруг призналась Зина. – Я тебе еще не говорила… Мои родители тоже разошлись, когда сносили наш барак. До этого они все тянули, потому что все равно уйти было некуда… А тут сразу… Но я почему-то не помню, чтобы мучилась…

Он мягко подхватил:

– Вот видишь, мы постараемся, чтобы им тоже было полегче.

Не желая так легко простить себя, Зина через силу сказала:

– А другой мальчик в нашем классе так страдал, когда отец ушел, что у него… Ну, как у твоей Маши… Он заболел. И до сих пор болеет.

Она снова сникла, опустив голову и плечи, так что Климу пришлось приподнять ее опухшее лицо.

– Мне так страшно, – глухо проговорила Зина. – Очень страшно, Клим. Вдруг с ними что-нибудь случится? Мне сегодня приснилось, что я плакала… На самом деле – нет, хотя иногда люди ведь плачут во сне. Но мне только снилось. И все равно я так хорошо чувствовала, что у меня лицо все опухло от слез, вот как сейчас… И я все просила льда, чтобы положить под глаза. Не знаю почему… На самом деле я этого никогда не делала. Но во сне я просила его, а люди вокруг меня почему-то не понимали. Тогда мне пришло в голову, что это иностранцы, и я стала кричать: «Айс!» И до сих пор не соображу: так будет лед по-английски или нет?

– Так, – подтвердил Клим, исходя только из знания слова «айс-крим».

– К чему мне это приснилось? – спросила она, с недоумением разглядывая его лицо. – К чему вообще все это? Почему это с нами вдруг случилось? Ты понимаешь? Почему я прожила без тебя больше тридцати лет, а больше не могу ни дня?! Может, это наваждение какое-то? Я не могу себе ничего объяснить!

Опасаясь задеть ее, Клим сдержанно напомнил:

– Ты не на сцене, милая. Это там тебе режиссер все объясняет… А здесь нам самим придется распутывать. Только, по-моему, будь мы даже семи пядей во лбу, все равно ничего не поняли бы. Это случилось, и все. Мы можем только принять это. Или не принять…

Зина резко отстранилась и спросила с испугом:

– Но ты принимаешь?

– Да, – твердо ответил Клим и решил, что добавить к этому нечего.

– И я, – выдохнула она с таким облегчением, будто все только от Клима и зависело.

Кожа у нее нагрелась и заискрилась под солнцем – не капельками, а одними только неразличимыми точками. Климу вспомнилось, что в детстве, которое он наполовину провел в лесу, он видел, что так блестит от росы мох по утрам. Он вдруг так обрадовался этому узнаванию, одним махом стершему десятки лет, что разулыбался, как ребенок, думавший, будто потерял мать, а она неожиданно тронула его за плечо.

Он так и сказал:

– Ты здесь.

Ничему не удивившись, Зина медленно склонила голову:

– Я здесь.

– Ты правда хочешь быть со мной?

Она и это восприняла без усмешки:

– Правда. Хочу.

– Я очень люблю тебя, – жалобно сказал Клим и, оправдываясь, быстро забормотал: – Я где-то читал, что если говоришь «очень», то это как раз… не то… Но я знаю, что это не так! Потому что я люблю тебя – очень! Я ведь не одну тебя люблю на свете… Я и мать люблю. И отца любил, хоть он меня и драл… Я и детей твоих уже люблю!

– Я тебе верю.

– Но тебя я люблю – очень! – почти крикнул он, пересиливая боль, с которой давались эти слова. – Я никого так не любил… Хоть у меня и были женщины, я ведь не такой цельный, как ты… Я изменял жене, чего уж греха таить. Теперь даже не представляю с кем! Ведь тебя же не было… Но с тобой это и не измена. Даже если б ты согласилась… О господи, как же я хочу тебя!

– Я тоже, – шепнула Зина. – У меня уже все болит…

Клим забормотал с новым жаром, торопливо целуя ее открытую шею, грудь под розовой в рубчик майкой, ее узкие, длинные руки, похожие на крылья:

– Зачем же так изводить себя? К чему это? Я же не стану меньше тебя уважать или что-то… Это немыслимо! Невозможно, слышишь?

– Да, – удрученно подтвердила она, глядя в его покрасневшие от возбуждения глаза.

– И все равно – нет? – потерянно спросил он.

Зина убежденно сказала:

– Так лучше. Мне лучше. Я и без того чувствую себя так, словно предаю весь белый свет…

Встав с его колен, она протянула руку:

– Ты когда-нибудь был на обрыве? Пойдем, я покажу тебе… Оттуда видно весь город. Надо попрощаться с ним.

Сжав пальцы, Зина прижала его руку к просохшей щеке и, чуть покачивая ее, как ребенка, которого пыталась успокоить, тихо заговорила:

– Я никогда раньше не задумывалась: люблю свой город или нет. Я многих людей тут любила, всю жизнь здесь прожила. Но многое меня и раздражало! Вот эта цепочка помоек, которые так и тянутся друг за другом по всему городу. Я всегда требую от детей, чтобы они любую бумажку донесли до урны… А другие этого не видят, что ли… Вон, смотри!

Она указала другой рукой на маленькую полянку, образованную тонкими березками, которые выглядели удивленными тем, кому пришло в голову свалить к их ногам пластиковые бутыли из-под пива. Они мрачно темнели, притаившись в траве, как неразорвавшиеся снаряды, которым предстоит наводить ужас еще не на одно поколение.

– Наверное, те люди не собирались оставаться на Земле, – невесело пошутил Клим, одним мизинцем лаская ее щеку.

– Наверное, – вздохнула Зина и улыбнулась ему. – Тебе это странным покажется, но с тех пор как ты у меня появился, мне это все особенно глаза режет. Я все время думаю: «Как же ты, бедный, ходишь и видишь все это?! Ведь тебе же противно, наверное, жить в этом городе».

– Нет, – без промедления ответил Клим. – Это же твой город. Я ему всем обязан.

– Мной? – спросила она, продолжая улыбаться.

– Тобой.

Не спрашивая разрешения, он легко подхватил ее на руки, хотя хрупкой Зина не была. Но сейчас Клим готов был поднять весь земной шар и унести его, лишь бы Зина была на нем. Ее коса серебристо опоясывала его бесконечным экватором, и Клим шел бы по нему и шел, не требуя даже ни вина, ни яблок, потому что был в своей любви сильнее Соломона. Он собирался сделать эту женщину своей единственной женой. И он ни за что не подпустил бы к ней Смерть…

– Смотри, какие сосны, – шептал он, сам пьянея от привкуса соблазна, который источала прогревшаяся хвоя. – Здесь тепло… Мягко… Давай ляжем, да?

– Да, – у нее испуганно застыли глаза, и Клим взмолился, заметив этот взгляд пойманного олененка:

– Ну, не бойся, не бойся! Я же не обижу тебя, ты знаешь. Я просто тебя поцелую… Можно? Только поцелую… Везде, можно?

– Можно…

Он застонал, повалившись на нее, и, словно клятву, убежденно произнес про себя: «Я удержусь… Если так ей спокойней… Я подожду».

Стараясь усмирить колотившую его лихорадку, Клим осторожно снял с нее маечку и через прозрачный бюстгальтер надолго припал к груди. Потом нашарил у нее на спине застежку и убрал с ее тела белое кружево.

– Так лучше, – прижимаясь то одной щекой, то другой к ее прохладной, тонкой коже, шептал он. – Так ведь гораздо лучше…

Уперевшись согнутыми ногами, Зина чуть приподнялась, и он одним движением стянул с нее и шорты, и узкую полоску трусиков. Кожа под ними была такой же юной, как на груди, и светилась на солнце. Клим начал целовать ее так исступленно, будто это могло заменить ему все остальное.

– Любимая… Самая лучшая… Моя. Единственная…

Он сам не слышал, что говорит, но Зина на каждое слово отзывалась легким, как вздох, стоном. У нее были открыты глаза, хотя взгляд их был незнакомым – отсутствующим. Клим успел заметить, что небо над ними совсем чистое, синее и какое-то сказочное от покачивающихся полукругом сосновых лап. Они казались мягкими и теплыми, хотя на самом деле были, наверное, колючими.

Клим с надеждой подумал, что, может, Зине кажется, что сейчас она возносится к этому самому небу. И тонкие вскрики, что то и дело вырывались у нее, на самом деле издают птицы, которые тоже обрели друг друга на своей родине.

Он скользил губами по всему ее телу, которое оказывалось то прохладным, как на груди, то горячим. Он старался запомнить ее запах, чтобы вслепую различить Зину среди тысяч других женщин, которые отныне были не нужны ему. Будь они хоть в два раза моложе и в десять раз красивее. Клим чувствовал себя как человек, наконец-то обнаруживший Атлантиду, в существование которой никто уже не верил…

– Сказочная поляна, – прошептала Зина, когда он на минуту успокоился и затих рядом с ней. – Может, здесь поблизости и волшебный валун есть? Помнишь, как Жорка придумал сделать из твоей чаги? Посидишь на нем, и все желания сбудутся.

– Наши и так сбудутся…

– Правда? Мы еще вернемся сюда? Потом, когда все будет можно… Я хочу, чтобы это произошло здесь.

– Где ты захочешь… И когда захочешь.

– Ты – настоящий мужчина, Клим, – улыбнувшись, она погладила его мокрое лицо. – Ты столько от меня терпишь…

– Мне от тебя все в радость.

Он знал, что не преувеличивает, и чувствовал, что Зина это понимает. Но чтобы не показаться совсем теленком, со вздохом добавил:

– Но кое-что было бы радостью еще большей…

Она с опаской спросила:

– Ты не станешь меня ненавидеть за это?

– Боюсь, что я буду любить тебя все больше и больше. Я буду наполняться этой любовью и однажды стану огромным, как воздушный шар. И ты сможешь улететь на мне, куда пожелаешь.

– Я хочу туда, куда хочешь ты.

– Я хочу в тебя, – сокрушенно сознался Клим.

Тихонько рассмеявшись, Зина прижала к груди его голову и заботливо пригладила растрепавшиеся волосы:

– Мне нравится, что у тебя всегда открыт лоб… Он такой высокий. Ты, наверное, очень умный?

– А так и не скажешь? – обиделся он.

– Ты умный… Ты красивый…

– Нет, это ты умная и красивая! А я, в общем-то, так себе…

– Я люблю тебя, – сказала Зина, глядя на верхушки сосен. – Знаешь, если я когда-нибудь умру… Мне, правда, не верится, но вдруг это случится…

– Лет через пятьдесят, – подсказал Клим.

Она согласилась:

– Ну конечно, не раньше! Так вот… Это и будет моей последней мыслью: я люблю тебя. Клим, скажи: откуда я знаю, что нам будет хорошо вместе? Я ведь знаю это.

– И я знаю, – прислушавшись к себе, подтвердил он.

– А ведь мы даже плохо знаем друг друга. И все равно… Раньше я думала, что люди обязательно должны любить одни и те же вещи, чтобы через них полюбить друг друга.

Клим провел по ее груди зеленым колоском, превратившим Зинину кожу в «гусиную», и, едва не засмеявшись от этого, спросил:

– А теперь ты так не думаешь?

Она печально сказала:

– Мы с Иваном оба любим театр, но это нам не помогло… Почему ты написал именно пьесу? Не роман, не повесть… Почему?

– Не потому что люблю театр, – признался он и с удовольствием растянулся на спине, глядя в то же небо, что видела она. – Наверное, я просто привык продумывать диалоги… Я ведь именно этим всю жизнь и занимаюсь.

– Придумай для нас диалог, – попросила Зина и, потянувшись, прижалась губами к его щеке.

– Диалог? Для нас?

– Ну да! Что мы скажем друг другу в самую важную минуту?

– А как узнать, что именно эта – самая важная?

Она засмеялась:

– Вот именно… Всегда это понимаешь уже после. Вот вчера я укладывала Петьку и жалела, что даже не запомнила, как в последний раз кормила его грудью. Ведь это было так важно! Он прощался с самым ранним своим детством, а я была такой запурханной, что даже не выделила этот день…

– В следующий раз ты это запомнишь, – сказал Клим с робкой надеждой и сам улыбнулся тому, что не может даже думать об этом без замирания.

Улыбнувшись в ответ, Зина серьезно заверила:

– Все, что связано с тобой, я теперь повторяю и повторяю про себя, чтобы ни в коем случае не забыть. Все, что ты говорил, как смотрел на меня… Помнишь, как в школе! Тогда каждая мелочь казалась невероятно важной! За каждым словом скрывались целые романы в стихах… И сейчас так же. Знаешь, это ужасно, но я ничего не могу вспомнить о нашей жизни с Иваном. Как будто все вдруг выпало из памяти! Спектакли помню, а жизнь – нет. Может, я всегда воспринимала его больше как режиссера, а не как мужа?

Клим уныло заметил:

– От режиссеров не рожают детей.

Перевернувшись на живот, Зина звонко чмокнула его в губы и рассмеялась:

– Ты же сам говорил, что ничего не знаешь о театре! Об этой закулисной жизни… Вот ты это и подтвердил! От режиссеров очень даже рожают…

Глава 18

В последний день перед отпуском Клим был взволнован, как перед свадьбой, которой когда-то ждал, кусая от нетерпения ногти, и еще помнил об этом. Тогда Клима так и подтрясывало от того, что девушка, которой он хотел обладать, уже почти принадлежала ему. Уже вот-вот… В этом было столько же томительной сладости, сколько получает ребенок, не спеша разворачивая шоколад. И это ощущение до сих пор оставалось где-то внутри него.

Теперь Клим предчувствовал почти то же: завтрашний день будет полон только Зиной… Пьесой, которую он для нее пишет… Беззвучными разговорами с ее фотографией… А если Бог даст, то и с ней самой. Живой. От этой мысли у него увлажнялись ладони и в груди щемило так пронзительно, что Клим поневоле вспоминал, что вступил в самый привлекательный для инфаркта возраст.

Пытаясь отвлечься, он с утра привел в порядок все медицинские карты и понемногу побеседовал с каждым из маленьких пациентов. Когда в кабинет вошел Ворон, Клим в который раз испытал прилив неловкости перед мальчишкой, на котором попросту разрядил переполнившее его возбуждение. Он уже хотел было заговорить об этом и как-нибудь оправдаться, но вдруг заметил, что Ворон то и дело глуповато и счастливо улыбается.

– Что произошло? – напрямик спросил Клим, почувствовав, что мальчишка не прочь поделиться.

Тот разулыбался уже в открытую, и тонкие ободки его ушей ярко засветились на солнце.

– Они опять пришли, – стараясь не выдать своего ликования, сообщил Ворон.

– Зина?! – вырвалось у Клима.

Мальчишка посмотрел на него понимающе и сказал, голосом выразив сожаление:

– Да не… Ее там нет. Только девчонка с пацаном. Ну, Тоня.

– Я понял, – перебил Клим и, не скрывая удивления, спросил: – Они вдвоем пришли?

– Ну… Они там, в коридоре.

Быстро поднявшись, Клим машинально поправил волосы и распахнул дверь:

– Вот так сюрприз, – в замешательстве оглядев детей, протянул он. – Заходите. Или вы не ко мне?

– К вам, – серьезно сказала Тоня, настороженно, как незнакомого, рассматривая его.

Жоржик выскочил откуда-то сбоку и, дернув Клима за руку, улыбнулся во весь рот:

– Здрасьте! Спорим, вы нас не ждали!

– Ты уже выиграл, – признался Клим. – Да проходите же… Я сейчас освобожусь.

Секунду поколебавшись, он указал на свой заветный диванчик:

– Располагайтесь… Ворон, ты не против, если мы потом поговорим?

– Да не, – старательно не обращая внимания на Тоню, согласился мальчик и вежливо добавил: – Как вам удобнее…

Клим насмешливо поддел его:

– Мне удобнее дома в кресле. Ты никуда не исчезай, я только переговорю с ребятами и сразу к тебе, договорились?

Потупившись, как скромный ученик, Ворон встал и скованной походкой направился к двери. Но Жоржик неожиданно бросился за ним следом:

– Эй, Ворон, ты же мне фокус с ножичком обещал показать!

– С каким еще ножичком? – грозно спросил Клим. – Ты что, порядков наших не знаешь?

– Да это мой, мой! – закричал Жоржик, чуть ли не прикрывая собой Ворона, которому и до плеча-то не дорос. – Это я с собой взял.

– Ну ладно, только осторожнее, – разрешил Клим, пребывавший по случаю отпуска в благодушном настроении.

И шепотом добавил, когда они уже открыли дверь:

– Не попадитесь там!

Хмыкнув, Ворон кивнул, а Жоржик стукнул себя по груди и приложил к губам указательный палец. Клим улыбнулся сразу обоим и с некоторым страхом обернулся к Тоне, которая продолжала буравить его взглядом.

– Может, чего-нибудь хочешь? – спросил он с надеждой. – Попить? Поесть?

– Я не беспризорная, – отрезала девочка. – Меня дома кормят.

Клим покорно согласился:

– Ну, конечно, я и не сомневался. У тебя хорошая мама.

– Она вам нравится? – требовательно спросила Тоня.

Ее волнение выдавало лишь то, что она то и дело отбрасывала со лба челку. Но в целом ее самообладанию могли бы позавидовать спартанские мальчики. Решив не поддаваться на ее провокационные выпады, Клим спокойно ответил:

– Конечно, она мне нравится.

– Очень?

– А что, по-твоему, значит очень?

Нисколько не сконфузившись, Тоня задала очередной вопрос:

– Вы ведь в нее влюбились?

«Да, – ответил Клим про себя. – Я влюбился…»

Он молча смотрел на нее и ждал продолжения, и тогда девочка впервые дала волю раздражению:

– Ну что вы молчите? Боитесь, что я папе скажу? Так не бойтесь. Я не собираюсь вас выдавать. Это мне нужно знать. Самой.

– Да, – поглядев в окно, сказал Клим.

Она растерянно переспросила:

– Что да?

– Я люблю ее. Твою маму.

Тоня вскочила с дивана, будто ее ужалили, и пронзительно вскрикнула:

– Зачем вам это надо? Вы ведь женаты! И у нас семья… Оставьте ее в покое!

Даже не улыбнувшись над тем, как она вдруг заговорила, Клим негромко сказал:

– Я не могу.

– Не можете?

– Не могу. Я не должен тебе этого говорить, но раз уж ты хочешь понять… Я только и думаю, когда увижу ее в следующий раз.

– Вы с ней… Вы с ней… – девочка захлебнулась словами и в отчаянии сжала кулачки.

Клим предупреждающе вскинул руку:

– Нет-нет! Если ты об этом… То можешь мне поверить: ничего не было.

«Ну, почти ничего», – сделал он про себя оговорку. Несколько секунд она продолжала так же мрачно разглядывать его, потом снова села в уголок дивана:

– Зачем же вам ее видеть?

– Я же говорил тебе: я просто не могу. Не могу ее не видеть. Не слышать ее голоса, ее смеха. Не следить за ней взглядом. Не восхищаться…

Насупившись, Тоня сердито спросила:

– Значит, так любят?

– Я – так, – кивнул Клим. – Может, у кого-то это проявляется по-другому. Считается, что человек может даже убить из любви… Но я не назвал бы это любовью.

Еще немного помолчав, она подняла испуганные глаза:

– Вы хотите забрать маму у нас?

– Нет, – сразу же ответил он. – Не у вас… Но у вашего отца – да. Я хочу забрать ее у него.

– Но он ведь ее тоже любит! – воскликнула девочка и вся покраснела от негодования и беспомощности.

Клим со вздохом признался:

– Как же мне трудно говорить с тобой об этом… Я не знаю, как это объяснить! Мне ничего не известно о его… чувствах. И даже об ее. Я знаю только, что не могу без нее жить… Каким бы старомодным тебе это ни казалось.

Девочка пожала плечами:

– Почему старомодным? Правда, у нас в классе многие считают, что их родители уже устарели для… Ну, для любви… Но я так не думаю. У нас даже бабушка два года назад замуж собиралась.

– И что же? – заинтересовался Клим.

– Ничего не вышло, – вздохнула Тоня. – Он хотел, чтоб она с работы ушла. У него огород там, хозяйство… А наша бабуля без своего дворца просто жить не может!

– А ты его не любишь?

Она холодно отрезала:

– А что мне там делать? Папа меня только в одном спектакле выпускает… И то без слов. Актерских способностей у меня нет. А может, и никаких нет…

Не допуская горячности, которая всегда настораживает, Клим возразил:

– Какие-нибудь есть у каждого.

– Вы так думаете? Ну, я, правда, рисую хорошо… Это ведь не хуже, чем быть артистом? А то папа меня однажды на репетиции «бездарностью» обозвал…

– Ну, он на всех кричит, насколько я успел заметить, – махнул Клим рукой. – В деревне говорят: в раж входит.

– Это точно! – подхватила Тоня. – Мама его иногда «замаскированным кавказцем» называет. В смысле, что темпераментный очень… Но мы все равно его любим!

Это прозвучало вызывающе, но Клим вызова не принял.

– Конечно, любите, – невозмутимо согласился он. – Я тоже своего отца любил. А он лупил меня как сидорову козу!

– За что? – с интересом спросила Тоня.

Он только развел руками:

– Не помню! Но было за что, это уж точно.

– А папа тоже хорошо дерется, – предупредила она.

– Я и не сомневался, – пробормотал Клим. – И знаешь, что я тебе скажу? Если дело дойдет до драки, он точно победит.

Девочка посмотрела на него испытующе:

– Почему? Вы ведь тоже умеете драться. Вон как Ворону тогда врезали… Я вам забыла «спасибо» сказать! – спохватилась она.

– Разве? По-моему, говорила.

– Это мама говорила. Вы перепутали.

– Но она ведь и от твоего имени тоже говорила. Кстати, я совсем не горжусь тем, что его ударил.

Но Тоня с азартом заспорила:

– Ну и зря! Ему же на пользу пошло. Вон каким тихим стал! Прямо глаза поднять боится…

– Это ты его смущаешь, – усмехнулся Клим.

– Вот еще! – покраснев, фыркнула девочка и уже другим, плавным движением отбросила со лба челку.

– Хороший парень, – уже серьезно заметил, – хорошие руки… Мать у него умерла, а отец не следит.

Она осуждающе качнула головой:

– А у самого мозгов, что ли, нет? Папа нам всегда говорит, что мы должны сами думать, что делаем. Вот мама сейчас, по-моему, не очень думает…

И с внезапно прорвавшейся жалостью добавила:

– Вы бы только видели, что с ней делается! У нее все просто из рук валится… Она никогда такой не была. Даже готовить невкусно стала…

Она оборвала себя, потом с сомнением сказала:

– И, кажется, знаете что… Кажется, папа все замечает…

– Правда? – испугался Клим, но следом почувствовал внезапное облегчение.

– Он вчера даже бабушку к маме подослал. Чтоб пропесочила. Сама-то бабуля ничего и не заметила бы… Она видит только то, что во дворце делается. Мы когда маленькими были, она даже ни разу с нами не нянчилась. Только мама…

– Ну и как? – с тревогой спросил он.

– Что?

– Пропесочила?

Безнадежно махнув рукой, Тоня сердито проговорила:

– Да мама ее даже не слышала… Я зашла попить, а она и меня не заметила. У нее такие глаза были…

Поковыряв ногтем обивку дивана, она угрюмо спросила:

– И что же вы будете делать? Я не хочу, чтоб они разводились, так и знайте!

– Я понимаю, – сдержанно сказал Клим.

– Но как же так! – ее голос вдруг плаксиво сорвался. – Жили-жили, и – на тебе! Почему все должно измениться? Я ведь знаю, что многие взрослые так и живут…

Он не понял:

– Как живут?

Тоня с досадой пояснила:

– Ну как! Живут с одними, а любят других. Я сто раз про такое читала.

– Это верно. Другие так и живут. Но только не твоя мама.

Немного подумав, Тоня неохотно согласилась:

– Да, она такая… Она и от нас вечно требует, чтоб мы были честными. Хотя кому сейчас нужна эта честность? Все кругом воруют…

– Твоя мама ворует?

– Нет, конечно! – возмутилась девочка и яростно сдула волосы. – Что это вы?

– И я не ворую. И многие другие. Самоуважение от времени не зависит. Во все века были воры и были честные люди. Это каждый для себя решает, каким ему быть, – сказал Клим, незаметно следя за реакцией девочки.

Нахмурившись, Тоня опять заговорила с вызовом:

– А папа считает, что иначе сейчас детей не прокормишь. Вон у вас сколько тут всяких… Ведь их же не прокормили дома, вот они и сбежали.

– О нет! – усмехнулся Клим. – Уверяю тебя, что только от голода еще ни один в бега не пустился.

– А отчего же тогда? – она смотрела на него так требовательно, будто надеялась уловить фальшь.

И Клим постарался ответить как можно проще:

– Не любили их дома, вот в чем дело. Человек может прожить целую жизнь без черной икры, но без любви ему в конце концов становится невмоготу. Думаешь, к нам не попадают дети из богатых семей?

– А что, были? – поразилась Тоня.

– Были. И проблемы у них были точно такие же. На прошлой неделе привозили одного мальчика… Его родители очень состоятельные люди. Мать не работает, но сыном ей все равно некогда заниматься. Она целыми днями мотается на своей машине по каким-то массажисткам, гадалкам, подружкам… Еще черт знает к кому ездит! А сын с семи утра до семи вечера в частной школе. В хорошей школе, но это ведь не дом, верно?

Девочка издала негодующий стон:

– Я бы с ума сошла, если б столько времени в школе торчала!

– И кстати, он прекрасно знает, что и у отца, и у матери есть связи на стороне…

– Любовные? – придирчиво уточнила она.

– Ну да, конечно. Мы ведь об этом говорим? Так вот, его это ничуть не радует. Он говорил: «Меня тошнит, когда я слышу, как они по телефону одно говорят кому-то, а потом при мне же и врут… Лучше бы развелись, все равно ведь ненавидят друг друга».

Тоня вскинулась, и глаза ее так и впились черными стрелами в лицо Клима:

– Вы хотите сказать, что мама ненавидит папу?

– Надеюсь, что нет, – успокоил он. – Конечно, нет. Но и счастливой она себя не чувствует.

– Как это так?! Всегда чувствовала и вдруг перестала?

Клим терпеливо произнес:

– Так случается. Почему – этого никто не объяснит. Вдруг что-то меняется в человеке… Знаешь, как бывает, когда забираешься на парапет и вдруг видишь, как обмельчало все вокруг. Вернее, ты словно вырос, а все осталось прежним. И ты уже не можешь жить как раньше.

Тоня упрямо возразила:

– Но ведь можно спрыгнуть с парапета, и все станет как всегда.

– Верно. Только ведь ты уже никогда не забудешь, что был выше других. Это ощущение будет настигать тебя… И ты всю жизнь будешь жалеть, что спрыгнул вниз.

Вся сжавшись, она едва слышно проговорила:

– Значит, мы вообще тут ни при чем? Только вы и ваша любовь? А нам как жить? Я не хочу ни без нее, ни без папы!

– Боюсь, что это придется решать всем вместе…

– А почему нужно решать прямо сейчас? Вы же сами сказали, что у вас с мамой еще ничего даже не было! Может, вы подождете, пока мы вырастем?

Клим ничего не ответил на это, потому что девочка и сама понимала, какую глупость предлагает. Он знал, что от отчаяния люди способны и не такого наговорить. Его даже не обидело бы, если б Тоня на него раскричалась и обозвала грубыми словами. Клим признавал за ней это право. То, что девочка сдерживалась, вызывало у него уважение.

И все же частичке негодования она позволила прорваться:

– Если б вы не написали свою «Лягушку», ничего и не было бы!

Клим только согласно склонил голову, а она продолжила загрубевшим от злости голосом:

– Работали бы себе врачом! Вам же нравится ваша работа! Зачем вы вдруг взялись писать?

– Понятия не имею, – признался он. – Накопилось.

– Накопилось, – с неприязнью повторила Тоня и вдруг оживленно встрепенулась: – Так может, вам просто еще одну пьесу написать? Или роман… Все, что накопилось, – туда! А?

– Я и пишу. Только легче не становится.

– Ничуть? – она опять сникла.

Качнув головой, Клим твердо сказал:

– Я должен поговорить с твоим папой. Я сам с ним поговорю. Когда Зина… твоя мама разрешит мне.

– Ой, ну подождите немножко! – всполошилась Тоня. – Не прямо сейчас. Зачем так быстро? Разве не нужно проверить свои чувства? Во всех книжках об этом пишут.

Он улыбнулся, почувствовав, как опять протяжно заныло в груди, словно его тело напоминало, что долго так не выдержит. Прислушавшись, Клим так и сказал:

– Долго я так не выдержу.

– Я знаю, – с неожиданным сочувствием отозвалась Тоня. – Сердце так болит, да? Очень сильно болит…

– Откуда ты знаешь? – забеспокоился он.

– Мне ведь уже пятнадцать, – напомнила она с гордостью. – Я в прошлом году тоже влюбилась. Только вот он…

– Нет?

– Нет. Ну и ничего, прошло ведь. Хотя больно было… Может, у вас тоже пройдет?

Клим терпеливо пояснил:

– Не тот случай. У тебя не было надежды, и тебе пришлось с этим справиться. Что еще оставалось? А у нас она есть.

– А если мы не отпустим маму? Если папа ее не отпустит?

– Мы должны что-то решить, – с тоской повторил он и опять вспомнил, что даже в его сне они так и не нашли решения.

Девочка вдруг сказала:

– Жалко, что вы такой хороший. Если б вы мне не понравились, я бы уже возненавидела вас. А мне вас даже жалко… И папу жалко.

Потом со злостью добавила:

– А маму – нет! Она не должна была в вас влюбляться. Знала же, что нельзя!

– Она не хотела, – подавив желание прикрикнуть на девочку, сказал Клим. – Это я во всем виноват. Я сбил ее с пути истинного.

– Как? – спросила она с жадностью.

– Не так, как ты думаешь… Я рассказал ей свой сон.

– Вы врете… То есть обманываете. Разве можно влюбиться из-за какого-то сна?

– Этот был необыкновенным.

– И что в нем было?

Он засмеялся:

– Достаточно того, что я ей это рассказал!

Тоня с недоумением проговорила как бы про себя:

– И что ж это за сон такой? Никогда таких не видела…

– Я тоже.

Прислушавшись, она недовольно сказала:

– Жоржик несется… Значит, вы не передумали?

Удержав готовые расползтись губы, Клим весело поинтересовался:

– А ты действительно надеялась меня переубедить?

– А что мне еще делать?

– Ничего. Предоставь это нам.

– Да? С какой стати? Это же и моя жизнь тоже! И Жоржика, и Петьки! Вы только о себе думаете…

– Это неправда, – спокойно возразил Клим. – По большей части мы именно о вас и думаем. А ведь есть еще и моя жена…

Когда Жоржик, запыхавшись, уже влетел в кабинет и обвел их сияющим взглядом, она равнодушным тоном спросила:

– А вдруг вам все только показалось? Приснилось… А вы сейчас натворите!

– Нет, – жестко ответил Клим, сведя брови, чтобы у нее и сомнений не осталось.

Жоржик с любопытством завертел головой, уже приготовившись рассмеяться:

– А что? Что приснилось?

– Новая пьеса, – буркнула девочка, даже не посмотрев на него.

Клим одобрительно кивнул, решив, что она правильно поступает, не сваливая на брата половину своей тяжести. Рано или поздно это обрушится и на него тоже, но Климу тоже хотелось, чтоб этот ребенок тащил такой груз не так долго.

«Вот почему все нужно разрешить как можно скорее, – подумал он. – Если Иван тоже о чем-то догадывается, это не затянется. Он не из тех, кто может долго терпеть неопределенность. Это человек действия…»

– Ну ладно, мы пойдем, – расстроенным голосом произнесла Тоня.

– Ага! – подхватил Жоржик. – У нас репетиция через сорок минут. Папа голову оторвет, если опоздаю.

Мельком взглянув на Клима, девочка сердито одернула брата:

– Что ты болтаешь?! Когда это папа тебе голову отрывал?

– Ой, да сколько раз! – откровенный в своем неведении, воскликнул мальчик. – За ухо как дернет! Аж трещало все… Ну, он – режиссер, ему можно.

Клим рассмеялся над последними словами, а Тоня, вся покраснев, вскочила и толкнула брата:

– Да пойдем же! Чего ты тут разболтался?

– Что-то я хотел у вас попросить, – Жоржик по-матерински наморщил лоб. – Книжку какую-то…

– Книжки у меня дома, – с сожалением сказал Клим.

– А можно, я домой к вам приду? Вы ведь уже разрешили, помните?

Тоня грозно прошипела:

– Еще чего?! Может, сразу переселишься?

– Зачем это? – простодушно удивился он. – А, понял! Она прям не знает, как меня выжить… У нас одна комната на троих.

Клим мечтательно произнес, увидев все так отчетливо, будто уехал только вчера:

– У моей мамы в деревне большущий дом. Еще дед строил. Он был из ссыльных кулаков. Из тех, что работать умели. Из одного дома выгнали, он другой построил…

– Коттедж? – солидным тоном поинтересовался Жоржик.

– Ну что ты… Какой тогда мог быть коттедж. Деревянный дом. Это получше всякого коттеджа! Он лесом пахнет.

Мальчик с завистью спросил:

– И у вас была своя комната?

– И у меня, и у сестры, и у деда. Ну и родители, конечно, свою имели.

– Это ж сколько всего? – запутавшись в подсчетах, жалобно спросил Жоржик.

– Пять. И большая веранда.

С досадой покосившись на брата, причмокнувшего от восхищения, Тоня с вызовом спросила:

– Так что ж вы оттуда уехали? Жили бы себе припеваючи!

Пристально посмотрев на нее, он задумчиво проговорил:

– Вот я и думаю: не вернуться ли туда?

Ее темные глаза на мгновение стали больше от поразившей девочку разгадки его замысла. Она раздраженно заметила:

– В деревнях одни алкоголики живут! Это во всех газетах пишут. И скука там смертная… Даже учиться там негде. Я ни за что из города не уехала бы.

– А я уехал бы! – Жоржик в очередной раз, не ведая, поддержал Клима. – Там же классно! Рыбу ловить можно. А здесь вся уже передохла. А лошади там есть?

– Есть, – только и успел ответить Клим, как девочка пронзительно закричала:

– Замолчи сейчас же! Какая еще деревня?! Здесь наш дом, понял? И мы не должны из него уходить! Никто из нас.

Жоржик потер нос и удивленно спросил:

– Почему что?

Переведя дыхание, Тоня потребовала:

– Пойдем отсюда.

– Пойдем, – вздохнул он и с надеждой начал снова: – Клим, так я…

– Мы еще поговорим, – не дав ему закончить, мягко заверил Клим.

Девочка метнула в него рассерженный взгляд и за руку потащила брата к двери. Тот на ходу обернулся и засмеялся:

– Чего это с ней? Вы ее наругали?

– Нет, – улыбнулся Клим и помахал ему рукой.

Уже выскочив в коридор, Тоня неожиданно вернулась и, помявшись, вопросительно сказала:

– До свидания?

– Я надеюсь, – серьезно ответил Клим.

Она недоверчиво улыбнулась и плотно прикрыла за собой дверь. «А чего ты ожидал? – спросил себя Клим. – Что они с визгом бросятся тебе на шею? Она вела себя еще вполне прилично…»

Длинная череда совершенно диких случаев послушно вынырнула из памяти, будто была давно заготовлена кем-то на случай, если понадобится Климу. Мальчишки, бросавшиеся на отчимов с топором… Девочки, которые выплескивали в лицо мачехе кипящее масло или просто воду… Всего этого он наслушался в избытке. И не все из приемных родителей были исчадиями ада. Чаще всего их вина только в том и заключалась, что они были чужими.

«Будет трудно, – согласился Клим, машинально пролистывая чью-то историю болезни. – Боюсь, что труднее, чем я даже могу представить… Но иначе ведь невозможно… Девочка задала вполне логичный вопрос… Действительно, как же это произошло, что я не могу жить без Зины? Не знаю. Знаю только, что не могу…»

Поняв, наконец, что просматривает записи, касающиеся Ворона, он выглянул в коридор, забеспокоившись, что парень все еще ждет, но там было пусто. Клим подошел к окну и увидел, что тот разговаривает с Тоней возле пропускного пункта, а Жоржик ходит вокруг них кругами, всем своим видом изображая презрительное нетерпение. Улыбнувшись ему, хоть мальчик и не мог видеть, Клим перевел взгляд на его сестру и невольно качнул головой, обнаружив, как она вся вытянулась и порозовела от близости Ворона.

«Вот и попробуй объясни, что с тобой происходит», – насмешливо обратился к ней Клим и отметил, что для психиатра он в последнее время допускает уж слишком много необъяснимых вещей.

Знакомый двойной стук в дверь заставил его вернуться к столу. Изобразив глубочайшую занятость, он рассеянно отозвался, и медсестра бесшумно скользнула в кабинет. Она никогда не входила в число тех, с кем у Клима время от времени случались внеслужебные связи. Не только потому что Лидия Максимовна была заметно старше его и не особенно привлекательна со своими дряблыми, обвисшими щеками, в складках которых собралась, казалось, скорбь всего мира. Но вот то, что эта же скорбь строго мерцала и в серых глазах, заставляло Клима даже побаиваться ее, как монахини, для которой обычные земные радости, которые он мог предложить, были противопоказаны.

Тем не менее Клим был очень даже доволен, что она работает с ним, потому что Лидия Максимовна оказалась патологически заботлива и с каждым пациентом возилась, как родная мать. Даже с теми, кого сотрудницы правопорядка или педагоги, работавшие в их приемнике, откровенно ненавидели. И сейчас она первым делом озабоченно осведомилась:

– А что это за дети у вас были? У них что-то стряслось? Они ведь не из наших?

– Нет, – не поднимая головы, подтвердил Клим. – Это дети моей… знакомой.

Лидия Максимовна аккуратно собрала разбросанные Климом медицинские карты и снова спросила:

– Так у них что-нибудь случилось?

– Пока нет. Но, боюсь, в скором времени случится…

– Родители разводятся? – участливо спросила она.

Клим оторопел:

– Как вы догадались?

Заметно смутившись, медсестра, оправдываясь, забормотала:

– Так ведь что еще может быть? Если еще не случилось, но может… Только развод…

– Один-ноль, – сказал он. – Вы не ошиблись.

Не выказав ни малейшей радости по поводу столь легкой победы, Лидия Максимовна отстраненно заметила:

– Все считают развод таким прям уж горем! Иногда, конечно, и так… А я тут насмотрелась, так думаю: лучше б у этих ребятишек родители развелись в свое время, чем и друг друга, и детей своих мучить.

– Да, может быть, – осторожно согласился Клим. Почувствовав, что ей хочется поговорить еще о чем-то, он взглянул на ее толстое, потускневшее от времени обручальное кольцо, накрепко перехватившее безымянный палец, и мягко спросил:

– Лидия Максимовна, а вы ведь замужем?

Она посмотрела поверх его головы в окно и ровным голосом ответила:

– Да вроде как… К сожалению. Грех так говорить, конечно. Да только так оно и есть.

– Пьет? – понимающе спросил Клим.

– И пьет, и бьет, все как положено, – впервые за долгие месяцы он увидел усмешку на синеватых, размытых губах.

Неожиданно разволновавшись от желания тоже пуститься на откровенность, Клим отрывисто спросил:

– Ну и что? Почему не разведетесь?

– Жить негде, – тускло отозвалась она. – Почему все живут и мучаются? Уйти некуда. Однокомнатная у нас… Ее даже на две «гостинки» не разменяешь. Я уж тут, грешным делом, всякие объявления стала почитывать, где старички ищут, кто бы за ними ухаживал. Жить у них можно, и потом квартира тебе же и остается. Только страшновато, как бы не обманули… Мне уж и не до того, чтоб по наследству перешло жилье, а хоть пока… Вот как раньше компаньонки всякие были. Да побаиваюсь, что я от него уйду, а старушка эта потом закапризничает да и выставит меня за порог. И куда я тогда?

Клим резко выпрямился, как от боли, пронзенный посланным откуда-то сверху решением. Боясь поверить себе, он вскочил из-за стола и, на короткий миг прижав ладони к вспыхнувшим щекам, быстро прошелся по кабинету. Лидия Максимовна наблюдала за ним, не произнося ни слова.

Так же внезапно остановившись с ней рядом, он почти выкрикнул:

– А мне вы верите? Могли бы поверить, если б я сказал, что никто вас за порог не выкинет?

– Вам? Да… Ну конечно! Вам, – растерянно пробормотала она, поглядывая на него с тревогой.

Путаясь в словах, Клим торопливо заговорил:

– Что, если я предложу вам жить с одной женщиной? Правда, она не старушка, но не совсем самостоятельная. Но хлопот особых не будет, она вполне может сама себя обслуживать. У вас была бы отдельная комната. Кто у вас? Сын? Дочь?

– Она живет отдельно, – тихо произнесла Лидия Максимовна. – Она уже замужем.

– О, как хорошо! – обрадовался Клим. – Тогда тем более. Может, вам так даже веселее было бы, чем совсем одной. Она ведь хорошая, безобидная, со странностями только. Спит много. И любит рассказывать сны.

Она еще тише спросила:

– Это ваша жена, да? Я кое-что слышала…

– Да, – бросил он и поспешно продолжил: – Работу вам не пришлось бы бросать, Маша вполне самостоятельный человек. Только готовить на двоих… Деньги я, конечно, буду присылать.

Лидия Максимовна с достоинством отвергла:

– Зачем же? Это же вроде аренды…

– Никакой аренды, – твердо сказал Клим. – Я прописал бы вас. Вы были бы полноправным жильцом.

С сомнением покачав головой, она с опаской спросила;

– А как ваша жена к этому отнесется? Вдруг она будет против?

– Не будет! – Он уже не мог сдержать бурлившего внутри него ликования и, запрокинув голову, сцепил на затылке руки. – Господи, как хорошо-то! Как неожиданно все решилось… я скажу ей, что уезжаю… в аспирантуру. Детали ее не заинтересуют.

– А если я ей не понравлюсь?

– Вы? Ну что вы! Это невозможно, вы всем больным нравитесь, – уверенно солгал Клим, хотя никто ему такого не говорил.

– Это ее дети здесь были?

Он даже растерялся:

– Чьи?

– Той женщины… На ком вы хотите жениться…

– Да.

Лидия Максимовна вдруг улыбнулась с поразившей и покорившей его нежностью:

– Красивые дети.

– Еще один есть, совсем маленький, – сообщил Клим с такой гордостью, будто все эти дети были его собственными.

– Вам это в самый раз, – одобрила она. – Не заскучаете без наших хулиганов, если куда уедете.

Клим легкомысленно заверил:

– О, я и так без них не заскучал бы!

Но Лидия Максимовна не согласилась:

– Это вам только кажется. А вот в отпуск пойдете и соскучитесь.

– Да, отпуск! – вспомнил он. – А у вас когда?

– Да с вами же вместе! С завтрашнего дня.

– А, ну да, конечно… Совместитель же будет со своей медсестрой, – смутился он.

Опять поразив его улыбкой, она успокоила:

– Вы и не обязаны были об этом помнить. У вас своих хлопот хватает…

– Когда вы сможете ко мне… к нам прийти? Я вас познакомлю с Машей, – нетерпеливо спросил Клим, подрагивая от желания действовать немедленно.

– А у вас… там… уже все решено?

Не сумев скрыть сожаления, он признался:

– Нет. Еще совсем ничего не решено. Но хотя бы насчет жены я мог бы успокоиться.

– Понимаю… Значит, ваша знакомая может еще и передумать? Она не водит вас за нос?

– Она?! – Клим радостно расхохотался. – Нет, что вы! Это совсем не такая женщина.

Смягчившись, Лидия Максимовна проговорила напевно:

– Вот и хорошо… Если хотите, я прямо завтра к вам и зайду.

– Да! Завтра! С утра, как только она проснется.

Ему самому стало неловко, что она так торопится и приоткрывает всю глубину своей радости человеку, которому его жизнь, по существу, абсолютно безразлична. Но выбора у Клима не было, и он безрассудно доверился своей медсестре, как тяжело раненный на поле боя, где никто другой его не спасет.

– Я никогда не видела вас таким счастливым, – приглушенно сказала она, будто делилась тайной.

Уловив, как она откровенно любуется проступившим на его лице радостным волнением, Клим расслабился и с облегчением подтвердил:

– Я никогда и не чувствовал себя таким счастливым. Я увезу их к маме, в деревню. Не навсегда, конечно, просто прийти в себя… Там у нас большой дом. Подумайте только! У меня будет настоящая семья! Дети…

Он засмеялся от радости и, снова запрокинув голову, с силой провел ладонями по лицу, точно пытался пробудиться на случай, если это опять только сон.

– Я буду работать в больнице. У нас там есть больница! У мамы большой огород, хозяйство… И садик! Господи, я должен ей все это рассказать! Это просто как чудо какое-то, мне даже не верится…

Опомнившись, Клим в замешательстве огляделся, будто внезапно упал на землю, и, уже не стесняясь своей медсестры, озабоченно потер лоб:

– Что же придумать? У них сейчас репетиция…

– Она артистка? – с благоговением спросила Лидия Максимовна. – Надо же… И трое детей?

– Да-да… Мне же нужен повод, чтобы явиться туда.

Она охотно бросилась на выручку:

– Дети ничего не забыли?

Осмотревшись, он с сожалением развел руками, потом вспомнил:

– Я обещал Жорке книгу! Но тогда придется заскочить домой… Не хочу.

– Да купите какую-нибудь по дороге, – подсказала Лидия Максимовна. – В «Букинисте». Будет выглядеть как домашняя.

Клим посмотрел на нее с подозрением:

– Признайтесь, у вас на счету с десяток романов! Как вы научились выкручиваться…

Смех у нее оказался низким и глуховатым, словно не пробудившимся окончательно от долгого неиспользования. Любовно оглядев Клима, как расшалившегося сына, она сказала:

– Я сериалы смотрю. А там и не такие интриги плетут! Посмотрите хоть пару серий, вам пригодится.

– Нет уж! – он строптиво мотнул головой. – Я лучше как-нибудь сам.

– Это, конечно, лучше, – согласилась Лидия Максимовна. – Так вы напишите мне адрес, я завтра к вам заскочу, если не передумали.

Уже в коридоре, намереваясь сбежать через служебный выход, он столкнулся со Светой, которая то ли поджидала его, то ли от кого-то пряталась. Увидев Клима, она попыталась схватить его за рукав, но тут же отдернула руку.

Понимая, что необходимо остановиться, Клим призвал на помощь всю свою выдержку и улыбнулся девочке:

– Ты ко мне?

– А вы уходите? – забормотала девочка. – Я вот только…

– Ничего-ничего, я не тороплюсь, – солгал он, стараясь унять нетерпение.

Она знакомо шмыгнула носом, только сейчас это вышло так жалобно, что Клим поневоле смягчился. Он не особенно любил прикасаться к детям, но на этот раз приобнял ее без особого усилия над собой.

– Ну, что произошло?

– Меня сегодня домой отправляют, – каким-то механическим голосом произнесла Света и вопросительно заглянула ему в глаза, будто Клим мог что-то изменить.

Стараясь не сфальшивить, он спокойно заметил:

– Так это хорошо. Ты же и не собиралась бежать, просто так вышло. Я думаю, твоей маме уже все объяснили. Она не будет особенно на тебя сердиться.

Вся скривившись, девочка отшатнулась от него и выкрикнула:

– Кто объяснил-то? Кому охота в это лезть? Вот если б вы там были…

Оглянувшись на ту часть коридора, которая уходила в милицейское отделение, Клим понизил голос:

– Ты предлагаешь мне поехать туда? Боюсь, это невозможно…

Девочка покорно пригнула шею, но произнесла довольно внятно:

– А можно просто позвонить, и все.

– Правильно! – обрадовался он. – Я позвоню.

Света вскинула голову и впервые за это время просияла улыбкой, показав мелкие зубки:

– Прямо сейчас, да?

– Да, – покорно подтвердил Клим, повернув к своему кабинету, и утешил себя: «Это ведь действительно нужно сделать…»

Но вместо того чтобы поторопить, девочка неожиданно забежала вперед и загородила ему путь.

– Доктор, я вот еще хотела…

Он не торопил ее и ждал, пока она соберется с духом, потому что сразу понял: вот сейчас девочка заговорит о главном. В том, как Света умоляюще сцепила у груди руки и одновременно сердито насупилась, ему увиделся жалкий выплеск противоречий, раздирающих ее душу. В эту минуту Клим готов был поехать с ней, если понадобится. Но она тихонько спросила, путаясь в словах:

– Доктор, а помните, вы говорили… Ну, про уровни… Помните?

– Ну, конечно, я помню.

– Да? А вы думаете… Ворон может… Ну как это? Перейти на другой уровень?

Клим осторожно поправил:

– Тебя ведь не Ворон интересует, правда? Ты о себе спрашиваешь.

Она ничего не сказала и даже не сделала движения головой, но Клим понял, что не ошибся. Он совершенно серьезно сказал:

– Я думаю, ты можешь подняться. Перейти на другой уровень. И знаешь почему? Ты и должна была оказаться на высоте, если б стала балериной, как мечтала. Но тогда тебе помешали… Все эти, что считают себя хозяевами времени… Но сейчас ведь ты почти взрослая и кое-что уже можешь.

– А что? – жадно спросила Света, впитывая каждое его слово и прояснившимися глазами, и приоткрывшимся ртом, и даже пальцами по-прежнему сцепленных рук.

– По крайней мере, думать тебе никто не помешает, – уверил Клим. – Тот рост, о котором мы с тобой говорим, он ведь только внутри и происходит. Человек может построить себе замок на самой высокой скале над морем, но если мозг у него примитивен, как у червя, то червяком он и останется. Перед другими он, конечно, может выдавать себя за… удава. Но наедине с собой он ведь всегда будет помнить, что он всего лишь червь. Себя не обманешь… Если ты сама поймешь, что тебе есть за что себя уважать, то и другие рано или поздно это поймут.

Она с надеждой спросила:

– Вы это точно знаете?

Клим так же доверительно ответил:

– Я только на это и надеюсь.

Глава 19

Иван и не рассчитывал, что не увидит Клима Жильцова до окончания пьесы, но никак не ожидал, что тот появится так скоро. Он опять не сразу понял, что происходит. Битых полчаса Иван, сердясь и поминутно выругиваясь, объяснял жене: она ведет свою роль чересчур прямолинейно, сила пьесы как раз в угадывании, а не в объяснении. А Зина злилась, ничего не хотела слушать и кричала, что она не сможет сыграть детоубийцу, что ей вообще противна эта роль, противна эта женщина и что ей все надоело.

И вдруг лицо ее просияло. Иван озадаченно повторил про себя последние слова, пытаясь угадать, что Зину так обрадовало. И тут заметил, как она смотрит куда-то в глубь зала. Он резко обернулся и опять увидел в дверях уже знакомый силуэт.

– Всем оставаться на сцене! – рявкнул Иван актерам и, вскочив, бегом направился к Климу.

Явно не ожидавший такого нападения, тот растерянно попятился и оказался в фойе. Иван захлопнул за собой дверь в зал и отрывисто спросил:

– Ну и что вам здесь так срочно понадобилось? У нас репетиция.

– Я… – Клим так беспомощно заморгал, что Иван со злостью подумал: «Если он при ней делает такие же глазки, она, наверное, без конца его целует… Мамочка наша… Она? Нет! Этого быть не может…»

Клим вытащил из кармана брюк какую-то книжицу и, запинаясь, как школьник, принялся объяснять:

– Я вот… Жоржику принес. Я обещал ему. Я хотел дождаться конца репетиции, просто заглянул…

– Вы обещали книгу моему сыну? – отказываясь поверить в это, повторил Иван. – Когда это?

– Мы… Мы как-то встретились.

– Вы встречаетесь с моим сыном? – шагнув к нему, прошипел Иван, пытаясь сглотнуть звон в ушах. – А с кем еще? С моей женой?

Взгляд Клима вдруг перестал метаться из стороны в сторону. Иван так и замер, пораженный отчаянной решимостью этого взгляда, обычно такого неуверенного.

– Да, – отчетливо произнес Клим.

– Да?! – Иван едва не ударил его по губам, чтобы загнать назад это не нужное ему признание.

– Но мы не были с ней близки, – добавил Клим. – Вас ведь это больше всего волнует?

– Ты еще смеешь спрашивать, что меня волнует?! – отбросив церемонии, закричал Иван и сильно толкнул его в грудь. – Ты влез в мою семью, в мой театр и еще спрашиваешь, что именно меня волнует? Да я размажу тебя, слизняк паршивый! Пошел отсюда, пока жив!

Тяжело дыша, Клим упрямо склонил голову:

– Я не уйду. Я должен ее увидеть.

– Ты должен? – в замешательстве переспросил Иван и снова толкнул его. – Хочешь, я тебе скажу, что ты должен?

– Не хочу. Я и сам знаю.

Не услышав его, Иван крикнул:

– Ты должен сидеть сейчас со своей придурочной женой! Ты только такой и заслуживаешь – сам такой же придурок!

Рванувшись к нему, Клим замахнулся, но Иван сбил его одним ударом и для верности с размаху пнул в живот. Глядя, как Клим корчится на блестящем мраморном полу, он с презрением проговорил:

– Зину ему захотелось… Засранец бесштанный. Прикажешь ей побираться вместе с тобой? Одеться-то прилично не можешь. Туда же…

– Отпусти ее, – даже не пытаясь подняться, попросил Клим.

– Что?! Может, ты еще скажешь, что она не прочь уйти к тебе? – задохнулся Иван и, схватив Клима за ворот рубашки, заставил его подняться.

Вытерев рукой разбитый рот, Клим пробормотал:

– Спроси у нее.

– А ты думал! Уж спрошу, не сомневайся.

– При мне. Позови ее.

– Ты мне еще условия будешь ставить? – Иван пнул оброненную книгу.

Непроизвольно проследив, как она беспрепятственно откатилась по гладкому полу к самой двери, он подтолкнул Клима в спину:

– Катись за ней следом! Обойдемся мы без твоей пьесы, понял? Ищи себе другой театр!

– Почему?

Они оба повернулись на голос, столкнувшись плечами, и с ненавистью поглядели друг на друга. Зина прижималась спиной к закрытой двери, и ни один не мог с уверенностью сказать, что она видела и слышала. Заметив кровь, она вскрикнула, но, взглянув на мужа, не тронулась с места.

– Ну что ж ты? – со злостью спросил Иван. – Беги к нему, облизывай!

– Не смей так с ней разговаривать! – голос у Клима осел от волнения.

Иван отрывисто рассмеялся:

– А то ты меня побьешь?

Вместо ответа Клим ударил его сбоку, и Зина опять вскрикнула. Устояв на ногах, Иван удивленно потер подбородок:

– Ого! При даме стыдно на полу валяться? Эй, дама, ну-ка иди сюда!

Боязливо посматривая то на одного, то на другого, Зина приблизилась настолько, чтобы Иван не смог до нее дотянуться.

– Так что ты хочешь мне сказать?

– Я? – испуганно спросила она.

Клим безразлично ответил за нее:

– Я сказал ему.

– Что?

– Что люблю тебя.

Иван вскинул руку с выставленным, как милицейский жезл, указательным пальцем:

– Стоп-стоп! Давай по порядку. Ты сказал, что не спал с ней.

– Что мы не были близки, – надменно поправил Клим. – Спать я с ней не мог бы при всем желании… Она же дома ночует.

– Так и есть, – слегка успокоившись, подтвердила Зина, продолжая безжалостно кусать губы.

Дернув щекой, Иван требовательно бросил:

– Ну? Я так и буду вытягивать из вас по слову? Вы меня доведете, я вам обоим сейчас морды расквашу!

Она быстро взглянула на Клима:

– Он может…

Клим сразу разговорился:

– Я хочу, чтобы Зина ушла ко мне. Я увезу ее в деревню вместе с детьми, и мы не будем мозолить тебе глаза. Я же понимаю, что лучше нам не встречаться…

Яростно глотнув воздух, Иван тихо спросил:

– Что ты сказал? Чтоб она ушла к тебе? Вместе с детьми? Да ты хоть понял, о чем говоришь?

Клим молча смотрел на него умоляющими глазами приговоренного, которому нечем оправдаться. Опустив голову, Зина обхватила себя руками, не справившись с дрожью, которая била ее так, что зубы застучали.

– Сука ты распоследняя, – сказал Иван и пальцем приподнял ее подбородок. – Смотри на меня, дрянь! Надеешься, что я отдам тебе детей? Отпущу тебя? Да я теперь тебя вообще из дома не выпущу, поняла? Ты в жизни больше этого слизняка не увидишь! Нашла на кого променять… Ты хоть слышала, что я сказал?! Чего ты трясешься?

Если б она закричала в ответ или хотя бы отозвалась грубостью, ему стало бы легче, потому что тогда схватка оказалась бы равной, а это всегда раззадоривало Ивана. Но Зина вдруг беззвучно осела у его ног, уродливо сгорбилась и безутешно заплакала, не поднимая головы. Несколько минут они оба растерянно смотрели на нее сверху, потом услышали:

– Ты можешь… Ты все можешь, я знаю… Но не надо! Пожалуйста…

Не глядя на него, Клим встал на колени и прижал Зину. Она схватилась за его шею, вжавшись лицом в лицо, и Ивана больно ударило то, сколько было в этом движении, помимо отчаяния, безудержной страсти.

«За меня она никогда так не хваталась», – ему захотелось тоже сесть на пол и заплакать от того, что становится все страшнее и невыносимее, а он, такой молодой и сильный, никак не может с этим справиться.

– Я просто поверить не могу, – сказал Иван сквозь зубы и легонько толкнул ее ногой. – Вставай, жена… Пошли домой, там разберемся. Какая теперь, к чертям, репетиция…

Не глядя, как они поднимаются, Иван прошел в зал и с порога крикнул:

– Через пять минут все по домам. Репетиция завтра, как обычно.

– А почему через пять минут? – удивился кто-то, но Иван не собирался вступать в объяснения, только прикрикнул:

– Делайте, как я сказал!

Обернувшись, он обнаружил, что Клим уже увел его жену на улицу. На безупречном полу виднелась капелька крови. Проходя мимо, Иван растер ее ногой и вдруг ощутил такое непереносимое одиночество, будто и жена, и дети уже ушли из его жизни, оставив после себя только это маленькое живое пятнышко. Одну кровинку из глубокого, роднившего их потока. Он даже не вспомнил, что кровь-то эта принадлежала Климу…

Остановившись, Иван не узнающим взглядом осмотрел стены дворца, который на самом деле был обычным домом культуры. А он сам был заурядным режиссером-любителем из провинции, получившим поощрительный диплом на международном фестивале только потому, что пьеса была очень уж хороша. И актриса великолепна…

«Это он сделает из нее звезду, а не я, – Ивана так и придавила эта мысль. – Он будет писать для нее… Разве я имею право им мешать? Ради театра… Ради искусства. Чушь! Я не могу отпустить ее! Не могу, и все!»

Он задохнулся и с остервенением замотал головой, чтобы слезы просохли, еще не родившись. «Я не могу! – кричала в нем каждая разрывающаяся от боли жилка. – Не могу!»

– Ладно, она еще не ушла, – прошептал Иван, пытаясь заставить себя очнуться от звука собственного голоса. – Может, я еще уговорю ее… Если я скажу: нет… Разве она посмеет ослушаться?!

Он знал, что посмеет, только сейчас это знание не прибавляло ему сил. Собравшись, Иван вышел на крыльцо, опасаясь, что они опять стоят, прижавшись друг к другу. Но расстояние между ними оказалось вполне безобидным. Клим что-то оживленно рассказывал вполголоса, и со стороны они выглядели просто случайно столкнувшимися знакомыми. Даже не особенно близкими.

– Наговорились? – спросил Иван, пытаясь вызвать в себе прежнюю злость. – Все, пошли домой. А тебя я чтоб близко не видел, понял?

– Я понял, – снова помрачнев, заверил Клим. – Только обещать я этого не могу.

– Ты все же пытаешься меня вывести!

– Это нетрудно. Нервы у тебя ни к черту! Это я тебе как врач говорю.

– Ты как врач лучше место себе обеспечь в хорошем стационаре, пока еще сам ходишь…

Зина тронула Клима за локоть:

– Ты иди. Ничего не случится.

– Видишь, как она уверена! – усмехнулся Иван. – Потому что я – хороший муж. Это я тебе вмазать могу, а ее я за всю жизнь пальцем не тронул.

Не двинувшись с места, Клим смотрел на него испытующе, и он невольно занервничал под этим взглядом.

– Гипнотизируешь меня? На ней ты уже поупражнялся, как я понимаю?

– Нет, – не моргнув, отозвался Клим. – Я не владею гипнозом.

– А ты ничем не владеешь! – отрезал Иван. – И не будешь владеть, можешь не рассчитывать. Я ничего тебе не отдам. Ни жену, ни детей, так и запомни.

Он дернул Зину за руку и повел к дому, все надеясь, что она оглянется, и тогда можно будет снова прикрикнуть. Но она шла, глядя перед собой, и, как в детстве, переступала через трещины на асфальте.

– Ты что это делаешь? – Иван дернул ее еще раз, принуждая очнуться. – Тоже крыша поехала? Думаешь, он рад будет сменить одну сумасшедшую на другую?

Зина и на это ничего не ответила. Пересиливая желание намотать на кулак ее косу и повалить жену на землю, чтоб повыла у его ног, Иван ускорил шаг и только на верхней площадке своего дома, с трудом переведя дух, спросил:

– Неужели тебе и сказать мне нечего?

Она подняла голову и с жалостью сказала:

– Все, что ты можешь от меня услышать, разозлит тебя еще больше.

Открыв дверь, он подтолкнул ее, а когда они оказались вдвоем в пустой квартире, холодно поинтересовался:

– И что же такое страшное ты хочешь мне сообщить? Ты же с ним не спала!

– Я люблю его, – ответила Зина каким-то незнакомым, низким голосом.

Иван поморщился:

– Только без этих эффектных реплик! Ты не на сцене.

– Это не реплика.

– Что же тогда?

Он прошел в спальню и лег на диван, оставив Зину стоять у порога. Неслышно приблизившись, она прислонилась спиной к плательному шкафу, и на миг Ивану померещилось, будто она лежит в дорогом полированном гробу.

– Ты не знаешь, что такое любить? – в свою очередь спросила Зина.

– Ты же с ним не спала, как ты можешь его любить?

Она неподдельно удивилась:

– А как это связано?

– То есть? – Иван даже сел, чтобы лучше понять. – Платоническая любовь, что ли? В твои тридцать с хвостиком? Ну, не смеши меня!

– Это не смешно.

– Вот это точно! Это дурость сплошная, вот это что! Ты собираешься ломать жизнь из-за человека, которого даже толком не знаешь. Может, он вообще импотент! Знаешь, сколько их сейчас…

Зина как-то загадочно улыбнулась:

– Ну нет, он не импотент…

– Значит, ты все-таки…

– Нет.

– Ты дура! – грубо сказал Иван. – Самая заурядная дура.

Она молча пережидала этот очередной приступ ненависти, от которой взгляд у мужа всегда становился неживым и страшным. Но это всегда быстро проходило, и Зина привыкла пережидать.

Через пару минут Иван сказал совсем другим голосом:

– Я всегда боялся потерять свой бизнес… Свой театр. Это ведь могло случиться. Но я никогда не думал, что могу потерять тебя. Это казалось мне совершенно невозможным…

Не найдясь, что ответить, Зина только виновато улыбнулась.

– Что ты кривляешься? – зло выкрикнул Иван. – Я тебя и так видеть не могу, а ты еще и кривишься тут!

Стараясь не поддаваться его попыткам разозлить ее, Зина предложила:

– Хочешь, я буду спать у детей?

– На полу, что ли?

– С Петькой.

– Ты будешь спать со мной, поняла? – отчеканил Иван и, вскочив, за руку подтащил ее к дивану.

Зина посмотрела на него с безразличием, и это резануло его больнее, чем если б она испугалась.

– Все, да? – через силу спросил он, уворачиваясь от ее холодного взгляда. – Я уже не существую?

– Я тоже скоро перестану для тебя существовать… У тебя много друзей, я была только одним из них. С детства. Разве не помнишь?

– Заткнись! – Он толкнул ее, и Зина, неловко подвернув в колене ногу, упала на диван.

Напоминание о друзьях пришлось как раз на нерв, болезненно оголившийся после утреннего телефонного звонка. Его друг был удивлен, что нехитрое дело с медицинским освидетельствованием до сих пор не сдвинулось с мертвой точки. Несколько часов назад Иван еще мог выкручиваться и что-то обещать, а сейчас и эти принудительные надежды рассыпались в прах.

– Я убью его! – Иван скрипнул зубами, но Зину его угроза ничуть не напугала.

– Не убьешь, – спокойно заверила она. – Кому станет хуже? Он отмучается, а над тобой лет десять будут в тюрьме издеваться.

Иван посмотрел на нее так, как не смотрел никогда – со страхом. Ему трудно было понять, как в такую минуту Зине еще удавалось здраво рассуждать.

«Поэтому она и побеждает… Вернее, это я проигрываю, – рассердился он на себя. – Если я успокоюсь, то могу еще и одержать верх. Главное, собрать в кучу эти чертовы мысли!»

Не дожидаясь его разрешения, Зина встала с дивана и отвернулась к окну. Какое-то время она стояла молча, потом подалась к стеклу и взволнованно сказала:

– Дети идут.

– Собираешься объявить им? – поинтересовался Иван, наслаждаясь ее смятением.

– Нет. То есть рано или поздно…

– А чего тянуть? Скажи им: мол, так и так. Мне приспичило сбежать к другому мужику. Кто со мной, выходи по одному!

– Ну, не надо так, – попросила она и повернула к нему измученное лицо.

– А как надо? Может, ты мне объяснишь? Я не знаю! Меня в первый раз жена бросает!

Зина с тихим упрямством возразила:

– Это не то слово.

– Ну, куда уж мне слова подбирать! Я создаю действие. Это твой любовник – мастер слова. Вернее, подмастерье.

– Я пойду приготовлю шарлотку с яблоками, – будничным тоном произнесла Зина. – У нас там остатков хлеба накопилось…

Он с восторгом взмахнул руками:

– Превосходно! Самое время подумать о хлебе насущном. Чем твой разлюбезный собирается кормить моих детей?

– Мы не пропадем, – сдержанно отозвалась Зина. – Я умею работать, ты знаешь. Воровать не умею, и он тоже. А заработать мы сможем.

– На заработанное нынче детей не прокормишь. Не то время.

Уже от двери она с вызовом бросила:

– Зато от такой пищи они не сгниют изнутри!

– Что?! – завопил Иван вслед. – Ты еще смеешь говорить, что я порчу их?

Входная дверь с шумом распахнулась, заставив его замолчать. Дождавшись, пока утихнет горячий шум в голове, Иван вышел к детям и как ни в чем не бывало потрепал мальчишек по волосам, а дочь приобнял. Когда он появился, Зина тотчас скрылась в кухне, и Тоня проводила ее встревоженным взглядом:

– Пап, вы поссорились?

– Нет, – с трудом ответил он. – Все в порядке. Раздевайтесь. Мама уже готовит шарлотку.

– О, классно! – обрадовался Жоржик и вытащил книжку из внутреннего кармана джинсовой куртки. – Пап, смотри, что я нашел во дворце! Я же как раз хотел почитать эту книжку о славянах, а тут она просто как с неба свалилась.

– Наверное, ангел принес, – отозвалась из кухни Зина.

Едва сдержавшись, чтоб не наговорить гадостей о ее ангеле, Иван взял в руки уже знакомую книжку и громко сказал:

– Она грязная.

– Оберни ее школьной обложкой, – невозмутимо посоветовала Зина. – Тогда не надо будет каждый раз мыть руки.

– И листы грязные, – упорствовал Иван.

– Не слюни палец, когда будешь читать.

Перебив ее, он сердито спросил у сына:

– Зачем тебе вообще понадобилась эта книжка?

– Да ты что, пап? – удивился мальчик. – Это ж так интересно! Вот ты знал, что первыми в Америке оказались наши сибиряки? А Клим мне…

– Ах, Клим?! – гаркнул Иван, снова рассвирепев. – Ну и катитесь все к своему Климу, раз он вас учит хорошему, а я плохому!

Испуганно заморгав, Жоржик прошмыгнул мимо отца в свою комнату, и Петька, громко топая, что-то бормоча на ходу, побежал за ним. Оставшись с отцом, Тоня тихо сказала, болезненно сведя брови:

– Ничему плохому ты нас не учишь. Я знаю, почему ты сердишься.

– Ты знаешь? – растерялся он.

– Знаю. Из-за Клима.

– Она… Мать тебе сказала?

– Нет. Я сама догадалась.

Иван с мазохистским интересом спросил:

– Как? Почему я ни о чем не догадался?

– Не знаю, – Тоня взяла его руку и ласково погладила палец с крупной золотой печаткой. – Это было заметно… Ну, как они смотрели друг на друга.

– Да, – шепотом согласился он. – Я ведь тоже видел. С первого дня… Но я просто поверить не мог!

– А теперь ты знаешь?

Утянув дочь в комнату, Иван жалобно признался:

– Она хочет уйти от меня. И вас забрать.

Внимательно выслушав, Тоня рассудительно проговорила:

– Жорку с Петькой она, конечно, заберет. Может забрать… Но со мной у нее ничего не выйдет. Если ты хочешь, конечно…

– Чего? – боясь поверить, спросил он.

– Чтоб я с тобой осталась. Я останусь. Мне уже пятнадцать. Меня ни один суд не заставит.

– Спасибо, – Иван схватил руки дочери и благодарно поцеловал обе ладошки.

«Если б я не ленился целовать Заньке руки, может быть, все сложилось бы по-другому», – подумал он с раскаянием, которое уже ничего не могло изменить.

Тоня с облегчением улыбнулась:

– Значит, решено? Лучше б, конечно, мы все остались… Пусть бы уходила… Ей этот Клим нужен, а не нам.

– Она не отступится, – угрюмо сказал Иван и тяжело опустился на диван. – Ее не заставишь уйти одну.

Оглянувшись, дочь шепотом предложила:

– А ты подумай, пап! Может, что-нибудь придумаешь. Ты же режиссер!

Он послушно думал над ее словами весь вечер: и пока горячая, нежная шарлотка таяла во рту, и пока, не видя, смотрел телевизор, и пока рисовал схему следующей репетиции, условными штрихами намечая передвижения актеров. Его то бросало в жар от ненависти, то начинало подтрясывать от ужаса. Но идеи упорно избегали его до тех пор, пока Иван в сердцах не швырнул карандаш. Он упал на лист таким образом, что перекрыл бо́льшую часть штрихов, и остались видны только два. Несколько секунд Иван смотрел на них, пораженный внезапно вспыхнувшим замыслом, потом в страхе закрыл лист ладонью.

Зина уже спала, смешно откинув вверх косу, похожую в темноте на антенну. Наклонившись над ней, Иван подумал, что, может быть, с ее помощью Зина ловит волны, которые Клим посылает ей через пространство. И что это происходило каждую ночь прямо у него под боком, а он ничего не замечал.

Бесшумно выдвинув ящик стола, Иван достал большие ножницы и снова наклонился над женой. От рывка она проснулась и начала непонимающе хвататься за голову:

– Что? Что ты сделал?!

Он хлестнул ее по лицу отрезанной косой:

– Скажи спасибо, что рожу тебе не изуродовал!

Опустив голову, Зина обеими руками пригладила рассыпающиеся волосы:

– Зачем ты…

– Я тебя ненавижу! – выдохнул Иван ей в макушку. – Ты пытаешься сделать из меня неудачника? Чтоб все увидели, что мной можно пренебречь? И это останется безнаказанным? Так вот: не останется, ясно? Ничего у тебя не выйдет! Я не позволю тебе бросить меня.

– Это все не то, – пробормотала Зина, пряча свою жалкую голову.

Но он не услышал и все продолжал говорить, уже хватаясь за раскалившееся горло:

– Я все равно останусь победителем, так и запомни! Потому что вы оба – слюнявые ничтожества! Способные только болтать красивые слова, а не действовать. Вот чем я от вас отличаюсь!

– Что ты еще собираешься со мной сделать? – покорно спросила Зина, все еще не решаясь опустить руки.

Но тут за стеной плаксиво вскрикнул Петька, и она, увернувшись от руки мужа, босиком бросилась в детскую. Иван сел на примятое ею одеяло и с недоумением посмотрел на косу, которую все еще сжимал в кулаке. Потом зашвырнул ее под диван и откинулся на спину. Из-за стены донеслась песня, и, прислушавшись, Иван узнал «Ходют кони…». Каждая строчка остро впивалась в его распаленный мозг: «Воли захотелось?! Хоть в пропасть, но чтобы вырваться? Ладно, я покажу тебе волю…»

Иван не сразу различил неуверенный стук во входную дверь, а когда понял, что к ним пришли среди ночи, так и вскинулся: «За мной?!» Не прерывая Зининой песни, он надел теплый халат и тихонько вышел в коридор. Не включив свет, Иван осторожно приоткрыл дверь и едва не выругался от облегчения, увидев Клима. Пережитый страх лишил его сил, необходимых, чтобы разозлиться как следует, и, выйдя на площадку, Иван только удивленно произнес:

– Ну ты совсем сдурел! Будешь теперь таскаться к нам среди ночи?

Заметно покачиваясь, Клим мрачно смотрел на него и молчал. Заросшее лицо его с помутневшими глазами казалось темным и страшным, а убранные назад волосы были совсем мокрыми.

– Ты говорил к вам никогда не поздно, – наконец выговорил он.

– Жутко выглядишь, – поделился Иван. – Чего надрался-то? Еще не время… Еще хлебнешь, попомни мое слово!

– Позови ее, – хрипло попросил Клим.

– Ты так хочешь мою жену, что не побоялся явиться прямо в мой дом?

– В твое гнездо…

– Вот именно. Так ты ее до того хочешь?

Привалившись к стене, Клим бессильно откинул голову. Иван с трудом разобрал его шепот:

– Да, я хочу ее…

Иван оглядел его с недоверием. Ему самому никогда не хотелось женщину настолько, чтобы ради этого одним махом перешагнуть через все условности.

– Не понимаю я этого, – признался он. – Здесь ведь не театр. Какие-то африканские страсти…

– Русские…

– Ну да, может, и так. Потому и сидим в дерьме, что страсть у нас вечно верх одерживает. Головой думать надо…

Ничего не услышав, Клим с тоской повторил:

– Позови ее…

– Я ведь могу спустить тебя с лестницы.

Они были одного роста, но Иван знал, что справится с ним без труда. К тому же Клим и так еле держался на ногах.

– Зачем? – спросил он, удивив Ивана в очередной раз.

– Что значит зачем? Ты меня бесишь, вот и все! Что тут объяснять?

– Так ты позовешь ее?

Иван стукнул ладонью по стене:

– Вот черт возьми! Как попугай… Она сына убаюкивает, если хочешь знать.

– А-а, – протянул Клим и сполз на корточки. – Тогда конечно.

– До утра будешь тут торчать?

– Буду.

– Если я не позволю, ты вообще ее не увидишь.

Клим угрюмо поглядел на него исподлобья:

– Тебе еще нужна та справка?

Не поверив своим ушам, Иван тоже присел и настороженно переспросил:

– Что ты сказал?

– Давай меняться… Ты отпускаешь ее с детьми, а я тебе делаю экспертизу для того парня. Я знаю, как можно это сделать.

– Ну?! – Иван вскочил и радостно потер ладони – Сколько времени это займет?

– Я уже все приготовил… Не заполнил только. Скажи его имя.

– Сейчас я тебе все напишу, а то перепутаешь ведь… Вот это уже дело! А то страсти какие-то… У тебя есть ручка?

Не сразу попав за пазуху, Клим вытащил ручку с блокнотом и сунул Ивану. Разборчиво написав данные на последнем листке, он сам положил блокнот Климу в карман и одобрительно похлопал по груди.

– Вот хороший мальчик! Когда принесешь?

– Да хоть завтра… Дома всё… Бумаги…

– Завтра, – медленно повторил Иван и отвел взгляд. – Значит, завтра… Знаешь что… Встретимся во дворце. В полдень. В это время там никого не бывает.

– Ты с Зиной придешь?

– Конечно-конечно. Увидишь ее… Хотя… Хочешь узнать пределы моей благодарности?

Напряженно сморщив лицо, Клим смотрел на него, силясь понять, что тот хочет сказать. Беззвучно рассмеявшись, Иван приказал:

– Жди здесь. Сейчас она выйдет.

Он вернулся в спальню и обнаружил, что жена, словно в ожидании приговора, вытянувшись сидит на постели. Короткие волосы ее незнакомо и смешно топорщились в разные стороны. Замерев от внезапной и совершенно ненужной сейчас нежности, Иван некоторое время молча смотрел на нее, потом, едва ворочая языком, произнес:

– Иди… Выйди. Он в подъезде. Пьяный как последняя скотина. Он расскажет тебе кое-что…

– Что? – жадно спросила Зина.

– Я же сказал: он расскажет! Не зли меня, катись отсюда. Халат надень!

Он швырнул ей свой халат и лег, отвернувшись к стене. Зинины шаги торопливо заполнили тишину и стихли. Иван догадался, что она оделась уже на ходу, боясь потерять даже минуту. Он попытался вспомнить: бежала ли она так же хоть когда-нибудь навстречу ему самому, и не смог. В его памяти обнаруживалась одна лишь беспорядочная круговерть, ведь в жизни Ивана всегда было слишком много всего, чтобы Зина занимала какое-то особое место.

«Может быть, я и виноват, – подумал он, не желая с этим примириться. – Но расплачиваться я не собираюсь… Я не такой лох, как они оба».

Спать ему совершенно не хотелось, да и сердце мешало, оглушительно бухая где-то в подушке. Он пытался различить голоса в подъезде, но там было тихо. Иван вдруг понял, что если сейчас распахнет дверь, то увидит, как его жена всем телом прижимается к другому мужчине. А может быть, что-нибудь и похуже…

Не в силах дольше выдерживать ожидание, которое обладало способностью раскаляться с каждой секундой, Иван снова вскочил и подошел к входной двери. Чей-то шепот пробился сквозь тонкую щель, и он успокоенно перевел дыхание: «Разговаривают».

И тут же его так и скрючило от боли: «Чему я радуюсь, идиот?!» Ему так хотелось выскочить на площадку и избить обоих, что Иван бросился в ванную и плеснул в лицо обжигающе холодной воды. Он не мог позволить себе выкинуть такое в собственном доме, практически на глазах у детей и соседей. Ведь он сам столько раз учил всех «думать головой»…

Громко кашлянув в коридоре, Иван открыл дверь в подъезд и негромко сказал:

– Все, свидание окончено.

Зина посмотрела на него, как на чужого. Совсем без страха, только с досадой, будто Иван был докучливым поклонником, пытающимся пролезть в ее жизнь. Улыбнувшись, она разгладила на прощание тяжелые мешки, образовавшиеся под глазами Клима, и тихо проговорила:

– До завтра.

– Я люблю тебя, – не обращая внимания на Ивана, признался он.

– Я тоже. Очень. До завтра.

– Не доживете, если будете продолжать в том же духе, – мрачно пообещал Иван, пристально наблюдая за ними. – Не рано ли списали меня со счетов?

Продолжая смотреть на осунувшееся лицо Клима, она без раздражения отозвалась:

– Никто тебя и не списывал. Здесь ведь не поле боя, чтобы были победители и побежденные.

Дослушав, Иван холодно сказал:

– Когда защищаешь свой дом, приходится устраивать поле боя прямо в нем…

Глава 20

Проснувшись, он не обнаружил никаких признаков похмелья и подумал, что его организм вырабатывает сейчас слишком много положительной энергии, чтобы поддаться какой бы то ни было болезни. Бесшумно повернув голову, Клим посмотрел на спавшую рядом жену, и в груди у него тревожно защемило. Как бы ни доказывал он себе: они с Зиной не виноваты в том, что здоровы, и он все устроил лучшим образом, ничто не могло убедить его, будто это не называется предательством. Его не утешало и то, что другой на его месте ушел бы давным-давно, а он отдал этой женщине половину жизни. Другие и были другими, и Зина их не любила…

Чтобы не разочаровать ее, Клим даже не упомянул о ночном сговоре с Иваном и был уверен, что и тот не проболтается, если действительно хочет выглядеть победителем, который только и может позволить себе великодушие.

Клим смотрел на обвисшее на щеках, дряблое лицо своей жены, которая (с этим не поспоришь!) вдохновила его на первую и пока единственную в жизни пьесу. Каким бы горьким ни было это вдохновение… Раньше Клим и не подозревал, что творчество может нести художнику что-нибудь, кроме радости. Он рассуждал, как обыватель, не желающий признавать за писателями других прав, кроме права работать для него. Подразумевая – сам он получает от этой работы столько счастья, что больше ему ничего и не требуется.

Собственные слова приходилось вырывать с кровью из самого сердца, а вовсе не из головы, как Клим всегда полагал. Он даже растерялся, обнаружив, что писательство вовсе не интеллектуальный труд, а какая-то чудовищная форма садомазохизма, когда самого себя хлещешь плетьми, и чем глубже остаются рубцы, тем невозможнее становится прекратить эту пытку. Он даже похудел на три килограмма, пока писал «Лягушку», а закончив, был счастлив не больше недели. Потом желание боли стало подтачивать его изнутри, и если бы Зина ненадолго не оттеснила его, то Клим уже изнемог бы от безделья.

Но теперь он чувствовал, что счастлив до того непростительно, что желание писать опять пробивалось наружу.

«Я продолжу свою пьесу, как только все решится, – улыбнувшись потолку, пообещал Клим. – Сегодня решится. Обязательно. Он же бизнесмен, должен держать слово. У них это ценится…»

В последнем он был не особенно уверен, потому что никогда не имел личных дел с людьми из этого мира. Если б Иван не руководил театром, они вообще никогда не встретились бы.

«Спасибо тебе, – мысленно сказал он Ивану, переполняемый желанием всех прощать и благодарить. – Ты сам пришел ко мне… Без тебя я не встретил бы Зину. Спасибо тебе, „Шутиха“, что перестала значить для нее так много, как раньше. Может быть, только потому, что это его театр… Неважно почему! Перестала, и все… Но Зина не останется без сцены. Я что-нибудь придумаю… Я закончу пьесу, найду другой театр… Не век же мы будем отсиживаться в деревне. Только бы мне написать эту сказку про аиста! Или не сказку?»

Клим вспомнил, что вот-вот должна зайти Лидия Максимовна, и осторожно сполз с кровати. Едва не наступив на Кузю, он сделал ему знак, чтобы молчал, и позвал с собой. Позднее все равно пришлось бы разбудить Машу, но пока Климу хотелось побыть одному, чтобы не пришлось преждевременно осквернять ложью заполнивший его теплый свет. Так и ощущая себя – Хранилищем Божественного Света, – Клим бережно носил себя по квартире, бессознательно улыбаясь. Ему не удавалось сосредоточиться ни на одной мысли, потому что любую из них тотчас затмевали сказанные Зиной ночью слова: «Не могу без тебя… Не могу, и все».

– Я тоже, – шептал Клим и опять улыбался, заваривая чай, который имел в это утро какой-то особенно волнующий запах, будто в его состав попали крупицы волшебной травы. Он колдовал над чайником и бутербродами, все заряжая той радостью, которая трепетала в нем, как солнечные пятна на полу и крышке стола. И надеялся, что люди, его окружавшие, тоже станут хоть немного счастливее.

– Вы опять светитесь, – сказала Лидия Максимовна, когда он открыл ей дверь.

– Проходите! – Клим едва не поклонился, приглашая ее войти. – Как хорошо, что вы пришли! А я боялся…

Она добродушно перебила:

– Да ничего вы не боялись! Вы же и сами знаете, что нужно быть законченным негодяем, чтобы обмануть человека, когда он так счастлив.

Не зная, как отблагодарить ее, Клим распахнул дверь в свой кабинет:

– Вот ваша комната!

И сам изумленно огляделся: никогда еще она не казалась такой солнечной. Лидия Максимовна степенно прошла через всю комнату к окну и выглянула наружу. Клим виновато сказал:

– Первый этаж…

– Это хорошо, – ровно отозвалась она, с интересом осматривая двор, состоявший из длинного ряда деревянных стаек, похожих на сельские сарайчики, да разбросанных возле подъездов низеньких лавочек. Клим подумал, что, может, этой женщине захочется посидеть вечерком с соседками, и забеспокоился, не забудет ли она про Машу. Но Лидия Максимовна добавила, смущенным жестом поправив ворот блузки:

– Я высоты побаиваюсь, вот почему хорошо. У нас там четвертый этаж, так я даже на балкон не выхожу.

– У нас нет балкона, – весело сообщил Клим. – Можно выпрыгнуть прямо на улицу.

– Это вы сейчас и собираетесь сделать?

Он засмеялся и, как мальчишка, помотал головой:

– Нет! Сейчас мы все вместе позавтракаем и пойдем с вами к нотариусу.

Вокруг ее скорбных глаз неожиданно возникли лукавые морщинки. Клим с удивлением отметил, что до вчерашнего дня и не подозревал, что она способна улыбаться так часто.

– Вам не терпится? – прошептала Лидия Максимовна с поразившим его озорством.

– Ну… – замялся Клим. – В общем, верно. Не терпится. А знаете, ведь я был уверен, что вы меня осудите. Дурак. Пойду разбужу Машу. Осваивайтесь пока!

Он тихонько вошел в комнату и, прикрыв дверь, присел на корточках у изголовья кровати. «Бедная моя, – Климу захотелось погладить ее старое, некрасивое лицо, и он это сделал. – Я так виноват перед тобой… Но что же делать? По-другому не получается».

От его прикосновения Маша сразу проснулась и, растянув в зевке широкий рот, первым делом, как обычно, сказала:

– Ах, какой я сон видела!

– Расскажи, – попросил он.

– Я была бабочкой… Ну, бабочкой! Бабочкой! Неужели ты не знаешь бабочек?

– Знаю. Хорошо быть бабочкой?

– Чудесно! Мне было так легко… И никто надо мной не смеялся.

Он погладил ее сухонькую руку:

– Никто над тобой и не смеется.

– А эти отвратительные мальчишки? Они сами так безвкусно одеты, что мои наряды их смешат…

– Не обращай на них внимания. Ты должна нравиться себе. Ты ведь нравишься себе?

Маша удивилась:

– Ну конечно!

Использовав ход разговора, Клим сказал:

– А еще ты нравишься одной женщине. Она хочет с тобой подружиться.

У него отлегло от сердца, когда она радостно хлопнула в ладоши:

– Подружиться?! У меня будет подружка? Настоящая?

– Самая настоящая. Ты хочешь?

– Ой, ну конечно хочу! – внезапно изменившись в лице, Маша с упреком сказала: – Она, наверное, будет выслушивать мои сны… Конечно, будет! А тебе вечно некогда!

Клим с раскаянием подтвердил:

– Это верно. Мне тут придется уехать… На какое-то время. Твоя подружка поживет с тобой, если ты, конечно, не против…

– Я не против, – деловито заявила Маша и выбралась из-под одеяла, спустив худенькие неровные ноги.

– Она ждет в соседней комнате.

Жена возмущенно всплеснула руками:

– Что ж ты сразу не сказал! Это невежливо – заставлять дорогую гостью столько ждать. Пусти же, я оденусь!

Перехватив ее подвижную руку, Клим умоляюще заглянул в почти бесцветные глаза:

– Это ничего, что я уезжаю?

– Да ничего, езжай, – она нетерпеливо высвободилась и побежала к платяному шкафу. – Где мое зеленое платье?

– Почему обязательно зеленое? – он невольно поморщился, опять настигнутый своей пьесой.

Маша наставительно произнесла:

– По телевизору говорили, что зеленый цвет успокаивает. Я же должна ей понравиться!

– Да, верно, – согласился Клим. – Тебе помочь?

Отмахнувшись, она быстро проговорила:

– Иди-иди! Я не люблю, когда ты смотришь.

Он послушно вышел из комнаты, ощущая сложное чувство облегчения, перерастающего в пустоту. Его не могло не раздосадовать то, как жена безболезненно с ним рассталась. Клим напоминал себе: Маша и не подозревает, что они прощаются навсегда. Но не мог избавиться от ощущения, что и в том случае это было бы для нее так же просто.

«Я только часть досадной реальности, вырывающей ее из мира снов, – подумал он, стараясь не поддаваться обиде. – Маша почти осуществила мечту Гамлета – уснуть и видеть сны…»

Клим вспомнил собственный сон, так внезапно изменивший его жизнь, и сказал себе, что, может, на этой грани двух миров и таится высшее блаженство, ведь ничего лучше того сна он так до сих пор и не пережил…

Перебирая в уме его незабываемые подробности, Клим познакомил женщин, вполуха выслушав восторженные Машины восклицания. И напоил обеих чаем… И наспех перемыл посуду… Но все это время главной его мыслью было то, что сейчас Зина, скорее всего, делает то же самое. И если отбросить условность расстояния, можно сказать, что они все делают вместе. Как ему и хотелось…

«Я буду беречь твои ручки, – мысленно обещал Клим, то и дело замирая от нежности, что вырывалась из сердца толчками. – Они у тебя такие красивые! Я надену на твой палец свое обручальное кольцо. Никто мне не помешает! Не может помешать… Ведь я так счастлив…»

Но какие-то досадные недоразумения все это время громоздились на не таком уж большом отрезке пути, отделяющем его от Зины. Жена разбила масленку и принялась бесполезно топтаться вокруг, приговаривая:

– К счастью! К счастью!

Хотя даже оттенка счастья не было в том, что Климу пришлось оттирать с пола жирное пятно. Однако он проделал все терпеливо и тщательно, каждую минуту помня о том, что больше ему, скорее всего, не придется этим заниматься.

– Тебя я возьму с собой, – шепотом пообещал он Кузе, помогавшему справиться с маслом. – Ты ведь ей понравился…

Не испытывая никакой досады, он поцеловал Машу у порога и успокоил себя тем, что это еще не в последний раз. В любом случае ему придется вернуться. Он убеждал себя, что только за вещами…

У нотариуса неожиданно оказалась очередь, хотя по телефону Клима заверили, что если он готов все немедленно оплатить, то никаких проволочек не возникнет. А перед этим они с Лидией Максимовной битых полчаса ждали автобуса… Изнывая от нетерпения, Клим с подозрением поглядывал на людей, которые, сами того не подозревая, не давали ему встретиться с Зиной. Один раз ему даже пришло в голову, будто все эти люди посланы кем-то специально, чтобы задержать его и помешать случиться самому важному. Но Клим сразу же напомнил себе, что именно от таких мыслей он все эти годы и лечил других…

Когда они наконец оказались на улице со всеми необходимыми бумагами в руках, Клим чувствовал себя постаревшим на целую вечность. Заметив это, Лидия Максимовна с сестринской заботой взяла его за рукав:

– Ну что вы так нервничаете! Еще без четверти двенадцать, вы успеете.

– А я говорил вам, что мне нужно к двенадцати? – удивился Клим. Он этого не помнил.

– Вы то и дело повторяли: «Уже двенадцатый час… Уже двенадцатый…»

– Да? Может быть… Я что-то не в себе.

– Немудрено. Ну, бегите же! Не буду вас задерживать… Значит, встречаемся вечером, как договорились?

Клим наспех кивнул, хотя не помнил и того, что они договаривались о встрече. Отдав ей документы, он быстро пошел вдоль безрадостного ряда кирпичных пятиэтажек, машинально выхватывая взглядом наклеенные на всех углах объявления. Почти на каждом встречалось одно, на котором крупными буквами было выделено слово «судьба».

«Что это значит? – все больше волнуясь, гадал Клим. – Предсказывают судьбу? Может, мне следовало обратиться? Еще двадцать лет назад… Или не поздно и теперь? Если б знать, что скажут правду… Но это наверняка шарлатаны. Боюсь, свою судьбу можно узнать только при личной встрече».

Завидев дворец, окруженный защитной стеной старых тополей, он едва не побежал, но успел сообразить, что Иван может следить за ним из окна. Климу ничуть не хотелось выглядеть смешным в его глазах. Он нащупал спрятанные во внутреннем кармане джинсовки бумаги, которые нес Ивану, и попытался представить, какие неприятности могут из-за этого быть.

«Наверное, это уголовно наказуемо, – безразлично подумал Клим и усмехнулся. – Разве это сейчас может иметь значение? Да нет… Раз Иван в этом замешан, то ничего не случится. Уж он-то всегда выйдет сухим из воды…»

Чуть замедлив шаг возле знакомой черемухи, уже расставшейся со своим белым опереньем, Клим улыбнулся, вспомнив, как пытался рассказать Зине про свой сон и как она боялась его услышать. А потом все закрутилось так стремительно и с каждый минутой продолжало раскручиваться, что ни он, ни она уже и представить не могли, куда их вынесет…

Клим опять со страхом предположил, что может не понравиться ей, когда они наконец станут близки. И принялся убеждать себя, что должен верить Зине: она ведь говорила, что такое невозможно. «Я уж постараюсь», – застенчиво усмехнулся и слегка покраснел, вообразив, как именно будет стараться.

Во дворце Клим не обнаружил ни одной живой души, даже вахтерши не оказалось на месте. Неуверенно поозиравшись и прислушавшись, он прошел в зрительный зал, где обычно бывали репетиции, но и здесь было пусто.

– Они еще не пришли, – сказал Клим вслух, отказываясь верить в то, что его обманули.

Но тут тяжелая дверь легко распахнулась, и во дворец ворвался Иван, смеющийся и красивый. Он за руку тянул за собой Зину, и она тоже смеялась чему-то, а заметив Клима, радостно взмахнула другой рукой. У него холодно остановилось сердце: «Они помирились. Сейчас она скажет, что остается с ним… Что у них дети… Что так будет правильно. Почему они оба в белом? Как настоящая пара аистов…»

Но вместо нее заговорил Иван:

– Мы сильно опоздали? Прости, приятель. Обговаривали создавшееся положение. Все не так просто, понимаешь?

– Конечно, – боясь снова поверить, что счастье еще не покинуло его, тихо сказал Клим.

Зина отняла наконец у мужа свою руку и, робко взглянув на него, шагнула к Климу. Пальцы у нее оказались горячими, и ему стало неприятно от того, что согрела их не его рука. Но Клим накрыл эти пальцы своей, будто надеялся стереть чужое тепло.

– Иван все-таки хочет поставить твою новую пьесу, – возбужденно заговорила она. – Это же и для тебя важно, правда?

Клим в замешательстве пробормотал:

– Я ведь ее только начал…

– Ну ничего! Ради этого можно и потерпеть… Думаешь, мне не хочется, чтобы все скорее разрешилось? Но это ведь твоя пьеса! Она должна быть поставлена. А Иван сделает это лучше всех!

Иван скромно вставил:

– Ну, может, уж не лучше всех…

– А если я никогда ее не напишу? – упавшим голосом спросил Клим. – Я ведь не настоящий драматург. У меня нет никакого опыта. И я… Я не хочу ждать! Не нужна мне никакая постановка! Такой ценой…

– Ну, может, ты передумаешь, когда я тебе покажу, что я придумал для твоей пьесы, – выразительно расширив глаза, сказал Иван.

Клим оскорбленно вскинул голову:

– Зачем это? Я ведь говорил, что не признаю совместного творчества.

Иван вытянул губы трубочкой, словно уговаривал ребенка:

– Да это всего лишь пластический этюд! Это ведь по моей части, правильно? Но может, тебе это пригодится. Я только хочу тебе показать, не отбрыкивайся! Я затем вас и собрал… Не захочешь, чтоб я ставил, – твое дело. Но это ты должен увидеть.

Клим неуверенно шевельнул плечами:

– Ну хорошо…

Просияв, Иван деловито распорядился:

– Пошли в зал. Мы обыграем все на сцене, а ты садись в пятый ряд и смотри.

– Почему именно в пятый? – спросил Клим, следом за ними шагая к сцене.

На ходу оглянувшись, тот блеснул улыбкой:

– Мое любимое место. Садись.

С неохотой выпустив руку Зины, которая вела его, как маленького, Клим послушно устроился возле прохода и проводил Тараниных взглядом. Иван взбежал на сцену первым и, раскинув руки, легко прошелся вдоль рампы:

– Аист! Эй, автор, тебе нравятся аисты?

– Не знаю, – громко ответил Клим, думая, что его плохо слышно из зала.

– Не ори так, здесь хорошая акустика. Почему не знаешь? Как же ты собираешься писать о них, если не определился? А что тебя в них смущает? Аисты приносят детей!

Клим сдержанно напомнил:

– Аист выпустил в свет нечистую силу…

– Аист – верная птица! – выкрикнул Иван и снова пробежался по сцене, изображая полет.

Повернувшись к нему, Зина сказала:

– Они производят «чистки» своих рядов.

– И правильно делают! – отозвался Иван из глубины сцены. – Естественный отбор. Слабые особи только путаются под ногами и мешают жить сильным птицам. От них все равно никакого толку…

Внезапно оборвав себя, он встревоженно спросил:

– Клим, ты принес справки?

– Да, – он похлопал по груди.

Иван спрыгнул в зал и быстро подошел к нему:

– Давай.

– Что за справки? – с подозрением спросила Зина.

Не оборачиваясь, Таранин отрезал:

– Это наши дела… Ну, давай же!

– Прямо сейчас? – Клим неохотно протянул бумаги.

Вырвав их, Иван наспех пробежал написанное глазами и, кивнув, спрятал все в красивую кожаную барсетку. Когда он вернулся на сцену, Клим с некоторой завистью подумал: «Такая улыбка и не из пятого ряда видна…»

– Отлично! – крикнул Иван. – Теперь моя очередь.

– Мне здесь остаться? – спросила Зина.

– А как же! Это ведь твоя сцена.

– Моя? Но ты даже не объяснил, что я должна делать!

– А ничего и не надо делать, – успокоил Иван. – Делать будут с тобой… Эй, автор!

Клим сердито прикрикнул:

– Перестань меня так называть!

– Прости, дорогой, – насмешливо отозвался тот. – У тебя необычное имя… Оно тебе нравится?

– Хватит меня допрашивать! Что мне нравится, что не нравится… Если ты ничего не собираешься нам показывать, то мы уходим.

Изобразив панический ужас, Иван визгливо вскричал:

– О нет! Не покидайте меня так скоро! Я покажу вам… Клянусь, что я вам покажу…

Он опять прошелся по сцене, разминая руки, будто собирался взлететь, потом повернулся к залу и с пафосом обратился к невидимому зрителю:

– Мои верные друзья, я играю сегодня для вас! Мои верные. Верные… Сейчас я нарушу все возможные традиции. Мы начнем наше действие с финала.

– То есть как? – растерялась Зина.

– Молчи! Время твоей реплики еще не пришло. Итак, мы покажем сейчас финальную сцену. Мы разыграем ее прямо на ходу, ведь все действующие лица подобрались как нельзя кстати… Эй, ав… Ох, пардон! Клим, ты помнишь, что я прочитал об аистах? Неужели забыл? Как ты мог?

Силясь понять, о чем именно тот говорит, Клим пожал плечами. Иван сбивал его с толку, и ему никак не удавалось сосредоточиться. Он видел перед собой то птицу, то паяца, и маски менялись так быстро, что требовалось приложить усилие, чтобы за ними уследить.

– Ты помнишь, Клим! – уверенно заявил Таранин. – Ты не мог этого забыть. Тебе хочется забыть – вот это верно.

– Почему? – спросил он.

– Потому что тебе это не понравилось. Даже больше, чем то, что аист выпустил в мир гадов. Уж с гадами-то мириться у тебя получается, когда тебе это нужно… Вот в чем разница между нами: ты заставляешь себя мириться с тем, что считаешь злом. А я уничтожаю то, что кажется злом мне.

Зина встревоженно оглядела обоих и поправила остриженные волосы, которые нравились Климу все больше:

– О чем вы говорите?

– Да, о чем ты говоришь? – подхватил Клим, почуяв недоброе.

Иван сделал возмущенный жест:

– Да вы совсем простачки, дети мои! Даже скучно… Ведь мой замысел лежит на поверхности, неужели вы его не видите?

– Я ничего не вижу! – рассердилась Зина. – И перестань выставлять нас идиотами!

Он захохотал, запрокинув голову:

– Актриса должна быть дурой! Хорошо сказано, ей-богу!

Она сухо напомнила:

– Ты тоже актер.

– Но я уже развился до режиссера, – перестав смеяться, Иван картинно отер слезы. – Ну ладно, раз вы ни черта сами не видите, придется объяснять на пальцах… Наша финальная сцена будет носить кодовое название «Суд над самкой, заподозренной в измене».

– Не смешно! – резко выкрикнула Зина, отступив.

Указывая на нее пальцем, Иван заливисто захохотал:

– Испугалась! Вот что значит нечистая совесть… Не бойся.

Внезапно сморщившись, он вдруг крикнул:

– Занька, так ты не шутишь? Ты действительно решила уйти от меня? Ты думаешь, я тебе позволю?

Она вся сжалась и беспомощно повернула к Климу похудевшее лицо. Вскочив, он хотел прийти ей на помощь, но Иван опять резко вскинул руку и выкрикнул, шагнув к краю сцены:

– Сидеть! Зритель не имеет права вмешиваться в ход действия!

– Разве это спектакль? – через силу сдерживаясь, спросил Клим.

– А ты думал что? Забыл старика Шекспира? Весь мир… И далее по тексту… Смотри, жена! Я – аист. Видишь аиста?

Он как-то неуловимо изогнулся, и в походке его появилось что-то птичье. Оглядев его, Зина мрачно сказал:

– Вижу.

– А ты? – повернулся он к Климу.

– И я…

– А ты видишь, как мне больно? Это больно, когда тебя предают… Ты знал это, автор?

Не ответив, Клим стиснул подлокотники кресла. Выждав, Иван сказал за него:

– Ты знал. Ты же талантливый человек, черт бы тебя побрал… А вдобавок еще и доктор. Психиатр, да? В таком случае ты хорошо знаешь, как ведет себя человек в состоянии аффекта.

На последнем слове Клим вскочил и бросился к сцене. Но Иван опередил его. Подскочив к Зине, он звонко крикнул:

– Он убивает! Верховный суд аистов вынес смертный приговор!

– Берегись! – закричал Клим и в ту же секунду понял, что опоздал.

Уронив нож, Иван сделал шаг назад, а Клим, словно повинуясь натяжению невидимой нити, шаг вперед. Зина не упала. Она стояла к нему боком и с каким-то удивлением рассматривала пятно, с хищной прожорливостью заглатывающее ее грудь. Оцепенев, Клим смотрел на кровь и чувствовал, что она вытекает из него – бесшумно и неумолимо.

– Я умираю? – вдруг жалобно спросила Зина и, захлебнувшись, упала на колени.

Клим подскочил к ней одним прыжком и крикнул, срывая голос:

– Вызови же «Скорую»!

– Зачем? – спросил Иван, не шевельнувшись. – Я не для того это сделал, чтобы ее спасли. Вот что ты наделала, Занька! – крикнул он, взмахнув стиснутыми кулаками. – Зачем? Ведь все было так хорошо!

– Нет, – прошептал Клим. – Не надо…

Ему тоже хотелось кричать, вопить от ужаса и беспомощности, но он боялся напугать Зину, которая пыталась что-то сказать. Вместо слов на ее губах вздувались красные пузыри.

– Дай телефон! – едва не плача, взмолился Клим. – Я все для тебя сделаю! Дай телефон… Она же умрет!

– Конечно умрет. Вы должны были раньше подумать, что со мной нельзя так поступать, – уже успокоившись, согласился Иван. – Я ведь предупреждал, что вам меня не одолеть… Но вы ничего не желали слышать!

– Клим…

Он склонился к самому ее лицу:

– Да, милая моя, любимая…

– Всё… самое хорошее… случается только во сне… – у нее в горле влажно захрипело, и Клим закричал от этого жуткого звука, уже поняв, что больше не может ее испугать.

Она доверчиво обмякла в его руках, не сумевших защитить ее и даже не приласкавших так, как этого обоим хотелось. Воздух сгущался, застревая в горле, и все резче пах кровью, будто у Клима тоже вздувались на губах красные пузыри. Он сглатывал их, а они надувались снова и снова, мешая дышать.

«Почему я жив?! – кричал в нем от горя каждый нерв. – Зачем я жив?»

Осторожно опустив Зинино тело, Клим поднял валявшийся рядом нож и почти вслепую, пытаясь сморгнуть пелену, пошел к Ивану. И не подумав отступать, тот хмуро бросил:

– Ну-ну, не дури. Ты ведь не оставишь ее детей круглыми сиротами… Они тебе понравились. Нет, ты этого не сделаешь. Но ты должен был схватиться за нож! Бессмысленный порыв… Это как раз в вашем духе… Я все рассчитал правильно. Все-таки я гениальный режиссер! Господин доктор…

Тяжело дыша, Клим остановился посреди сцены, с трудом понимая, где находится и что должен делать. Он помнил только, что его жизнь кончилась, и удивлялся тому, как ему по-прежнему больно. Улавливая отдельные слова, он слышал, что Иван взволнованно кричит кому-то по телефону о совершенном убийстве и четко произносит его, Клима, имя. И просит выслать наряд милиции, ведь преступник все еще вооружен и явно опасен…

Клим слышал все это, но не понимал, думая лишь о том, что не догадался сказать Зине: тот сон был вовсе не сном. Это было предсказание судьбы… Недаром это слово было написано на всех углах. Их будущей судьбы из будущей жизни, где все случится так, как ему увиделось: и старая береза, вся в наростах чаги, и длинные косы, и он в ней… Клим уже знал: чтобы прийти к этому, ему предстоит долго-долго брести беспросветным коридором жизни, разбиваясь в кровь о каждый выступ, потому что тоска всегда бывает сложена на славу. Но он знал и то, что в конце каждого коридора бывает выход, и даже сейчас не сомневался, что заставит себя дойти. Чтобы увидеть березу и дымчатые косы…

Отбросив липкий нож, он вернулся к Зине и тяжело осел рядом.

– Я обещал унести тебя в сказочную страну… Я унесу тебя.

Руки у него дрожали, и в голове было мутно и мягко, будто она заполнилась одной лишь кровью. Но сил все же хватило на то, чтобы поднять Зину и прижать к груди. Он не забывал, что Иван следит за ним, но это было неважно… Все на свете было теперь неважно. Как они и предполагали…

Клим осторожно спустился со сцены, поддерживая сгибом локтя Зинину голову, чтобы она не откидывалась. Он шел, не оглядываясь и не останавливаясь, уверенный, что Иван его не остановит. Теперь уже нет…

– Теперь он тебя не отберет, – прошептал он, прижавшись щекой к мокрому красному пятну. Потом посмотрел на него и опять сказал вслух: – А я ждал, что твой желтый цвет сменится зеленым… Как та трава… Как листья… А он вспыхнул очередным запретом… В этой жизни ничего нельзя, милая… Ничего. Даже чуточку счастья человеку нельзя получить перед старостью. Прости, милая… Я всего лишь человек.

Он вынес ее на воздух, куда Зина однажды позвала его. Когда-то… Несколько дней назад…

«Вся моя жизнь вместилась в несколько дней», – Клим вдруг заплакал в голос, взвыл, запрокинув голову, но не испугался этого и не устыдился.

– За что?! – закричал он, желая только одного – выплеснуть горлом оставшуюся в нем жизнь. – Ну за что? Это же не я их выпустил!

Остальные звуки ушли из мира следом за Зиной. По крайней мере, Клим их не слышал. Он шел навстречу лесу, который пытался отступить, избежать встречи с человеком, что нес ему свое горе и кричал от боли, превращаясь в зверя, у которого нет никаких мыслей, нет памяти, нет надежд. Осыпавшаяся черемуха сиротливо глядела им вслед, но Клим ее не заметил. Он видел только бор, что начинался за дворцом, и старые качели, на которые нельзя было садиться. И помнил: на земле нет другого места, где они могут укрыться. Деревья метались вокруг смазанными зелеными полукружьями, обманчиво светясь тем разрешающим все цветом, который теперь уже был ни к чему.

Наконец в его сознании совпали картинки – искомая и найденная. Прижав Зину еще крепче, потому что теперь он делал это более осознанно, Клим огляделся и нашел, что это место очень похоже на то, до которого он все равно не смог бы ее донести. Кругом росли березы, а овраг, на другом берегу которого светилась еще не облетевшая черемуха, напоминал змеиный лог.

– Все у нас не до конца совпало с тем сном…

Он осторожно положил Зину так, чтоб ее голова была чуть приподнята, и лег рядом, ощутив и тепло травы, и запах прогретой хвои тех сосен, которые хоть и потеснились, пропустив березы вперед, но совсем уходить не собирались. Клима обрадовало, что чувства вернулись, ведь теперь он мог оценить, хорошее ли выбрал место.

– Здесь красиво, – сказал он, придирчиво оглядевшись, как сделала Зина в его сне. – Но я все равно ничего не вижу, кроме тебя…

Но жизнь, протестуя, привлекла его взгляд к двум кузнечикам, один из которых был чуть поменьше другого. «Это их поляна любви», – догадался Клим и сказал об этом Зине. Вспугнутая звуком его голоса, самка метнулась в сторону и слилась с густой зеленью.

– Беги же за ней! – вырвалось у Клима. – Ну что ж ты, глупый… Ты тоже… упустил время. Теперь уж поздно…

Слезы жгли ему глаза, и он перестал видеть осиротевшего кузнечика, который так и сидел рядом с Зининой рукой, оцепенев от горя.

– Мы будем ждать, – вслепую шепнул ему Клим и, больно надавливая, вытер глаза. – Они должны к нам вернуться… Если нет, то какой смысл во всем остальном?

Он посмотрел на Зинино лицо, которое было так спокойно, будто она пыталась сказать ему: «Ну конечно, я вернусь! О чем ты говоришь! Сейчас просто не наше время…»

Погладив ее неподвижную щеку, Клим тихо проговорил, касаясь губами прохладной мочки уха:

– Давай останемся здесь… Это немного не то место… Но это неважно! Мы будем жить здесь долго и счастливо, как ты обещала. И у нас родятся дети… Много-много, целая труппа. И у них будут шоколадные, блестящие от радости глаза. Ведь ты передашь им с молоком свою радость. Ты – радость. Моя единственная радость… Другой у меня и не было… Никогда не было. Но будет! Все это будет. Ты будешь…

Он провел рукой по ее коротким мягким волосам, улыбнулся:

– Не случайно же я видел во сне все так явно. Пусть сейчас нас с тобой больше нет… Но в будущем! Должно же оно когда-нибудь наступить… Они перестанут одерживать над нами верх. И тогда… Ты слышишь, милая? Мы будем. Вот посмотришь… Иначе зачем вообще люди видят сны?

И вдруг она еле слышно простонала в ответ…

Content

Юлия Александровна Лавряшина
Гнездо аиста

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20