Лиза МакМанн

Морские приключения мышки Клариссы

Биллу и Чаку с любовью

Оригинальное название: CLARICE THE BRAVE

Text copyright © 2021 by Lisa McMann

Jacket art copyright © 2021 by Antonio Caparo

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with G. P. Putnam’s Sons, an imprint of Penguin Young

Readers Group, a division of Penguin Random House LLC.

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2022

Бунт

Я уже слышала это слово раньше. На общей палубе, где мы с братом жили в углу деревянного ящика цвета пожухлого кукурузного поля, моряки произносили его шепотом. Они передавали его друг другу, засидевшись допоздна и выпив лишку грога. Они бормотали его себе под нос, когда тишину рассекал удар кнута, когда с глухим звуком на ребра их товарища опускалась палка.

Я много раз слышала слово «бунт», но не понимала, что оно значит. Вернее, что оно значит для нас. Тогда это было просто слово.

Наш ящик стоял в кладовке на камбузе. В нем хранили джутовые мешки с кофе, зерна которого постепенно теряли аромат. Амбарный замок на кладовке не был для нас помехой: мы с братом легко проскальзывали в щель под дверью. Зато он оберегал нас от моряков и котов. Только Танука, очень бледный мальчишка с ключом на шее, прислуживавший на камбузе, заглядывал в кладовку по несколько раз в день, чтобы принести продукты, которые просит кок. Поэтому мы с братом почти все время были в безопасности и не нуждались в еде. Вся семья погибла на наших глазах, так что безопасность заботила нас больше всего.

Уцелели только мы с Чарльзом Себастьяном – так зовут моего брата. Кого-то из наших братьев и сестер погубили болезни, а кого-то съела Патронесса, одна из трех ужасных корабельных кошек. Почти все время она крутилась рядом с коком на камбузе, выжидая, когда судно накренится и со стола в ее бездонную пасть свалится случайный ошметок еды. Ее хозяином считался сам капитан. И эта ужасная, откормленная рыжая зверюга так и норовила проскочить в кладовку следом за Танукой. Именно она сожрала нашу сестру Оливию.

Гибель Оливии потрясла нас. Ведь во всем выводке она была самой крепкой, самой быстрой мышью. Но все равно не сумела убежать от Патронессы, что сразило меня в самое сердце. Если уж Оливия не смогла, то на что надеяться мне? Моя гибель – лишь вопрос времени? От этой мысли я теряла способность шевелиться.

– Мамочка, как ты сумела продержаться здесь так долго? – спросила я маму вскоре после гибели Оливии. Тогда у нас еще была мама.

– Наверное, фасолинка, во многом благодаря везению, – честно призналась она и, внимательно посмотрев мне в глаза и будто прочитав спрятанную в них тревогу, добавила: – И еще потому, что поняла: иногда прятаться лучше, чем убегать.

Мама бросила встревоженный взгляд на брата. Чарльз Себастьян часто пускался бежать, теряя голову. Мы пытались учить его контролировать порывы. Неужели в тот момент мама задалась вопросом, не его ли черед погибнуть?

– А если мы ошибемся? Если мы бросимся убегать, когда надо будет спрятаться? – спросила я еле слышно.

– Кларисса, – шепнула мне мама на ухо, и я почувствовала ее теплое дыхание. – Я покидала дом совсем юной и очень сомневалась в своих силах. Расставаться с семьей было тяжело, но приключения манили меня и перевешивали страх. Тем вечером, когда я решила отправиться в плавание на этом корабле, отец сказал мне слова, спасавшие меня в самые тяжелые времена.

– И что это за слова? – с трудом произнесла я.

Мама чуть подняла усики, поникшие из-за утраты Оливии.

– Он сказал: «Нужно, чтобы всего одна мышь верила в тебя. И эта мышь – я!»

Мне стало необычайно тепло на душе.

– И что ты тогда подумала?

– Я почувствовала, что я сильная, что я сама могу принимать решения. И если мне становилось одиноко, если я сомневалась в себе, я повторяла эти слова. – Мама смотрела в темноту кладовки и вспоминала. – До сих пор слышу папин голос…

Она повернулась ко мне:

– И знай: я верю в тебя. В тебя! Так же, как в меня верил отец.

В маминых словах было столько искренности, что у меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Я и так понимала, что чаще всего принимаю правильные решения, но ее слова наполнили меня особенной уверенностью в своих силах.

Немного помолчав, мама окликнула Чарльза Себастьяна, чтобы сходить с ним за пресной водой. Может, она хотела остаться с ним наедине и тоже поговорить, научить его верить в свои силы.

Но правду нам никогда не узнать. Потому что в ту вылазку маму смыла за борт огромная волна. Ее не стало в одно мгновение. Чарльз Себастьян вернулся один, пораженный до глубины души. Мамы не стало, и кладовка без нее была в два раза больше, казалась слишком велика для нас двоих.

Мама любила море, а я ненавидела. Ее гибель лишь усилила мою ненависть. Воде нельзя верить. Она кажется ласковой, но ведет себя иначе. Одного удара волны достаточно, чтобы переломить несчастной мышке спину. Как случилось на глазах Чарльза Себастьяна. После увиденного он отказывался выходить из кладовки, а меня вновь охватила неуверенность. Если наша мама – мама, которая обожала морские приключения, – не сумела выжить, то каковы наши шансы уцелеть?

Без мамы в ящике мы боялись еще сильнее, чем раньше. Мы сидели, прижавшись друг к другу. Спали, свернувшись в клубок. Еду делили на двоих. И только я в самое глухое время ночи выбиралась за водой и приносила бережно собранные капельки в деревянной ложке с отломленной ручкой, чтобы напоить брата. И больше у нас не было причин покидать ящик.

Пока не прозвучало то самое слово.

Как-то раз дверь в кладовку открылась, и на пороге показался Танука. Вместе с прохладным морским бризом в темноту проникло нечто зловещее. У меня встала дыбом шерстка на спине. Чарльз Себастьян на мгновение замер, а потом задрожал всем телом и впился зубами в дно ящика – он так часто делал, чтобы успокоиться. У моего брата были чудесные острые зубы и на зависть крепкие челюсти. Грызть – вот что важно для мыши. Мы прогрызаем себе пути внутрь разных мест, мы прогрызаем себе пути наружу. Мышам не выжить без умения грызть. Я выглянула наружу: нет ли рядом котов, но никого не увидела.

– А ну-ка намели кофе! – заорал с камбуза кок.

– Хорошо, – отозвался Танука, повернув прыщавое лицо в сторону источника звука.

– Давай, ночка будет долгой!

У мальчишки глаза стали как блюдца, но я не поняла из-за чего.

– Сегодня? – выдохнул он вопрос.

Кок не ответил. Или ответил слишком тихо. Танука зашел в кладовку. Мы с братом вжались в угол ящика малюсеньким комочком, а мальчишка навис над нами, до его ляжки оставалось не больше мышиного хвоста. Оглушающе громко в кофейные зерна вошел ковш, разворошил их, сдвинув с места мешок. Грубый джут коснулся нашей шерстки. Чарльз Себастьян трясся, вжавшись в пол, и я боялась, он сорвется с места и кинется бежать. «Держись!» – хотелось мне шепнуть ему, но… Но, может, и правда лучше бежать? Я была уверена еще меньше, чем обычно: внутри меня разрастались страх и сомнения. В голове звучала мамина история. Слова ее отца стали напутствием для меня: «Нужно, чтобы всего одна мышь верила в тебя. И эта мышь – я!» Я зажмурилась и просидела так, пока вновь не стало тихо и темно.

Но покой длился недолго.

Беда

– Кларисса! – шепотом позвал Чарльз Себастьян.

Он немного успокоился: от тряски осталась только чуть заметная дрожь. С палубы доносились крики, судно как-то особенно громко скрипело сегодня, а матросы как-то особенно тяжело топали башмаками.

– Да, братик, я здесь.

– Матросы сегодня еще бешенее обычного, мне кажется.

«Да они сегодня вне себя. Обезумели просто», – подумала я, а вслух сказала:

– Да.

– И воздух напряжен.

– Разве?

Я встала, положила лапку Чарльзу Себастьяну между ушек, погладила его по голове, как всегда делала мама, чтобы успокоить. Она баловала его. Мы все его баловали. Чарльз Себастьян был самым маленьким в нашем выводке, поэтому требовал опеки. Вернее, мы старались его опекать, а он позволял это делать. Мама даже считала, что у Чарльза Себастьяна есть дар предвидения. Она вообще во многом была идеалисткой и мечтательницей – не только в своем стремлении повидать мир. Я обладала более приземленной натурой. Естественно, никаким даром предвидения Чарльз Себастьян не обладал. Иначе бы он знал о волне, которая унесет с собой маму. Он бы знал, что кошмарная Патронесса схватит нашу бедную сестру Оливию, а та будет пищать у нее в пасти. Никогда, никогда я не забуду этот писк. И тот миг, когда он оборвался, тоже не забуду.

Но зато Чарльз Себастьян был умнее, чем мы все вместе взятые, – это факт. Только вот ему не хватало хладнокровия. Наверное, поэтому он постоянно дрожал от страха. И наша забота не особо ему помогала.

Чарльз Себастьян несколько раз быстро моргнул и сказал:

– Началось!

– Что?

Ответа не последовало, но в нем не было нужды. В полоске света из-под прикрытой двери кладовки быстро мелькнули кошачьи лапы. Патронесса тоже знала о том, что экипаж судна раскололся на две группировки. И наверняка понимала в происходящем побольше нашего. На судне, доверху загруженном кадками с молодыми дубами, которые предстояло продать в далеких странах, царил постоянный хаос. И половина моряков в команде была очень зла на капитана, который в грош их не ставил.

Трапы загрохотали под топотом тяжелых ног: все же люди – самые шумные животные в мире. Моряки орали совсем рядом – пугающе рядом. Судно задрожало, и наш ящик вместе с ним. Заскрежетало металлом оружие, отозвалось пронзительным звоном. Глухими ударами кулаков моряки лупили друг друга. Мы с братом больше и больше вжимались в угол ящика. В последние несколько дней драки на корабле стали обычным делом. Как стал обычным делом свист кнута и скрежет цепей по палубе – капитан все чаще и чаще приказывал сечь провинившихся, а затем бросать их в кандалах в специальную клетку, которая стояла на палубе у кормы, прямо над нашим укрытием. И все члены экипажа непрерывно ругались сквозь зубы. Даже коты вели себя беспокойнее обычного.

В ящике нам ничего не грозило, но без мамы в нем казалось слишком пусто и холодно.

– Плохо, все очень плохо! – взволнованно произнес Чарльз Себастьян. – Бунт – это беда для нас с тобой. Почему нет нашей мамочки? Она бы знала, что делать, куда бежать.

– Тс-с…

Я постаралась вести себя как мама. Она бы наверняка хотела, чтобы я позаботилась о нашем младшеньком.

– Мы здесь в полной безопасности. И никуда бежать не будем.

Что бы еще сделала мама? Уже одно ее присутствие успокаивало, но это мне исправить не по силам. Мной овладевала паника. К такой ситуации я оказалась не готова. А кто бы оказался готов?

По трапу застучали башмаки.

– Открывай! – Женский голос. – Открывай дверь! – Стук кулака снаружи.

Я моргнула. Лучия. Ее голос. Она из офицерского состава судна.

Танука возился с ключом в замке кладовки. Чарльз Себастьян часто дышал, высунув кончик языка. Дверь резко распахнулась, ручка ударилась о стену. У нас от испуга застучали зубы. Лучия оттолкнула Тануку с прохода.

– В чем дело? – заорал он.

Притворяется, что не понимает?

Женщина отвесила ему гулкую пощечину тыльной стороной ладони. От боли мальчишка взвыл. В наш ящик, прямо в кофейные зерна, отлетел окровавленный зуб. Лучия пристально посмотрела на подвывающего Тануку.

– Готовить умеешь?

– Я… я… – Он не знал, что ответить. Так и стоял, прикрыв рукой опухающую щеку и ощупывая языком дыру в зубах. – Немного… – Стал белый как простыня. – Я… я только учусь. Я первый раз… – Его шатнуло.

Лучия обернулась к морякам, стоявшим у нее за спиной.

– Этого взять и бросить к капитану. Им понадобится кок, когда они найдут сушу.

– Не-е-ет! – завопил мальчишка. – Я не уйду! Я останусь здесь!

Его схватили под руки два моряка и поволокли наверх. Танука затих.

– Молись, чтоб капитан этого не слышал, – бросил себе под нос один из моряков.

И тут мальчишка снова оживился:

– Сестра! Моя сводная сестра! Бенеллун! Ей только двенадцать лет.

Я ни разу не видела его сестру, но прекрасно понимала, из-за чего он разволновался. Хоть мальчишка мне никогда не нравился, я почувствовала к нему жалость.

– Мы ее найдем и кинем вместе с тобой в лодку с капитаном, – пообещал один из матросов.

– Найдите девчонку! – приказала Лучия кому-то, кого нам из укрытия не было видно.

Тяжелый топот постепенно затих. Мы с Чарльзом Себастьяном снова вжались в угол ящика, потому что Лучия вернулась и теперь изучала содержимое полок.

Как же она мне раньше нравилась! Из ее шелковистых волос можно было сплести великолепное гнездо. Темно-каштановыми волнами они спускались из-под шляпы, а несколько прядок всегда падали на лицо. Теперь на лбу Лучии выступила испарина. Она склонилась над нашим ящиком, и меня обдало невыносимым смрадом из ее рта. Вообще, я стойко относилась к любым запахам, но от дыхания Лучии, вонявшего соленой треской, было не спрятаться.

Она хватала ящики с полок и бросала их матросам. Неужели и наш она сейчас швырнет им в ручищи? Я вцепилась коготками в доски и зажмурилась.

– Держись! Только держись! – шепнула я брату.

Чарльз Себастьян дышал так часто, что, казалось, вот-вот потеряет сознание.

– Хватит! – крикнул сверху один из матросов. – Остальное нам.

В его глазах плескалось безумие. Мама нам много рассказывала об иерархии на судне: этот матрос не смел таким тоном говорить с офицером. Лучия моментально взбесилась – нас обдало волной ее гнева.

– Хочешь, чтобы тебя вздернули за убийство? – рявкнула она через плечо. – Им надо дать провиант.

– До Кингсленда каких-то восемьдесят морских миль.

– На шлюпке с одним драным парусом, которую утопит первый же шторм! Делай, как я сказала, иначе искупаю тебя под килем!

Лучия вытащила с нижней полки полящика соленой трески, загребла вялых апельсинов и, кинув их сверху, сунула ящик матросу. Он не удержал груз, и несколько апельсинов свалились на пол.

– Да ты еще хуже него! – злобно бросила Лучия и, подняв ящик, вручила матросу, стоявшему позади. – Чего застыли? Передавайте наверх и не мозольте глаза!

Рядом с нашим укрытием она нашла пакет сухого галетного печенья и еще какую-то еду – я не разглядела. И тоже передала все наверх. А затем ее тонкие смуглые пальцы легли на бортик нашего ящика. Она стянула его на пол и ногой подтолкнула к выходу. Чарльз Себастьян взвизгнул. Но скрежет поглотил звук.

– Держись! – крикнула я, уже не переживая, что нас услышат, и еще крепче впилась коготками в доски. – Не смей бежать! Здесь безопаснее, чем под башмаками.

Чарльз Себастьян не мог вымолвить ни слова – я только слышала, как колотится его сердечко. Наш дом переходил из рук в руки, нас кидало из стороны в сторону. Все выше и выше – и вот мы на палубе.

Я осмелилась выглянуть наружу. И чуть не ослепла от пламени факелов, освещавших непроглядную ночную тьму. Руки последнего в цепочке матроса бросили ящик на палубу, и мы с братом подпрыгнули от удара, кубарем покатились по дну, шлепнулись рядом с мешком с галетами. Мир бешено крутился.

– Вы пожалеете об этом! – Вопль раздался совсем рядом.

У кричавшего были связаны веревкой руки и ноги. Но голос я узнала сразу – капитана ни с кем не спутаешь, хотя с замотанными руками и ногами, в ночной рубахе вместо кителя он выглядел странно и очень беспомощно. Бросались в глаза пожелтевшие, а местами черные ногти на босых ногах.

И пока некоторые члены экипажа мялись, не понимая, что происходит и чью сторону занять, несколько человек подхватили капитана на руки, высунули за борт и… бросили.

Я замерла. Но вместо всплеска воды раздался глухой тяжелый удар. Значит, он упал с небольшой высоты. А вскоре над кромкой борта показалась макушка: капитан сумел сесть. Но как это возможно? Немного придя в себя, я сообразила: под бортом судна, над водой, болталась на тросах шлюпка. Капитан расшиб голову, когда упал в нее. По лицу у него сочилась кровь.

– Это измена! Вы будете повешены! Помяните мои слова!

Я не отводила глаз. Появилась Лучия. Капитан бросил на нее тяжелый взгляд и выговорил:

– Как ты могла?!

Она посмотрела на него с сожалением. И вдруг повернулась к собравшимся на палубе и сказала:

– Я остаюсь верна капитану.

Ее слова вызвали рокот, но я не понимала почему. Капитан, надменный и не сдавшийся, всматривался в экипаж: кто же еще верен ему? Взгляд налитых кровью глаз он останавливал на лицах всех моряков по очереди и, казалось, запоминал их. Внимательно вслушивался в их насмешливые реплики. Потом уставился на сбившихся в группку вокруг одного из офицеров. Это был мистер Томас, и именно он возглавил мятеж.

Еще несколько человек перешли на сторону капитана. Их тут же лишили оружия и пересадили в шлюпку. Несчастного и поникшего Тануку по-прежнему держали под руки двое матросов, а он вертел головой в поисках сводной сестры.

– И его в лодку! – заговорила Лучия. – Девчонку нашли?

– Какую девчонку? – переспросил кто-то, но Лучия уже переругивалась с мистером Томасом.

– Бенеллун! Ее зовут Бенеллун! – успел выкрикнуть Танука, пока его перекидывали через борт.

Раздался глухой удар. И мальчишка замолк. На протяжении всей этой сцены Чарльз Себастьян попискивал и елозил. Он почти забрался мне на спину и наблюдал за происходящим, вцепившись коготками передних лапок в бортик ящика.

– Кларисса, надо бежать!

– Нет!

Я толкнула его, пытаясь успокоить, но Чарльз Себастьян только громче запищал. Я проследила за его взглядом. В тени перил, изящно лавируя между столбиками и не обращая внимания на общую суматоху, к нам кралась Патронесса.

От ужаса у меня расширились глаза, вдох застрял в горле. Кошка уловила нашу возню и теперь смотрела прямо на нас.

– Не шевелись! – приказала я брату и, выскользнув, прижала его ко дну ящика, пытаясь уберечь от верной смерти.

Наверное, Чарльз Себастьян понимал, как нужно себя вести. Но его страх был сильнее моих лап: он вывернулся и кинулся в щель между досками, выскочил под ноги моряков и понесся прочь, еле успевая уворачиваться от тяжелых сапог.

Кровожадная кошка метнулась за ним.

Голосок

– Чарльз Себастьян! – закричала я. Вдруг огромные руки схватили мой ящик и швырнули. – Ча-а-а-арльз!

Я ударилась о стенку ящика, впилась в него когтями. Кофейные зерна, полный рот крови. Лечу кубарем… Ящик с глухим ударом приземлился на дно шлюпки, кончики моих когтей остались в древесине. Боль пронзила передние лапы, отозвалась в боку. Не понимая, что происходит, я заползла под мешок с остатками кофе. На обломках трех когтей выступили капельки крови. Из-за невыносимой боли, из-за пережитого ужаса я забыла о брате.

Высунувшись из-под мешка, я с удивлением увидела Тануку: он обхватил голову руками и стонал. Наше суденышко заполнялось ящиками, тюками и матросами. От качки деревянный бок шлюпки с жутким скрипом терся о бок судна, а мешки так и норовили упасть. Почти всем матросам, как и капитану, связали запястья, заведя руки вперед, а не за спину. Некоторых членов экипажа я узнавала по запаху или даже по виду. Ужас и растерянность на их лицах показывали: они прекрасно знают, что происходит, и к тому же осознают, что заняли не ту сторону.

Капитан сыпал проклятиями в адрес оставшихся на борту, обзывал их бунтовщиками и предателями, требовал больше провизии и вещей, торговался за пресную воду. Я взглянула на Тануку. Казалось, он смотрит прямо на меня. И оцепенение сразу прошло. Он больше не звал Бенеллун. В глазах у него стояли слезы, губы надулись и опустились в горестной гримасе. Он смотрел не на меня, а сквозь, как будто я прозрачное привидение. Я забилась глубже под мешок, чтобы не попадать в свет факела.

После нескольких жутких ударов и толчков лодка со скрежетом наклонилась. Все разом заорали. Мы летели вниз. От удара об воду в шлюпке попадали матросы, посыпалась со своих мест провизия. Я не успела ни во что вцепиться, потому что очень болели сломанные коготки, и от толчка вылетела из ящика на дно шлюпки. Не успела я вскарабкаться обратно, как меня окатило морской водой.

Мне показалось, что я умерла, что меня смыло волной в ледяное море, как маму. Но нет, я всего лишь оказалась в мелкой луже на дне лодки. Отплевываясь и хватая ртом воздух, я поплыла первый раз в жизни и, надеюсь, последний. Кое-как преодолев глубокое место и цепляясь остатками кровоточащих когтей, я вскарабкалась на боковую стенку шлюпки. Затем, протиснувшись между досок ящика, спряталась под мешком с кофе. Сознание покидало меня. От потрясения зубы стучали друг о друга, а от пронизывающего ночного холода содрогалось тело.

И вдруг все внутри оборвалось. Чарльз Себастьян! Где он? Он жив? Или погиб в кошмарной пасти Патронессы? Я вытянула шею и начала всматриваться в борт судна, безнадежно пытаясь отыскать брата и прекрасно понимая, что уж на перилах его точно не может быть. Но все же я надеялась.

Между шлюпкой и кораблем появилась полоска воды. Хотя оба судна стояли на месте. Но какая разница? Чарльза Себастьяна больше нет. Я осталась одна. Задыхаясь от нехватки воздуха, я приказала себе выйти из оцепенения. И услышала голос капитана.

– Этот бунт будет преследовать тебя до самой смерти, мистер Томас! – орал он в сторону судна. – Я не успокоюсь, пока не увижу, как ты болтаешься на рее!

Бунт! Снова это слово. Слово, чтобы обозначить царящую неразбериху. Я уже поняла, что бунт – это борьба между двумя сторонами, но все еще не могла уловить точное значение. Для громко хохотавших матросов, которые остались на борту судна, бунт значил независимость от капитана, свободу и, пожалуй, покой. А для тех, с кем мы теперь в одной лодке, это слово означало предательство, потрясение, страх. А еще изгнание, одиночество. Мы оказались самыми слабенькими в помете, заморышами, не сумевшими дать бой, вот никто и не думал о нас заботиться – нас просто вышвырнули.

Для меня бунт означал неминуемую смерть. Как там мой Чарльз Себастьян, за которым погналась Патронесса? Если чудом мне удастся выжить, то понадобится еще одно чудо, чтобы залечить мое разбитое вдребезги сердце. Я никогда больше не увижу брата. От осознания этой страшной истины все тело обдало жаром: каждая шерстинка отозвалась болью. Зачем мне теперь жить?

Издалека донесся тонкий детский плач. Кто это? Сестра Тануки? Как страшно… Под единственным изодранным парусом наша шлюпка, забитая изгоями, удалялась от судна. Все больше и больше морской воды разделяло нас. И вдруг донесся еле слышный, слабый писк с корабля:

– Кларисса!

Сердце замерло, дыхание остановилось. Мне показалось? Пережитое так повлияло на меня? Голос брата теперь станет мне чудиться в ночных кошмарах? Подняв ушки, я хотела поймать звук, который вряд ли был доступен еще кому-то. И снова услышала его.

– Кларисса!

Вжавшись в доски, я изо всех сил всматривалась в удаляющееся судно. Но не видела ничего.

– Чарльз Себастьян! – запищала я, пытаясь перекричать плеск волн.

– Вернись! Вернись! – рыдал он.

Плач брата разбил мне сердце. Я смотрела на враждебное море. На то, как увеличивается расстояние между нами и судном. Столько мне не проплыть. И никогда не вскарабкаться по отвесному скользкому борту корабля, даже если я не утону. Слишком страшно, чтобы даже попытаться.

– Не могу…

– Я хочу с тобой! – прокричал Чарльз Себастьян.

– Нет! Будь там! – Надо было остановить брата, пока он, поддавшись порыву, не прыгнул в воду. Это верная гибель. – Я найду тебя. Слышишь? Я найду тебя! Слушайся голоса разума, Чарльз Себастьян! Выживи! – прокричала я, а затем, как эхо, повторила мамины слова: – Нужно, чтобы всего одна мышь верила в тебя. И эта мышь – я!

Может, выкрикнутое в отчаянии напутствие придаст ему храбрости, которой мне так не хватало? Но как страшно думать, что мой брат обречен!

В этот миг вновь загрохотал голос капитана. Ему развязали руки, и теперь он грозил воздуху кулаком. Лодка качнулась, и он стукнулся ногой о мой ящик. Я ударилась головой. Кофе из мешка засыпал меня целиком. Стало темно.

Горести и печали

– Кларисса! – звал Чарльз Себастьян, но сестра больше не отвечала ему.

Совершенно измученный, он рухнул на палубу. Его жизнь случайно спас какой-то моряк: внезапно подхватив на руки рыжую Патронессу, испортил ей всю охоту. Только вот зачем теперь жить? Клариссы больше нет. В крошечной лодчонке, набитой людьми, ее ждет верная гибель. Чарльз Себастьян был уверен, что нет врага страшнее человека, даже для самого человека. А рядом шептались два таких врага – мужчина и женщина:

– Пресной воды у них меньше чем на неделю.

– Шлюпка осела почти вровень с морем, – говорил женский голос. – Еще один человек – и пошла бы на дно. Куда там сажать тот десяток, который взял сторону этого тирана. Поэтому самых опасных мы в карцере закрыли. – Женщина помолчала и добавила: – Шлюпка точно утонет в первый же шторм.

– Страшно, конечно, но…

Рядом раздались шаги, и шептавшиеся обернулись. Какой-то офицер толкал перед собой девчонку в матросской форме.

– Поздно бояться! – рявкнул он, не обращая внимания на всхлипы. И добавил: – Нашел я ее наконец. Пряталась в темноте рядом с мистером Томасом. Подслушивала. Наверняка много лишнего слышала. Мистер Томас в бешенстве. Давайте помогите с ней разобраться.

И все трое ушли вместе с пленницей. Чарльз Себастьян остался в одиночестве.

– Кларисса… – еще раз шепнул он.

Нет надежды. Надо было ослушаться, надо было прыгнуть. Ну подумаешь, утонул бы – ничем не хуже, чем сейчас. Сестра обещала найти его. И пусть Чарльз Себастьян был заморышем – дураком он не был. У него хватало ума понять правду. Море – воплощенное зло. Все связанное с ним враждебно: волны, матросы, коты. И вряд ли он снова встретится с сестрой. На глазах у Чарльза Себастьяна заблестели слезы. Кларисса была для него всем. Без нее он потерял самого себя.

А еще он на самом деле потерялся. Патронесса загнала его в незнакомую часть судна. И хотя Чарльз Себастьян обладал живым умом, с ориентацией в пространстве у него было не очень. Как же теперь найти дорогу обратно в кладовку? Вот именно из-за таких маленьких недостатков мама и более разумные братья и сестры обращались с ним как с малышом. А он их не останавливал. Зачем? Хорошо, когда с тобой все носятся. Но теперь он понимал, что надо было изучать маршруты по судну, а не просто ходить за кем-то из старших.

Чарльз Себастьян дрожал на ледяном соленом ветру, который дул против шерсти, от чего становилось еще противнее. Где он находится? Он несся вперед быстро, не останавливаясь, перепрыгивал через ступеньки, уворачивался от тяжелых сапог с невообразимой ловкостью. В этой открытой части судна он ничегошеньки не узнавал. С таким же успехом он мог плюхнуться прямо с усыпанного звездами неба. Судно сильно качало, и от одного взгляда вверх, на звезды, Чарльза Себастьяна начинало мутить. Надо обязательно найти кладовку. Только вот после всего случившегося на эту задачу совсем не осталось сил.

– Она верит в меня, – прошептал он себе. И почувствовал себя не таким беспомощным, как мгновение назад.

Только что значат эти слова? Ведь раньше никто-никто из всей большой семьи не говорил ему прямо, что верит в его силы. Наоборот, постоянно осуждали его за стремление чуть что убегать. И часто открыто обсуждали его страхи, будто так можно было их уменьшить. А вот он сам мог и поспорить: страхи делали его сильнее, ведь, постоянно бегая, он окреп физически. Чарльз Себастьян тяжело вздохнул. Теперь обсуждать их было не с кем. А вдруг Кларисса сказала ему правду? Вдруг она в самом деле верит в него?

Что сейчас с его сестрой? Сможет ли она выжить в плавании, когда вокруг морская вода и матросы? Чарльз Себастьян сомневался, и от этого сомнения ему стало совсем не по себе. «Я тоже верю в тебя, – подумал он. – Верю вопреки всему». Даже если Кларисса обманула его, то наверняка она очень хотела, чтобы ее слова оказались правдой. И это уже хорошо. Сестра сказала ему эти слова, он сам сказал их себе – и это дало силы двигаться дальше.

Еще немного подрожав, Чарльз Себастьян метнулся к высоченной клетке, которая крепилась к черной стене длинными толстыми цепями. При каждом наклоне судна они громко звенели. В клетке, поджав коленки и свесив голову, сидела девчонка. Та самая, в матросской форме. Это ее толкал перед собой офицер. Чарльз Себастьян раньше ее не видел – наверное, она работала в другой части корабля.

Запястья у девчонки были замотаны веревкой, а от железных обручей на щиколотках тянулась цепь – это показалось Чарльзу Себастьяну слишком жестоким и безжалостным, ведь она и так сидела в клетке на открытой всем ветрам палубе. Но он не раз видел, как моряки дрались друг с другом, намеренно причиняли боль, поэтому подобное обращение с пленницей не сильно его удивило. Может, они заковали ее в кандалы, потому что она похожа на него: острые зубы способны перегрызть какую угодно веревку, хрупкое тело умеет протискиваться через самые узкие прутья, и офицеры боятся, что она сбежит. Чарльз Себастьян разглядывал прутья клетки: расстояние между ними слишком большое, рассчитано на взрослых крепких матросов, а не на детей.

Девчонка задрожала. Мышонка она не видела. Чарльз Себастьян пошел вдоль края клетки, стараясь дышать спокойно, чтобы не поддаваться бившемуся в груди страху. Он прополз вдоль черной стены и обнаружил на противоположной стороне что-то типа ниши с клеткой. Ко входу в виде арки вела наклонная доска. Внутри виднелся слой слежавшейся соломы. Чарльзу Себастьяну место показалось теплым. Он взбежал по доске и залетел внутрь. В клетке оказалось три огромных шара из перьев. И они пахли. Пахли как живые. Чарльз Себастьян никогда не видел ничего подобного. И смотрел во все глаза, пытаясь разобрать, что же перед ним такое. Неужели те самые куры, от встречи с которыми предостерегала мама?

Чарльз Себастьян не раз слышал, как судовой повар отправлял Тануку принести яйца из-под Мейбл, одной из живших на судне куриц. А мама рассказывала мышатам, что куры свободно гуляют по кораблю, иногда даже спускаются с верхней палубы, если в их клетку попадает дождь. «Они выклюют вам глаза! – пугала она. – Держитесь от них подальше. Курам вполне может прийти в голову съесть надоедливых мышат».

До этого момента Чарльз Себастьян никогда не встречал кур, поэтому растерялся, оказавшись прямо в их логове. Паника охватила его. Хотелось тут же броситься прочь. Да когда же он снова окажется в безопасности? Он спасся от пасти безжалостной кошки, чтобы теперь куры лишили его зрения или заклевали на смерть? Будет ли конец у этой жуткой ночи?

Чарльз Себастьян бросился вниз по доске, через всю палубу в сторону носа судна. Он не бежал по прямой, вилял, пока не оказался перед трапом, ведущим вниз. Замер у ступенек. Вспомнил, что, спасаясь от Патронессы, взлетел по лестнице. А значит, путь вниз – правильный. И Чарльз Себастьян начал спуск. Спрыгивал на ступеньку, отдыхал, пытаясь унять дрожь, и снова спрыгивал. У него была цель – добраться до самого низа.

Но, оставив позади весь трап и тут же спрятавшись под ним, Чарльз Себастьян понял, что ничего не узнает. Где камбуз? Где его кладовка? Ему ведь всего лишь хотелось попасть в знакомое место. В место, которое казалось ему домом.

Чуть слышные шаги заставили его обернуться. Еще одна проклятая рыжая кошка. Куркума – так ее зовут. Сердце выпрыгивало из груди. Чарльз Себастьян заметил под лестницей моток толстой веревки и нырнул в него, вжался. Заметила ли его Куркума? Он потерялся. И это страшно. Он хочет пить. Он хочет есть. Он падает с лап от усталости. Он убит горем. А теперь еще и кошка. Душа ушла в пятки и растворилась там только оттого, что он представил, как Куркума приближается к нему, смотрит на него своими ужасными желтыми глазищами.

Забившись в моток веревки, Чарльз Себастьян не мог унять дрожь. Самый младший в помете, последыш, единственный уцелевший из всей семьи, он ждал, когда челюсти смерти сомкнутся на нем.

В открытом море

Я проснулась от жуткой вони и увидела над собой рот Тануки с гнилыми зубами. Отпрыгнув от источника зловония, я осмотрелась и обнаружила, что вся шерстка у меня в чем-то липком и склизком. Сначала я подумала, что коричневые пятна – слюна Тануки, но, принюхавшись, поняла, что дело в раскисших кофейных зернах. Попробовала обтереться о мешок. Каждый удар сердца отзывался болью в обломанных когтях.

В центре шлюпки капитан вел тихий разговор с Лучией и моряком по имени Тембе. Остальные спали, прислонившись к ящикам или растянувшись прямо на полу и пристроив головы на ребра шлюпки. Еще было темно, но на горизонте, там, где море встречалось с небом, розовели первые лучи рассвета.

Корабль исчез. Его больше не существовало, и это потрясло меня до глубины души. А еще море… Море было повсюду. Оно оставалось спокойным, и шлюпка медленно покачивалась на длинных невысоких волнах, лишь иногда немного воды заливалось внутрь. Но суденышко было явно перегружено – первая же большая волна смоет меня в море.

Поэтому до восхода солнца надо найти высокое сухое место. Попытавшись успокоиться, я осмотрелась и соразмерила свои возможности. Мое внимание привлек нос шлюпки. Там, на носу, был широкий деревянный треугольник, наподобие плоского навеса прикрывавший место, куда уже переместили часть запасов: ящики и мешки из кладовки. Наверное, его задача – защита от дождя. Уже сам вид ящиков, их знакомый запах немного успокоили меня. А вот запах мокрой шерсти, который я тоже уловила, наоборот, спокойствия не добавил. Может, это пахло от моряков, которые валялись в промокшей одежде прямо на дне шлюпки, потому что на лавках места хватило не многим.

Я строила в голове маршрут к укрытию. Обойти людей не удастся – их слишком много, валяются по всей шлюпке. Небо светлело, шансов прокрасться незамеченной становилось все меньше, поэтому я обежала чью-то голую щиколотку, прыгнула на спящую голову, на волосатую руку и влетела в щель между мешком с галетами и мешком с мукой. Здесь царила прекрасная темнота. К тому же место было отлично защищено от морских брызг. Я надеялась, что сумею выжить здесь час, день. Сумею выжить столько времени, сколько понадобится, чтобы найти Чарльза Себастьяна и вернуться к нему. Он уцелел, и это очень меня радовало, хотя пока что было непонятно, как отыскать его. Воодушевление стало угасать и полностью испарилось, когда я вспомнила характер Чарльза Себастьяна. Ему же страшно без меня. Из-за страха он убежал из нашего ящика, когда рядом оказалась Патронесса. Не поддайся он тогда порыву, мы бы не разлучились. Я устало закрыла глаза. Надо гнать мысль, что привычка нестись вперед по поводу и без повода рано или поздно станет причиной его гибели.

Но воображение было не остановить. Голову наполнили кошмарные сцены. Глаза распахнулись от ужаса. Патронесса, Куркума, остальные звери бродят по одному кораблю с моим братом. Он, конечно, сумеет найти норку, малюсенькое укрытие, куда даже их нос не пролезет, но он же замерзнет без меня, проголодается. Да, Чарльз Себастьян способен часами грызть одну деревяшку, разбираться, что значит то или иное слово, просчитывать, за какое время мышь пробежит из одного угла кладовки в другой. Но способен ли он самостоятельно найти воду, когда его замучит жажда? Или же моя опека была костылем, без которого он не сумеет идти дальше?

Конечно, Чарльз Себастьян решит вернуться в кладовку, как только на палубе станет тихо, но наш ящик плывет в шлюпке, а значит, брату придется строить новое гнездо. А он умеет? А если он не сможет найти дорогу в кладовку? Вряд ли он вообще раньше бывал на кватердеке – я и сама туда всего один раз попадала. Но именно оттуда он звал меня, иначе бы я не услышала его голосок.

Чтобы немного унять волнение, я закрыла глаза и представила Чарльза Себастьяна в кладовке, устраивающим новый дом среди картошки и зерна. Вот он грызет черствую горбушку или посасывает горьковатую апельсинную корочку, а потом осторожно бежит на камбуз, чтобы попить водички, которая капает на пол с мытой утвари и собирается в лужицы на полу.

Постепенно сердце утихло, в ушах перестала пульсировать кровь. Я почистила шерстку и, сунув лапки под голову, уснула. Мне снились мама и Оливия, и Чарльз Себастьян. Они и вся наша большая семья – мы мирно спали, свернувшись в клубочек в уютном соломенном гнезде. Все сухо, никакой воды.

Я открыла глаза – и сон рассеялся. Мне остались одиночество и холод. А из центра шлюпки на меня уставился мокрый, несчастный комок рыжей шерсти. И снова запульсировали виски. Патронесса здесь. На маленькой шлюпке. В суете ее выкинули с корабля, бросили к капитану, как бросили одиннадцать несчастных матросов и меня.

Инстинкт тут же приказал мне выпрыгнуть из лодки: а вдруг есть шанс, что поверхность моря превратится в стекло и я смогу по ней бежать, бежать, бежать не останавливаясь. Но я приказала себе сидеть на месте.

Патронесса смотрела прямо на меня. Она знала, что я здесь, – и это было хуже всего. Она успела заметить меня прежде, чем я ее. Какая оплошность с моей стороны! Ведь я уловила странный запах, но и представить не могла, что он исходит от кошки. Роковая ошибка. Меня мог раздавить огромный башмак моряка, меня могло смыть волной – о других угрозах я не думала, а зря. Самой страшной опасностью оказались коты.

Но, с другой стороны, эта негодяйка-подлиза не достанет Чарльза Себастьяна. Я, в отличие от него, способна сохранять хладнокровие – особенно если речь о кошках, – так что наши шансы вновь встретиться немного увеличиваются. Хотя не слишком ли я обольщаюсь? Пространство очень ограниченное, еды мало. Через какое время капитан лишит кошку еды? Хорошая кошка – сытая кошка. Да и не бывает хороших кошек.

Патронесса наградила меня еще одним презрительным взглядом сверху вниз и, вместо того чтобы подняться и подойти ко мне, отвернулась и принялась вылизывать мокрую слипшуюся шерсть. Лучше бы она продолжала гипнотизировать меня. Почему она отвернулась? Хитрость? Уловка? Вполне. Как же я не хочу играть в эту игру.

Когда ко мне вернулись ясность ума и способность мыслить, присущие рассудительной мыши, я вскинула мордочку и посмотрела прямо на Патронессу, оскалив зубы. Я не сдамся без боя! Кошка предпочла сделать вид, что ничего не заметила. Я забилась поглубже в свое укрытие – здесь ей меня не достать, скорее всего. А спать я буду очень чутко.

– Никогда, никогда я не прощу их! – бормотал себе под нос Танука. Он сидел совсем рядом, поэтому разбудил меня. – Никогда!

Лучия тоже его услышала и сказала:

– Они пытались!

– Вряд ли… – горько ответил Танука.

Лучия посмотрела на него:

– Мне… мне кажется, я ее видела мельком, а потом она убежала. Но мы все равно слишком далеко.

Танука молчал. Сначала я не поняла, о чем разговор. А потом вспомнила. В лодке все взрослые, кроме него, а значит, его сводную сестру Бенеллун не нашли и не посадили к нам. Бедный маленький поваренок… Но мой внезапный прилив сочувствия оказался коротким. Не было сил жалеть кого-то, когда горе у меня самой.

Люди на шлюпке сначала горланили что-то, потом их разморило на солнце. Есть они не стали, только немного попили. Я не очень понимала, за счет чего сумею выжить. Найти крошки не представляло проблемы, а вот с водой придется туго, ведь у матросов ее очень мало. Пресная вода – вечный повод для забот.

Наступила ночь. Небо прорезала молния, загремел гром. Обитатели шлюпки застонали. Началась сильная качка. Волны бились о борта, заливались внутрь. Огромные дождевые капли – каждая больше, чем мой нос, – падали на изорванный парус, впитывались в ткань. Моряки скользили, падали, пытаясь удержать шлюпку на плаву. Они вычерпывали морскую воду со дна и тут же пытались хоть во что-нибудь собрать дождевую.

Патронесса, почти успевшая высохнуть, метнулась на корму, чтобы укрыться там под бимсом – поперечиной, скреплявшей борта. Свернувшись в тугой клубок так, что только торчали острые локти, она поглядывала на небо. Взгляд ее желтых глаз казался еще более зловещим, потому что в нем отражались яркие молнии, изрезавшие все небо.

Дождь звал меня. Я вылезла из укрытия, прошла вдоль стеночки ящика, ни на мгновение не спуская глаз с Патронессы, и высунулась наружу, подставив мордочку каплям. Я слизывала падающие на нос капли дождевой воды, а рыжая зверюга, превратившаяся в мокрую тряпку, напряженно смотрела на меня, не в силах что-либо противопоставить. Перед ней живая мышь, схватить которую мешает погода. Каждая минута моей жизни – это минута, выигранная у кошки. Только вот хищница скоро проголодается, а моряки вряд ли станут ее кормить.

Наблюдая за кошкой, я совершенно забыла про Тануку и не заметила, когда он успел пролезть в укрытие для припасов в носовой части, чтобы спрятаться от бури. Как только Патронесса встала, выгнула спину и изготовилась прыгнуть на меня, я скользнула в свой ящик. Обернувшись, чтобы сквозь щелку проверить, где кошка, я очутилась нос к носу с Танукой: щека опухла, лицо замызганное.

Он попытался прихлопнуть меня ладонью. Пронзительно запищав, я увернулась и нырнула в складку мешковины. Не сразу сообразив, что оказалась в мешке с мукой, я зарывалась все глубже. Мука забила нос, заполнила рот. Слишком поздно я поняла, что непременно задохнусь. Врагов стало больше, оставшиеся мне мгновения жизни сочтены.

Кашляя, фыркая, поднимая в воздух клубы мучной пыли, я выбралась из мешка и забилась поглубже в угол на носу шлюпки. Пальцы Тануки шарили совсем рядом в попытке схватить меня. Вот он поймал меня за спину, потянул к себе. Бешено дернувшись, я высвободилась и подскочила к деревянной стенке: там оказалось малюсенькая щель от выпавшего сучка, и я забилась в нее, обдирая себе бока. Протиснулась еле-еле, но ни враг-кошка, ни враг-человек теперь не смогут меня достать. И клянусь, больше ни за что не вылезу отсюда – лишь бы спастись от этих нелепых отростков, которыми Танука пытается меня уничтожить. Наконец он бросил свою затею.

Долго-долго я сидела не шевелясь. Во рту мука смешалась со слюной, превратилась в тягучее тесто, которое я не могла проглотить. И мне стало невыносимо себя жалко. Единственное, что придавало сил, – воспоминание о голоске моего брата. Я пообещала, что найду его. А он пообещал найти меня. Кто-то из нас должен сдержать слово.

Меры предосторожности

Я думала об утраченном чаще, чем это следовало делать юной мыши. Эти мысли не шли у меня из головы. Я просыпалась от того, что во сне нашла братьев и сестер в гнезде мертвыми, окоченевшими. Мне снилось, как они пищат в кошачьей пасти, а потом умолкают навечно. Один раз во сне пришла мама: она рассказывала нам, как устроен этот мир, говорила мне ласковые слова. А потом исчезла в одно мгновение.

Сколько же вопросов я не успела ей задать! Страдала ли она? А мои братья и сестры? Они мучились? Оливия, моя сестренка, о чем она думала в последние секунды жизни? Спрашивала ли она, почему мы ее не спасаем? Я понимала, что в ее смерти нет моей вины, но времени на размышления было слишком много, поэтому я все больше и больше начинала винить себя. А она? Вдруг там, в другой жизни, она обижена на меня?

– Мамочка, мамочка… – прошептала я в ночную мглу. – Если ты слышишь меня, пожалуйста, расскажи Чарльзу Себастьяну, что я жива. И что мы обязательно найдем друг друга. Скажи, что я по-настоящему верю в него – как ты верила в меня. Как твой отец верил в тебя.

Я поежилась, стряхивая сомнения. Услышала меня мама или нет, мне стало легче только от того, что я проговорила нужные слова вслух на фоне шумного моря. Лучше бы мы так сильно не опекали Чарльза Себастьяна. Лучше бы я была самой обычной мышкой, которая легко забывает умерших сородичей, как у нас принято. Так было бы гораздо лучше. Но и поводов выжить у меня тогда было бы меньше.

Я резко открыла глаза. А если Чарльз Себастьян забудет меня? Ужасная мысль овладела мной, но быстро отступила. Он никогда меня не забудет. А я не забуду его. Никогда.

На шлюпке всегда бодрствовал кто-то из моряков, а иногда на вахте оставались двое: нужно было поворачивать изодранный парус, чтобы хоть как-то уловить ветер. Весло было одно и пользы приносило мало, а капитан начинал дико орать, если шлюпка отклонялась от указанного им курса. В очередной раз Тембе взялся чинить парус.

– Да свяжи ты эти лохмотья друг с другом, – посоветовала ему Лучия. – Хоть дальше рваться перестанет.

Ни иголки, ни нитки, чтобы нормально зашить ткань, у них не было. А я смотрела на лохмотья парусины и думала, как бы мне для гнезда пригодился хоть один маленький кусочек.

– Когда мы будем есть? – взвыл Танука.

Лучия приказала ему перестать ныть из-за сестры, поэтому он выбрал другой повод для тоски. Своим вопросом мальчишка нарушил все нормы приличия, потому что в такой компании он вообще не имел права открывать рот, пока к нему не обратятся.

Капитан, Лучия и Тембе одновременно повернулись к Тануке, одним только взглядом приказывая ему замолчать. Тот пристыженно сжался. Даже из своего укрытия я слышала, как у него урчит от голода живот. Мальчишка и так был худоват, а до конца путешествия совсем отощает. Он прижал ладонь к щеке – похоже, она опухла еще сильнее.

Капитан вглядывался то в море, то в какой-то прибор, который показывал, где мы находимся, как я думала.

– Сбились с курса! – рявкнул он так, что все вздрогнули, потом схватился за парус и принялся его поворачивать, попутно адресуя членам команды грязные ругательства.

Лучия и бровью не повела, только спросила:

– Сколько мы прошли, капитан?

– Пять морских миль. Максимум семь. Плетемся как черепахи.

Я не разбиралась в расстояниях, а вот Чарльз Себастьян хорошо их понимал, зато я слышала, как матрос на корабле сказал, что до Кингсленда восемьдесят миль. «Восемьдесят» казалось намного больше, чем «пять». Отсюда и нечего надеяться увидеть сушу. Вокруг только вода. А мы еле-еле двигаемся. Ну, или мне так кажется из моего ящика.

– Сегодня нам надо хоть что-то поесть, – шепотом сказала Лучия капитану.

Поразмыслив немного, капитан смягчился:

– Поваренок! Где список провианта? – рявкнул он Тануке.

– У меня нет… нет списка, – промямлил тот в ответ.

Капитан уставился на него:

– Ты вообще ничему у кока не научился?

– Карандаша нет…

– Реши проблему по-другому! – Капитан перешел на крик. – Чем мы располагаем? Заучи этот список!

Танука принялся перебирать запасы, называя вслух все, что видел съедобного. Пока он осматривал мой ящик, я сидела в дырке из-под сучка и не дышала. Затем он добрался до бочонка, открыл его и объявил:

– Солонина! Рассола сильно больше, чем мяса.

Капитан раздраженно выдохнул:

– Солонину не трогай пока. Возьми вяленую треску, выдели каждому пайку в квадратный дюйм. Выполняй!

Танука нагнулся к ящику, на котором до этого сидел, и достал оттуда треску. Когда он оторвал полоску вяленой рыбы, меня чуть не вырвало от запаха.

– Много! Подели пополам! – приказал капитан. И буркнул себе под нос: – Не можешь дюйм от мили отличить.

Дрожащими руками Танука разломил кусок надвое и обе половины отдал Лучии, которая очень бережно, будто драгоценность, передала их на дальний конец шлюпки. В тот момент, когда появилась рыба, Патронесса дала о себе знать. Истошно мяукнув, она перепрыгнула от матроса, сидевшего на скамье, к матросу, устроившемуся на полу: ее путь лежал к Тануке, который раньше частенько подкармливал ее объедками с камбуза.

– Я дам ей немного? – спросил он.

Моряки недовольно загудели.

– Ладно, ладно, – отступил Танука.

Пытаясь сесть на свободное место на скамье, он ударился и без того опухшей щекой, да так, что аж заморгал от неожиданности.

– Пошла вон! – зло крикнул он и наподдал кошке. – Это не тебе!

Патронесса предприняла вторую попытку добыть рыбу, и тогда Танука подхватил ее на руки и откинул еще дальше. Кошка подошла к капитану и принялась мяукать, тыкаясь носом в руку и выпрашивая тот крохотный кусочек трески, который у него был. Ругнувшись, капитан отстранил Патронессу и загородился локтем, пресекая все кошачьи попытки приблизиться.

С каким-то болезненным удовольствием я наблюдала, как люди гоняют облезлое рыжее чудовище. Ровно до того момента, пока кошка не посмотрела на меня. Сердце остановилось. Патронесса голодна, никто не делится с ней едой, а значит, я стану главным блюдом в ее меню, если не предложу ей что-то взамен себя. Поэтому ночью, когда моряки рядом с моим убежищем уснули, а Патронесса перестала жалобно мяукать и улеглась на куске брезента, я принялась самостоятельно изучать запасы.

Мешок с сухими галетами. Быстро вытащив одну штуку, я перенесла ее в свой ящик и с удовольствием дала волю зубам. Только вряд ли кошка уже дошла до состояния, когда предпочтет каменную галету сочной мягкой мышке. Так что выбирать надо из кофе, мешка муки, ящика с вяленой треской и бочки с солониной. Прижавшись к бочонку с мясом ухом, я слушала, как внутри плещется жидкость. На каждой волне она тяжело переливалась. Будь рядом Чарльз Себастьян, он бы уже пустился в бесконечные рассуждения о том, что надо избавиться от части рассола и тогда лодка не будет черпать бортами воду. Конечно, Танука, помощник кока, должен был додуматься до этой очевидной вещи, но я слабо верила, что он вообще способен думать.

Нет, таскать мясо для кошки нельзя: моряки все равно меня поймают, когда запасы подойдут к концу. Так что выбор пал на треску. Но на ящике с треской покоились вонючие сапоги Тануки. А внутри сапог он шевелил пальцами. На мое счастье, мальчишка уснул, закрыв рукой глаза, поэтому момент был подходящий.

Кошка наполовину опустила веки, положила морду на лапы и дремала. Мой выход. Протиснувшись между досок ящика, я осторожно двинулась к припасам, сложенным на носу. Нижний угол ящика под ногами Тануки быт отбит: дырочка как раз размером с поломанную ложку, которой я носила воду. Подходящее отверстие.

Когда я проникла внутрь, нос обжег едкий запах вяленой рыбы. Я прогрызла малюсенькую дырочку в промасленной бумаге – совсем малюсенькую, чтобы Танука ее не заметил. Это было главное правило выживания в кладовке, которому меня научила мама. А потом оторвала кусочек рыбы и вытащила его из-под бумаги.

Танука заворочался, дернул ногой – сапог стукнулся рядом с моей головой, и я чуть не выронила добычу. А когда мальчишка угомонился, я двинулась дальше, выглянула через щель в ящике. Треска тошнотворно пахла, и я знала, что еще долго буду ощущать во рту мерзкий рыбный привкус. Он напоминал мне о море, которое я ненавидела. И что маме в нем нравилось? Этого мне не понять. Но я ведь не видела ничего другого: может, суша еще хуже. Но разве суша может подняться волной и поглотить твою маму?

Я выталкивала кусок рыбы наружу, пока он не шлепнулся глухо на дно лодки, затем спустилась к нему и подобрала. Добычу я отнесла в свой ящик и спрятала так, чтобы Патронесса не сумела найти, – под мешок с мукой. А потом я отправилась за новой порцией.

К утру рыбы у меня было столько, что впору собственную лавку открывать. Я не забыла вернуться и как можно лучше замаскировать дырку в промасленной бумаге. К тому времени как моряки стали просыпаться, я готова была уснуть. Но прежде я выбросила маленький кусок трески рядом со своим убежищем: чтобы люди его не заметили, а Патронесса заметила обязательно. Не успел меня сморить сон, кошка уже была тут как тут, обнюхивала воздух.

– Не трогай меня, а я буду тебя кормить, – дрожащим голосом пропищала я, хотя в укрытии мне было нечего бояться.

Не знаю, поняла ли она меня. Я сильно устала. Но когда я проснулась, не было ни куска рыбы, ни Патронессы.

Сосуществование

Возможно, шум поднялся из-за исчезновения кошки. Она могла свалиться за борт – меня бы это устроило, но вряд ли стоило надеяться на такой подарок судьбы. Или же она нашла себе новое убежище. Мама всегда говорила, что кошки как вода и могут просочиться куда угодно. Они в этом похожи на нас, мышей, и протискиваются в такие места, что никогда не подумаешь. Прежде чем вылезти из своей норки, я внимательно оглядела окрестности, даже всмотрелась в темный угол носа шлюпки позади себя. Но никого не увидела.

Тогда я немного высунула мордочку и тут же заметила над головой движение пушистого рыжего хвоста. Патронесса распласталась на ящике и наблюдала за мной через щели в досках. У меня сперло дыхание, когда она сунула грязную лапу в щель. Выпуская и пряча когти, она будто показывала, как схватит меня.

Убедившись, что до меня Патронесса не дотянется, я направилась к своему тайнику. Надо, чтобы кошка видела, как я даю ей еду. Зачем? Я рассуждала так: когда кормишь другого, ощущаешь свою власть над ним. Еда начинает ассоциироваться с тем, кто ее дает. И я надеялась, что кошка уловит эту связь. План должен сработать, а мне надо приложить все усилия для его реализации. Надо показать Патронессе, кто здесь главный.

Так что, взяв малюсенький кусок трески, я помахала им у нее перед носом. Пригласила ее, подразнила. Мерзкая рыба оставляла на языке противный вкус, но от нее сейчас зависела моя жизнь. Взбежав по стенке ящика, просунула рыбу в щель, чтобы Патронесса сумела ее подцепить, и быстро отскочила подальше.

– Если ты меня съешь, то полдня будешь сыта. А если оставишь в живых, то я дам тебе еще. Обещаю, я помогу тебе не умереть с голоду.

Патронесса потянулась мордой к рыбе, понюхала ее, лизнула. Схватила кусочек острыми зубами. У нее, как и у Тануки, нескольких зубов не хватало, но оставшимися вполне можно было загрызть мышь. Я вспомнила Оливию и поежилась. Пожевав рыбу, кошка проглотила ее и принялась обнюхивать ящик: она хотела еще.

И я принесла второй кусок. Она кинулась к нему, обдала меня горячим дыханием. Я буквально выплюнула рыбу ей в морду.

– Я кормлю тебя! – произнесла я строго. – Я… я твоя мама! – Сама мысль об этом заставила меня поморщиться. – Я нужна тебе больше, чем люди. Они не станут кормить тебя, а я стану. Умру я – умрешь и ты.

Кошка не ответила. Неужели я просчиталась? Поняла ли она меня вообще? Мыши вообще-то никогда раньше не пытались разговаривать с котами. В нашем общении слова оказывались лишними. Я прикидывалась взрослой и суровой, потому что выбора у меня не было. Вокруг море, рядом два врага. Только такое поведение позволит мне выжить в замкнутом пространстве. Тануку вывести из игры будет не просто, так что кошка – единственный вариант.

Больше Патронесса не отходила от моего ящика – только пару раз отлучилась размять лапы и поклянчить у моряков вяленую говядину, которую капитан сегодня разрешил понемногу раздать. Я же оберегала свой тайник. И кошка пока меня не трогала. Но это пока.

Меня одолевали сомнения. Не слишком ли нагло я себя повела? Вдруг я ее разозлила? Может, она намеренно дает мне иллюзию безопасности и готовит расплату? В голове звучали мамины слова и не давали уснуть: «Нужно, чтобы всего одна мышь верила в тебя…»

Без движения

Чарльз Себастьян не погиб от кошачьих когтей. В бухте каната он выгрыз себе норку и сидел там, а в голове у него постоянно звучал скрип покачивающегося на волнах корабля. Потом появился человек, огромные руки схватили бухту, огромные ноги чуть не растоптали Чарльза Себастьяна. Он снова лишился дома. И поэтому просто забился в самый темный угол под трапом.

Время шло, но Чарльз Себастьян будто не замечал этого. С тех пор как Клариссу бросили на шлюпку, сменилось несколько дней и ночей. Он страшно проголодался, но из еды у него была только соль на носу. Весь день он провел в грязном углу: засыпал, просыпался, снова засыпал. В какой-то момент ему показалось, что он окаменеет от неподвижности, если еще хоть мгновение просидит на месте. Или нет, лучше он превратится в привидение и будет пугать врагов. Берегитесь!

Но смелым Чарльз Себастьян был лишь в своих фантазиях. Голову его заполняли цифры. По скольким ступенькам он взбежал наверх, когда за ним погналась Патронесса? Сколько раз успеет стукнуть его сердце, пока он перебежит всю палубу? А какой она длины? Чарльз Себастьян мог рассчитать расстояние, но понятия не имел, в какую сторону бежать. Если бы рядом была Кларисса! Она бы разделила с ним бремя забот по возвращению домой. Ведь она знает ответы на все вопросы! А сколько ударов сердца разделяет их сейчас?

Вокруг Чарльза Себастьяна царила пустота. Ему так не хватало дребезжания тарелок на камбузе, шороха кофейных зерен, пересыпающихся в мешке при каждом крене корабля. Не хватало сладковатого аромата подгнивших апельсинов. Но и мысль о том, что он будет бесконечно долго искать кладовку лишь для того, чтобы обнаружить, как там пусто без любимой семьи, была мучительна.

Чарльз Себастьян тихонько сидел в своем углу. На верхней площадке трапа остановились два моряка и начали перешептываться.

– Они нас будут искать.

– Кто?

– Сам знаешь кто. Те, со шлюпки.

Сказав это, матрос опасливо оглянулся.

– Э-э… Когда?

– После того, как мы ссадим на берег сторонников капитана, а они избавятся от сам знаешь кого и от остальных.

– Сам знаешь кого?

Тот, который был поумнее, вздохнул и перестал говорить загадками:

– Я о капитане, идиот! И о его сторонниках.

– А-а… Так мы встретимся на острове?

– Тихо! Помолчи.

И они разошлись, будто и не разговаривали вовсе.

Чарльз Себастьян заинтересованно вытянул мордочку. Разговор был полон загадок, но кое-что ему запало в голову и казалось очень важным. О ком же они говорили? Раньше он видел, что все просто и логично: бунтовщики остались на судне, сторонники капитана уплыли на шлюпке. А теперь получается, что на борту есть люди, верные капитану. А в шлюпке вместе с Клариссой люди, взявшие сторону бунтовщиков. И как только бунтовщики избавятся от верных капитану людей, они воссоединятся с такими же бунтовщиками, которые приплывут на шлюпке на какой-то остров. Так что если Кларисса сумеет выжить и будет внимательна, тогда… Тогда есть шанс, что они оба прибудут в одну точку.

Схема казалась слишком сложной. Шансов, что она сработает, было не так уж и много. Но вероятность вновь увидеть Клариссу возросла: теперь она равнялась не нулю, а была чуть-чуть выше, как считал Чарльз Себастьян. А значит, сдаваться нельзя! Кое-как заставив себя шевелить затекшими от долгой неподвижности лапками, Чарльз Себастьян возвращался к жизни. И первым делом он двинулся на верхнюю палубу.

Солнечные лучи коснулись спины Чарльза Себастьяна, согревая, оживляя. Он никогда не проводил много времени на солнце, предпочитая темноту, так как она не казалась ему враждебной. Но сейчас жара окутала его как теплое одеяло. Он шел туда, где на него напала Патронесса. Где-то в глубине души он надеялся, что вот сейчас кошка выпрыгнет и прекратит его несчастное существование. Но затем в голове смутно всплыла гибель Оливии. Такая смерть не будет быстрой и легкой. Может, вернуться под трап? А если он неправильно понял разговор двух матросов?

Лавируя между тяжелыми сапогами, Чарльз Себастьян мчался на кватердек. Состарившаяся, заветренная древесина бизань-мачты манила его как добрый надежный друг, и Чарльз Себастьян не стал сопротивляться зову. Он взобрался достаточно высоко, чтобы заглянуть за ограждение борта. В такой дали любой предмет походил бы на невнятное пятно, но даже пятна там не было – одни волны. Чарльз Себастьян обежал мачту по окружности, внимательно всматриваясь в горизонт со всех сторон. Но ничего не увидел.

Тоска, сидевшая глубоко внутри, захлестнула его, стала рваться наружу удушливым кашлем. Неужели его надежды напрасны? Он так и сидел на мачте, переводя дух, смотрел на море, и вдруг ему вспомнилась мама. И последние слова, которые она успела произнести до того, как ее смыло волной. Он хранил эти слова у самого сердца, даже Клариссе не говорил, потому что произнести их вслух казалось невыносимо тяжело. «Держитесь друг друга, мои фасолинки. Не упускайте друг друга из виду, не упускайте друг друга из мыслей. Даже когда меня не станет. – Мама ненадолго замолчала. Они как раз вышли на палубу. – Я хочу рассказать тебе историю о своем отце…» И тут хлынула волна.

Глаза Чарльза Себастьяна наполнились слезами – наверное, ветер или яркое солнце. А может, воспоминания. Сейчас они с Клариссой не могут видеть друг друга. Но мама сказала, что можно держать другого в мыслях. Так и надо делать. Он прислонился лбом к мачте, ощутил, какую она излучает мощь и непоколебимость. Да, так и надо делать.

Вскоре Чарльз Себастьян спустился на палубу: ему очень хотелось есть и пить. Кладовка превратилась в призрачное воспоминание, как будто без Клариссы и вовсе перестала существовать. Настало время искать новый дом.

Пробегая мимо клетки, Чарльз Себастьян заметил, что девчонка все еще сидит внутри: руки связаны, ноги закованы в цепи. Даже позу она почти не изменила, хотя прошло уже несколько дней с их первой встречи. Звякающие из-за качки цепи напомнили Чарльзу Себастьяну о камбузе, где звенела кухонная утварь – эти звуки его очень успокаивали, хотя мальчишка, помощник кока, внушал ужас. Рядом с девчонкой стояла миска с какой-то похлебкой, запах которой абсолютно не вызывал аппетита, а вот галета и чашка заинтересовали Чарльза Себастьяна.

Подавив накатившую от голода тошноту, он с новым приливом энергии бросился в клетку, пробежал за спиной у пленницы и выскочил перед ней, посмотрел. Глаза девочки были закрыты.

Чарльз Себастьян попробовал представить, как бы поступила Кларисса. Она ведь была самой благоразумной мышью на свете, всегда изобретала что-то новое, например придумала носить ему воду в сломанной ложке, потому что он боялся выходить из кладовки. Он рассматривал цепи. Кларисса бы уже давно отметила, что они крепкие и короткие, а значит, не пустят девчонку далеко. А руки связаны веревкой… Чарльз Себастьян закрыл глаза и попробовал мыслить так, как сестра. Если галета начнет исчезать из зоны досягаемости девчонки, то она не сможет ничего сделать, кроме как закричать на виновную в этом мышь. Крик – это неприятно, но не смертельно.

Чарльз Себастьян просчитал в голове расстояние, которое надо преодолеть, чтобы пленница его не достала, и то, сколько ему понадобится времени. На трясущихся лапках мышонок двинулся к цели. Из приоткрытого рта капала слюна. Медленно-премедленно он подобрался к галете, вонзил коготок в неровный край и потянул добычу к себе. Галета упала с края тарелки, глухо ударилась о палубу. Чарльз Себастьян замер. Но пленница даже не открыла глаза.

Снова вонзив коготок в галету – теперь уже понадежнее, он попятился, увлекая ее за собой. Остановился на мгновение и отгрыз кусочек – а вдруг план сорвется? И потащил галету дальше на подветренную сторону клетки, там забился в уголок, прислонился спиной к стене, отдышался и бросился к жестяной кружке. Понюхав содержимое, он понял, что там не вода. Запах был кислый – так же разило вечерами от потных матросов. Чарльз Себастьян присел на задние лапки и подался вперед, коснулся лапкой края чашки и… она перевернулась – от этого звука девчонка проснулась. Он быстро сделал несколько глотков, пока вся жидкость не впиталась в палубные доски, и отскочил в свой угол.

– Эй! – Девчонка выпрямила спину и попыталась увидеть, куда спрятался мышонок. – Что это ты себе позволяешь? – Она быстро подняла кружку в надежде, что на дне осталось хоть немного жидкости. – А где моя галета?

На вкус жидкость напоминала грязь. У мышонка все поплыло перед глазами. С ним что-то происходило. Он сел, скосил глаза на галету, зажатую в передних лапках, и вцепился в нее зубами. Больше не существовало пленницы, не существовало печалей – остался только дикий аппетит, завладевший Чарльзом Себастьяном.

Девчонка растерянно смотрела, как похититель уничтожает ее паек. Замахнулась в его сторону, но все равно не достала.

– Ты тоже попадешь на цепь, если будешь так себя вести! Зачем было грог на палубу выливать, а, наглая мышь? – Она брезгливо сморщила нос и отодвинулась от разрастающейся лужи. – И штаны все мокрые.

Чарльз Себастьян тихонько чавкал – веки полуприкрыты, весь слух обращен только на звук, с которым он сам грызет галету. Поэтому он не заметил, что на палубу вышла курица в поисках человека, который бы ее покормил.

Но когда раздалась тяжелая поступь матросских сапог, курица, захлопав крыльями, скрылась за углом. От резкого звука Чарльз Себастьян открыл глаза – и оцепенел. В клетку зашел один из тех двух матросов, разговор которых он подслушал раньше. Он нагнулся за миской с кружкой и попутно шепнул девчонке:

– Мы сделаем остановку и ссадим на сушу всех сторонников капитана, которые не влезли в шлюпку.

– И меня? – решительно спросила она.

– Тебя нет. Ты слишком много знаешь, и мистера Томаса это приводит в бешенство. Так что не жди снисхождения в свой адрес. Это я тебе точно говорю.

– Я ничего не знаю! – крикнула пленница. – Я не слушала ваши глупые планы. Я… я просто пряталась. Потому что мне было страшно!

Говорила она так, что становилось ясно: врет. Матрос ухмыльнулся:

– Ты поплывешь с нами до самого конца.

– А мой брат? – Она собрала во рту слюну, харкнула в матроса и попала на сапог. – Чудовища! Вы чудовища!

– Эй, ты! – Моряк злобно стукнул по брусьям решетки, но затем, похоже, сжалился над девочкой. Вытерев плевок о штанину на другой ноге и отступив на шаг назад, сказал: – Ну смотри, шансы такие. Если он выживет в этом гробу, который теперь качается на волнах, то вернется на сушу и там вместе с капитаном станет свидетельствовать против нас. А зачем нам, чтоб ты им помогала? – Помолчал. – К тому времени мы будем очень далеко.

Ушки на макушке

Надо было внимательнее прислушиваться к разговорам. Не то чтобы мыши не понимали человеческую речь – просто люди болтают без перерыва, звук становится однообразным, пронзительным, как будто орет чайка, которая кружит над матросом и пытается вырвать у него из руки кусок мяса. В кладовке мы с Чарльзом Себастьяном постоянно слышали гул голосов, но почти никогда не вслушивались. А вот когда прозвучало слово «бунт», хоть и шепотом, мы его заметили. Потому что как раз тогда слушали, о чем болтает экипаж.

Мы с Чарльзом Себастьяном долго и с удовольствием обсуждали, что же значит это слово. Спорили о его точном значении, и, я почти уверена, он его сейчас понимает иначе, потому что мы оказались в разных обстоятельствах. Для него оно значит жизнь без капитана на борту, а для меня – мучительное пребывание с капитаном в одной шлюпке. Но для обоих значение слова «бунт» заключается в том, что мы разлучены на неопределенный срок или навсегда.

– Расскажи о своей сестре, – попросила ночью Лучия Тануку, когда они оба остались на вахте.

– Она моя сводная сестра, – еле слышно ответил он. – Я в ответе за нее.

– Почему ты? А где ее родители?

– Оба служат офицерами на других судах. Судно нашей мамы пропало в море. Судно отца Бенеллун, моего отчима, должно было прибыть в порт за неделю до того, как «Шарлотта» подняла паруса.

– Но не прибыло?

– Не прибыло. – Мальчик покачал головой, будто показывая, как жалеет обо всех до единого решениях, принятых с того момента. – Ее отец должен был вернуться домой и оставаться с ней на берегу, а я заступить в первый раз на службу. Но судно не появилось в порту. Откуда мне было знать: опаздывает оно или пропало, как пропало судно нашей мамы? Оставить Бенеллун одну дома я не мог, поэтому взял ее с собой. Ее манила морская служба, – убедительно сказал Танука. – И на борту она драила палубу, убирала… – Мальчик умолк, зло посмотрел на капитана. – А теперь… – Он застыл на полуслове, взялся ладонью за распухшую щеку. – Говорить больно, – буркнул он и отвернулся. – Плоховато мне.

– Я надеюсь, вы встретитесь однажды, – мрачно проговорила Лучия, потому что сама не верила в такой исход. – И давай-ка утром посмотрим, что там с твоей щекой.

Дни сменяли друг друга. Стало невыносимо слушать постоянное и непрерывное нытье Тануки. Конечно, я его жалела, потому что мы оказались в похожем положении. Но наступает момент, когда никакое сочувствие не в состоянии перебить отвращение к нытику. Для меня Танука стал крикливой надоедливой чайкой, из-за которой мне приходилось отключать голоса всех остальных моряков, а ведь я должна была слышать каждое слово! А еще все эти дни массу проблем мне доставлял рыжий шерстяной шар. Я будто бегала по огромному камбузу, где приходится уворачиваться от острых ножей и тяжелых молотков для мяса. Передо мной стояла сложная задача, от выполнения которой отвлекала необходимость смотреть вверх, потому что смерть – это вам не шутки.

Наблюдая за Танукой, я пришла к выводу, что на человека и мышь боль действует по-разному. Мышь все силы бросает на то, чтобы поправиться. Мальчик же сконцентрировался на том, чтобы всех раздражать. Половину времени он просто ныл и стонал, но никаких слов не произносил – так что понятно, почему я не обращала внимания. Надо сказать, что его лицо от солнца с каждым днем становилось все краснее, покрывалось волдырями, кожа трескалась и кровоточила. А щеку разнесло раза в два. Тануке становилось все хуже и хуже, выздоровлением даже не пахло. И это вызывало тревогу. Тембе соорудил мальчишке компресс из муки, бесценной воды и куска собственной рубашки, чтобы вытянуть из щеки инфекцию и немного приглушить боль. Но, кажется, средство не помогало.

Однако, когда Танука засунул компресс в рот, а меховая зверюга впала в задумчивость и прикидывала, чем бы заняться, у меня появилось больше возможностей. И вот тогда-то я наконец смогла нормально вслушиваться в происходящее.

Капитан явно стал орать громче и злее, чем в начале нашего путешествия. И первые слова, которые я осознала, были такими:

– У нас закончилась вода.

Вторые:

– Кто-то украл кусок трески.

После двух этих фраз повисло гробовое молчание. Мрачные лица моряков исказила злоба, будто по ним прошлась невидимая ладонь, сложив лица в жуткие гримасы. И началась драка, из-за которой наша шлюпка оказалась в большей опасности, чем когда-либо.

Лучия, еще ночью искренне жалевшая мальчишку, вся обратилась в гнев.

– Это же ты смотрел за припасами! – обвинительно крикнула она, указывая на Тануку пальцем.

– Да, ты! – повторил за ней Тембе, и, судя по выражению лица, он жалел, что поддерживал мальчишку. Впервые я заметила, что рубаха на Тембе вся изодрана и на груди, и со спины, точно Патронесса-великанша отделала его когтистыми лапами. Но сквозь прорехи выглядывали воспаленные гнойные раны, причиной которых не могла быть ни одна кошка, даже самая дикая. – Это он вор!

– Не я… – выдавил из себя Танука. Он выплюнул изо рта компресс и попытался сесть. – Я жевать не могу.

– Молчать! – гаркнул капитан, встав на ноги.

По лбу у него струился пот, а лицо из просто красного стало багровым – такого я еще не видела. На носу, где слезла кожа, образовались жуткие язвы, губы почернели и потрескались. Стопы, еще в начале нашего плавания на шлюпке абсолютно белые, обгорели до огненно-красного цвета и покрылись волдырями.

– Тот, кто украл еду, должен признаться и понести наказание. Или я буду сбрасывать вас за борт на корм акулам одного за одним.

Повисла мертвая тишина. Было ясно: капитан не шутит. И моряки стали обвинять друг друга. Поднялся общий гвалт. Одни умоляли вора сознаться, чтобы спасти остальных. Другие показывали пальцем на своих соседей и бросали глупые обвинения:

– Он! Это он. Он ближе всех сидел к ящику с припасами.

– Это она! Она на нос шастала ночью.

Я не могла пошевелиться, так и сидела не моргая. Из-за того, что я наворовала трески, пострадает невиновный. И в этот момент у меня перед глазами махнул кошачий хвост. Я выползла из угла и посмотрела на Патронессу.

Она ухмылялась, если это подходящее слово. Ее веселил возникший хаос. И она не сводила с меня глаз. А когда потасовка переросла в безумие, раздался зычный крик капитана. Через мгновение два матроса подхватили Тануку и с воплем швырнули за борт. Нас обдало брызгами, и Патронесса метнулась на нос, забилась там под доску на случай, если последуют еще брызги.

Неужели они дадут мальчишке утонуть? В горле у меня встал ком. Я презирала Тануку за нытье, но не хотела, чтобы он заплатил жизнью за украденную мной рыбу. И не хотела, чтобы сводная сестра больше никогда его не увидела. Получается, я виновата в убийстве? Если так, то я явно свернула не туда на дороге жизни. Чувства переполнили меня, и мне захотелось сознаться.

Но ведь люди не поймут моего признания. И не поверят: ни одна уважающая себя мышь не станет подвергать свою жизнь опасности из-за куска вяленой трески, если речь не идет о лютейшем голоде. Я натерпелась ужаса, пока таскала эту вонючую рыбу в свой тайник! Но! Может, моряки додумаются свалить вину на кошку. Ее-то жизнь меня абсолютно не волнует.

Я постаралась рассмотреть, что происходит.

– Прости, Танука! – шепнула сама себе, когда всплески стали тише.

И в этот же момент на шлюпке поднялся ропот недовольства. Моряки стали кричать на капитана, шум оглушал. Так нельзя поступать! Тануку надо было судить по морским законам! Вот что я смогла разобрать.

Лучия бросила за борт веревку с петлей на конце. Она зацепила ею Тануку, который уже начал захлебываться. Тембе помог втащить мальчишку в шлюпку. Хватая ртом воздух, тот скрючился на дне, наполовину головой в грязной луже. Я смотрела со смесью ужаса и интереса, пытаясь понять природу подобной жестокости. Они с самого начала планировали спасти его в последнюю минуту? Невозможно понять людей, понять, как они причиняют друг другу столь сильную боль, чтобы проучить. Их разговоры слишком часто переходят в скандалы и драки. Мыши себя ведут по-другому. Когда твоему виду ежесекундно грозит гибель в пасти или когтях страшного хищника, ты учишься экономить силы, чтобы уцелеть.

Лучия с одним из матросов склонились к Тануке, а остальные в это время орали, но капитана их недовольство мало заботило. Кто-то обвинял его в жестокости, кто-то взял его сторону, а мне показалось, что назревает еще один бунт. Пока все ругались, не замечая ничего вокруг, я выползла из норки и подобралась к щели в стенке ящика, чтобы рассмотреть происходящее. В следующее мгновение шерсть у меня на спине встала дыбом, потому что ее коснулся кошачий ус. Отпрыгнув, я медленно обернулась: кошка устроилась на носу, прямо надо мной, совсем рядом.

Патронесса придвинула ко мне голову. Я оцепенела.

– Самое время, – проурчала она мне на ухо, – прекрасное время, чтобы принести еще рыбки.

На краю гибели

– Не такая и ужасная идея, – осторожно произнесла я, когда смогла сделать вдох, отойдя от потрясения: со мной разговаривает Патронесса! Но сама возможность попробовать украсть еще трески заставляла меня нервничать. Я выбежала на открытое пространство, и, казалось, мой страх можно было пощупать. Но Патронесса не погналась за мной. И это означало мою первую победу с того самого момента, как случился бунт.

Из-за соли очень хотелось пить, жажда становилась мучительной. Победы быстро меркнут на фоне отсутствия пресной воды.

– Здесь нет мышей, кроме тебя, – заключила Патронесса, когда я вернулась с добычей. Голос ее звучал зловеще.

– И здесь нет кошек, кроме тебя, – парировала я, вкладывая вызов в каждое слово.

– Не вышло с твоим братом.

Она выкинула вверх заднюю лапу, и я почти бросилась прочь, но Патронесса просто принялась вылизывать шерсть и выкусывать грязь с подушечек пальцев.

Мой брат…

– Что? Что с ним случилось?

– Меня схватил офицер, прежде чем я успела сцапать этого мышонка. И кинул в шлюпку, точно я мешок с мукой.

Я сглотнула слюну, безумная радость и ужас боролись во мне. А еще нужно было ответить так, чтобы она не поняла, как невыносимо я ее боюсь. Я должна доказать, что я та самая супермышь, которой и пытаюсь себе казаться.

– Не сомневаюсь, что ты приземлилась на лапы, – съязвила я, медленно отступая к укрытию.

Патронесса нашла клок свалявшейся шерсти между пальцами и вырвала его.

– Бесспор-р-рно, – промурчала она.

Спор на шлюпке улегся. Следующий день выдался безоблачным. И у нас не было ни капли воды. Моряки обугливались под безжалостно палящим солнцем. Тембе скрючился на дне шлюпки, задрав рубаху на голову, чтобы защитить лицо. Лучия разорвала пустой мешок по шву и накинула его на голову и плечи Тануки. И, казалось, только одного капитана совершенно не беспокоят превращающиеся в открытые раны солнечные ожоги.

Патронесса приходила и уходила. Меня она не трогала, но ее отвратительная лживая кошачья натура никуда не делась. В полдень солнце раскалило стенки моего ящика, я, задыхаясь, заживо поджаривалась внутри. А сверху свисал кошачий хвост. Патронесса устроилась на моем ящике, в тени угловой лавки. Но через некоторое время и она, держась борта, перебралась на корму.

В этот раз я внимательно проследила, куда именно она прячется. Невероятно, но она встала на задние лапы и полностью исчезла под бимсом – поперечиной, которую со своего места я рассмотреть не могла. На нее никто не обращал внимания: явное преимущество кошачьей породы. Представляю, какой бы поднялся шум, проделай я то же самое. Кошка появилась спустя совсем короткое время – с мокрыми усами и мокрым носом! В каплях влаги играли солнечные лучи. У меня язык опух только от одного этого зрелища. Осторожно, украдкой, она вернулась к моему ящику. Я уже хотела было спрятаться в норку, как она прижалась зловонной мордой к крышке ящика, да так, чтобы не коснуться ее усами.

– Быстр-р-рее, – не разжимая зубов, прорычала она.

Я растерялась, потому что не сразу поняла, что задумала кошка. И вдруг пришло осознание: она же принесла мне воду! Несколько крошечных капель на усах.

– Я… я… – только и сумела произнести я от нахлынувших эмоций.

Но неужели она и правда думает, что я готова оказаться настолько близко к ее зубищам? А вдруг это морская вода? Я сделала робкий шажок, потом еще один. Хотелось вести себя как раньше, демонстрируя, кто из нас главный. Хотелось показать, какая я крутая, хоть мое бесстрашие и было напускным.

Мы были извечными врагами, но что-то изменилось, когда моряки отказались выделить кошке пайку. Что-то изменилось, когда они обвинили Тануку в воровстве. Когда они так орали и дрались, что полностью утратили контроль над собой. А после того, как капитан приказал бросить поваренка на корм акулам, эти изменения стали еще ощутимее.

Патронесса оказалась умна. Чарльз Себастьян, будь он рядом, сразу бы это понял. А я начала осознавать только сейчас. Кошка больше не считала капитана своим хозяином. Она перестала повиноваться ему, когда случился бунт. Перестала служить ему, когда ей отказались выделить паек. А ведь кошка – живое существо, ей нужны еда и вода, поэтому теперь они с капитаном превратились во врагов. На этой шлюпке все были врагами друг другу.

Горькая правда состояла в том, что никто не хотел кормить кошку, отрывая от себя еду. Патронесса была животным, поэтому ее интересы ничего не значили по сравнению с интересами людей. Ее жалобы никто не слышал, ее голод никто не замечал, и ее страдания были ничтожны по сравнению со страданиями людей.

И кошке пришлось взять мою сторону.

При такой острой нехватке еды и воды, при том, что суша еще не появилась на горизонте, до трагической развязки оставалось недолго. Патронесса нуждалась в союзнике, который будет блюсти ее интересы. В невидимом союзнике. А без воды наше плавание могло закончиться гораздо раньше, чем кто-либо мог предположить.

Я по-прежнему была беспомощной мышкой, а она хитрой кошкой, так что я ей не доверяла и вряд ли когда-либо стану. Мы не объявляли перемирия. Но, как бы я ни старалась, воспроизвести вчерашнюю браваду мне не удалось. Как же мне хотелось ощутить на языке те несколько капель воды, которые она принесла! Лапки предательски дрожали.

– Я боюсь тебя, – шепнула я, раскрывая карты, переставая притворяться супермышью. А что еще оставалось делать?

Патронесса сжала губы, пряча зубы. Хвост она обернула вокруг бедра и не двигала им. Уши стояли на макушке – я восприняла это как знак того, что она ведет честную игру. Глаза кошка прикрыла и подалась вперед. Она принимала мой страх.

А я приняла ее дар. Капли падали на язык, стекали в горло.

Когда я отошла на безопасное расстояние, кошка рассказала, что это дождевая вода, скопившаяся в поперечине на носу шлюпки. Через щель дождь залился внутрь, образовалась лужица. В тот день она еще трижды приносила мне воду, пока я не утолила жажду.

– Спасибо, – поблагодарила я.

В ответ Патронесса недобро прищурилась, будто злилась на себя за добрый поступок.

Той ночью я отважилась вылезти из укрытия и полюбоваться звездным небом. Было тихо, только волны бились о борта шлюпки, а два вахтенных у паруса вели тихий разговор. Где-то там, далеко, под тем же небесным куполом покачивалась на волнах «Шарлотта», а на ее борту – Чарльз Себастьян. И если вдруг он сейчас тоже выбрался наружу, то, наверное, мы смотрим на одни и те же звезды. От этой мысли мне показалось, что брат стал ближе. Что мы связаны. И только небо разделяет нас.

Как же сильно я по нему скучала! Конечно, кое-каким утешением стало то, что в этой шлюпке я больше не один на один с бескрайним миром. Что у меня есть союзник, если я вправе так сказать. Нельзя забывать, что кошка сожрала мою сестру Оливию, что она охотилась на Чарльза Себастьяна, но и думать об этом лишний раз не хотелось.

А мой брат? Как он, нашел себе союзника или борется в одиночку?

Кошмарное нападение

Остатки добычи – так ловко похищенной галеты – Чарльз Себастьян спрятал в щель между палубными досками позади клетки с девчонкой. Он еще вернется и доест свои запасы. Теперь нужно было утолить жажду. Чарльза Себастьяна наполняла уверенность в своих силах: то ли от того, что он похитил последнюю еду у своего врага прямо при дневном свете, то ли из-за выпитого грога. Но невидимая портупея, сковавшая его грудь и не дававшая дышать, лопнула. Он посмотрел на пленницу – она наблюдала за ним. И Чарльз Себастьян гордо вскинул мордочку. Впервые он испытывал такое захватывающее чувство: сидеть совсем рядом с человеком, который не может его схватить.

– Расхрабрились мышки – пленнице скоро крышка… – пробормотала девчонка и вздохнула. – Я скучаю по школе. И по родителям. Зачем я только их оставила? – Помолчав немного, она опустила глаза на Чарльза Себастьяна. – Вас тут целая семья? Или это снова ты? Ты вроде… – поморщила нос, – …поменьше.

Чарльз Себастьян не совсем понимал, о чем она говорит. Может, она видела Клариссу или их маму, или еще какую-то мышь?

– Поменьше, чем кто? – раздуваясь от собственной смелости, пропищал он.

Но пленница уже отвернулась. Бормоча себе под нос стишок про мышек, она водила пальцем по палубе, будто записывала его. Чарльз Себастьян тем временем обдумывал маршрут, который уже один раз проделал: из клетки вдоль стены к домику, где живут куры. Удастся ли ему раздобыть у них воды? Надо хорошо спрятаться, и он все увидит. Если на него бросится Куркума или курица, он всегда успеет вскарабкаться повыше на стену.

Возле борта несколько матросов укладывали канаты на палубе, но мышонка не замечали. Однако не успел Чарльз Себастьян сделать и шага, как его накрыла гигантская тень. Он в ужасе распластался на палубе.

– Альбатрос, – задумчиво произнес один из матросов, глядя с прищуром на верхушку бизань-мачты, где устроилась птица. – Он приносит везение.

Чарльз Себастьян понятия не имел, хищник альбатрос или нет, но вроде птица не обращала на него внимания. Так что да, она принесла удачу. Поглядывая вверх, Чарльз Себастьян выбежал из клетки и помчался к курятнику. Сразу за углом он остановился. Все вокруг казалось каким-то невероятно большим. К матросам подошел офицер: они показывали друг другу птицу. Ее появление стало целым событием.

– Что скажете, мистер Томас? Альбатрос к нам пожаловал.

Это был тот самый мистер Томас, главный зачинщик бунта, из-за которого капитана бросили в шлюпку.

– Эй, выпустите меня отсюда! Я не делала ничего плохого! – выкрикнула Бенеллун новому капитану.

– Смолкни, хитрая змеюка! И больше в мой адрес свой рот не открывай! – огрызнулся мистер Томас.

– Вы же оставили меня под открытым небом. Это опасно для меня.

– Опасно? А чего ты решила, что нас волнует твоя безопасность, после всего, что ты натворила? – в голос захохотал мистер Томас.

В глазах Бенеллун играло бешенство. Матросы опасливо переглянулись.

– И вообще, принцесска, у тебя есть тень и прекрасное звездное небо по ночам. Свежий воздух, согласись, получше будет, чем сидеть в карцере со всякими подозрительными типами. – Он помолчал, рассматривая альбатроса. – Набирайся опыта, учись не совать нос в дела офицеров.

– Вы зря наказываете меня так сурово, я ведь не слышала вашего разговора, как вы думаете. – Помолчала. – А может, и слышала! И тогда вас повесят!

Мистера Томаса передернуло.

– Ты б думала головой, прежде чем рот открывать и угрожать, соплячка. – Он отвернулся от клетки. Бросил на матросов полный злобы взгляд. – Не смейте убивать альбатроса, вот что я скажу, – процедил он сквозь зубы, будто пытаясь не давать волю злобе на двенадцатилетнюю девчонку. – Или везения нам не видать.

– Эй, просто спустите меня на берег с остальными – и я рта не раскрою! – крикнула Бенеллун, но мистер Томас уже ушел.

Внезапные обстоятельства Чарльз Себастьян использовал для того, чтобы метнуться к противоположной стене. И несся он так быстро, что налетел на деревянную миску с водой: от толчка немного содержимого выплеснулось. Вдоволь напившись, он обогнул курятник спереди, потому что заприметил внутри отличную соломинку, которую не успел подобрать. Перед трапиком мышонок остановился, вытянул шею, заглянул внутрь и, не обнаружив ни покрытых перьями голов, ни острых клювов, легко взбежал по наклонным доскам. Курятник пустовал. Куры бродили по судну. Хотя слово «бесчинствовали» подошло бы больше. В углу на соломе лежали три идеально округлых коричневых яйца.

Снаружи донесся шум, заставивший Чарльза Себастьяна в ужасе оглядеться: неужели возвращаются куры? Но нет, это матросы управлялись с веревками, которые натягивали паруса, просто они стояли слишком близко к курятнику. Очень медленно Чарльз Себастьян отступил в угол и решил сидеть там, свернувшись комочком, пока матросы не отойдут на безопасное расстояние. Может, куры вообще не вернутся, раз царят неразбериха и гвалт? Мышонок сунул нос в солому, подвигал мордочкой, устраивая себе удобное гнездо. Он столько дней провел в гадких сырых местах, что солома казалась ему необычайно удобной. Так, в ожидании, он провалился в крепкий глубокий сон, чего с ним давненько не случалось.

Он проснулся резко, шерстка стояла дыбом. Матросы перестали галдеть, зато прямо на него смотрели вытаращенные куриные глаза, а клюв был всего в паре дюймов от беззащитных глазенок. Курица ударила его клювом по голове, схватила за ухо и подняла в воздух. От внезапной невыносимой боли Чарльз Себастьян взвыл. Острый клюв разорвал ему ухо. Курица выронила его – мышонок попробовал бежать, но его тут же настиг следующий удар: в этот раз клюв перехватил его тельце посередине. Чарльз Себастьян снова взлетел в воздух. Перед ним мотылялась красная кожаная бородка.

Ухо болело. Кровь заливала глаза. Мышонок пищал, верещал, извивался, пытаясь вцепиться коготками в куриную голову. Сумев вывернуться, он с глухим ударом приземлился на пол курятника. Вскочил, лапы разъезжались на скользкой соломе, бросился вперед, к трапу, и кувырком скатился с него.

Кое-как восстановив способность управлять лапками, Чарльз Себастьян помчался вдоль стены, залетел в клетку с пленницей и забился там в угол. Грудь ходила ходуном, а вместо вдохов и выдохов получались хрипы, потому что болели бока. Кровь залила глаза. Он трясся в уголке, мечтая, чтобы рядом оказалась его сестра, его дорогая старшая сестричка, обняла его, утешила и пообещала, что все наладится. Так прошло много времени.

В голове возник подслушанный пару дней назад разговор. Они собирались разыскать тех, кто уплыл с капитаном. Значит, есть шанс найти сестру.

Потом Чарльз Себастьян вспомнил обещание Клариссы, вспомнил, что она верит в его силы. Может, она успела увидеть в нем то, что он сам только-только начал замечать. Медленно, дрожащими лапками Чарльз Себастьян принялся очищать от запекшейся крови ушко и готовиться к новым испытаниям, какими бы они ни были.

Знак

Обвинение Тануки в воровстве запасов и последовавшее наказание оказались лишь началом целой вереницы гораздо более ужасных вещей.

Без воды существование на шлюпке стало невыносимым. К концу первого дня мучительной жажды начались ссоры. На второй матросы молчали, наверное, пытаясь удержать во рту хоть какую-то влагу. Они сидели так, чтобы затенять друг друга от полуденного солнца, но оно все равно палило безжалостно. Головы людей были запрокинуты вверх, а глаза под кустистыми бровями молили небо о дожде.

Танука был очень плох. Лицо его раздулось до неузнаваемости, под кожей пульсировал гной. Мальчик чуть не утонул, и это только усугубило его состояние: он лежал на дне шлюпки и не шевелился. И пахло от него иначе. Я боялась, что ему недолго осталось.

– Вы почти убили его! – прошептала Лучия капитану. Она злилась, что тот приказал сбросить мальчишку за борт. – Это было жестоко! Это было зря! И вы еще спрашиваете, почему случился бунт!

– Ты обвиняешь меня в попытке убийства? – спросил капитан. Он почти умирал от жажды, но все равно был полон гордыни.

– Я обвиняю! – отозвался Тембе, поддержав Лучию.

– Не лезьте куда не надо! – тут же подключился один из сторонников капитана.

– Я буду лезть, пока творится несправедливость, – ровным голосом, глядя в глаза говорившего, произнесла Лучия.

Тот, хоть у него и мелькнула злость в глазах, спасовал.

– Не тратьте мое время, – пробормотал он и повернулся к Лучии спиной.

Капитан молчал, но лицо его исказил гнев. Тембе с Лучией больше ничего не говорили, будто предоставляя ему право решить, как быть дальше, а остальные матросы оказались на распутье. Они нервничали. Переводили взгляд то на капитана, то на этих двоих. Дела были плохи. Но неминуемая трагическая смерть придала некоторым из них сил. Терять-то было нечего.

Я посмотрела на Патронессу. Глазами-щелочками она наблюдала за разворачивающимся спектаклем. А на чью сторону встала она? Она до сих пор верна капитану или презирает его, как я? На борту судна Танука ее частенько подкармливал, поэтому она могла бы занять его сторону. Только вот он перестал делиться с ней едой, так что, скорее всего, ее сопереживание закончилось. Мне было очень любопытно, но заговорить с кошкой я боялась. Ведь ей достаточно мгновения, чтобы оборвать мое существование.

Наши с ней осторожные отношения балансировали где-то на грани взаимного уважения. Я ее кормила, она меня поила. Но воды становилось все меньше. Нужен был ливень, ливень, чтобы как следует вымочил шлюпку, тогда у нас появится шанс выжить. Но небо было ярко-голубым и безоблачным, а солнце по-прежнему безжалостно поджаривало моряков. Несмотря на все усилия защититься от палящих лучей, их кожа была покрыта ожогами, волдырями, кровоточащими ранами. Нарастала омерзительная вонь.

Еще чуть-чуть, и шлюпка будет полна мертвецов. А если все люди умрут, сколько смогут просуществовать вместе на лодке, бесцельно качающейся на волнах под неуправляемым парусом, кошка и мышь, особенно когда некому будет вычерпывать морскую воду?

– Что будет дальше? – отважилась спросить я.

– Умерших будут сбрасывать за борт, это облегчит шлюпку, и вода перестанет заливаться внутрь, – предположила Патронесса.

– А когда у них не будет сил таскать мертвецов?

– Несколько останутся внутри. – Кошка передернула усами.

И что потом? Конечно, наш разговор казался жестоким, но ведь все мы стояли на пороге смерти. И я, и кошка прекрасно знали, что такое смерть. Одно неловкое движение. Одна сильная волна. Один пинок от человека – и вот твоя жизнь полностью изменилась за доли секунды. Еще один день без воды, и мы невыносимо быстро начнем приближаться к гибели.

Еще один день станет началом конца и для людей, и для нас. Спасти нас может только дождь.

Мы проваливались в сон и просыпались. Хорошо, что на шлюпке стояла тишина. Иногда посреди ночи что-то будило нас. Вот по телам спящих на дне шлюпки начал пробираться тот матрос, который поругался с Тембе и Лучией. Он споткнулся, завалился на спину и уставился на луну. Впервые я видела у человека такое лицо. Глаза вылезли из орбит, изо рта шла пена. Он дышал слишком часто, будто быстро бежал.

– Воды, воды, – шептал он, еле выталкивая слова из горла. Он потянулся к спящему капитану, но тот, сразу же проснувшись, оттолкнул его.

– Ты бредишь, – сказал капитан.

Остальные обитатели шлюпки стали просыпаться.

– Он бредит, – повторил Тембе для тех, кто не успел разобраться, что происходит. – Все будьте начеку!

Обезумевший матрос встал, двинулся на капитана и без промедления получил от того кулаком в челюсть, так что кубарем отлетел к Лучии. Он ударился спиной о кромку борта и чуть было не свалился в море, но Лучия успела схватить его за ногу и втянуть обратно. А обезумевший матрос лягался и отбивался: Лучии досталось коленом по носу, а еще одному матросу – ногой по подбородку. Тот зарычал и встал в стойку, готовый драться.

Я отползла в самый угол носа шлюпки, а следом за мной отступила и Патронесса. Танука валялся на дне без сознания, и на него несколько раз наступили. Началась общая потасовка. Два моряка перелетели через корму и оказались в воде. Теперь они дико орали, что не умеют плавать, и пытались вскарабкаться обратно.

– Они не умеют плавать? – удивилась я. – Что за глупость становиться моряком, не умея держаться на воде?

– У них есть шанс научиться, – язвительно ответила Патронесса.

Скоро орали и вопили все. Капитан, Лучия и Тембе пытались навести порядок, но вышло это далеко не сразу. Пленники шлюпки были измотаны и страдали от жажды. А матрос, затеявший ссору, теперь черпал горстями соленую воду и пил. Он пил, пил и никак не мог остановиться.

– Теперь он окончательно сойдет с ума, – сообщила мне Патронесса с такой уверенностью, будто видела подобное не впервые. – Недолго ему осталось. И смерть будет некрасивой.

– Откуда ты знаешь?

– Видела несколько лет назад. Мы с сестрой… – Она осеклась и помрачнела.

Я не полезла с расспросами. Во все глаза, оцепенев от ужаса, я наблюдала, как члены команды пытались из последних сил помочь безумцу. Но он был уже не с ними.

– Земля! Земля! – голосил он, хотя вокруг стояла непроглядная тьма.

Речь стала неразборчивой. Он снова и снова норовил упасть за борт, из-за чего в шлюпку заливалась морская вода, которую приходилось черпать все чаще, а у матросов не было на это сил. Некоторые завывали от мучительной боли. Лишь бы никогда больше не видеть ничего подобного!

Наконец к утру удалось связать безумца. А у меня перед глазами стояло его лицо, в голове звучал его голос. Его ввалившиеся в глазницы глаза. Его частое, тяжелое дыхание. А еще он булькал – издавал странный, тревоживший меня звук, который я услышала впервые и больше никогда не хотела слышать. Но мне придется услышать его еще не раз – это вопрос времени.

А когда вроде все успокоилось, снова донеслось горловое клокотание. Теперь это был Танука. К нему подошла Лучия, осмотрела его, взяла за запястье, положила пальцы на шею. Она долго стояла, склонившись к мальчишке, а затем зло взглянула на капитана. И объявила всем с болью в голосе:

– Он мертв.

Меня пронзило сожаление. Мне было жалко не себя – мне было жалко Бенеллун, которая, возможно, никогда не узнает, какая участь постигла ее брата. Неужели и у нас с Чарльзом Себастьяном сложится так же? Я посмотрела на кошку. Та встала и тревожно наматывала круги по носу шлюпки, она нюхала воздух, который… стал другим.

В тот же миг – Лучия с капитаном по-прежнему смотрели друг на друга, излучая напряжение каждым дюймом опаленного солнцем тела, – мы услышали крик чайки. И взгляды всей шлюпки обратились к небу в поисках птицы. Солнце вставало на горизонте, и вдали мы увидели очертания скалистого острова.

– Земля!

Только хуже

Я вылезла из укрытия, чтобы посмотреть, как хоронят двух умерших. Их опустили в воду недалеко от Кингсленда. По крайней мере, моряки думали, что перед ними Кингсленд. При виде того, как тела Тануки и второго матроса ушли под воду, в которой отражалось голубое небо, точно это был кусок цветного стекла, мне стало нехорошо. Даже всплеска не было. Я вернулась в свою норку опустошенная, обессилевшая. Капитан склонился к судовому журналу и, вздохнув, что-то там записал.

Моряки, ощутив прилив сил, гребли единственным веслом к скалистому берегу, помогая себе ладонями. Им хотелось быстрее найти пресную воду и ощутить под ногами твердую почву. Я никогда раньше не видела сушу – только слышала о ней в маминых рассказах. И даже представить не могла, что суша такая огромная, такая ошеломительная. Совсем не плоская, как палуба корабля. Она явно больше нашей «Шарлотты», поэтому я робела от одного ее вида. Может, поэтому мама предпочитала море?

Мы бросили якорь на мелководье недалеко от каменистого берега. Капитан всматривался в скалы, и лицо его не сулило добра.

– Здесь никого нет, – обеспокоенно сказала Лучия. – Никаких строений. Вообще нет признаков человека. Вы уверены, что это Кингсленд?

– Нет. Я не помню такого пейзажа. Возможно, мы подошли к острову с другой стороны.

И он замолчал. Его молчание длилось так долго, что решились заговорить другие:

– Надо сойти на берег, – сказал один.

– Поискать воды, – взмолился другой.

– Тихо! Не мешайте думать! – осадил их капитан.

Под палящими лучами солнца нежелание ждать и мучительная жажда забродили в головах моряков и вот-вот готовы были толкнуть их на безрассудство. И капитан наконец уступил:

– Я не хочу причаливать ближе к скалам. Давайте сойдем здесь и поищем воду. Бочонок пусть остается на борту, пока мы не найдем источник. Нечего его зря таскать и тратить силы.

– Вы слышали капитана! – Лучия встала, оглядела шлюпку и остановила взгляд на моем ящике. – Возьмите кто-нибудь кофе и муку – вдруг встретим людей, чтобы провести обмен, – приказала она. – Все правильно, сэр?

– Да, конечно, – согласился он.

Хорошо, что они вновь разговаривают друг с другом. Я спряталась, когда кто-то взял мешки с кофе и мукой, и вылезла посмотреть, как матросы сходят с шлюпки. Матрос по имени Сильверидж недовольно буркнул и спрыгнул в воду – она доставала ему до пояса. Взяв у Лучии мешки, он аккуратно закинул их на плечи. Мы с Патронессой с носа наблюдали, что же будет дальше. Сторожить шлюпку оставили женщину-матроса, и она уселась на корме.

Патронесса видела, как капитан, Лучия и остальные моряки идут к берегу, тихонько она пересказывала мне, что происходит:

– Вышли на берег. Идут к деревьям.

– Все вместе?

– Да, держатся группой.

– Это разумно.

– Они скрылись из вида, только листья шевелятся, – сообщила кошка и, выпрямив задние лапы, встала и спрыгнула на край борта. Воспользовавшись тем, что моряков нет и никто не столкнет ее в море, кошка прошлась по бортику.

Оставшаяся сторожить шлюпку морячка всматривалась в то, что происходит на берегу, а я, решив не упускать шанса, притащила в свой тайник еще немного трески. А еще уволокла кусок галеты. Небо над нами было голубым и абсолютно чистым. Никакого намека на дождь. Патронесса вернулась, выгнула спину, потянулась и снова заняла наблюдательную позицию. Я задремала.

Мой сон прервали крики и оглушительный грохот, наполнивший воздух. Мы с кошкой подпрыгнули от неожиданности. Вахтенная тоже подскочила, села и напряглась.

– Что там? – тихонько спросила я.

– Ничего не вижу, – ответила Патронесса.

Люди по-прежнему кричали, но слов было не разобрать.

– Боже мой! – воскликнула вахтенная.

Она поднялась на ноги, бросилась к якорю и силилась рассмотреть, нет ли кого на берегу.

– Снова деревья шевелятся, – сообщила Патронесса. – Капитан показался. И остальные. Они бегут сюда.

– У них есть вода?

– Они ничего не несут.

– А муку и кофе?

– Забудь.

Кошка нахмурилась.

– Что случилось? – спросила я.

– Они не все.

– Что случилось? – заорала вахтенная бегущим.

Патронесса спрыгнула с лавки и забилась в угол: глаза вытаращены, уши прижаты к голове.

– Что случилось? – повторила я. Все заглушал плеск воды.

Донесся крик капитана:

– Тяни якорь!

И уже через пару секунд шлюпка накренилась под тяжестью карабкавшихся в нее людей. Я не удержалась в норке.

– Давай! Давай! Быстрее! – кричала Лучия из воды.

Она дождалась, пока все залезут в шлюпку, подплыла к ней, толкнула, пытаясь дать разгон, но ее усилия не особо помогли. Затем и она влезла внутрь. Моряки заработали веслом, гребли и ладонями. Пара человек поднимали парус.

– А Сильверидж? Мы что, бросим его? – в ярости спросил капитана Тембе.

– Он мертв! Угомонись!

Моряки гребли из последних сил, передавая друг другу весло, когда руки отказывались работать. И наконец мы отошли от берега достаточно далеко, поймали ветер в парус. Женщина, оставшаяся на вахте, потребовала:

– Да расскажите же, что там случилось!

Сначала все молчали. Потом отозвался капитан:

– Это был не Кингсленд.

– Жители острова нам не обрадовались, – добавила Лучия. – Они нас не ждали. У них было оружие. Они забрали наши запасы. Тембе чуть не ранили.

Тот мрачно кивнул:

– Сильвериджа ранили. Он шел рядом со мной.

– Он мертв, – повторил капитан, будто пытаясь убедить себя самого.

В воздухе повисло сомнение: моряки склонялись то к одной версии, то к другой, и казалось, что над их головами гудит огромный рой мошкары, перелетающий туда-сюда. Но никто из них не осмелился спорить с капитаном. По крайней мере сразу.

Тембе, недобро прищурившись и глядя себе под ноги, сказал:

– У него шла кровь из плеча.

– Его ранили в грудь. Это верная смерть, – ответил капитан.

Тембе резко отвернулся и шепнул Лучии, которая сидела рядом с нами:

– Он еще был жив.

– Я знаю.

Патронесса тоже слышала их разговор. Мы с ней переглянулись. Капитан вытащил журнал, записал дату, проговорив ее вслух, и продолжил бормотать себе под нос:

– Попытались приблизиться к скалистому острову, с виду необитаемому…

При помощи одного из морских приборов он определил координаты и тоже занес их в журнал. Помолчал и под пристальными взглядами озвучил следующую запись:

– «Мистер Сильверидж погиб от ранения, нанесенного обитателями острова. Остальным членам команды удалось спастись и добраться до шлюпки».

Захлопнул журнал. Тембе отвернулся: его лицо выражало отвращение и усталость. Лучия тяжело смотрела на капитана. Никто не сказал ни слова.

Капитан солгал. Они бросили своего товарища, предоставили ему самому бороться за жизнь. Я содрогнулась от их бессердечия. Вновь заговорил капитан:

– Если нам удастся добраться до Кингсленда, мы там восстановим силы. Затем найдем судно, на котором сможем вернуться домой, и заявим на бунтовщиков.

– Длинный путь нам не одолеть, – пробормотал Тембе, закрыв лицо руками. Пробормотал таким безучастным голосом, что стало ясно – он сломлен.

– Всего несколько дней! – рявкнул капитан.

Не сводя глаз с капитана, Лучия положила руку на плечо Тембе.

– Не все продержатся эти несколько дней, – сказала она.

Отважный поступок

Ухо Чарльза Себастьяна было рассечено надвое. Кровь, конечно, перестала идти, но ушко опухло и сильно болело вот уже несколько дней. Стало ясно, что обратно половинки не срастутся, и это весьма беспокоило мышонка. Злобная курица вырвала кусок прямо из середины. Зато теперь он чувствовал, что… Какое же слово выбрать? Заматерел. Получил боевое крещение. Стал настоящим.

– А ты была права насчет куриц, мама, – произнес Чарльз Себастьян вслух. Хорошо хоть, глаза уцелели.

Когда мышонок вернулся в клетку за крошками, пленница заметила его ранение.

– С Куркумой в догонялки играл, мышонок?

– Это Мейбл на меня напала, – сообщил он, хоть девчонка и не могла его понять. – Курица.

Пленница прищурилась, нагнулась к нему: она явно была впечатлена.

– Но ты удрал. Неплохо, – задумчиво покачав головой, сказала она. – Если осмелели мышки…

Не договорив свой стишок, Бенеллун протянула к Чарльзу Себастьяну ладошки. Веревки до крови изрезали ей запястья.

– Иди сюда, мышонок. Иди сюда, мой хороший. Поиграем. Мне так скучно.

Чарльз Себастьян сидел в углу и не шевелился.

– От людей нельзя ждать добра. Они наши худшие враги! – ответил он, но все же гордо вскинул голову.

Ему понравилось, что девчонка восхищена его смелостью. Он пережил нападение жуткой курицы. Конечно, он по-прежнему не доверял никому и ничему, но в этой клетке чувствовал себя на удивление спокойно. Куры слишком трусливы, чтобы сюда лезть. Кошки ничего не боятся, но они в основном обитают на нижней палубе. Кстати, Патронессу Чарльз Себастьян вообще ни разу не видел со дня бунта и ни капли по ней не скучал.

Другие моряки в клетку тоже не заходили. Единственная угроза – сама пленница, посаженная на цепь, но именно поэтому она ограничена в движениях.

– Зато теперь я могу легко отличить тебя от других мышей из-за порванного ушка, – пробормотала девчонка. Она прислонилась к решеткам, издав что-то похожее на «уф-ф», и принялась дальше сочинять рифмы, чтобы убить время. – Альбатрос – матрос. Нос – подрос.

Чарльз Себастьян уже знал, что прислушиваться к таким глупостям не имело смысла. Он грыз галету, спрятанную в щель между досками палубы, и думал над по-настоящему важными словами: от таких ушки у него сразу оказывались на макушке. Эти слова произносили шепотом. Или, наоборот, орали во все горло. Бунт. Пожар. Буря. Кот. Курица. Надутые куры теперь расхаживали совсем рядом, и от этого становилось не по себе. Покончив с галетой, Чарльз Себастьян с трудом проглотил последние сухие крошки, прилипшие к языку. Надо найти воду. Или научиться пить грог.

Девчонка задремала: ее палец так и остановился на полуслове, которое она выводила на палубе. Но как только Чарльз Себастьян подобрался к жестяной кружке и сделал несколько глотков оттуда, она резко проснулась.

– Больше так не делай! – прикрикнула девчонка. Мышонок отбежал обратно в угол. Она внимательно посмотрела на него и сказала уже гораздо мягче: – Да тебе, наверное, просто хочется пить. – Однако последние капли из кружки она допила сама. – Ты же бегаешь по всему кораблю. Ты что, не можешь сам найти себе грога?

– Не так это легко, – буркнул Чарльз Себастьян.

Что эти люди вообще понимают? Однако он стал оценивать расстояния, которые в силах преодолеть. Может, перестать бояться трудностей и вернуться в курятник? Когда там не будет кур.

Матрос пришел забрать у пленницы миску и кружку, и она задержала его, спросив шепотом:

– Где мы?

Бросив через плечо осторожный взгляд, он заговорил тоже шепотом:

– Подходим к коралловым островам. Завтра там будем. Высадим сторонников капитана и простоим на якоре несколько дней, чтоб без подозрений. Пополним припасы: воды возьмем, провизии. А потом поднимем якорь и отправимся на поиски… – Прервался. – Забудь, что слышала.

– …на поиски бунтовщиков, которые оказались в шлюпке. – Закатив глаза, пленница закончила фразу. – Да я и так все знаю. Чего, думаешь, меня бросили в клетку? – Выпустив раздражение, она выпрямила спину. – Есть шансы, что мистер Томас позволит мне сойти на сушу?

– Ну о чем ты говоришь, Бенеллун! Ты же опасна для него.

– Я просто хочу найти Тео.

– Кого?

– Помощника кока. Я уверена, он не в курсе ваших планов, – раздраженно пояснила Бенеллун.

– А, ты о нем? Никто ж не знал его имени.

Бенеллун поморщилась:

– Не очень у вас с воспитанием.

И Чарльз Себастьян, и остальные в его семье были уверены, что мальчишку зовут Танука. И только сейчас он сообразил: то, что они принимали за имя, было просто окриком кока: «А ну-ка! А ну-ка, быстрее!»

В глазах матроса появилось удивление.

– Так он твой брат? Не повезло. Что вы оказались не вместе, я имею в виду, – быстро поправился он.

– Сводный брат. Ты сможешь убедить мистера Томаса? Или сделать так, чтобы я с ним поговорила? Я буду себя уважительно вести. Я скажу, что усвоила урок.

– Нет ни единого шанса, что мистер Томас отпустит тебя с судна. Слишком большой риск, что ты всем разболтаешь наш маршрут. Боюсь, ты просидишь в клетке до самого прибытия.

Бенеллун в отчаянии вцепилась себе в волосы.

– Обещаю! Слово даю, что буду молчать! Да я вообще ничего не слышала!

– Ты только что призналась в обратном. – Моряк покачал головой. Оглянулся и снова наклонился к девчонке. – Если капитан найдет тебя на суше, то они под пытками вынудят тебя признаться и дать показания против мистера Томаса. Зря ты такие шутки шутила – он тебе не забудет.

– Это же была просто шутка…

– Хватит. Ты плывешь с нами до самого… до места назначения. И останешься там. Так что я тебе советую наладить отношения с мистером Томасом, а не враждовать с ним.

Девочка закрыла глаза: она признавала поражение. И моряк посмотрел на нее со своего рода жалостью.

– А семья у тебя есть? Ну, кроме этого поваренка? – сухо спросил он.

Бенеллун опустила голову.

– Да, мама и папа. Они умрут с горя, если снова меня не увидят. Только вот…

– Что только?

– Мама пропала в море. И мы не знаем, когда она вернется и вернется ли вообще. А папино судно задержалось, и вообще не точно, что он вернулся домой. И мы с Тео теперь по отдельности. – Она печально покачала головой. – Мы все четверо в разных местах. Не знаю, а вдруг мы никогда… – Бенеллун подавила всхлип, будто разозлилась, что не сдержалась.

– Мне жаль…

– Конечно, за меня сейчас никто и крысиного хвоста не даст.

Чарльз Себастьян аж вытаращил глаза, когда представил себе, как Бенеллун меняют на крысиный хвост. Моряк подошел к двери клетки, и, когда взялся за замок, девчонка снова с ним заговорила:

– Но хотя бы чашку воды к еде я могу попросить?

– Вместо грога?

– Вместе с грогом.

– И то и другое тебе давать не велено.

Бенеллун разозлилась:

– Да послушайте! Я жарюсь под солнцем целый день. Вы же запасете много пресной воды на коралловых островах.

– И почти вся она уйдет на полив саженцев, – объяснил он, закатив глаза. – Мы везем ценный груз.

– Это самое малое, что вы можете для меня сделать. Вы ведь знаете, что я не виновата. Просто оказалась в неподходящем месте в неподходящее время. Я почти не слышала, что там говорил мистер Томас.

– Ты слышала достаточно, чтобы доставить нам массу неприятностей. – Он вышел, запер дверь, потряс ее, чтобы убедиться в надежности запора, и, уже уходя, бросил через плечо: – Посмотрю, что смогу сделать.

На следующий день этот же моряк принес не только обычный рацион, но и кружку воды. Закончив есть, Бенеллун прищурилась и стала всматриваться в угол, где обычно сидел Чарльз Себастьян. Налив немного воды в миску, она подтолкнула ее в угол – так далеко, как только сумела связанными руками. А сама отсела как можно дальше – настолько далеко, насколько позволяли закованные в кандалы ноги. Взяв в ладошки чашку разбавленного водой грога, она ждала. И не смотрела туда, где прячется мышонок.

Чарльз Себастьян был достаточно умен, чтобы сообразить: скоро моряк вернется и заберет миску. Обе половинки его разорванного уха задрожали, будто предсказывая опасность. Хотя мышонок понимал, что происходит с Бенеллун. Понимал, что она делает. Люди – злейшие враги, но девчонка отличается от них. Она грубоватая, но добрая и, кажется, не собирается его обижать.

Поэтому Чарльз Себастьян подошел к миске и, поглядывая на пленницу, вволю напился воды.

На следующий день судно перестало мчаться вперед, а застыло на месте, раскачиваясь из стороны в сторону. Звуки вокруг изменились. Пели птицы, звучали голоса – веселые голоса, не такие, как у озлобленных моряков. Чарльз Себастьян вскарабкался на бизань-мачту, чтобы разобраться в происходящем. К своему удивлению, он обнаружил, что перед ним огромный, шумный торговый порт – он впервые видел нечто подобное. А еще он заметил, как моряки вынесли из незнакомой ему части судна кадки с маленькими деревцами. Они явно собирались обменять их на воду и товары.

Понаблюдав еще немного, мышонок спустился и отправился в путешествие по судну, стараясь избегать встреч с моряками, котами и курицами и подслушивая, как у трапа Томас и другие офицеры торгуются за разные товары. А прямо перед тем, как поднять парус, бунтовщики спустили на берег тех, кто был верен капитану, но не поместился с ним в шлюпку. Им предстояло ждать на коралловых островах судно, которое согласится взять их на большую землю.

Когда на корабле наступила привычная тишина, Бенеллун заплакала. А потом снова напоила мышонка своей водой.

Худшие времена

Моральный дух экипажа шлюпки упал как никогда. У моряков опухли веки, из-под кожи торчали кости. В бочонке еще плавала солонина, но рассол был настолько крепким, что только усиливал невыносимую жажду. Пища застревала у людей в горле, потому что слюны совсем не было. Они потеряли аппетит. Еще один моряк сошел с ума, и к вечеру его тело отправилось в море: задыхаясь, несколько матросов еле-еле сумели перекинуть его через борт шлюпки.

– Воды больше нет, высохла от жары, – сообщила мне Патронесса.

– Ты не чувствуешь дождь?

– Нет, а ты?

Как же мне хотелось его чувствовать!

– Не знаю, – ответила я, чтобы не лишать нас надежды, и втянула пересохшими ноздрями горячий воздух.

Мы сидели по местам, не шевелились, не разговаривали, чтобы не испарять лишнюю влагу. У животных есть такой инстинкт. Мы умеем выживать в самых неблагоприятных условиях. И мы с кошкой знали, что еще будем живы, когда на шлюпке все умрут. А что потом? Я посмотрела на Патронессу. Если нам предстоит борьба, то она выиграет.

На следующий день весь экипаж был на грани смерти. Молчал даже капитан. Хоть какую-то ясность ума сохранили только женщины – Лучия и та, которая сторожила шлюпку во время высадки на остров. Они пытались облегчить страдания остальных, но у них мало что выходило.

Вот уже несколько часов люди один за одним отходили в мир иной, когда воздух вдруг изменился. По морю пошла рябь. Ночное небо расчертили молнии – настолько яркие, что стали видны тяжелые тучи. Лучия подняла к небу лицо – череп, обтянутый кожей, потрескавшиеся до крови губы. Из укрытия выползла Патронесса. Я потянула носом воздух. В нем чувствовалась влага.

– Дождь, – шепнула Лучия. Слово обжигающе протрещало у нее в горле, как угли в печи. – Гроза. Гроза близко. Я вижу ее. Ватсон, живо! Будь готова убрать парус.

Лучия и Тембе гребли вместе, они двигались медленно, потому что тела плохо повиновались, но им надо было догнать дождь. Через некоторое время вторая женщина перебралась в центр шлюпки и сменила Тембе.

– Стоп! – приказала Лучия. Тяжелый вдох. – Спускай.

Я услышала, как упала первая капля. И еще одна, и еще. Дождь замолотил по шлюпке. Люди перестали грести и подставляли каплям сосуды, которые приготовили еще несколько недель назад. Мы с Патронессой тоже не теряли времени. Она выскочила на ящик прямо у меня над головой и жадно лакала дождь. Я стояла у краешка скамейки: вода текла мне на нос, попадая в рот. Она смачивала язык, стекала в горло. Я ощущала весь ее путь до моего желудка. Дождь. Великолепный, идеальный, несравненный дождь, в котором мы так нуждались. Я пила, пока не почувствовала, что вот-вот лопну. Как жаль, что мне не во что набрать воду.

Патронесса удалилась к своему тайнику и, вернувшись, сообщила:

– Наша емкость наполняется. Дождь идет с нужной стороны.

Наша. Она сказала «наша». Ее слова тронули меня.

– Спасибо дождю, – произнесла я. – И тебе. – Мне вдруг стало очень неловко, но я все же успела заставить себя проговорить эти слова вслух. – Если бы ты не поила меня, я бы давно умерла.

– А я бы голодала. Так что и тебе спасибо.

И кошка с внезапным остервенением выкусила невидимую занозу между пальцев передней лапы.

А потом я сидела и думала, как бы пошли дела, если бы мы высадились на суше. Если бы у нас снова было вдоволь еды и воды. Вернулся бы к хищнице ее охотничий инстинкт? Ведь ни она, ни я – мы ни разу не обсуждали характер нашего соглашения. Оно временное? Или мир навсегда? Но меня часто занимал этот вопрос. Возможно, мы бы тут же разбежались в разные стороны, так что и нечего ломать голову по пустякам. Но даже теперь, когда в животе булькала вода, я была начеку. Я предусмотрительно засунула в щель между досками кусочек трески, чтобы кошка нашла его, когда проголодается. Подношение кошке, кивок благодарности богам дождя. Патронесса сохранила больше всего сил из экипажа шлюпки, и я надеялась, что она не забудет благодаря кому.

На грани

Дождь спас жизни моряков. Вода вернула им силы, а вместе с силами вернулся и голод. Споры за количество еды возобновились.

– Надо увеличить паек, – убеждала капитана Лучия. – У нас теперь меньше ртов. И надо восстановить силы.

Капитан противился:

– Мы не знаем, сколько еще пробудем в море.

– Вы же все время говорите, что до Кингсленда идти пару дней, – вмешался Тембе.

– Где-то ошибка, – чуть слышно ответил капитан. – По моим расчетам, мы уже несколько раз должны были проплыть рядом.

– Тогда давайте выберем другой пункт назначения. Давайте проложим курс к другому заселенному острову, – настаивала Лучия.

– Мы что, просто ходим кругами? – не желая верить в услышанное, спросил Тембе.

Мне казалось очевидным, что ответ на этот вопрос можно получить, просто понаблюдав за положением солнца по утрам. Но, с другой стороны, Тембе часто нес ночную вахту, поэтому днем старался урвать хоть немного сна и, наверное, не обратил внимания на положение солнца. А уж в какое состояние команду шлюпки ввело отсутствие пресной воды в течение стольких дней, и говорить было нечего.

– Нет, конечно! – возмутился капитан. – Ты что, смеешь сомневаться во мне?

– Я смею сомневаться, потому что моя жизнь зависит от того, как скоро мы найдем землю, – парировал Тембе.

Кулак Лучии взлетел в воздух и впечатался прямехонько в челюсть Тембе.

– Не смей так говорить с капитаном!

Пораженный случившимся Тембе отшатнулся, приложил ладонь к месту удара. Но смолчал, хотя его лицо исказила злоба. Ведь они с Лучией всегда были не разлей вода, так что мы с Патронессой обе удивились такому повороту событий.

– Она правда его ударила? – шепнула я.

– Правда ударила, – пробормотала кошка.

Лучия смотрела в сторону. Капитан бросил на Тембе брезгливый взгляд:

– Ты что, решил болтаться на виселице рядом с бунтовщиками?

Тембе окончательно растерялся. Наконец пришел в себя и сумел ответить, хотя слова дались ему с трудом:

– Нет, капитан.

Позже, когда Тембе уснул, Лучия подсела поговорить с капитаном.

– Расскажите мне, что вы задумали, – довольно зло сказала она. – Сколько еще мы будем прочесывать этот район, прежде чем вы решите податься в другое место?

– Кингсленд – лучший вариант для нас. Там безопасно, меня там любят, там много воды и еды, туда часто заходят суда. Оттуда мы быстро попадем домой и сообщим властям о бунте.

– Если суда так легко находят Кингсленд, почему мы никак не доберемся до него? Может, вы перепутали координаты? Тогда нам никогда не найти его. И мы все умрем в этой шлюпке.

– Я сказал, что найду его! – рыкнул капитан.

– Когда? – Вопрос Лучии прозвучал настолько громко, что к говорящим обратились встревоженные взгляды.

– Я найду его, когда захочу найти!

Что это он такое говорит? Шутит? Лучия смотрела на него во все глаза. Этих двоих многое связывало, мы видели. Но Лучия, занимавшая на судне одно из самых высоких положений, Лучия, доказавшая верность капитану, явно начинала терять терпение. Казалось, еще немного – и болезненное упрямство капитана станет причиной очередного противостояния. Только теперь биться будут всего шестеро. И лодки, на которой можно отправить капитана восвояси, нет.

Моя душа невыносимо тосковала по брату. Мой мозг постоянно рисовал сцены той судьбоносной ночи, когда мы разлучились. Почему я не последовала за ним? Я спряталась, а надо было бежать. Когда же я научусь принимать верные решения? Мамины слова звучали у меня в голове, но сегодня их заглушали сомнения.

Я так соскучилась по ним: по маме, по Оливии, по Чарльзу Себастьяну… Поддавшись грустным воспоминаниям, я опустила голову на сложенные лапки и тяжело вздохнула.

– Все хорошо? – спросила Патронесса.

Я и забыла, что она здесь.

– Соскучилась по своим родным.

– Это… это плохо.

Я нахмурилась. Непривычно слышать такое от кошки, особенно от кошки, которая съела твою сестру. А потом я подумала, что, может, и Патронессе есть по кому скучать.

Взаимное отвращение

Паруса уносили «Шарлотту» от оживленного порта на коралловых островах, где высадили всех сторонников капитана. Лишь только Бенеллун осталась на борту и сидела в клетке, потому что оказалась рядом, когда кто-то сказал что-то не предназначенное для чужих ушей. Конечно, сейчас мистер Томас мог бы выпустить девчонку из заточения, раз все сторонники капитана остались на берегу. Кому ей теперь рассказывать о его планах? Но, с другой стороны, мистер Томас был злопамятен.

Хотя Чарльз Себастьян всей душой презирал людей, он начинал думать, что девчонка умеет держать слово, и это его чрезвычайно удивляло.

Надо сказать, что судовых кошек перемены на борту судна повергли в ужас.

– Утром забыли запереть кладовку, – сообщила Куркума, встретив на верхней палубе Робина. Они остановились обменяться новостями как раз недалеко от того места, где прятался Чарльз Себастьян. – Ты заметил?

– Слишком мало людей осталось, чтобы как следует заботиться о судне, – с нотками возмущения ответил Робин, черно-белый кот с подобием маски на морде.

Куркума, если сравнивать с Патронессой, отличалась более приглушенной рыжиной. Кот с кошкой соприкоснулись носами и разошлись по своим делам. Бенеллун пыталась их подозвать, чтобы погладить, но те проигнорировали ее «кис-кис-кис». Она проводила их несчастным взглядом.

А вот Чарльза Себастьяна занимали совсем иные проблемы.

– Где Патронесса? – подумал он вслух, обтачивая зубы о твердую деревяшку.

Он не встречал эту рыжую кошку с того самого момента, как вылетел из ящика, а она погналась за ним. Страшная мысль кольнула его. Не побеги он, усиди в ящике, они бы с Клариссой не разлучились. А что было бы, если бы Кларисса тоже побежала? Кошка бы охотилась на них обоих. Зачем об этом думать? Ничего уже не изменить.

Тем временем мистер Томас и оставшиеся на судне бунтовщики вели себя все шумнее и развязнее, ведь теперь им не надо было сдерживаться в присутствии тех, кто остался верен капитану. Но и перешептываться они не перестали. «А если капитан выживет и найдет нас?» – вот какой вопрос их волновал. Чарльз Себастьян рассудил, что если уцелеет капитан, то и шансов, что уцелеет Кларисса, гораздо больше. Поэтому он целиком и полностью был за.

Чем веселее становились моряки, тем сильнее грустнела Бенеллун. Она явно пала духом, а может, и вовсе решила больше не бороться. Чарльз Себастьян внимательно ее рассматривал. Никогда раньше ему не приходило в голову помочь человеку – сама мысль казалась нелепой: помогать врагу номер один. К тому же он привык принимать помощь, а не оказывать. Но ведь Бенеллун многое для него сделала. Она позволила брать у нее еду, она раздобыла для него воду, поэтому Чарльз Себастьян мог спокойно оставаться в безопасной клетке. И теперь, когда полученные в битве с курицей раны затянулись, когда пришла уверенность в своих силах, он задумался, чем же маленький мышонок может помочь такой необычной девочке.

Экипаж значительно сократился, и на уход за курицами не хватало людей. Птицы бродили по судну, кудахтали, хлопали крыльями и исступленно талдычили, как ждут возвращения капитана. Видимо, при пополнении запасов про зерно для отвратительных чудищ забыли, и теперь они голодали. Та курица, которая напала на Чарльза Себастьяна, частенько прохаживалась возле клетки с Бенеллун в поисках еды.

И вот во время очередной прогулки курица просунула голову между прутьев клетки и истошно закудахтала, явно ожидая, что Бенеллун ее накормит. Почти сразу к ней присоединились еще две птицы, к тому же им удалось протиснуться внутрь. У Чарльза Себастьяна застучало в висках, когда он вспомнил, как куры преследовали его. Забившись в щель между досками у дальней стены, он дрожал от страха и, чтобы успокоиться, теребил свое разорванное ушко. Оно заживало, но корочки сильно чесались.

Лежавшая на боку рядом с миской и кружками Бенеллун обхватила голову руками и пробормотала:

– Тихо, тихо! Мне нечем вас кормить.

Она отогнала птиц в угол, но те орали все громче и громче. Тогда девочка стала бросаться в них объедками: сначала засохшей сырной коркой, потом подгнившей апельсиновой кожурой. Чарльз Себастьян закрыл глаза от разочарования. Швыряние едой только раззадорило куриц: они устроили драку за те объедки, которые должны были достаться ему. От жуткого шума лопались барабанные перепонки. И на ситуацию никак не повлиять.

Привычно налив немного воды в миску, Бенеллун посмотрела в углубление в стене, где обычно прятался Чарльз Себастьян. Там было пусто.

– Ты где, мышоночек? Тебя напугали куры?

И она издала такой же звук, которым пыталась подзывать котов. У Чарльза Себастьяна аж дернулись усы. Она ему кис-кискает! Может, это единственный известный ей способ подзывать животных? Оказалось, очень приятно, когда тебя зовут, даже тепло стало. Но, как бы Чарльзу Себастьяну ни хотелось пить, рисковать и вылезать, пока куры так близко, было нельзя.

Когда матрос пришел забрать у Бенеллун миску, она отказалась просовывать ее под дверью клетки и сказала, что еще не доела.

– Миска пустая. Там нет еды. Коку нужна посуда кормить команду.

– От команды осталась половина, – не согласилась Бенеллун. – Зачем вам эта миска? К тому же я все еще тоже член команды, поручаете вы мне работу или нет. Поэтому я оставлю миску себе. – Она посмотрела на кур, которые голосили хуже прежнего. – И уберите отсюда этих глупых птиц. Накормите их, что ли! Они сводят меня с ума!

– Это не моя обязанность, – огрызнулся моряк.

– Это обязанность помощника судового повара, но он служит своему капитану, как и мне бы следовало.

Бенеллун сплюнула и вытерла губы рукавом.

– Значит, сейчас эту обязанность выполняет кто-то другой, – вяло ответил моряк.

– Плохо выполняет. Выпустите меня, и я буду их кормить.

Совершенно сбитый с толку, моряк пнул курицу, которая оказалась к нему ближе остальных. Затем выгнал еще двух и ушел, не забрав миску. С пронзительным кудахтаньем куры убежали на палубу. Бенеллун закрыла уши ладонями и скрючилась на полу.

Через некоторое время вернулся тот самый моряк и принес тяжелый джутовый мешок, в котором, судя по запаху, было зерно для кур. Опустив ношу на палубу, он подошел к Бенеллун со связкой ключей.

– Эй, матрос! Я убедил мистера Томаса, что нам нужны свободные руки. И еще я сказал, что заставить тебя работать будет достойным наказанием, так что не делай такую довольную мину. В остальное время остаешься сидеть в клетке. Мистер Томас не хочет, чтобы ты шаталась по судну и подслушивала. – Сказав все это, моряк опустился перед девчонкой на колени и отстегнул железные браслеты кандалов на щиколотках, затем размотал веревку на запястьях.

Бенеллун смотрела на него во все глаза. И наконец заплакала:

– Спасибо!

– За работу, – бросил моряк, уходя. – Для начала накорми птицу.

В клетку Бенеллун вернулась прихрамывая. Она принесла с собой кружку воды. Как только моряк, вновь надев на нее кандалы и связав руки, ушел, она налила в миску воды и поставила ее на пол.

– Ну и денек, – сказала она, глядя на то место, где обычно прятался Чарльз Себастьян. – Хорошо, конечно, что удалось вырваться из клетки, но Томас чуть не угробил меня работой. Пришлось таскать канаты и драить палубу. Все тело болит. А еще он сказал, что я никогда не вернусь домой, – добавила девочка, закрыв глаза.

У Чарльза Себастьяна сжалось сердце.

– Зачем он сказал такую страшную вещь, даже если это правда? – пропищал он. Чуть высунув мордочку из укрытия, он понюхал воздух и вытянул вперед затекшую лапку, затем вторую. Медленно он выбрался на открытый участок, озираясь – вдруг появятся куры. Подбежал к миске с водой, еще раз осмотрелся, замер у кромки. А затем, опершись передними лапками о край миски, начал пить. И почувствовал, как влага смывает с языка сухую пыль.

Бенеллун открыла один глаз. Чарльз Себастьян снова замер, почувствовав ее взгляд. Поднял голову, они смотрели друг на друга. На усиках у мышонка блестели капли воды.

Девочка открыла второй глаз и лежала абсолютно неподвижно, даже не дышала. Мышонок смотрел на нее. Под густой шерсткой напряглись мышцы – он готов был сорваться с места в любой момент. Но, даже несмотря на невыносимое желание убежать, он понимал, что девчонка ему нравится.

Казалось, так прошла целая вечность. И Чарльз Себастьян вновь опустил мордочку в миску и принялся пить, хотя не забывал поглядывать по сторонам. Утолив жажду, он вернулся в свое укрытие. Бенеллун потерла затекшие ноги. Выпила оставшуюся в кружке воду и легла спать.

– Как, как я справлюсь со всем этим одна? – спросила она вслух и разрыдалась.

Неожиданные удобства

Так прошло еще несколько недель. Иногда случались дожди и даже грозы, которые позволили людям, оставшимся на шлюпке, выжить. А еще – кошке и мышке. Однажды начался шторм, который чуть не потопил шлюпку. Еда кончилась. Я хранила последний кусочек соленой трески, спрятав его понадежнее, чтобы Патронесса не достала. Хоть наши отношения все больше и больше напоминали дружбу, я не отдавала ей последний запас, а она и не просила. После того как еды не останется вовсе, сколько кошка сможет продержаться, прежде чем съест меня? Поэтому надо очень обдуманно подойти к решению вопроса, в какой именно момент накормить Патронессу.

Она все понимала. Естественно, она все понимала. Чаще обычного кошачий хвост вилял из стороны в сторону, но его владелица сохраняла достоинство и не просила у меня еды. Я надеялась, что кошка правильно расценивает мои мотивы, хотя мы никогда не говорили на эту тему.

– Я думаю, нам следует идти на юг, – сказала Лучия капитану.

Каждое слово прозвучало так, что стало ясно: ее лояльность почти сошла на нет.

– Я помню в той части группу островов… – вмешался Тембе.

– Хватит! – рявкнул капитан.

На следующий день Тембе и Лучия предприняли еще одну попытку убедить капитана. Экипаж шлюпки становился все решительнее: матросы начали спорить с упертым капитаном и осмеливались предлагать ему взять курс на группу островов, которые были где-то там… А мы с Патронессой по-прежнему держались вместе и даже стали друзьями – пусть и временными. Мы обе вели ночной образ жизни, поэтому часто говорили по ночам. Однажды она ни с того ни с сего задала мне вопрос:

– Кто такой Чарльз Себастьян?

Я уставилась на нее во все глаза:

– Откуда ты знаешь его имя?

– Ты звала его в самый первый день, а иногда зовешь во сне. Он жил с вами в ящике?

Этот разговор выбил меня из колеи. Так вот какими вопросами задавалась Патронесса все наше плавание!

– Он мой брат, – ответила я.

– Вот тот мелкий и костлявый мышонок? Тот неаппетитный мышонок, за которым я погналась, прежде чем оказаться здесь?

– Д-да, – ответила я, содрогнувшись.

Как же хорошо, что Чарльз Себастьян показался Патронессе неаппетитным.

– А твоя мать, она осталась на судне?

– Нет. – Я печально прикрыла глаза. – Она погибла за неделю или две до того, как мы сюда попали.

– Понятно. Куркума? – Имя второй кошки она произнесла с ухмылкой. – Ну точно не Робин – он предпочитает крыс.

– Маму убила не кошка. Ее смыла морская волна. Она отправилась за пресной водой, и вот… Чарльз Себастьян ходил с ней. Только представь, как его травмировало это зрелище.

Патронесса участливо наклонила голову – я оценила ее жест. Хоть я и не была уверена, что она способна представить, что почувствовал мой брат, мне было приятно ее стремление выразить участие.

– И ты правда надеешься снова его увидеть? – спросила кошка, помолчав.

Тон выдавал, что она слабо верит в вероятность нашей встречи, но она изо всех сил старалась быть вежливой.

Я отвела глаза. На этот вопрос не хотелось отвечать. Если я скажу правду, то пойду против своего обещания. Если совру – пойду против здравого смысла. Я сказала Чарльзу Себастьяну, что верю в него… Но нет, я больше не думала, что увижу его снова. Теперь, после проделанного пути, когда прошло столько времени… нет. От одного осознания этого мне становилось физически плохо.

Я вдруг поняла, что обещание найти Чарльза Себастьяна многое значило для меня – оно заставляло меня выживать в невыносимом плавании. Что бы держало меня в живых, не пообещай я брату найти его? Существование на шлюпке было мукой. Я оказалась в заточении на носу, повсюду проникает соленая вода, кошка – мой лучший друг, который в любой момент решит меня съесть. Бежать здесь некуда, так что, если она захочет мной перекусить, она меня поймает. Хотя ей придется постараться.

Роковой день приближался. Пресная вода подходила к концу, еды практически не осталось. У меня почти закончились крошки. Мы бесцельно плыли по волнам во власти капитана, который явно сошел с ума, потому что не оставлял попыток найти остров, возможно, и не существующий вовсе. И никто не мог переубедить его. На совести капитана скоро будут смерти всех болтающихся на шлюпке, включая меня и его любимую кошку.

Я долго не отвечала Патронессе. Взглянув на нее через щель в ящике, я удивилась, что она не спит. Кошка смотрела прямо на меня и ждала ответа. Она медленно моргнула.

– Да, я собираюсь найти своего брата, – сказала я, решив поверить в свои слова. – Я обещала. Я… я нужна ему. А он нужен мне. И мы сделаем все возможное, чтобы встретиться. – У меня задрожал нос и непроизвольно вырвался писк. Я не хотела услышать, что встреча невозможна. Поэтому, не давая Патронессе ответить, я сама задала вопрос: – А ты? На судне остался кто-то, по кому ты скучаешь? Или кто-то, кого ты любишь?

Кошка повернула голову и посмотрела на капитана. Раньше она была его питомицей, а теперь ненавидела его. И не сохранила даже намека на терпимость к капитану. Вот поэтому меня так настораживали наши с ней отношения.

– Я скучаю по коку и его еде, – ответила она со вздохом, помолчала. – А еще мне нравился Робин. Тоже кот. Черно-белый с маской на лице, из-за которой у него такой бандитский вид. Знаешь его?

– Мы встречались, – уклончиво ответила я. – А Куркума, что она?

Патронесса помрачнела. И заговорила дальше, сделав вид, что не заметила мой вопрос про вторую рыжую кошку на судне. Они соперничали?

– Куры были ничего, мы неплохо ладили. Но скучать я по ним не скучаю, конечно. С ними не поболтаешь. Глупые птицы. Ничего не замечают вокруг. Ничего не слышат. Бегают за тем, кто их кормит. Понимаешь, о чем я?

– Э-э… Наверное, – сказала я, не глядя кошке в глаза.

Та прищурилась, затем фыркнула и рассмеялась.

– Зато у них все просто.

Ответив улыбкой, я отправилась точить зубы о стенку ящика. И сразу вспомнила Чарльза Себастьяна – из всей нашей семьи у него были самые острые зубки. Хотелось верить, что у него есть сейчас что погрызть. Его это всегда успокаивало.

– Очень надеюсь, что он жив, – грустно сказала я.

Патронесса кивнула:

– И я.

– И Робин тоже.

– Спасибо. Но что ему сделается?

– Действительно. А ты часто думаешь о смерти?

– Обычно нет, а здесь – да.

– А что ты думаешь?

– О смерти? Или как не умереть?

– Как не умереть, я и сама думаю…

– Ну… – Кошка замолчала. Она тщательно вылизала переднюю лапу, затем умылась ею, не забыв про уши. – Со смертью уходят заботы, – хмуро ответила она и вернулась к гигиеническим процедурам.

Я завороженно наблюдала, как ловко и изящно длинные лапы делают свою работу.

– А почему ты не ладила с Куркумой?

– А почему иногда не ладят друг с другом? – ответила она вопросом на вопрос. Мне показалось, она сначала разозлилась, но потом и сама задумалась. – Мы очень разные. Она противная. А я великолепная.

Я расхохоталась. Я хохотала в голос. Впервые в жизни мне было так смешно и от этого так легко: будто из груди вместе со смехом вышел застоявшийся воздух, освободив место для свежего, нового. Это было начало. Возможно, начало настоящей дружбы.

– И все? – спросила я.

Кошка тяжело вздохнула. Моя навязчивость и нетактичность явно ее достали.

– Куркума – моя сестра. И я ее ненавижу!

– Ой! – оторопела я. – Извини. Как сложно…

А ведь правда, две кошки были похожи! Я повертела головой, пытаясь найти новую тему для разговора.

– Э-э… А как работает якорь, ты знаешь?

– Ты о чем?

– Как якорь держит шлюпку на месте, если он просто болтается в воде под нами?

Патронесса окатила меня презрением:

– Ты же в курсе, что под слоем воды находится земля?

Нет, я была не в курсе. Я всегда думала, что есть море, есть суша. И теперь пыталась осмыслить услышанное.

– То есть якорь лежит на земле, которая под водой? – медленно спросила я.

– Точно.

– Поразительно! Спасибо тебе.

– Обращайся. А почему мыши все время что-то грызут? Это потому, что вы нервничаете? Не очень приятно выглядит.

– Мы грызем ради того, чтобы выжить. Грызем – и устраиваем укромные места. А еще потому, что у нас постоянно растут зубы и, если мы перестанем постоянно их стачивать, они вырастут очень длинными и не дадут нам нормально есть.

Патронесса явно была впечатлена:

– Попробуй я погрызть эту доску, в которую ты вцепилась, у меня бы образовался полный рот щепок вместо зубов.

– Беззубая кошка – отличная мысль.

Патронесса прыснула от смеха. Я впервые услышала от нее такой звук.

– И не надейся!

К рассвету, когда настало время укладываться на долгий дневной сон, я смотрела на род кошачьих совершенно по-новому. А Патронесса иначе смотрела на меня. По крайней мере, я на это надеялась.

Но боязнь того, что произойдет, когда закончится соленая треска, никуда не делся. Перед тем как лечь спать, я отдала кошке последний кусочек. Больше на шлюпке еды не было.

– Это все мои запасы, – сообщила я. – Еще пару крошек принесу. Больше нету, мне очень жаль. – И мне действительно было жаль.

Последний крохотный кусочек трески Патронесса взяла в пасть так бережно, как мама мышь взяла бы в зубы только что родившегося мышонка, чтобы перенести в самое теплое место в гнезде.

– Я буду растягивать удовольствие, – сказала кошка.

Пока я, глядя в небо, думала о Чарльзе Себастьяне и нашем обещании, Патронесса сходила и принесла мне напиться – до того, как проснутся люди.

Новая дилемма

Как и следовало ожидать, Патронессе не нравилось голодать. Трогательные разговоры той ночи, когда мы доели последние запасы, больше не повторялись. Но и на меня кошка не охотилась. Пока не охотилась. К тому же спустя столько недель мучений наш упертый капитан, кажется, нашел остров, который искал. И все изменилось в одно мгновение.

Они увидели Кингсленд, когда из-за него вставало солнце. Он был подобен божеству, этот остров, чьи жители радушно принимали торговцев и не пытались их убить. Экипаж шлюпки схватился за весло, несмотря на то что все ослабли. На этот раз капитан был уверен.

– Остров выглядит более обжитым, чем раньше, но я уверен – это он, – сказал капитан.

– Мы спасены! – воскликнул один из моряков.

– За Кингсленд! – закричал Тембе, и его клич тут же подхватили остальные, начав чокаться воображаемыми кружками.

От отчаяния не осталось и следа: моряки воспряли духом. Воображение рисовало нам чудесный, благословенный остров Кингсленд. После пути, который мы проделали, не было места лучше, чем Кингсленд.

Мы причалили к небольшому плоскому куску суши, который тянулся по поверхности воды. Скажу честно, мне пришлось сильно пошевелить мозгами, чтобы понять, почему эта покрытая досками штука не раскачивается на волнах, как наша шлюпка, а остается неподвижной. Возможно, ее держал якорь?

– Свернуть парус, спустить якорь! – приказал капитан, как только шлюпка соприкоснулась с куском суши. Он бросил канат портовому рабочему, и тот привязал его к столбику.

– Мы сделали это, – произнесла Ватсон, воздев руки к небу, как будто именно небо следовало благодарить.

– К пирсу идут люди, – сказал Тембе. – Идут к нам на помощь. Скоро мы выберемся из этой шлюпки.

А я вот совсем не была уверена, что делать дальше. Как мне найти безопасное место, чтобы не оказаться под тяжелым сапогом или в пасти хищника? Я посмотрела на облизывавшуюся Патронессу: она наверняка представляла, сколько вкусной еды найдет в этом прекрасном месте. И внезапно мне стало так жаль, что больше не повторится наша доверительная болтовня на носу шлюпки, что мы оказались в совершенно новой, непонятной среде. И еще я поняла, что вовсе не знаю Патронессу. Она снова превратится в прежнюю хищную кошку? Я тяжело вздохнула. К шлюпке по деревянному настилу сбегалось все больше и больше народу. Несчастные моряки собрали свои нехитрые пожитки и попытались встать на ноги. Но они так ослабли за время плавания, что удержаться на ногах без помощи не могли.

Каковы были мои шансы перепрыгнуть с лодки на пирс так, чтобы меня не заметили, не раздавили? А куда я пойду, когда окажусь на берегу? Люди ступали на деревянный настил как на палубу, но ведь я не знала, ведет ли он на настоящую сушу. Доберусь ли я туда, когда здесь топчется столько ног?

А потом на настиле появилась кошка. У меня внутри все оборвалось. Патронесса следила за каждым движением находившихся в шлюпке и рядом со шлюпкой, чтобы не упустить возможность самой быстрее оказаться на свободе. Когда люди помогли капитану вылезти, кошка ловко перескочила на бортик, а затем на деревянный настил, который все называли пристанью. Лапы подвели Патронессу, и она упала прямо мордой в доски, но быстро встала, как будто ничего особенного не произошло. Хотя я и кормила ее каждый день, паек был настолько мал для взрослой кошки, что она превратилась в скелет, обтянутый кожей. Прихрамывая, она семенила за группой, которая вела под руки капитана. На мгновение Патронесса оглянулась: будто ждала, что я последую за ней, но я не могла безопасно выбраться из шлюпки, особенно с учетом того, что на горизонте маячила какая-то чужая кошка. А вдруг и меня подведут лапки? Ведь я не бегала тысячу лет. Способна ли я вообще прыгать? Одно ошибочное движение, и…

Меня охватила паника. Чем дальше уходила Патронесса, тем хуже мне становилось. Я чувствовала себя абсолютно покинутой. Странная мысль пришла в голову: мне стало очень одиноко без кошки – вряд ли хоть одна мышь в мире думала что-то подобное.

Пока остальным морякам помогали выбраться на пристань, инстинкт разрывал меня надвое: спрятаться или бежать? В итоге я последовала маминому совету и спряталась, не стала покидать шлюпку. Имело смысл дождаться темноты, когда новый непонятный мне мир затихнет, а чужая кошка уйдет.

Но все же сомнения успели пустить корни и прорасти. Я упустила шанс остаться со своей командой? Я навсегда потеряла Патронессу? А если они никогда не вернутся? И как мне быть, если я не смогу добыть пищу и пресную воду? Мне стало казаться, что я совершила огромную ошибку, оставшись на месте. С другой стороны, я повторяла себе: шанса безопасно выбраться со шлюпки у меня не было. Я приняла единственно возможное решение. Если бы рядом была мама, она бы поддержала меня.

Когда вся команда сошла на берег, я рискнула выйти из укрытия, проверить, держат ли меня лапы. Медленно я дошла на корму и залезла туда, откуда Патронесса приносила воду. Теперь стало понятно, почему в углублении скапливалась пресная вода, а морская не попадала. В поперечине была довольно широкая трещина, но проникнуть через нее мог только дождь, если он шел под особенным углом.

Воды оказалось много, поэтому я не только вдоволь напилась, но и искупалась – как давно мне этого хотелось! А потом вылезла на скамейку обсыхать под послеобеденным солнцем и ветерком. Однако ветер быстро усилился: я вглядывалась в небо, волны стали раскачивать шлюпку и ударять ее о пристань. Если так пойдет дальше, то надо будет очень хорошо рассчитать прыжок с борта, иначе я плюхнусь в море. После всего пережитого это слишком печальный конец. Ну уж нет.

Волнение на море усилилось, и возле шлюпки никого не осталось. А на меня вообще ни единая живая душа не обращала внимания. Я рассматривала пристань. Мне нужно найти убежище неподалеку, чтобы я не упустила ни единого разговора о судах, которые будут сюда приставать, чтобы капитан и команда всегда оставались в поле зрения. Обреченно я осознала, что все же совершила ошибку. Можно было забраться в чьи-нибудь вещи, когда был шанс. Нужно было не отсиживаться, а бежать. Оценить размеры острова я пока не могла, но по пристани ходило очень много народу. Потеряв капитана, я теряю возможность снова увидеть Чарльза Себастьяна. На сколько я застряла на шлюпке?

Опустилась темнота, и пристань покинули последние люди, тогда я вышла на корму и стала выжидать момент, когда лодка соприкоснется с пристанью, чтобы я могла безопасно перебраться и не свалиться в воду.

Перед глазами все плыло. Я группировалась, ждала возможности прыгнуть, но она никак не наступала. Как бы то ни было, не следовало идти на риск. На лапы я положиться не могла. Я безнадежно ослабла, только вот взять еду было больше неоткуда. Спрыгнув с бортика, я обдумывала варианты поведения и заодно искала крохи еды, которые могли заваляться в этой части лодки. Если бы море успокоилось немного, чтобы шлюпку так не било о пристань…

Рядом с тем местом, где обычно сидела Лучия, я обнаружила несколько галетных крошек. Старых и высохших, но и такие годились. Вынюхивая еду, я ощутила – да, именно ощутила, а не услышала – тихий стук. Оцепенела, втянула воздух, медленно повернулась в сторону шума. В паре дюймов стояла Патронесса и смотрела на меня сверху.

И снова сначала

От нее не пахло едой. Она голодна? Зачем она пришла? Сожрать меня? Котам доверять нельзя. Даже если с ними заключено джентльменское соглашение. Друзья поневоле вновь могут стать врагами на свободе. И кажется, именно так произошло.

– Ты почему еще здесь? – спросила кошка.

Пристань скрипнула. Патронесса быстро оглянулась и вновь уставилась на меня:

– Они не вернутся на эту шлюпку. Я слышала разговор.

Она говорила мягко, но при этом била себя хвостом по бокам. Сделала шаг в мою сторону. Прищурив глаза, я ответила:

– Поднялись волны, и я не могу перепрыгнуть на пристань.

– Надо было уйти с капитаном.

– Я… я знаю. Но я испугалась. Быть мышью не так просто.

Кошка смотрела меня, будто не понимала, чего я боюсь, – и это после всех наших бесед.

– Люди не обращают внимания на котов, – нервно пояснила я, отступая. Единственный шанс – развернуться и помчаться в свой ящик. – Они позволяют вам жить рядом. Сажают к себе на колени, гладят. Вы можете незаметно находиться среди них. С мышами иначе. Люди все время пытаются нас уничтожить.

– Это действительно так, но ведь ты такая крошечная, ты можешь спрятаться где угодно.

– Я не могла пошевелиться от страха, – сказала я и чуть не добавила «прямо как сейчас», но решила, что Патронессе не следует знать о моих слабостях.

Казалось, кошку удовлетворило мое объяснение. Она сделала еще один шаг в мою сторону – на мягких, тихих, изящных лапах.

– Тогда давай я помогу тебе выбраться. Я полагаю, мы еще долго пробудем на этом острове.

– П-ф-ф… – выдохнула я.

Сердце выпрыгивало из груди. Взгляд ее желтых глаз загипнотизировал меня. Наверное, так же было с Оливией. Наверное, она тоже оцепенела. Наверное, это приглушает боль. Я зажмурилась. Кошка подошла совсем близко. Мое тело охватила дрожь.

– Тихо, тихо, – зверь успокаивал меня.

Она приблизила ко мне морду, ее пасть разверзлась. Мою шею обдало горячим дыханием. «Прости, Чарльз Себастьян!»

И она схватила меня. Схватила зубами за загривок, как новорожденного котенка. И понесла, раскачивая. По палубе, на кромку борта. Мои внутренности стали жидкими, кости растворились. Казалось, что от ужаса я вот-вот потеряю сознание. Я, такая отважная мышь, теряю сознание… Открыв глаза, я поняла, что лежу на пристани. Кошка смотрела на меня сверху.

– Это… это… – слабеньким голоском прошептала я, – …это я побежала, ты меня поймала и теперь хочешь поиграть, прежде чем съесть?

Патронесса села. Обвела взглядом пристань.

– Я с удовольствием поиграю с тобой в эту игру, если тебе так хочется.

– А если не хочется?

– То и не надо.

Я уставилась на нее во все глаза:

– Это тоже часть игры?

Патронесса нетерпеливо махнула хвостом: – Хватит!

Обижена? Оскорблена? Судя по виду… Она перепрыгнула через меня и направилась по пристани к большой земле. Я наблюдала. Впервые я видела, как кошка уходит от меня. Она остановилась, обернулась:

– Я не собираюсь тебя есть. Но если ты не пойдешь со мной, тебя сожрет другой кот. Поэтому быстрее!

И я посеменила за ней. Очень странный, непривычный опыт.

– Все шатается, – сообщила я, пытаясь догнать Патронессу. – Это нормально?

– На самом деле ничего не шатается. Ты родилась на корабле? – поинтересовалась кошка.

– Да.

– Так ты впервые стоишь на твердой земле? Как любопытно!

– Она не очень твердая…

– Это интересное явление. Всю жизнь ты провела на судне, которое находилось в постоянном движении, и ты привыкла к этому. А теперь ты вышла на сушу, которая абсолютно неподвижна, и твой организм все воспринимает иначе, как будто он раскачивается.

Я улыбнулась и расслабилась. Как же здорово она мне все объясняла. Как это было приятно. Догнав Патронессу, я бежала рядом, хотя лапки кололо от долгих недель сидения на месте. Когда мы преодолели пристань и вышли на настоящую сушу, я вынуждена была сесть и попросить время отдышаться. Патронесса ждала. Она тоже устала.

Задрав голову, я рассматривала ночное лунное небо и фонари. С одной стороны от пристани находилась гавань, где стояли небольшие кораблики и огромное судно – на таком остался Чарльз Себастьян. С другой стороны – наша шлюпка и лодочки. Они были привязаны или держались на якоре. На суше впереди я увидела строения, очень напоминавшие курятник на «Шарлотте», только значительно больше. Курятники для людей? Ну, как каюты на судне, только отдельные.

И повсюду росли деревья. Большие, гораздо больше тех саженцев, что перевозила «Шарлотта». Зеленели перед каютами, совсем рядом. А еще я уловила прекрасный аромат. Так пахли апельсины в кладовке, пока еще были свежими. Рот наполнился слюной.

– Готова? – мягко спросила Патронесса. – Запоминай дорогу, чтобы потом вернуться на пристань. Я полагаю, что дальше мы поплывем вон на том огромном судне. – Движением головы кошка показала, куда смотреть. – Оно отчалит, и мы отчалим. Поняла?

Я кивнула:

– Поняла.

– Я буду держать тебя в курсе, если сумею найти. Так что не уходи далеко.

На глазах выступили слезы. Я была очень голодна. Я была измотана. Я была поражена этим незнакомым местом. И мне помогает кошка!

– Спасибо, – шепнула я.

Патронесса с любопытством взглянула на меня. Она выбрала одну из дорожек, ведущих к строению, перед которым раскинулся прекрасный садик и росло высокое дерево.

– Капитан живет здесь. Хочешь зайти со мной в дом?

Но я не хотела. Я хотела остаться на воздухе.

– Я устроюсь на этом дереве. Еды мне хватит.

– Ну, как тебе удобнее. Уверена, ты найдешь дорогу внутрь, если понадобится.

Патронесса фыркнула и направилась в дом.

– Остерегайся енотов. Я одного уже встретила. Они совершенно ничего не боятся, – бросила кошка и скрылась из виду.

– Еноты? – шепотом повторила я. Какие еноты? Я не знаю, кто такие еноты. – Патронесса! – позвала я, но кошка ушла. И второй раз за день я пожалела, что не последовала за ней.

Ожидание

Скоро я узнала, кто такой енот. Воняющий тухлятиной зверь с дурацким оскалом загнал меня на дерево. Он бы поймал меня, не успей я юркнуть в дупло из-под сухого сучка. Я вжалась в стенку, распласталась, как могла, и боялась, что огромные когти вот-вот меня достанут. Но дупло оказалось слишком маленьким – лапа зверюги туда не пролезала. Хотя он изо всех сил старался ее туда протиснуть. И никак не оставлял попыток. Однако после диеты из жалких крошек я стала малюсенькой, меньше Чарльза Себастьяна, и не собиралась позволить мерзкому зверю с маской на морде меня прикончить.

Наконец еноту надоело меня выковыривать, и он ушел. Еще какое-то время я отсиделась в дупле, а потом вылезла на ветку дерева и оттуда прыгнула на крышу дома. Через вентиляцию попала внутрь. К утру я нашла на кухне буфет и устроилась там. В нем было полным-полно еды, и чувствовала я себя в нем гораздо безопаснее, чем в непонятном большом мире.

Унюхав Патронессу, я вылезла и помахала ей лапкой в знак приветствия.

– Я встретила енота, – сообщила я, поясняя свое присутствие в доме.

– Разумный выбор, – ответила кошка и пошла дальше по делам.

Так мы и прожили несколько дней. Патронессу хорошо кормили, она округлилась, и я не думала, что мне грозит опасность. Но могу ли я ей доверять? Ведь мыши не под силу справиться с хищником в случае чего. Особенно когда речь идет о враге номер один.

Через щель в дверце буфета мне были прекрасно слышны разговоры, которые капитан вел с семейной парой, хозяевами дома. Они уверенно обсуждали, что большой корабль скоро отчалит на большую землю. Я полагала, что и судно с Чарльзом Себастьяном направляется туда же. И как-нибудь мы встретимся. Я хранила эту надежду.

Однако, когда я поделилась своими мыслями с Патронессой, она разбила их в пух и прах.

– «Шарлотта» не поплывет на большую землю. Бунтовщики будут прятаться и держаться от материка как можно дальше.

– Откуда ты знаешь? – не веря своим ушам, спросила я.

– Капитан обсуждал это с Тембе и Лучией. Томаса и сообщников бросят в тюрьму или казнят, как только они покажут нос дома. Они очень плохо поступили с капитаном. – Кошка внимательно на меня посмотрела, будто вспомнила, что я прожила пока еще очень короткую жизнь. – Нельзя было сажать нас в шлюпку. Это неправильно. Люди так не поступают друг с другом. У них есть определенные правила.

– У мышей тоже есть правила. Не бежать, а прятаться. Держаться вместе.

Патронесса покачала головой:

– И у котов есть. Но у людей правила другие. Среди них есть те, кто отвечает за остальных, кто устанавливает правила и наказывает за их нарушение.

– А как же Чарльз Себастьян?

– Очевидно же, что он останется с бунтовщиками.

– Это понятно, – пробормотала я в растерянности. – Но если они будут скрываться, как я их найду?

Патронесса презрительно фыркнула, но, увидев выражение моей мордочки, смягчилась.

– Кларисса, я боюсь, никак. Ну или тебе придется найти корабль, который отправится ловить бунтовщиков.

– А капитан не станет их ловить?

– Не знаю. По крайней мере, не сразу. Он хочет вернуться на большую землю и заявить о бунте. Тогда кого-то отправят их искать. Ну, он так говорит. Капитан хочет, чтобы их повесили.

То есть мне надо отправиться с капитаном на материк, не упустить его там и выяснить, какое судно снарядят для поимки бунтовщиков? Невероятный сценарий. Я всего лишь мышь. А у мышей короткая жизнь. На несколько дней осознание ситуации повергло меня в полное уныние. Такое, что я чуть не пропустила момент, когда команда собралась покидать остров.

Поднять якорь!

Патронесса взяла меня зубами за загривок и перенесла в ящик с провиантом, стоявший у дома, где мы все это время обитали. Я закопалась поглубже, от страха даже не разбираясь, в чем именно оказалась. Скоро по движению воздуха стало понятно, что ящик куда-то несут. Сначала по дороге, потом по пристани. Там его и опустили на землю. Я вылезла посмотреть – увидела уже знакомых мне людей. Мой прежний экипаж. Не знаю, где они провели эти дни, но вид у них был явно здоровее. Я почти обрадовалась, узнав Лучию и Тембе. Из всех моряков они казались мне самыми добрыми.

И капитан тоже был тут. Выглядел таким же бодрым и крепким, как на большом судне. Тембе с Лучией подошли к нему. У Лучии было странное выражение лица, как будто она пыталась ч то-то утаить. Она взглянула на Тембе, тот кивнул и встал рядом с ней. У меня шерсть встала дыбом. Я не понимала, что происходит, но чувствовала напряжение, электричество в воздухе. Нашла глазами Патронессу: она тоже наблюдала за этой сценой и ответила мне серьезным взглядом.

Фрегат, на котором мы готовились отплыть, для мыши представлял собой целый город. Он был в тысячу раз больше шлюпки. Такой огромный, что, казалось, давит на меня, и я не в силах с этим справиться.

Чем меньше пространство, тем свободнее себя ощущает мышь. Тем легче там передвигается. У нас ограниченное зрение. Поэтому огромные пространства вселяют в нас ужас. Как же мне прямо сейчас хотелось оказаться в кладовке на «Шарлотте»! И хотелось узнать, там ли Чарльз Себастьян, скучает ли по мне. Я посмотрела на наше общее небо, надеясь, что его неизменное присутствие успокоит меня. Мне стало очень горько в этот момент. Он ищет меня? Сумел ли он выжить на судне, полном опасностей, совсем один? Или он забыл меня? Совсем забыл…

Где-то в глубине души мне хотелось этого. Ведь предстоящее плавание унесет меня от брата еще дальше. Если нам и суждено встретиться, то встреча может наступить слишком поздно для нас обоих.

Я вернулась в происходящее. Мрачные, напряженные лица моряков мне не нравились. Что-то происходило. Когда капитан закончил разговаривать с рабочими на пристани и повернулся к своей команде, Лучия шагнула вперед.

– Сэр, – сказала она. – Я решила остаться здесь. С вашего позволения, конечно.

– И я, – заговорил Тембе. – У нас нет семей на материке. И нет желания вернуться. Ваших показаний против бунтовщиков будет вполне достаточно. А если понадобятся, то и остальные вас поддержат. С вашего благословения, мы вдвоем останемся здесь…

– И будем сообщать проходящим судам о бунтовщиках, – подхватила Лучия, – чтобы они подключались к поискам. Мы все хотим, чтобы их нашли и наказали. И… и мы думаем, что можем свидетельствовать перед местным правосудием от вашего имени.

Капитан явно не ожидал такого разговора. Он замер с каменным выражением лица, а я все это время боялась вздохнуть. Честно говоря, я не совсем понимала, что происходит: Тембе с Лучией вроде действовали с благими намерениями. Но взгляды, которыми они обменивались перед разговором, указывали на то, что они недоговаривают. Люди, когда врут, излучают подобие легкого туманного облачка, но те, кому они врут, как правило, этого не чувствуют. А я понимала: они лгут. Судя по морде Патронессы, она тоже понимала.

– Я позаботился, чтобы здесь, на Кингсленде, этим занимались специальные люди. И запомните мои слова: бунтовщики будут найдены! – ответил капитан.

– Но, сэр! – Лучия очень редко к нему так обращалась. – Никому здесь не хочется найти их и передать в руки правосудия так сильно, как этого хочется нам. И мы всех их знаем в лицо. Да если до нас дойдет слух, что они бросили якорь и высадились поблизости, мы с Тембе достанем их быстрее, чем это сделаете вы. Солнце не успеет сесть, как мы уже будем у них на хвосте!

Снова Тембе:

– Мы соберем команду, которая будет сильнее их, и лично всех арестуем!

Капитан не знал, как реагировать, но уже колебался в своем решении.

– Почему вы ждали последней минуты, чтобы сообщить о вашем плане? – требовательно спросил он.

– Честно говоря, мне стыдно признаться, – ответила Лучия, – но только сейчас эта мысль пришла нам в голову. И самым разумным нам показалось поговорить с вами прямо сейчас. Думаю, мы сможем как следует прочесать эту часть океана и схватить бунтовщиков, когда они не будут ничего подозревать.

Патронесса стучала хвостом по палубе. Я смотрела на нее, а она прямо на меня. Но как она ни старалась, я не могла понять, что же она пытается до меня донести. Тогда она подошла к ящику и сделала вид, что обнюхивает его.

– Вылезай, – шепнула она мне.

– Что? Зачем?

Понятно, что ее указание было связано с происходящим, но я не могла уловить связь. А потом посмотрела на лицо капитана. Оно разгладилось. Он им поверил.

– Хорошо. Все равно в какой-то момент вам придется дать свидетельские показания. Но сначала нам нужно будет поймать бунтовщиков, так что вы понадобитесь не сразу. Я… я доверяю вам. И поддерживаю ваш план.

– Благодарим вас, – сказала Лучия. – Мы с нетерпением ждем дня, когда встретимся с мистером Томасом в суде – лицом к лицу.

– Кларис-с-са! С-сейчас-с-с! – зашипела кошка.

Я подпрыгнула. Замерла. И выскользнула из ящика.

– Беги! На сушу. К деревьям, – приказала Патронесса.

Я застыла на мгновение, лихорадочно пытаясь понять, что происходит. Кошка напрыгнула на меня, лапой придавила к палубе.

– Беги!

«А как же наш путь на материк?» – успела подумать я и побежала изо всех сил, а следом за мной помчалась кошка. Она бежала быстро, но я бежала быстрее. Возможно, именно так и было задумано, но я все равно была поражена. Капитан крикнул:

– Патронесса!

Но его крик заглушил гудок фрегата.

– Патронесса! – еще раз позвал он с явным раздражением.

Капитан фрегата поднимал паруса. А наш капитан, теперь пассажир, задерживал отплытие.

– Я присмотрю за ней! – крикнула Лучия. – Не бойтесь, с ней все будет в порядке!

И больше я ничего не слышала.

Я спрыгнула на землю и понеслась к деревьям, а Патронесса гналась за мной. Я надеялась, что она не собирается ловить меня по-настоящему, но страх неплохо подгонял. Кроме того, некоторые вещи стали понемногу проясняться.

Взбежав на дерево и наконец остановившись на ветке, я, задыхаясь, осознала, что почти понимаю любовь Чарльза Себастьяна к бегу. Я посмотрела на море: вдалеке едва был различим силуэт капитана. Он садился в ялик, который доставит его на борт фрегата. Была одна мелочь: его кошка осталась на берегу. Только вот после стольких недель на шлюпке, когда он ни разу не поделился с ней едой, нам обеим была ясна горькая правда: капитан не любил свою питомицу.

Все позади

– Ты как? – спросила я Патронессу.

– В порядке, – ответила она, провожая взглядом капитана и фрегат.

– Объясни мне, – попросила я, когда сумела отдышаться. Если я раньше и преодолевала такие расстояния бегом, то всегда делала передышки в укромных местах.

– Разве ты не слышала этих двоих? Лучию и Тембе. Они собираются найти бунтовщиков.

– Они не сказали об этом прямо, – засомневалась я. – Они говорили о том, что сделают, если узнают, что те неподалеку.

– Ла-а-адно, – растягивая звуки, ответила кошка. – Мы знаем, что они не поплывут на материк. Так что, если мы будем держаться людей, которые хотят найти бунтовщиков, наши шансы вернуться к Чарльзу Себастьяну будут выше.

Я уставилась на нее во все глаза. Она и правда так думала?

– Прости, что ты сказала? – переспросила я.

Вскинув голову, Патронесса отвернулась и взмахнула хвостом, но совсем не так пугающе, как обычно. Этот жест больше напоминал смущение.

– Ты же этого хотела, разве нет? – высокомерно поинтересовалась она.

– Конечно, да! Только… Только… – Я замолчала, но все же решила сказать: – Я просто поражена тем, сколько ты сделала, чтобы помочь мне.

Патронесса по-прежнему не смотрела на меня.

– Я не очень-то хотела плыть с ним.

В такую причину мне верилось мало. На судне у нее было бы вдоволь мышей – даже думать о таком не хотелось. Чем больше я прокручивала в голове последние события, тем больше видела деталей и тем больше настораживалась. Я спросила Патронессу:

– Ты веришь, что Лучия с Тембе придумали это перед самым отплытием?

Кошка сидела на одной из нижних веток в ожидании Лучии, а я устроилась у нее над головой.

– Сильно сомневаюсь. Они говорили так согласованно, будто у них готов хитрый план.

– И мне так показалось. Мутное дельце. Они тайно переглядывались.

– А вот и они. Скоро все узнаем. На этот раз держись меня, пожалуйста. Нам надо вместе докопаться до правды.

Патронесса спрыгнула на землю и добавила:

– Обожаю решать сложные загадки.

Заметив Патронессу, Лучия позвала ее. Немного поизображав независимость, кошка последовала за женщиной.

Я проворно спустилась по стволу, обогнула его у корня и, перебежками от растения к растению, последовала за Лучией и Патронессой. Люди подошли к дому, в котором жили все время после прибытия на остров, и, впустив кошку, зашли тоже. Дверь хлопнула и от удара отскочила, образовав щель. Я подождала на крыльце, пока люди достаточно удалятся внутрь дома, и скользнула через приоткрытую дверь в гостиную, где под секретером сразу же нашла укромное местечко. Отсюда прекрасно просматривался угол, где располагалась кухня. Лучия и Тембе пошли именно туда. А Патронесса растянулась на прохладном полу коридора, разделявшего два помещения.

Опустившись на стул у стола, Лучия обхватила голову руками. Тембе наполнил два стакана и один поставил перед ней.

– У нас получилось, – спокойно сказал он.

– Слава богу! – Лучия подняла голову. – Еще одна минута рядом с этим человеком, и я бы сама его убила.

У меня расширились глаза. После бунта ей, конечно, досталось от капитана. И было очевидно, что она его презирает, но все же она верно служила ему. Это была лишь видимость?

– Теперь надо найти Томаса, – сказал Тембе.

– Нам бы карту – и я найду его.

Лучия знала, куда ведет судно мистер Томас? Так почему же она ничего об этом не сказала? Патронесса кивнула мне.

– Ты уверена вообще, что правильно расслышала его? – грубовато спросил Тембе.

– Они перешептывались с Синь, когда я подошла, прежде чем сесть в шлюпку. И та девчонка, Бенеллун, тоже все слышала: я по ее глазам поняла. И Томас понял, поэтому не пустил ее с нами в шлюпку. Интересно, понимает ли сама девочка, что жизнь Томаса в ее руках? – Лучия помолчала. Лицо ее было очень серьезным. – Они ее поймали и посадили в клетку. Не хотели, чтобы она рассказала хоть кому-нибудь их тайну. Я очень за нее переживаю: вряд ли Томас будет к ней добр.

Сказанное поразило меня. Сводную сестру Тануки посадили в клетку!

– Это да. Так что насчет карты? Пока еще никому не удалось найти Темный остров после того, как он был открыт.

Лучия хмыкнула:

– Темный остров? Ну ладно, будем называть его так, чтобы не называть по-настоящему. Ни сейчас, ни потом.

Тембе кивнул:

– Темный остров… Хорошо я придумал?

Лучия отпила из стакана янтарную жидкость, играющую бликами на солнечных лучах.

– А почему ты решил, что Томас направляется именно туда? Ведь остров никто не может найти.

Тембе глубоко вздохнул и как-то поник:

– Томас достаточно тщеславен, чтобы уверовать, что он единственный может туда добраться.

Лучия допила и гулко ударила пустым стаканом о стол.

– Я тоже тщеславна. – Откинулась на спинку стула. – Съезжу в город, поищу карты и кое-что разведаю. Хочу выбраться отсюда как можно быстрее. Пятнадцать лет я терпела издевательства этого садиста, и теперь мне нужен праздник!

Мы с Патронессой уставились друг на друга, раскрыв рты от удивления.

– Она сказала «праздник»? – переспросила я, когда Лучия с Тембе ушли.

– Так и сказала, – пробормотала кошка. Она поднялась, выгнула спину. – Они не собираются искать бунтовщиков, чтобы передать правосудию, они собираются примкнуть к ним. И спрятаться.

– А мы… – Я замолчала на полуфразе, до конца не понимая, какое слово следует использовать. Но моя роль в этой истории пугала меня.

– …соучастники, – с кислой улыбкой проговорила Патронесса.

Новый курс

Я не сразу соображаю, как устроены и работают некоторые вещи. Например, так было с якорем. Когда я делаю что-то впервые, я испытываю не просто страх, а даже панику. Но к транспортировке в ящике я уже привыкла и не сильно переживала. Примерно зная, чего ожидать, я спокойненько сидела в новом ящике с припасами всю дорогу до нашего прежнего пристанища – шлюпки, а не тряслась от ужаса и неизвестности.

К тому же рядом был друг, и это очень помогало. Кошка, моя спутница, из злейшего врага превратилась в настоящего верного товарища. Мне стоило немалых усилий вспомнить, что на самом деле она хищница. Теперь я была почти уверена, что Патронесса скорее умрет с голоду, чем съест меня.

Лучия с Тембе вычистили и отремонтировали шлюпку, заменили парус и мачту, дополнив ее еще одной. Они натянули тент, закрепив его на бимсе, чтобы защитить себя от солнца и дождя. На борт загрузили бочонки с пресной водой и ящики с провизией: там были бананы, апельсины и какие-то лохматые штуки под названием «кокосы». Я попробовала на зуб ворс, которым они были покрыты, – сухой, колючий, на гнездо подойдет гораздо больше, чем в пищу.

С удивлением мы слушали, как Лучия объясняет местным жителям, куда они с Тембе отчаливают.

– Интуиция нам подсказывает, что надо проверить коралловые острова, – громко вещала Лучия. – Мистер Томас, когда затеял бунт против нашего славного капитана, со своими сообщниками про коралловые острова говорил. А еще до бунта я слышала, как он упоминал Баронстон. Так и говорил, снова хочет навестить коралловый остров Баронстон. Думаю, он там и прячется.

– А как ваш капитан к этому отнесется? – спросил кто-то.

– Он будет только рад, если мы найдем бунтовщиков. А если про нас будут спрашивать, направьте их на коралловые острова, – ответил Тембе.

– А сколько человек участвовало в бунте? Они вас не захватят?

– Мы с Тембе будем очень осторожны. Наша задача – найти судно, найти «Шарлотту», а высаживаться на сушу мы не станем. Как только обнаружим судно, мы вернемся сюда и соберем группу для поимки бунтовщиков, если вы согласитесь нам помочь.

– С вашим капитаном нас связывает долгая дружба. Мы поддержим вас. А вы не хотите взять судно побольше?

– У нас нет средств, чтобы нанять судно, – скромно ответила Лучия. – Но мы с Тембе преодолели много морских миль на этой шлюпке, она достаточно выносливая, несмотря на свои скромные размеры. А дальше коралловых островов мы все равно не собираемся заходить.

Один из провожающих, внимательно осмотрев шлюпку и проделанные усовершенствования, согласился:

– При хорошей погоде она вполне сгодится.

Лучия поблагодарила жителей острова за гостеприимство, и они с Тембе сели в шлюпку. Патронесса прыгнула следом.

– Мы что, берем с собой кошку? – тихо спросил Тембе, пока они еще не успели поднять якорь и развернуть паруса. – Возможно, наше плавание затянется, – добавил он с недобрым взглядом.

Я насторожилась. Лучия посмотрела на рыжий шар на дне шлюпки, затем на провожающих:

– Кто-нибудь может взять кошку капитана и присмотреть за ней?

– Запросто, – откликнулись с пристани.

– Нет! – прошептала я.

Кровь отлила у меня от головы, сознание помутилось. Я не смогу без Патронессы. Через щель в досках мне было видно, как Лучия поднялась и потянулась к кошке. Но та прыгнула на мой ящик, затем на соседний, еще на один – и так домчалась до укрытия под бимсом. Залезла туда и исчезла. Люди рассмеялись, а я выдохнула с облегчением.

– Ну что ж, она отправится с нами. Будет за капитана, – заключила Лучия.

– Корабельная кошка от усов до хвоста, – поддержал такое решение самый главный на пристани. – Пусть принесет вам удачу.

Шлюпка, нагруженная провизией, укомплектованная инструментами, отправилась в плавание. Лучия встала на руль, а Тембе регулировал паруса. Уже довольно далеко от берега из укрытия вышла Патронесса и демонстративно уселась наблюдать за морем, игнорируя людей, которые хотели от нее избавиться. Но я видела, что их поведение оскорбило ее.

Оказывается, я могу положиться на нее от и до. Это поразило меня. Если бы ее сбросили на берег, отважилась бы я на путешествие? Не знаю…

Ночью я покинула ящик и выбралась на свое любимое место – под треугольной скамьей на носу шлюпки. Когда экипаж состоит всего из двух человек, передвигаться без угрозы для жизни гораздо легче. Скоро ко мне присоединилась Патронесса.

– Чуть-чуть не случилось… – шепнула я.

Патронесса хмыкнула. Она не простила людям унижения. Я хотела покачать головой в знак сочувствия, но передумала. Кошка наконец в полной мере поняла, что значит быть нежеланным гостем. А я ощущала это всю свою жизнь. Такой урок надо усвоить неспешно и как следует.

Тембе по-прежнему стоял на парусах. Я думала, что Лучия спит, но ошиблась. Она села, как только стало совсем темно, и, глядя в сторону острова, от которого мы отплыли, сказала:

– Хорошо, меняй курс. Они видели, что мы ушли к коралловым островам. У нас есть алиби. И теперь мы свободны! – воскликнула она, глубоко выдохнув.

Лучия и Тембе были умны. Мы сделали по морю дугу и направились к острову, не отмеченному ни на одной карте. К Темному острову. Моя душа пела. Мне хотелось кричать в полный голос: «Чарльз Себастьян! Я плыву к тебе!» Но я молчала и просто надеялась, что брат остался на судне. А если его жизнь, его планы тоже изменились, если он тоже плывет ко мне, но совсем другим путем?

Главное – выжить!

Чарльз Себастьян устроил себе гнездо в углу человеческой клетки, рядом с дырой в стене, где он всегда мог спрятаться в случае опасности. У него было все необходимое – кроме сестры.

Иногда он, преодолевая страх, отправлялся на прогулку по судну – после наступления темноты, когда куры ложились спать. Он уходил недалеко, забирался на бизань-мачту, с высоты осматривал окрестности. Он напитывался от мачты мудростью и размышлял, каким смелым стал без Клариссы. Сидение на мачте умиротворяло его: стоило вцепиться коготками в состарившуюся древесину, как сразу становилось уютно и спокойно. В курятнике было ужасно, в человеческой клетке – безопасно, а на мачте – хорошо. Вот и все. Объяснить, как и почему, Чарльз Себастьян не мог.

– Надо, малыш, тебя как-то назвать, – сказала Бенеллун, когда мышонок в очередной раз пробегал мимо. Кажется, она смирилась с судьбой и даже немного воспряла духом от того, что ей вновь позволили трудиться как члену команды.

– У меня есть имя, – пискнул Чарльз Себастьян, но люди были слишком увлечены своей значимостью, чтобы учить язык животных, поэтому девчонка его не поняла.

Убедившись, что руки у нее связаны, Чарльз Себастьян не стал убегать, а, наоборот, подошел ближе.

– Ты настоящий боец, – восхитилась Бенеллун. Она обеспокоенно взглянула на затянутое тучами небо. – Если осмелели мыши… – вспомнила она свой стишок и забыла дать Чарльзу Себастьяну новое имя.

– Я соскучилась по родителям, – сказала она, помолчав, но уже без слез. – Я надеюсь, их суда вернулись в один день, они оба дома, вместе. – Еще помолчала. – И пока не переживают, что нас нет. Еще рано. И это хорошо. – Понюхала сырой воздух. – Гроза приближается.

Чарльз Себастьян сделал еще несколько шагов к девочке, но все равно держался так, чтобы его нельзя было схватить. Он тоже скучал по маме.

– И по Тео я соскучилась…

Мышонок поморщил нос.

– Да он ужасный! – воскликнул он, ведь Бенеллун все равно его не понимала.

– Он не знал, как поступить, когда не вернулся папин корабль. Ему надо было отправиться на обучение сюда, на «Шарлотту», а меня не с кем было оставить. Наверное, я бы могла остаться дома одна, но я сама не захотела и уговорила его взять меня с собой. – Девочка повернула голову и посмотрела на мышонка. – Я стала мыть верхнюю палубу, и видишь, какая она теперь чистая.

– И куры сытые, – пропищал Чарльз Себастьян.

У птиц была еда, а значит, они были заняты и им не интересовались.

– Я пишу новое стихотворение. Оно такое грустное, что у меня сердце разрывается, – призналась Бенеллун.

Чарльз Себастьян замер. Ему стало очень интересно, он очень хотел, чтобы она рассказывала дальше.

– О чем оно? – не выдержал он.

Но вместо того, чтобы читать стихи, Бенеллун улыбнулась мышонку:

– Ты начинаешь мне доверять, да? Давно пора.

И она протянула к нему связанные руки ладонями кверху. Он увидел раны, которые под веревками никогда не заживут. Какой жестокий и подлый человечишка этот мистер Томас! Мышонок подошел еще ближе. И в этот момент у клетки появился тот матрос, который всегда приносил еду. В руках у него была стопка одеял. Одно из них он сунул в клетку через прутья:

– Шторм надвигается. Сильный шторм.

Бенеллун подобрала одеяло.

– Я и так это вижу. Тучи на небе не помещаются. Может, выпустите меня отсюда? Есть же свободные койки! Можете меня даже запереть, я не возражаю.

– Во всех свободных каютах мистер Томас разместил саженцы. Их нельзя оставлять на палубе во время шторма, – пояснил моряк с брезгливостью в голосе.

– А ребенка можно… – заключила Бенеллун.

– Да. Тебе предстоит усвоить еще один урок. Вот так.

– Конечно! Зачем ходить в школу, когда есть мистер Томас! А в чем я теперь провинилась?

Моряк пожал плечами.

– Да ни в чем. Просто мистер Томас тебя терпеть не может. И считает, ты не проявляешь к нему должного уважения. А главное, тебе известен его план, а это ставит под угрозу всех нас.

– Я ребенок! Всего лишь ребенок! – воскликнула Бенеллун.

– Для него это значит лишь одно: ты проживешь еще долго и у тебя полно времени, чтобы его обвинить перед судом.

Девочка закрыла глаза. Ее лицо выражало массу эмоций. Посидев так минуту, открыла глаза и уставилась на потолок клетки. От солнца он прикрывал, конечно, но от ливня не защитит, а уж тем более от шторма.

– Одеяло не поможет, – сказала она.

– Могу и забрать, раз тебе не нравится, – рявкнул моряк.

Он тер виски, как будто у него сильно болела голова. Бенеллун нахмурилась:

– Хотя бы снимите с меня кандалы, чтобы я могла прятаться во время ливня.

Моряк посмотрел на быстро плывущие по небу тяжелые тучи. Выругался себе под нос и зашел в клетку.

– Помни, это я помог тебе снова начать работать, так что без глупостей. Если Томас прознает, я сяду рядом с тобой. Никому не говори! – С этими словами он расстегнул железные браслеты на щиколотках Бенеллун и откинул их под стенку.

– Даже судье? – сахарным голоском уточнила она, когда моряк уже запирал клетку снаружи.

– Судье?

– Да, судье в суде. Когда вас арестуют за бунт и выяснится, что вы держали ребенка в клетке… – Помолчала. – Думаю, это смягчит твою участь.

Моряк побледнел и отошел от клетки. Чарльз Себастьян хотел зааплодировать, но увидел, как изменилось лицо Бенеллун. Она всхлипнула и уткнулась в одеяло. И просидела так очень долго. Не зная, как помочь, мышонок пропищал:

– Ну что ты…

Бенеллун убрала одеяло от лица, села на него, как на подушку, и стала растирать затекшие щиколотки.

– Ждем большого шторма? – вновь заговорила она, морщась оттого, что веревки натирали запястья. – Это будет интересно. И под «интересно» я имею в виду «ничего хорошего».

Чарльз Себастьян не знал, как себя вести. Он раньше никогда не попадал в шторм, вернее, пережидал его в теплой кладовке. А сейчас он чувствовал, что воздух становится реже, легче, а вот страх в нем, наоборот, густеет и приобретает вязкость.

– Когда я родился, – затараторил он, – мама думала, что я не выживу, потому что я был самым слабеньким последышем. А я выжил. И мы с Клариссой – она сейчас плывет на шлюпке вместе с Тео… – мы с Клариссой и мамой всегда прижимались друг к другу. Маленькая фасолинка, фасолинка побольше и самая большая фасолина. – Он замолчал, Бенеллун наблюдала, как он пищит. – Я самая маленькая фасолинка.

– Ты что, со мной разговариваешь? – спросила Бенеллун, наклоняясь. Она легла на живот и выставила вперед связанные руки. – Ты меня понимаешь?

Вдруг мышонок сообразил, что без кандалов девчонка может легко его достать, но почему-то не стал убегать.

– Ну просто фасолинка. Такая милая мышка!

Чарльз Себастьян смотрел во все глаза:

– Ты меня услышала? Услышала, как я сказал, что я фасолинка?

Пленница его не слышала. Как она могла его слышать? Совпадение. Но зато какое! Чарльз Себастьян удивился и, запрокинув голову, расхохотался. Бенеллун медленно, очень медленно придвинула к нему сложенные ковшиком ладони. А он шагнул вперед, вытянул шею и легонько ткнулся носом в кончики пальцев. Отступил. Девчонка улыбалась от радости. И ему тоже стало радостно. Пусть совсем немного, но все же. Вот бы Кларисса удивилась его смелости! Как же хотелось рассказать ей обо всем!

– Я прочитаю тебе свое стихотворение. Пока в нем всего две строчки.

Бенеллун закрыла глаза:

Я мига жду, чтоб ощутить

Потерь отсутствие.

Открыла один глаз и сказала:

– Вот оно. В нем пока всего две строчки, но оно очень глубокое, как ты считаешь?

Чарльз Себастьян пытался уяснить разницу между словами, которые услышал: «потеря» – острое и ранящее, как нож; «отсутствие» – долгое, как боль. Он ждал того же, что и Бенеллун.

На палубу упали первые капли дождя, забарабанили, разрушили волшебный момент. Поднялся ветер, вздыбил шерстку Чарльза Себастьяна, а он этого терпеть не мог. Внезапно, хотя ничего не предвещало, он тоже запечалился. Мгновения, только что пережитые с Бенеллун, все изменили: бурным потоком в его душу хлынула безудержная тоска по Клариссе. Потери – вот они, а до их отсутствия невообразимо далеко. У мышонка вырвался стон. Он спрятался в норку в стене и вцепился зубами в древесину. Пока она влажная, ее легче разгрызть, чтобы расширить свое убежище, тогда в нем можно будет оставаться сколь угодно долго. А может, и Кларисса сюда поместится, когда он ее найдет.

Некоторые матросы побежали прятаться от ливня, а те, которые управляли парусами, остались на местах. Они должны были выполнять указания мистера Томаса, чтобы судно в шторм удержалось на плаву. Бенеллун посмотрела на них, перевела взгляд на прутья клетки. Неужели она думала о побеге даже после того, как дала слово?

Девочка с сожалением покачала головой и отползла назад, пытаясь хоть немного спрятаться от дождя под крышей. Но вода хлестала косыми потоками, лупила по палубе. Одеяло скоро промокло насквозь.

– Мышонок! Надеюсь, тебе в норке сухо! – крикнула Бенеллун.

Чарльз Себастьян забился в глубину отверстия – теперь, когда он его расширил, сидеть, свернувшись калачиком, было не удобно. Он зажмурился и представлял, что он фасолинка и его защищают надежные стенки стручка. А еще лучше – что он укрылся в мягких и теплых ладошках Бенеллун.

Бушевал шторм, судно бросало из стороны в сторону, гремел гром, забытая пленница звала на помощь… Не в силах выносить этого, Чарльз Себастьян провалился в сон, но его мучили кошмары: вот он несется сквозь ураган и ничего не видит, потому что курица выклевала ему глаза.

К утру Бенеллун просто лежала, завернутая в насквозь мокрое одеяло, а дождь продолжал лить, на палубе стояла вода. Чарльз Себастьян тоже промок, окоченел от холода и не мог шевельнуться. Ему хотелось только одного – вновь оказаться в своей кладовке. Да что там, даже тот грязный угол под трапом, где он ненадолго нашел приют, сгодился бы. Но выйти сейчас на палубу означало одно: его немедленно смоет водой. Кажется, этот шторм не пережить: ни ему, ни Бенеллун, ни «Шарлотте».

Когда стало совсем невыносимо, Чарльзу Себастьяну пришло в голову, что впервые он ощутил такое единение духа с существом, которое не было мышью. К свернувшейся под мокрым одеялом девчонке он теперь испытывал удивительно сильное чувство. Более сильное, чем страх, который зачастую овладевал им. И мышонок надеялся, что они оба выживут и вновь разделят трапезу.

Бушующая стихия немного стихла, а девчонка под одеялом даже не шевелилась. Тогда Чарльз Себастьян пробежал по клетке и – в конце концов, не такой он и трусишка! – нырнул под одеяло. Отыскав связанные веревкой запястья, он приступил к делу.

Постепенно ливень перешел в обычный дождь, небо посветлело. Когда Бенеллун села, путы свалились с ее запястий. Она удивленно подняла обрывок веревки и стала его рассматривать. Потом повернулась к норке, где спал мышонок. И, закрыв лицо ладонями, расхохоталась.

– Нате, мистер Томас! Получите, мистер Томас! – выкрикнула девочка, отбрасывая обрывки.

О ночных кошмарах

– Расскажи мне о маме, – попросила Патронесса, растянувшись на крышке моего ящика.

Но я больше не пряталась в свое убежище.

– Моя мама любила море. – В моих словах прозвучала гордость за маму, а прежняя боль теперь сменилась светлой печалью. – За два года своей жизни она побывала во многих местах и с того самого момента, как мы обрели способность слышать, рассказывала нам о них.

– Она родилась на корабле? Как ты?

– Нет, на суше. В куче соломы, под ржавым перевернутым ведром, которое защищало семью от непогоды. Недалеко от доков, где рыбаки сгружали и разбирали улов и трепались о жизни. – Удивительно, что я так хорошо помню историю маминой жизни! – Она любила смотреть на корабли и всегда хотела в море. Но мне этого не понять.

– И она убежала?

– Нет, семья знала о ее решении. Они попрощались, мама спряталась в ящике в доке, который попал на «Шарлотту» вместе с другими грузами.

– Прямо как ты, – заметила кошка.

После ее слов я впервые представила себе эту картинку настолько ярко и внезапно осознала, что тоже превратилась в путешественницу, совсем как мама. И мне стало немного спокойнее на душе. Но море я по-прежнему ненавидела.

– А ты? Ты всегда была судовой кошкой?

– Нет, но родилась я в библиотеке капитана, на стопке газет, за рядом пыльных книг. Котят на свет появилось только двое. Как сказал капитан: «Маловат помет».

– Ты и Куркума.

Морду Патронессы исказила гримаса.

– Я не очень понимаю, почему вы враждуете. Что-то случилось между вами? Или ты ее с самого начала ненавидела?

После длинной паузы последовал чопорный ответ:

– Не думаю, что нахожусь в подходящей компании для таких обсуждений.

Я моргнула и покрутила головой:

– Это ты обо мне?

– Естественно.

– Серьезно?

Патронесса заерзала.

– Ну расскажи, – попросила я, не в силах противиться любопытству.

– Ты будешь чувствовать себя неловко.

– Поверь, это случится не впервые. Ты должна мне рассказать. Я настаиваю.

– Ладно. – Кошка потянулась и стала еще длиннее обычного. Потом заговорила: – Все из-за того, что Куркума – лучшая мышеловка на судне.

– Лучшая кто?

– Мышеловка. Вот видишь. Я предупреждала.

– Нет, нет, продолжай. Как интересно!

Хотя на самом деле это было не столько интересно, сколько ужасно.

Патронесса искоса посмотрела на меня.

– Мне надоело постоянно слушать, как ее нахваливают, потому что она прекрасно ловит мышей.

Я вытаращила глаза и смогла только выдавить из себя странный звук недоумения. Но затем все же спросила слабеньким голоском:

– Но скольких мышей Куркума спасла, а? В этом тебе точно нет равных.

– Спасибо, – пробормотала Патронесса. – Только за спасенных мышей не дают приз.

– Приз? – в ужасе спросила я. – За пойманных мышей?

– Да. Моряки делали на нас ставки, Куркума выиграла банку сардин… И я не смогла этого пережить.

– Вполне понятно, – ответила я, чтобы поддержать ее.

Начиная с той ночи я таскала для Патронессы лакомые кусочки мяса и сыра из запасов Лучии и Тембе, чтобы вознаградить ее, и мы болтали до самого утра. Или просто молча сидели. К сожалению, конец нашим беседам положила внезапная буря.

Конечно, Тембе с Лучией увидели приближение шторма, но убежать от него было нельзя: гроза растянулась фронтом на много миль, так что даже наши новые паруса не позволяли ее обогнуть. Вода лилась с неба потоками, сверкали молнии, грохотал гром, заставляя дрожать и вибрировать каждую досточку шлюпки. Мы взлетали на волны и обрывались с вершин вниз с головокружительной скоростью. Так, что душа улетала в пятки. Люди с самого начала понимали, что нас ждет. Паруса в такой ветер становились неуправляемы, поэтому Тембе спустил их. Шлюпка находилась во власти обезумевшего моря. Мы принадлежали ему целиком и полностью, а оно развлекалось с нами, как ему нравилось. Наши четыре жизни висели на волоске.

Я снова сорвала когти, которые уже успели отрасти. Патронесса выла: низкий звук шел из самой глубины ее грудной клетки и был полон боли. Я впервые слышала подобный вой и очень испугалась. Насквозь мокрая, с ушами, плотно прижатыми к голове, она больше напоминала крысу, чем кошку.

Нас всех неплохо поколотило. Лучия ударилась головой, да так, что кровь из раны хлынула потоком, залила ей лицо, забрызгала все вокруг, и только морская вода ее смыла. Но шлюпка выдерживала натиск стихии. Тембе с Лучией безостановочно черпали воду, пока в буквальном смысле не стали падать с ног от усталости.

И вдруг мы преодолели шторм, оставили грозу позади. Я пережила один из самых страшных опытов в своей жизни и очень надеялась, что брату не пришлось пройти через нечто подобное. Где бы он ни был…

Ночь после шторма была очень холодной, день тоже. Тембе с Лучией забились под навес, и до того момента, пока женщина наконец не вылезла, шлюпка бесцельно качалась на волнах. Лучия поставила паруса и выбрала нужный курс. И снова рухнула на лавку. Я вымокла, промерзла и не могла уснуть. Патронесса была в не менее удручающем состоянии, но выбралась погреться на еле теплящееся солнце. У меня сдавило грудь, начался кашель. В конце концов тревожный, поверхностный сон овладел мной. Мне снились кошмары, в которых я снова и снова теряю Чарльза Себастьяна. В которых Патронесса ловит и съедает Оливию…

Когда я проснулась, снова была ночь. Нос Патронессы почти касался меня. Я инстинктивно подскочила и тут же ощутила невыносимую боль во всем теле: во-первых, я ударилась, а во-вторых, простудилась. Меня мучили озноб и кашель.

– Ты как? – спросила кошка.

– Кажется, приболела, – ответила я со вздохом. Голос оказался хриплым, больше напоминал лай, чем писк.

Тихо ступая, Патронесса пробралась между запасами в ящике и умостилась на мешке с галетами.

– Я высохла и могу немного тебя погреть, – сказала она, указывая носом себе под живот.

Неужели у меня начался бред? Я не совладала с нахлынувшими эмоциями и заревела. В последний раз мы обнимались с Чарльзом Себастьяном. А это было так давно! Сама мысль свернуться калачиком под пузом у кошки казалась невероятной. Но и противостоять желанию сделать это я не могла. Немного поколебавшись, я шмыгнула между запасами и прижалась к Патронессе. Зарывшись лапками в теплую шерсть у кошки на животе, как будто только что родившийся мышонок рядом с мамой, я слушала, как бьется ее сердце.

Глаза закрылись сами собой. Я подумала, что если болезнь меня одолеет, то я хотя бы умру в тепле.

Краешком глаза

Я жила. И если было в этом мире что-то, в чем я не сомневалась, так это в искренности Патронессы. Я могла ей доверять, я могла ее не бояться. Мы с кошкой теперь часто лежали прижавшись друг к другу, и это спасало меня. Думаю, Патронессе наши объятия тоже были по душе: иногда прикосновение творит чудеса. Время от времени капелька удовольствия, капелька любви, капелька сочувствия необходимы. Я не понимала, насколько они мне нужны, пока не получила их, и с тех пор потребность в этих ощущениях только увеличивалась. Ужасное плавание каким-то невероятным образом превратило моего смертельного врага, убийцу Оливии, ночной кошмар всех мышей, в моего самого близкого друга.

Почувствовав себя лучше, я вновь стала баловать Патронессу вкусняшками. Лучия, в отличие от капитана, хорошо кормила кошку, но я всегда дополняла ее рацион кусочком вяленой говядины или соленой рыбы. Вот так и проходило наше плавание к таинственному острову. Тембе с Лучией верили, что найдут у его берегов «Шарлотту». Мне оставалось на это надеяться. Все больше я ждала прибытия на остров, моя надежда встретить брата крепла.

Уже несколько недель мы плыли по морю, иногда видели сушу, но каждый раз это оказывалась не та суша.

– Я обязательно узнаю остров! – время от времени Лучия убеждала Тембе в успехе. – Пятнадцать лет назад, во время моего первого плавания с Томасом, мы к нему приставали. Только это было с другим капитаном. Очень красивое, абсолютно необитаемое место. Там много пресной воды и фруктов. И только много лет спустя мы узнали, что это за кусок суши: он был неправильно отмечен на картах. Не думаю, что тот наш капитан изменил официальные координаты острова, потому что на всех картах, которые я раздобыла в Кингсленде, остались неправильные.

– И хорошо, что неправильные, – обеспокоенно возразил Тембе.

– Будем решать проблемы по мере поступления. Сначала остров надо найти.

– Провизии у нас еще полно, но хотелось бы ступить на твердую землю, – сказал Тембе.

– И мне тоже. Еще как хотелось бы, потому что я сильно волнуюсь и постоянно высматриваю другие суда. Наше присутствие в этой части моря выглядит очень странно.

– Зря ты волнуешься, мы все спишем на бурю, если что. И скажем, что ищем зачинщиков бунта. И это будет чистая правда.

Лучия вглядывалась в линию горизонта:

– Я понимаю, но все равно мне не по себе.

Время шло, остров не находился, и меня снова охватывало беспокойство, что я никогда не увижу брата. И чем больше меня одолевали сомнения, тем сильнее лезли в голову мысли о всяких ужасах, которые могли произойти с ним на судне. Ведь из нас двоих я была гораздо смелее и при этом много раз стояла на краю гибели.

– Может, его давно нет в живых, – как-то вечером, когда мы сидели рядышком, поделилась я с Патронессой. Мне хотелось свыкнуться с этой мыслью, и тогда, если Чарльз Себастьян на самом деле погиб, я спокойнее отнесусь к беде. – А что ты знаешь о курицах?

– Я могу поймать курицу, а могу не трогать курицу, – ответила кошка.

– Они пытались выклевать тебе глаза?

– Мне? Глаза? Нет, никогда.

– А мыши они могут выклевать глаза?

Повисшее молчание насторожило меня, а потом кошка сказала:

– Я думаю, Чарльз Себастьян будет держаться подальше от верхней палубы, где куры проводят все время.

Даже если Патронесса сказала эти слова просто из вежливости, мне все равно стало приятно. А еще я была согласна с ней: зачем Чарльзу Себастьяну ходить на открытую верхнюю палубу, где полно людей, если он может спрятаться в любом темном и тихом уголке огромного корабля? Вот только повсюду сновали матросы. Кому-то поручили обязанности Тануки, и этот человек весь день заходит в чулан. Осмелился ли Чарльз Себастьян ходить за водой без меня? А если побоялся? Ведь он такой маленький и пугливый.

От одного воспоминания, как он ждал меня в чулане, пока я делала вылазки за пресной водой, мне стало нехорошо. Надо было вытаскивать его с собой, надо было учить его. Но нет, он наверняка сможет постоять за себя, если рядом не окажется никого близкого. А мне просто следует гнать плохие мысли из головы. К счастью, на горизонте показалась земля.

– Ты видишь ее? – воскликнул Тембе, стоя в центре шлюпки и ладонью прикрывая от солнца глаза. – Это наш остров?

Лучия встала рядом с ним, посмотрела, хмыкнула и сказала:

– Это уже на что-то похоже. – Достала карты и приборы. – Мы в шестидесяти морских милях от того места на карте, где отмечен Темный остров. Так что это вполне может оказаться он.

Целый день мы держали курс на остров и значительно приблизились к нему. Лучия вся обратилась во внимание, пытаясь увидеть знакомые контуры берега. Обогнув значительный кусок суши, мы оказались перед входом в большую бухту.

– Он роскошен! – шепнула мне Патронесса и принялась пересказывать, что видит. – Много деревьев и кустов, пляж с белым песком. За деревьями – горы, а еще… еще, мне кажется… Да, я слышу его шум. Водопад. – Она соскочила на дно шлюпки и запрыгнула на другую лавку, чтобы лучше видеть.

– Да… да, – тихо сказала Лучия. И воскликнула уже уверенно: – Это он!

– Но в бухте нет корабля, – пробормотал Тембе.

С лица Лучии исчезло воодушевление.

– Ну… – Молчала она долго и вся как-то поникла. – Они уже должны быть здесь. Только если… Только если они не выбрали в итоге другое место.

– Или что-то случилось. Такой шторм, – сказал Тембе.

– Ты думаешь, «Шарлотта» могла не пережить шторм?

– И более надежные суда погибали в море. Мы прошлись по самому краешку бури – нам повезло. А им могло не повезти.

Лучия и Тембе молча смотрели на остров.

Я вся похолодела. «Они уже должны быть здесь». Взглянула на Патронессу.

– А если «Шарлотта» прибудет завтра?

Может же она просто опоздать?

Кошка мотнула головой в сторону Лучии и Тембе.

– Они думают как раз о том же, – не очень уверенно сказала она.

Что решат Лучия и Тембе? Высадятся на остров? Или захотят вернуться в Кингсленд, рискнув разминуться с кораблем, который мы так отчаянно искали? Мысль об очередном плавании приводила меня в ужас. Но в не меньший ужас меня приводила мысль о том, что мы не станем дожидаться «Шарлотту». А если прав Тембе и судно ушло к другим берегам? Тогда я хочу немедленно отправиться на поиски!

– Что будем делать? – прозвучал вопрос Тембе.

Лучия скользнула взглядом по окрестностям острова, пристально посмотрела на Тембе.

– Я хочу остаться здесь. Хотя бы на время. – Взяла руку Тембе в свои ладони. – А ты? Давай попробуем.

– Хорошо. Давай попробуем, – ответил он с натянутой улыбкой.

Во мне бурлили самые разные эмоции. Если мистер Томас и два его офицера планировали здесь встретиться, то мы хотя бы в знакомом им месте. Но что, если «Шарлотта» погибла во время шторма? Что, если бунтовщики отправились в другое место? Время шло, минуты тянулись как часы, а мы так ничего и не знали наверняка.

Новая жизнь

Вытащив шлюпку на берег, Лучия с Тембе зацепили якорь за поваленное дерево. Пока они разгружались, мы с Патронессой ускользнули и отправились осматривать окрестности.

Но далеко не пошли. Сразу за узкой линией пляжа начинались деревья, поэтому мы двигались медленно, внимательно, чтобы как следует изучить территорию и вовремя заметить хищника. Свежие ягоды обрадовали меня больше всего, заставив сразу забыть о большинстве проблем.

А вот Лучия и Тембе нервничали не переставая, и скоро их настроение передалось мне.

– Как нам быть со шлюпкой? – спросил Тембе.

– Пусть лежит на берегу. Она слишком тяжелая. И нам надо построить укрытие до наступления темноты.

– Здесь, на пляже?

– Думаю, среди деревьев, чтобы нас не было видно.

– Но ведь шлюпка остается на виду.

Лучия схватилась за голову.

– Тембе! Послушай! Я пытаюсь просто пережить этот день. Нас вообще могут повесить.

– Да мы же с тобой на самом деле не сделали ничего плохого. Ничего противозаконного. Мы остались верны капитану. Ты так красиво все разыграла, – напомнил он.

На что последовал ответ:

– Мы еле выжили. Мы обманули жителей Кингсленда. В один прекрасный день за нами туда явятся, чтобы доставить на суд. Но там нас не найдут и отправятся по нашему следу. И если обнаружат здесь, нежащимися на солнышке, это вызовет подозрения. Согласен? А если Томас попадется, то он, уж будь уверен, и нас сдаст, – договорила она на одном дыхании.

– Никто не станет нас искать. Они уверены, что мы на коралловых островах.

– Томас им все расскажет.

– Он не попадется. Пока о бунте знают только на Кингсленде. Прошло слишком мало времени. «Шарлотта» или пошла ко дну, или просто опаздывает.

Я перестала слушать. В тот момент это было необходимое решение. Люди излучали беспокойство. А мне хватало своих собственных переживаний. И Патронесса это чувствовала. Судно давно должно было прибыть на остров, а его все не было. Скорее всего, мой брат утонул во время шторма. Мне не надо было вслух рассказывать о своих горестях. И так ясно было, что все мои надежды в очередной раз разбились о скалы. Не знаю, получится ли у меня, но надо продолжать надеяться, что корабль придет, что он просто немного опаздывает.

– Возможно, мы здесь не останемся, – сказала Патронесса. Она осторожно ступала по земле, обнюхивала растения, зорко ловила каждое движение. – К лучшему ли это? Пока не понять.

– И я не знаю, – призналась я.

В следующий миг кошка сгруппировалась и прыгнула на какое-то длинное извивающееся существо с тонкими и узкими, совсем не похожими на мышиные, когтями на лапах. Прижав существо лапой к земле, Патронесса внимательно его изучала. Оно мотнуло хвостом, и мне пришлось отскочить. Кошка подняла лапу – и когтистый зверь шмыгнул в траву. А она бросилась следом и снова прыгнула.

Я отвернулась, не понимая, как реагировать.

В конце концов, не от меня зависело, оставаться на острове или уплывать, и это многое упрощало: моя судьба сейчас была подчинена не мне. Когда стало ясно, что мы задержимся, я отправилась искать убежище в огромном старом дереве на берегу. Обследовав ствол, я нашла прекрасное углубление с великолепным видом на бухту. Оно располагалось там, где основной ствол разделялся натрое, и к нему вел удобный подход по ровному месту. Дупло было достаточно просторным, чтобы и я устроила в нем себе гнездо, и Патронесса могла укрыться от непогоды, если захочет. Лишь бы только она не приносила сюда свежеубитую добычу.

На самом деле меня радовало, что Патронесса нашла ящерок и занимается ими. Потому что я впала в жуткое уныние и не видела способов его побороть. Таская в новый дом пучки мягких волокон от кокосовых орехов и выстилая ими место для сна, я пыталась восстановить душевное равновесие. Разум подбрасывал фантастические картинки: вот я делаю себе кораблик из половинки кокоса, мачту из прутика, парус из листика и отправлюсь в плавание. Я плыву по волнам и кричу, кричу в безбрежное море – зову Чарльза Себастьяна.

Естественно, я понимала, что в таком плавании не выживу. Но, с другой стороны, я осознала, что готова всю жизнь посвятить поискам брата. Если я не справлюсь с этой задачей, зачем вообще мое существование? Зачем я строю гнездо? Зачем я ищу капли росы на листочках, откапываю вкусные корешки, вынюхиваю ароматные семена и ягоды, зачем точу зубы об обломки кокосовой скорлупы? А Чарльз Себастьян? Как он? Испытывает ли похожие переживания? Беспомощность? Неспособность контролировать ситуацию? Изменился ли он? Ведь я изменилась. Приспособился к новой жизни? Хотелось верить в это, но и сомнения никуда не девались. А если его сцапали сразу после нашего расставания и все это время я рисковала жизнью ради того, кого давно нет в живых?

В мою очередную вылазку за строительными материалами Патронесса ждала меня у входа в дупло.

– Поднимись, осмотрись, если хочешь. Это убежище вместит нас обеих, – предложила я.

Но кошка не сдвинулась с места. Пристально глядя на меня, она спросила:

– С тобой все в порядке?

Я уткнулась носом в песок, не зная, как ответить. Я ощущала острую нехватку чего-то, но не могла понять, чего именно. Может, мне нужно гнездо? Но вряд ли. Может, меня донимала жажда? Или голод? Но сколько бы я ни ела, легче не становилось, внутренняя пустота не заполнялась.

– Я стараюсь, – ответила я и вцепилась в очередной пучок кокосовых волокон. Оторвав его от скорлупы, бросила на землю – первый в будущей кучке. – Сложно выразить, что чувствуешь, потеряв всю семью.

Патронесса наклонила голову набок и посмотрела на меня с удивлением. Я сделала глубокий вдох. Она ведь тоже осталась абсолютно одна. А я думаю только о себе.

К ночи, когда Лучия с Тембе улеглись спать под реденьким навесом, который успели соорудить, мы с Патронессой отправились исследовать пляж и лес. Дошли до озерца под водопадом, вволю напились пресной воды. Стоя на гладком камне у воды, я ощущала, как мне передаются вибрации его мощных струй, будто пытаются пробудить меня к жизни, расшевелить. Но все напрасно.

Потом, уже на пляже, когда Патронесса ушла на охоту, я сидела в тени валуна и смотрела на звезды.

– Нас разделяет только небо, только небо, – повторяла я. – Одно лишь небо – и больше ничего.

Но это небо было слишком большим.

Возвращение

Как это случается с мышами, сначала я растолстела, а потом вновь похудела. Еды было вдоволь, но мне, утратившей надежду, она казалась безвкусной. Мы с братом расстались навечно, надо было смириться, но у меня никак не получалось. В порыве отчаяния я дала ему обещание, я вселила в него надежду, и он тоже дал мне обещание. Я сказала ему, что верю в него, – и так хотела верить! Но сейчас, оказавшись в комфорте и безопасности, я была не состоянии выполнить свое обещание, и это опустошало. Он разочаруется во мне, ведь я оставила попытки! А что делает он на своем краю бескрайнего моря? Пытается ли найти меня? Насколько я знала своего брата, он уже давно забыл свое обещание. Мне стало стыдно за такие мысли. Может, я его совсем не знаю.

Какое-то время Патронесса пыталась мне помочь, а потом оставила в покое. Наверное, именно это мне и было нужно, чтобы преодолеть себя. Я хотела расспросить ее о семье. Жива ли ее мама? Сохранила ли она хоть немного надежды и может ли поделиться со мной? А если не сохранила? Мне не вынести еще одну печальную историю. Поэтому я не стала ничего спрашивать.

Патронесса гуляла по острову, но время от времени наведывалась ко мне, чтобы посмотреть, как я, и полежать со мной в обнимку. Наверное, только это и помогало мне держаться, хотя какое-то время я вообще ничего не чувствовала. Я могла несколько дней сидеть на дереве не слезая, и тогда Патронесса приносила мне воду на усах, как в прежние времена. Она стала моим сокровищем, питала меня добротой, а я не могла отплатить ей тем же.

Иногда я возвращалась в окружающую действительность и изучала свой новый дом. На острове жили ящерицы и черепахи, но они меня не волновали. Здесь обитали птицы, и я опасалась тех из них, что покрупнее. Но в целом в пределах дерева я была в безопасности.

С Кингсленда Лучия с Тембе прихватили кремень, семена, сети и силки на зверя. Их простенький шалаш, устроенный подальше от берега, постепенно превратился в хижину, вполне способную защитить от непогоды. Со временем они стали строить более основательно. На бревна набили доски, из этих щитов получились стены, из стен вырос дом, похожий на те, что мы видели на Кингсленде. Они обживались. Вернее, мы все обживались.

С каждым днем Лучия нервничала все заметнее. Но в какой-то момент от ее волнений не осталось и следа. Возможно, минул магический срок, по истечении которого люди перестают чувствовать себя виноватыми. Понятия не имею, что случилось, но Лучия и Тембе явно перевалили за какой-то рубеж. Воздух вокруг них перестал электризоваться, и у меня тоже поднялось настроение.

Они посеяли захваченные с Кингсленда семена и теперь растили огород, который стал для меня отдельной радостью. Сначала из-под земли пробились тонкие нежные прутики – скрученные, беззащитные, но они подарили мне надежду. Пусть не на воссоединение с Чарльзом Себастьяном, но, возможно, на встречу с другой мышью на острове. Нет, никто и никогда не займет его место в моем сердце. Но я была стайным животным и уже несколько месяцев своей короткой жизни не видела ни единой мыши.

Если честно, я очень соскучилась по близкому общению с Патронессой. Прогулки по огороду позволили мне многое понять, он стал для меня местом для неспешных размышлений.

Однажды ветреным утром я увидела, что Патронесса лежит на тропинке, которую протоптали люди от моря к хижине. Кошка наблюдала, как ящерицы греются на солнце, но ловить их ей было то ли лень, то ли скучно. В силу привычки я всегда ходила по самому краешку дорожки, хотя шанса угодить под ноги человеку здесь почти не было.

– Привет, – смущенно поздоровалась я.

А Патронесса поступила со мной так, как обычно поступала с людьми: сделала вид, что меня нет. Что ж, придется приложить усилия, чтобы вновь завоевать ее внимание. Я была к этому готова.

– Возле водопада живет ну очень толстая ящерица. Отъелась мошкарой, – завела я разговор, не глядя кошке в глаза. – У нее такая наглая морда.

Патронесса мотнула хвостом.

– А в огороде выросли хорошие растения. Если вдруг у тебя заболит живот. Я видела, как ты ела траву пару дней назад. Хочешь, я принесу тебе свежей зелени, когда она подрастет?

Патронесса перекатилась на спину, вскинув в воздух согнутые в пястях лапы.

– Почесать тебе животик? – спросила я, выходя из-под листа.

Посмотрев, нет ли поблизости крупных птиц, я подошла к кошке и принялась лапками чесать ей живот. Она заурчала, а я вздохнула с облегчением. Услышав приближающиеся шаги, я шмыгнула под ближайший кустик.

– Ничего себе! Ты видела? – воскликнул Тембе.

– Видела что? – переспросила Лучия.

– Наверное, я начал слепнуть. Клянусь, только что видел, как нашей кошке чешет пузо мышь.

Лучия прыснула смехом:

– Ну точно ослеп.

И они пошли на пляж. Патронесса перевернулась на лапы, сунула нос под раскидистую зелень.

– Ты еще здесь? – спросила она.

– Да. Как я их не заметила?!

– Ну и что бы они сделали? Ты теперь вольная мышь на природе. Совсем другое дело. Людей волнуют мыши, если они появляются в их домах, на кораблях, если воруют у них еду. А здесь… – Она пожала плечами. – Здесь ты в безопасности. От людей, по крайней мере.

– Что ты имеешь в виду?

– Берегись птиц.

– Да, я знаю.

Меня немного обидело предупреждение Патронессы: неужели она думает, что я не понимаю про птиц? Но ссориться я не хотела.

– Будь очень внимательна, я хочу сказать. Вчера вечером я видела, как огромная птица несла в клюве мышь. Я даже подумала, что это ты…

– А… – только и сказала я. Ее прямота застала меня врасплох, и я тут же попыталась замаскировать свой страх шуткой. – И что, ты расстроилась?

В кошачьих глазах блеснули искры.

– Конечно, я расстроилась! А как ты думаешь? – Необходимость признаться в этом разозлила Патронессу. – Я ходила к дереву и проверяла, где ты.

Я была тронута.

– О… – В горле застрял ком, я посмотрела на Патронессу с искренней признательностью. – Спасибо. Я буду очень внимательна. Прости, что я так приуныла. Я стараюсь исправиться. И… и у меня уже получается.

Произнеся эти слова вслух, я поверила в них.

– Со мной все будет в порядке!

На горизонте

Сидя рядом с Патронессой, я прокручивала в голове наш разговор.

– То есть тут живет другая мышь?

Патронесса хитро глянула на меня:

– Ну, больше нет.

Я проглотила комок в горле:

– Зато честно. А ты видела еще мышей?

– На днях на охоте. Они не похожи на тебя. Крупнее, шерсть грубая, хвосты длиннее. Напоминают мелких крыс.

Ее описание совсем меня не вдохновило, а, наоборот, заставило сжаться.

– Но, возможно, птица как раз эту мышь и унесла. Она приземлилась с ней по ту сторону бухты.

И снова я только ойкнула. Чем дальше оттуда, тем лучше. Если бы мне сказали в тот момент загадать желание, я бы попросила, чтобы все нужное оказалось как можно ближе. Еда, вода, гнездо. Так было бы гораздо безопаснее. Но я не собиралась снова падать духом, поэтому решила бросить все силы на восстановление дружбы с Патронессой.

– Если увидишь рядом с моим деревом какую-нибудь небольшую мышку, скажешь мне?

Патронесса расплылась в нахальной ухмылке, а ее хвост обвил спину.

– Но ведь я не обязана отпускать всех мышей на свете, как ты думаешь? Где ты видела кошку, которая знакомит мышей друг с другом? – Помолчала. – Кроме того, а вдруг вам придется посоревноваться?

– Что?! – воскликнула я, прежде чем успела понять, что она шутит. А когда пришла в себя, задала вопрос, который давно вынашивала: – А твоя мама осталась жить в доме капитана на суше?

Я застала Патронессу врасплох. Она отвернулась и уставилась на дорожку:

– Не знаю, я видела ее последний раз, когда была совсем котенком. Мы сходили с капитаном в три плавания. Но последнее, надо признать, запомнилось мне особенно.

– А Куркума?

– Да, и она тоже. Мы всю жизнь вместе. Ну то есть были.

Кажется, кошку разлука с сестрой совершенно не волновала.

– Ты скучаешь по ней? Ну хоть немножко?

– Знаешь, по Робину больше. Он забавный.

– А котята у тебя есть?

Патронесса застыла.

– О… Да, конечно. Но я не знаю, где они. Ты же понимаешь корабельную жизнь.

Она замолчала, давая понять, что больше не хочет говорить на эту тему.

– Ты стала для меня таким хорошим другом, – тихо произнесла я.

Патронесса молча закрыла глаза. И тут к нам донесся крик с пляжа. Мимо нас промчался к дому Тембе, на этот раз испугав и меня, и кошку.

– Ты куда? – вслед ему заорала Лучия.

– За трубой!

По дорожке пробежала Лучия.

– Думаешь, это он? – кричала она.

Патронесса собралась в комок и запрыгнула на дерево, чтобы видеть происходящее. Я осталась сидеть под кустом. Что там делается? Кто такой «он»? Неужели это капитан приплыл по душу своих двоих офицеров? А как мне быть? Как быть нам? Снова придется срываться с места?

– Что ты видишь? – пропищала я.

– Ничего.

Патронесса стояла на дереве, вытянув шею, вглядываясь в морскую даль. И я тоже взбежала по стволу и встала рядом с ней, хотя понимала: если кошка не может ничего разглядеть, то я и подавно не сумею. Снова пронеслись по дорожке люди. Добежав до пляжа, остановились. Лучия приставила подзорную трубу к глазу.

– Это капитан? – нетерпеливо спросил Тембе.

– Я не… – Не договорив, Лучия покрутила трубу, протерла стекло, снова приложила ее к глазу.

– Ты видишь флаг? – не унимался Тембе.

Лучия опустила трубу и с каменным выражением лица повернулась к Тембе:

– От флага остались лохмотья. Но я уверена: это «Шарлотта» идет к нам!

В ожидании

Кажется, я потеряла сознание на долю секунды, прежде чем снова задышать полной грудью. Наш старый верный корабль! Мы смотрели, как он входит в бухту. Ну и досталось же ему. Но все равно, зрелище было невероятное. Во мне боролись сомнения и надежда. Мой брат! Там ли он?

– Они увидят шлюпку и решат, что здесь капитан! – в ужасе завопила Лучия. – Быстрее, Тембе! Их надо встретить и дать понять, что здесь только мы!

Двое столкнули шлюпку в море, бегом разогнали ее по воде и запрыгнули, схватили весла. Мы с Патронессой спустились с дерева и по дорожке направились к воде.

– Что-то у меня появились сомнения… – задумчиво произнесла кошка. – Сама подумай.

Ей явно пришла в голову какая-то мудрая мысль, но я пока не спрашивала – пыталась сама додуматься. Главный вопрос оставался один: если «Шарлотта» бросит в бухте якорь, как мы доставим Чарльза Себастьяна на берег? А за ним тут же возникал следующий, страшный, не перестававший ни на секунду волновать меня: а жив ли вообще мой брат? К ответу я была не готова.

– Чарльз Себастьян! Чарльз Себастьян! – заверещала я изо всех сил, подпрыгивая на дорожке.

– Побереги голос! Будешь кричать, когда они подойдут ближе, – вразумила меня Патронесса.

Она была права, поэтому я подавила в себе желание снова позвать брата.

Нам не было видно, что происходит со шлюпкой, доплыли ли Лучия с Тембе до корабля, но вскоре тот подошел ближе к берегу.

– Они бросают якорь, – сообщила Патронесса. – Притянули к себе шлюпку. Давай подберемся ближе. – И мы с кошкой направились к кромке воды: мокрый песок был гораздо устойчивее, в нем не вязли лапки, как в сухом.

– Чарльз Себастьян! Чарльз Себастьян! – звала я, но ответа не было.

– Грузят в шлюпку припасы, – комментировала Патронесса. – И спускают еще одну лодку. Моряки по такелажным сетям, на которые крепят грузы, перелезают в шлюпки.

– Чарльз Себастьян!

Я отчаянно хотела услышать ответ. Отчаянно хотела верить в те слова, которые сказала ему перед разлукой. И вдруг меня поразило осознание. А ведь мама чувствовала то же самое, напутствуя меня. Она ждала, что я поверю. Я закрыла глаза, пытаясь отогнать эту мысль. Вытянувшись на задних лапках, я вновь закричала:

– Чарльз Себастьян!

Но ветер сдул имя обратно, швырнул мне в лицо.

– Они плывут к берегу, а на борту еще остались люди. Значит, они отправят сюда еще несколько шлюпок. Скажи своему брату! Скажи ему, чтобы спрятался в припасах. Пусть прыгнет в лодку, когда она причалит к кораблю.

Я кричала, кричала то, о чем просила Патронесса, но не слышала в ответ ни малейшего писка. Встречный ветер, враждебный ветер убивал почти все шансы, что мои слова достигнут судна.

Первой пристала наша шлюпка, бросив якорь на суше. За ней следом появилась лодочка поменьше. Начали высаживаться люди. Они несли ящики с запасами.

– Быстро, садись мне на спину, – приказала Патронесса. Поплывем на малой лодке. Закопайся в шерсть поглубже. И держись!

Я взвизгнула в ответ, абсолютно не понимая, как ее план может сработать. Лапы приросли к песку.

– Мы утонем! – только и сказала я.

– Тогда я пойду сама. Сиди в безопасности.

И кошка направилась к лодочке, раскачивавшейся на волнах у берега. Она заходила в воду, как будто шла по зыбучему песку.

– Стой! Что ты делаешь?

– Собираюсь принести твоего брата.

– Но…

– Тихо!

Кошка прыгнула на подкатившуюся к ней волну, распласталась на животе с выражением невыносимого омерзения на морде и поплыла, еле-еле высунув голову из воды – теперь больше похожую на голову крысы.

Я бросилась прочь с дорожки, потому что матросы заполонили пляж. Один из них схватил Патронессу за шкирку и выбросил на берег. Она приземлилась на все четыре лапы, чихнула и снова бросилась в воду с явным намерением доплыть до лодки. А когда уже достигла цели, ее выхватил из воды сидевший там матрос.

– Смит! – заорал он, поднявшись с Патронессой в руках. – Забери эту чертову кошку. Я сейчас пойду грузиться.

Моряк, которого звали Смит, прошлепал по воде к лодке и взял кошку. Патронесса сопротивлялась, но он прижал ее к груди.

– Да она, кажись, решила вернуться на корабль, – хохотнул он.

– Может, думает, что капитан там, – предположил второй.

– Вообще непонятно, чего она нашла в этом монстре.

– Ладно, не отпускай ее, – бросил матрос, сидевший в шлюпке, и погреб к «Шарлотте».

Патронессе наконец удалось выкрутиться из крепких рук Смита, заметно его поцарапав. С проклятиями он отбросил ее от себя, да еще и пнул, прежде чем она успела отскочить. Отлетев от удара сапогом, перевернувшись в воздухе, Патронесса вскочила на ноги и помчалась под деревья залечивать раны.

А я прямо по песку побежала к ней, чтобы быть рядом.

– Дура! Вернись на берег! – бросила она, корчась от боли. – Кричи брату: пусть спрячется в припасы. Иначе с корабля ему не выбраться.

Ее грубость ранила меня, но я послушалась. Надежда утекала в песок как вода, но я звала и звала Чарльза Себастьяна, звала, пока не пропал голос, превратившись в сипение. Брат не отвечал мне. До захода солнца шлюпка и маленькая лодка несколько раз проделали путь от корабля до берега и обратно, пока не перевезли всех моряков, все запасы, кур и котов.

Чарльз Себастьян, если он и прятался в провизии, молчал. Но я продолжала думать: он тоже должен звать меня, а если не зовет – значит, его там нет.

Отчаяние

Последним сошел на берег главарь бунта – мистер Томас. Лучия встретила его ледяной улыбкой:

– Где вы были?

– Пришлось сделать остановку, – ответил он. Замолчал. Лучия ждала, скрестив руки на груди. – Высадили на коралловых островах несколько человек. Они хотели тогда сесть в шлюпку с капитаном и вами, но не поместились. – Пауза. – Так было правильнее: они слишком много ныли.

– Они знали, что вы идете сюда?

– Конечно, нет, Лучия. За кого ты меня держишь?

– Хорошо. А девчонка, которая все слышала?

– Мы держали ее отдельно.

Лучия вскинула бровь:

– Как это?

Мистер Томас виновато оглянулся:

– Не важно. Она здесь.

Глаза Лучии пылали гневом:

– Я должна увидеть девочку! Немедленно!

– Зачем? С ней все в порядке.

– Сказать, что ее сводный брат умер.

Томас побледнел и издал возглас удивления. Лучия развернулась и властным жестом позвала его за собой, а я осталась сидеть, сгорая от любопытства. Девочка. Сестра Тануки. Она здесь. И вот-вот ей сообщат новость, которой я сама боюсь больше всего на свете.

Стемнело, а я была на берегу. Улегся ветер, опустилась тишина, которая бывает только по ночам. Вдруг небо затянули тучи, поднялся ветер, вздыбились волны, и меня чуть не смыло прибоем в воду. Пошел дождь, и пришлось бежать в свое укрытие.

Оттуда, сама мокрая и вымазанная в песке, я наблюдала, как пытаются спрятаться от ливня моряки. Я дрожала от холода и не могла согреться, пока не появилась Патронесса. Она зашла в мое дупло и вылизала меня, как кошки вылизывают котят, потом легла и прижала меня к животу.

– Прости, ты не дура, – сказала она.

– Я знаю, – ответила я, но от ее слов стало гораздо теплее на душе. Мы обе испытывали боль: она физическую, я душевную. А от шторма становилось только хуже. И кто знает, не будь рядом Патронессы, пережила ли бы я эту ночь?

Гроза и шторм бушевали двое суток. Моряки являли собой жалкое зрелище. Укрыться на острове было негде, поэтому многие вернулись на судно, чтобы отсидеться там в каютах, переждать непогоду. Мы с Патронессой оставались в дупле и тоже мокли, потому что древесина впитала влагу, а ветер задувал внутрь потоки дождя. Прижавшись друг к другу, мы молча мечтали, чтобы это мучение быстрее кончилось, иногда проваливаясь в сон. В конце концов, мы хотя бы находились на суше, а не в море.

И вот на рассвете третьего дня мир пришел в себя. Когда мы проснулись, экипаж «Шарлотты» уже возвращался на остров. Я вскочила. Ветер стих. Наша шерсть была украшена невесомым покрывалом мелких капелек влаги.

Сбежав по стволу дерева, я бросилась к морю. Обогнула валуны, постаралась не попасться под ноги морякам, поглядывала, нет ли в небе птиц. И снова стала звать брата. Но в ответ я слышала только рокочущие мужские и женские голоса. Люди возвращались к жизни.

– Чарльз Себастьян! – выкрикнула я, и в этот миг с неба спикировала чайка и ухватила с песка кусок мокрого мха. Я быстро спряталась. Конечно, после двух дней бури птицы тоже проголодались. Пришлось вернуться на дерево.

– Он ответил тебе? – спросила Патронесса, языком очищая шерсть от последствий грозы, вылизывая кусочки коры, песчинки, а пахло от нее разогреваемой солнцем землей.

– Нет.

– Поесть принесла?

Я удивленно посмотрела на нее.

– Шутка, – ответила кошка и встала.

Она потянула назад сначала одну лапу, затем другую. И отправилась на поиски пропитания. Я вдруг осознала полную реальность происходящего, очень странного и неправильного. Вот я, мышь, живу на дереве, в затерянном рае, мой лучший друг – кошка, а мой брат погиб.

Надежда

Патронесса нашла Робина. Его вместе с Куркумой перевезли на берег, и теперь коты обживались на суше. На несколько часов она пропала, и я запереживала, что теперь совсем ее лишусь, раз рядом ее старый друг. Но на самом деле я радовалась за Патронессу и старалась не думать о плохом. А на закате она вернулась, села у нашего дупла, глядя на заходящее солнце.

– Как там Робин? – спросила я, стараясь делать вид, что меня интересуют другие коты.

– Прекрасно. Рассказал мне, что люди посадили Бенеллун в клетку и не выпустили оттуда даже на время бури!

Ее слова ужаснули меня.

– Это потому, что она подслушала Томаса?

– Думаю, да. Ты видишь, к каким странным наказаниям прибегают люди?

– Как же она перенесла это все?

– Я не спросила.

– А с Куркумой ты говорила?

– Перекинулись парой слов, – ответила кошка, взглянув на меня.

– И?

– Думаю, хорошо, что мы увиделись… Я имею в виду, повезло.

Патронесса посмотрела на меня с чувством вины, а у меня выступили слезы. Она старалась не ранить мои чувства.

Наш разговор прервался, потому что в следующее мгновение на тропинке появилась девочка: она шла к берегу. Это могла быть только Бенеллун, сводная сестра Тануки. Девочка, которая не попала на нашу шлюпку. Она плакала.

Ночью, когда все успокоилось, а песок высох, я вернулась на берег и оттуда смотрела на расплывчатые очертания судна. «Шарлотта» – там я появилась на свет. Взглянув на огромную шлюпку, я представила, как сталкиваю ее в воду и плыву к кораблю, по веревкам взбираюсь на борт и повсюду ищу Чарльза Себастьяна, чтобы понять, где же он. Мне нужно было знать, что с ним, но внутри зрело болезненное осознание, что я никогда этого не узнаю. Его история обрывалась в самой наивысшей точке, и от этого мне становилось совсем горько. Нет, так не должно быть!

Под покровом ночной тишины мне больше всего хотелось верить, что он поборол все трудности. Он был умен. Я не знала других мышей, которые бы так ловко перегрызали что угодно. Он мог использовать свои острые зубы, чтобы построить себе норку. И должен был начать сам добывать воду, раз некому было его поить. Он обязан был выжить! Ради меня. Ведь я просила его об этом.

Глубоко вздохнув, я все же приняла решение верить в него – верить и не сомневаться. Я встала и вновь выкрикнула его имя надломленным голосом:

– Чарльз Себастьян! Нужно, чтобы всего одна мышь верила в тебя. И эта мышь – я!

Мои слова пролетели над морем, отразились от борта корабля.

– Чарльз Себастьян! – всхлипнула я. – Нужно, чтобы всего одна мышь верила в тебя. И эта мышь… – Я запнулась. – …Эта мышь – я!

На дереве неподалеку встрепенулась птица и вновь затихла. И вдруг… вдруг я услышала:

Проблема

Я не верила своим ушам. Неужели мне послышалось? Неужели горе сыграло со мной злую шутку?

– Чарльз Себастьян!

– Кларисса!

– Ты жив!

– Ты жива!

– Мы справились! Справились! – От радости я скакала по песку.

Помолчав мгновение, мой брат закричал:

– А как я доберусь к тебе через море?

Я остановилась. И правда, как? Но гортанный вой не дал мне ответить. Лапки подкосились. В следующий миг я оказалась прижата к земле кошачьей лапой: шея неестественно вывернута, щека вдавлена в слежавшийся песок. Дыхание кошачьей пасти, оскал. Я запищала. Кошачья лапа ослабила давление и, прежде чем я успела дернуться, вновь придавила меня. Эта игра была мне знакома. Притвориться мертвой? Кинуться бежать лишь для того, чтобы быть пойманной? От надежды и радости, которые только что переполняли меня, не осталось и следа. Неужели все так нелепо закончится?

Через мгновение мой обидчик был сбит с ног сильным ударом. Внезапно освободившись, я отлетела и кубарем покатилась по песку. Меня подхватила неспешная широкая волна и потащила в море.

Я вскочила. Оглушенная, попыталась понять, в какой стороне берег. Ко мне прыгнула Патронесса и схватила меня зубами. Я болталась у нее в пасти, а она мчалась к нашему дереву. Оглянувшись, я увидела, как улепетывает в кусты Куркума. Из-за шторма я совершенно забыла, что на острове появились новые коты.

– Кларисса! – донесся слабый писк с корабля.

– Береги себя! Я вернусь! – крикнула я.

– Фатит ферещать! – приказала Патронесса.

Она остановилась у подножия дерева, а затем полезла наверх. В нашем убежище она разжала пасть.

– Тебе повезло, что я оказалась рядом, – резко бросила она. – Теперь Куркума решит, что я жадная или мстительная, и долго будет это припоминать.

– Так все коты злопамятные, – пробормотала я, осматривая себя.

Шея болела, но Куркума ее не прокусила. Я подняла глаза на Патронессу:

– Он жив! Мы разговаривали!

– Я знаю. – Голос Патронессы стал гораздо мягче. – Я рада. Потому я и оказалась на берегу: услышала ваш разговор.

Я наконец осознала, что именно Патронесса совершила ради меня. И, набрав в грудь побольше воздуха, заговорила:

– Я чуть не оказалась кошачьим ужином в тот момент, когда нашла брата. – От одной мысли об этом мне стало нехорошо. И, глядя на Патронессу, я со всей искренностью сказала: – Спасибо тебе!

У Патронессы дернулись усы, и она сделала вид, что высматривает, где же Куркума.

– Будь внимательнее. Я попросила Робина тебя не трогать, но это не значит, что он послушает меня. А спасать тебя каждый раз я не смогу.

– Я буду очень осторожна, – тихо ответила я. – Прости, я забыла обо всем на свете, когда услышала голос Чарльза Себастьяна.

Патронесса ответила сдержанным кивком. А потом она улеглась, поджав под себя лапы, закрыла глаза. Дала понять, что не хочет продолжать разговор: Патронессу смущало проявление чувств.

Я заползла ей под теплый шерстяной бок и, уютно устроившись, снова представляла, как поплыву на шлюпке спасать брата. Только вот если каким-то чудом удастся столкнуть шлюпку на воду, то управлять ею точно не выйдет. Мне отчаянно хотелось увидеть брата, но надо было слушаться голоса разума. Если Чарльз Себастьян сумел так долго продержаться на корабле, то, наверное, тоже научился руководствоваться здравым смыслом. Или же всегда умел это делать, просто мы никак не давали ему шанса проявить себя.

Нападение Куркумы напомнило мне о важной вещи: одно неверное движение – и мы с братом не воссоединимся. И все усилия пропадут впустую.

Месть

Чарльз Себастьян думал, что остался на корабле один-одинешенек. Но его громкий писк привлек негаданную обитательницу корабля – курицу, с которой у него уже состоялся бой. Каким-то образом она выкрутилась из цепких рук матросов, когда ее подруг грузили в лодку. Вот уже несколько дней курицу никто не кормил, и она подалась бродить по нижней палубе в поисках чего-нибудь съестного. Она была очень голодна. И маленькому мышонку это не сулило ничего хорошего.

В распоряжении Чарльза Себастьяна оказалась вся верхняя палуба. Клетка, где сидела девчонка, опустела: когда судно остановилось, а дождь закончился, за ней пришли два матроса. Они отперли клетку, вытащили Бенеллун, даже не обратив внимания на то, что на ее запястьях нет веревки. Она оглянулась и попросила:

– Подождите!

Казалось, что она забыла что-то важное, но ведь у нее ничего не было. Изо всех сил она выкручивалась из рук своих тюремщиков.

– Некогда! – рявкнул один, не отпуская ее. – Последняя шлюпка ждет, больше не будет. Твое наказание отменяется – ты свободна. Ну, только если не захочешь смотаться с острова.

Прикусив губу, Бенеллун всматривалась в стену клетки. А потом повернулась и побрела с моряками, скоро исчезнув из виду.

Чарльз Себастьян наблюдал за этой сценой из своего укрытия в стене. Он сначала выбежал следом, потом вновь скрылся. Он не знал, как быть.

– Бенеллун! – громко пропищал он и спрятался, чтобы не попасть под тяжелые матросские сапоги.

Он знал, что это его она искала взглядом. Почему же ему не хватило смелости отправиться на берег вместе со своим другом? Пока царила неразбериха, надо было всего лишь залезть Бенеллун под рубаху или проскочить в голенище сапога. Но когда матросы стали уводить ее, было уже слишком поздно и рискованно высовываться. Да и вообще, как бы девочка среагировала, запрыгни он на нее? Могла ведь сбросить на землю – люди так всегда поступают с мышами, даже если мыши им симпатичны. Да и где вы видели мышь настолько отважную, чтобы взобраться на человека и повсюду следовать за ним, когда тот может раздавить ее, просто сжав кулак? Чарльз Себастьян такой мыши не встречал. Слишком уж страшно! Поэтому так все и получилось.

А теперь Чарльз Себастьян жалел. Особенно он жалел сейчас, когда обнаружилось, что Кларисса на острове. Как ей удалось попасть туда? Как она выжила? Как она поняла, что с капитаном надо распрощаться, а держаться следует других людей? Чудо, просто чудо! Других объяснений у Чарльза Себастьяна не было.

Они нашли друг друга, но надо придумать, как воссоединиться. Сестра была совсем рядом – на расстоянии голоса. И в его сердце образовалось столько радости, что она пронизала его насквозь, затопила все вокруг, совсем как ливень во время недавней бури. Он нашел ее! Но предстояло сделать еще кое-что.

Чарльз Себастьян носился кругами по пустынной палубе – так он праздновал чудесную ночь, ощущение свободы, невероятное возвращение Клариссы. Он сделал сальто назад, подскочил к бизань-мачте, взлетел на нее, осмотрелся. И помчался вперед до самой верхушки, откуда была видна суша. Его взгляду открылись огоньки костров, черная линия деревьев на фоне темного неба. Кларисса бала там, совсем рядом!

– Кларисса! – закричал он.

Она, конечно, сказала ему, что вернется позже. Разве «позже» еще не наступило?

Вдоволь налюбовавшись с верхушки мачты на остров, Чарльз Себастьян ощутил, что ему уже не так и радостно. Как? Как же?.. Он гнал от себя этот вопрос. Кларисса очень рассудительна. Она так сама тысячу раз говорила. И она найдет способ.

Мышонок спустился с мачты и хотел было отправиться в норку в стене клетки, как вдруг вспомнил, что у него закончились еда и вода, оставшиеся от Бенеллун. Раз на судне никого нет, можно поискать кладовку. На камбузе должна остаться вода. Он сам удивился, как просто он теперь воспринимает подобные планы. Ведь пару месяцев назад они показались бы ему дикими. А так поиски кладовки выглядели увлекательным приключением.

Чарльз Себастьян нашел трап и начал резвый спуск в темноту. Глаза еще не успели привыкнуть к отсутствию света, как он наткнулся на что-то… что-то… покрытое перьями!

От неожиданности курица завопила. Чарльз Себастьян растерялся. Поддавшись панике, он рванул с места, врезался в какой-то столбик, поднялся на ноги, обежал столбик, а надо было нестись наверх. Голодная курица бросилась следом, пытаясь взлететь и хлопая крыльями. Она гнала мышонка через весь корабль. Чарльз Себастьян бежал не глядя, оставляя позади коридоры, повороты нижней палубы, спускаясь ниже и ниже, налетая на препятствия в полной темноте.

– Кларисса! – в отчаянии закричал он, но та не ответила.

Ему надо было подумать. Где бизань-мачта? Там бы он был в безопасности. Но мачта наверху, на свету, а сюда не проникает ни единый лучик солнца. Не сбавляя скорости, Чарльз Себастьян покатился по очередному трапу и успел приземлиться, прежде чем курица начала спуск. Вместо того чтобы бежать дальше, мышонок принял неожиданное решение: он забился под ступеньки, в тот самый грязный угол, где уже однажды прятался.

Курица, хоть и выбилась из сил, не оставляла идею найти его. Чарльз Себастьян затаился, сжавшись в комок, и вспоминал, как дрожал здесь от ужаса. Неужели все так и закончится? Порознь с Клариссой? В курином клюве?

Мышонок расслабился, потрогал лапкой разорванное ухо, набираясь силы, мужества и злости. Это курица покалечила его! Впервые он осознал свои достижения за время плавания: его не сцапали коты, не заклевали куры, не растоптали матросы. Он подружился с человеком – с девочкой – и даже освободил ее от веревок. Курица спустилась, встала и соображала, куда подевалась добыча. А Чарльз Себастьян ждал. Прошла секунда. Затем другая…

Закудахтав, курица двинулась в его сторону. Мышонок не шевелился и пытался унять стук сердца, выдававший его. А когда курица сделала еще шаг к его укрытию, он вдруг зарычал. Зарычал низко, утробно, как никогда не рычал прежде. Этот рык дал ему силы. Он выскочил из своего угла: лапы растопырены, пасть открыта в страшном оскале. С диким мышиным рыком он приземлился на куриную шею и впился в нее когтями, вцепился зубами в гребень и повис на нем, не собираясь отпускать.

Курица верещала, била крыльями, кудахтала, пытаясь освободиться от атаковавшей ее мыши. Но Чарльз Себастьян бился за свою жизнь: поэтому зубы были сжаты намертво на красном мясистом гребне, а сам он мотался по птичьей шее, выдирая перья. Рухнув на бок, курица изловчилась клюнуть его. Чарльз Себастьян издал душераздирающий вопль и разжал челюсти.

– Ты меня запомниф-ф-ф! – вопил он, снова впиваясь в гребень с еще большим остервенением. – Больфе меня не тронеф-ф-ф! – истошно кричал он.

Как следует дернув напоследок гребень, он разжал зубы и, оттолкнувшись от курицы, прыгнул на ступеньку трапа. Он мчался вверх, мчался к свету и безопасности – туда, где один след от присутствия Бенеллун поможет ему. Она бы восхитилась его поступком. Он отомстил злобной птице!

Как жаль, что он не может рассказать девчонке о своей битве!

Остыв после боя, Чарльз Себастьян задремал. Во сне он рассказывал Клариссе, как храбро поквитался с курицей. А она отвечала, что всегда верила в его смелость. И мышонок чувствовал, что все хорошо, что он все сумеет преодолеть…

Беспокойство

Днем моряки бродили по острову, рубили деревья, строили дома, на кострах готовили еду, рассуждали, как будут жить дальше. Но все они чувствовали какое-то беспокойство: оно пропитывало их одежду, наполняло воздух вокруг. И даже я постоянно была начеку, как будто ждала, что вот-вот разразится очередная беда. И кто знает, к чему готовиться…

Мы с Патронессой, а иногда и с Робином, вместе шныряли по территории, подслушивали разговоры. Моряки хотели навсегда обосноваться на Темном острове.

– Повторите мне слово в слово, что вы сказали на Кингсленде, – потребовал Томас от Тембе и Лучии.

– Я тебе уже много раз повторял, – недовольно отозвался Тембе.

Он стоял с прямой напряженной спиной, излучая волны ненависти в адрес Томаса. Они оба хотели устроить бунт, но явно не были дружны. Мы с Патронессой вспомнили, что именно мистер Томас исполосовал плетью всю грудь Тембе во время бунта – наверное, чтобы отвести подозрения в сговоре.

Глядя прямо в глаза Томасу, заговорила Лучия:

– Вот что мы сказали. До нас дошел слух, что бунтовщики направляются к коралловым островам, и мы хотим их найти. Когда найдем их, вернемся на Кингсленд за помощью наших дорогих друзей. – Помолчала, набрала воздуха. – Еще сказали, что, если капитан вернется раньше, пусть ищет нас у коралловых островов.

– И вы уверены, что они не видели, куда вы взяли курс? Что вы направились в противоположную сторону?

– Да. Абсолютно уверены. Прекрати допрос. Мы партнеры, ты нам не хозяин.

Лучия встала на ноги. Она оказалась выше мистера Томаса – примерно на мышиный рост. Он стушевался и больше не задавал вопросов. Тогда Лучия собрала экипаж и произнесла небольшую речь:

– Я уверена, что нам не найти лучше места, чем этот остров. Его координаты нанесены на карту неверно, отыскать его нелегко. Здесь идеальный климат, полно еды и пресной воды. – Сделала паузу. – По силам ли капитану нас обнаружить? Возможно. Но это верно, в какой бы точке мира мы ни укрылись.

– Так в чем проблема? – спросил один из матросов.

– Проблема одна: вдруг случайно проходящий мимо корабль заметит «Шарлотту»?

Толпа загудела, а мы поспешили удалиться.

Казалось, только одного человека на острове абсолютно не интересовало, что будет дальше, – девочку Бенеллун. Мы видели, как умер ее брат, но ничем не могли ей помочь. Патронесса ластилась к ней, чтобы та ее погладила, – и Бенеллун охотно приняла предложение кошки. Она была из тех, кто любит животных, а животные всегда чувствуют это. При нашей первой встрече на острове мне показалось, что от одежды Бенеллун немного пахнет Чарльзом Себастьяном. Но я лишь выдавала желаемое за действительное… Наверняка. Он бы ни за что не приблизился к клетке с человеком, да еще и на открытом участке палубы.

Девочка вела себя тише остальных и грустила. Сначала Лучия поселила ее у себя, но вскоре Бенеллун построила себе шалаш и теперь жила в отдалении от остальных. Я не могла понять, почему так интересуюсь ее судьбой, ведь ее сводного брата я отчаянно презирала. Но она казалась мне особенной, от нее исходило сияние, не свойственное другим людям.

Всю следующую неделю мы с Чарльзом Себастьяном перекрикивались по ночам, а Патронесса оберегала меня от неожиданного нападения.

– Если на судно вернется человек, ты должен сесть с ним в шлюпку! – крикнула я.

– Попытаюсь! – был ответ.

Патронесса посмотрела на меня.

– Скажи ему о трапе и о такелажной сетке, – потребовала кошка.

Я была очень благодарна ей за помощь, потому что она знала о корабле несравнимо больше моего.

– Ты можешь пролезть через щель к трапу. Или спустись по сетке и спрыгни в шлюпку. – Надо было объяснить ему, какие варианты возможны. – Не бойся! У тебя все получится.

– Я совсем немного боюсь, – признался мой брат, отчего у меня сердце чуть не остановилось. – Кларисса! Я подрался с курицей!

Наверное, я ослышалась.

– Ты подрался с курицей?

– Да! Я вцепился ей в гребень! Я рычал на нее! Больше она меня не тронет!

Патронесса расхохоталась:

– И это о нем ты так переживала?

Я отбросила сомнения в способностях Чарльза Себастьяна, но надо было добиться, чтобы все прошло гладко, как только представится шанс покинуть корабль.

– Всегда будь рядом, чтобы услышать меня. Изучи корабль, чтобы быстро найти веревки для спуска. Узнавай больше нового, как учила нас мама. Скоро у тебя кончатся еда и вода, поэтому не упусти возможность, – сыпала я наставлениями.

– Я постараюсь, – ответил он.

Понимал ли мой брат всю серьезность ситуации? Он ведь нигде не бывал, кроме корабля. И первый же шанс надо использовать, каким бы этот шанс ни был. Чарльз Себастьян должен быть спокоен и рассудителен. От крика у меня болело горло, от беспокойства у меня дрожало все внутри. Брат был так близко и так далеко.

Мы с Патронессой вернулись в дупло после этого ночного разговора, и она почти сразу же собралась уходить.

– В воздухе что-то назревает, – сообщила она. – Покручусь возле Лучии и Тембе. Они хотят собрать всю команду и поговорить. Расскажу тебе, что узнаю.

Пойти с ней у меня не было сил. В следующее мгновение она неслась по тропинке к хижинам, распугивая по пути кур, которые разлетались с громким кудахтаньем. Я умостилась в ямке внутри дупла и ждала, пытаясь отогнать от себя беспокойство: я мысленно представляла, что оно превращается в сухие листочки, облетающие с веток. Старалась сконцентрироваться на том счастье, которое испытала, поговорив с братом. Инстинкт, бережливость, удача и дружба с кошкой позволили мне добраться до места, куда приплыл Чарльз Себастьян – живой. И это было не просто совпадение. Именно мамины напутственные слова помогли мне выстоять. Она верила в меня. И точка. Не важно, как я восприняла эти слова: заставили они меня усомниться в своих силах или наоборот.

А когда я повторила их Чарльзу Себастьяну, они сами по себе ничего в нем не изменили. Это были мои слова: я или верила в них, или нет. «Нужно, чтобы всего одна мышь верила в тебя». Здесь важнее был тот, кто верит, чем тот, в кого верят. Но, может, эти слова вдохновляли и второго?

Меня они вдохновили. Когда мама сказала, что верит в меня, я и сама поверила в свои силы. Научилась полагаться на себя. Набралась отваги запугать кошку и сделать ее зависимой от моей еды. Научилась принимать важные решения, ставившие на кон все: рвануть по пристани с кошкой на хвосте, а не отсиживаться в ящике, чтобы вновь отправиться в плавание с капитаном. Мама учила меня иначе. Но я сделала самостоятельный выбор.

Возможно, мама предчувствовала, что ей осталось немного. Возможно, она знала, что, кроме друг друга, у нас с Чарльзом Себастьяном скоро никого не останется. Что мы должны верить друг в друга. И я была ей очень благодарна за ее слова. Но все же прокричать их моему брату со шлюпки – этого самого по себе было мало.

Я заснула посреди ночи, а когда проснулась, Патронесса еще не вернулась. Солнце скоро покажется: хотя рассвет не наступил, небо начинало светлеть. Раздалось знакомое царапанье по коре дерева. Пришла Патронесса.

– Просыпайся, Кларисса! – бросила она с неожиданной поспешностью.

– Я не сплю, – подскочила я. – Что случилось?

Не успела она ответить, как с тропинки донесся топот сразу нескольких пар сапог.

– Сейчас расскажу. Идем! Быстро! – приказала Патронесса и схватила меня за шкирку – я аж ойкнула.

Она быстро спустилась по стволу, спрыгнула на землю и побежала, вытряхивая из меня мозги. Впервые на моей памяти она неслась с такой скоростью. У меня аж глаза из орбит вылезли.

Маленькую лодку моряки толкали к воде, а большая шлюпка уже стояла на якоре недалеко от берега. Патронесса прыгнула на лодку, промчалась по ней и плюхнулась в воду. Мы ударились о поверхность моря, создав миллион брызг. Не успела я и вдох сделать, как ушла под воду и все звуки заглохли. Через секунду Патронесса вытащила меня наружу, по-прежнему не выпуская из пасти. Она плыла, пытаясь держать меня над водой, но все равно я то погружалась, то выныривала. Оказываясь на поверхности, я старалась делать вдох, но сама ситуация настолько сбила меня с толку, что в итоге я все равно закашлялась и начала задыхаться.

И в этот момент мы уже карабкались на борт шлюпки. Патронесса вцепилась в якорную цепь и подтянулась на ней. Поравнявшись головой с верхней кромкой борта, она выплюнула меня в шлюпку. Я билась в припадке кашля, плевалась морской водой, когда кошка тоже влезла внутрь.

– Да что ты надумала? Чуть меня не убила! – возмущенно выдавила я между приступами кашля.

– Я и сама чуть не погибла. Быстро! Прячься, пока нас не швырнули за борт.

Патронесса скользнула к бимсу и скрылась в привычном месте. Я с сомнением посмотрела на свое прежнее убежище: без ящика там было опасно, поэтому я последовала за кошкой – зачем нам разлучаться? И надо узнать, что происходит.

– Рассказывай, – потребовала я, подползая к Патронессе.

Рядом с нашим укрытием собралась лужа воды – последствия недавнего шторма. Приближались два голоса: матросы шлепали по воде к шлюпке.

Патронесса передернула ушами. Она не ответила сразу, и я оцепенела от ужаса.

– Что происходит? – шепотом спросила я.

Но мой вопрос заглушил стук двух тяжелых емкостей, которые матросы погрузили в шлюпку. Шлюпка закачалась, значит, люди и сами залезли следом. Кошка высунула голову в отверстие и оттуда, прищурившись, наблюдала.

– Патронесса! – Я снова потребовала ответа.

Она подняла голову, повернулась ко мне. Шлюпка раскачивалась на волнах.

– Обещай, что сохранишь спокойствие.

Она просила меня так серьезно, что я навсегда запомнила этот момент.

– Хорошо. Я обещаю.

Вновь понурив голову, она мрачно сказала:

– Они собираются поджечь корабль.

Никаких следов

– Что? Что? То есть прямо поджечь? Огнем? Сейчас? – сыпала я вопросами, не в силах поверить.

– Да.

Патронесса восстановила равновесие, после того как лодку в очередной раз качнуло. Наконец оба матроса разместились: один вытянул якорь, второй взялся за весла.

– Зачем?

Такой поступок выглядел диким, необъяснимым. А еще он заставил мое сердце сжаться от ужаса.

– Затем, что, если капитан или другие поисковые отряды будут проходить мимо острова, они увидят «Шарлотту» и поймут, где прячутся бунтовщики. Поэтому корабль надо уничтожить.

– Но… но ведь тогда они никогда не смогут уплыть с острова.

Эта перспектива казалась мне очень отдаленной, а вот судьба Чарльза Себастьяна волновала прямо сейчас.

– Как же мы спасем моего брата? А что в этих штуках? – спросила я, морща нос. Запах был мне смутно знаком. Два бутыля пахли очень сильно – начинала болеть голова.

– Точно не знаю. Но они собираются поджечь судно. Как только эти двое поднимутся на борт, ты прикажешь Чарльзу Себастьяну спуститься по грузовым сеткам и прыгнуть в шлюпку. Мы будем им руководить. Он справится?

– Ему придется.

В конце концов, он сумел продержаться без меня очень долго. Только вот на судне было много, слишком много веревок и сетей. Как он определит нужные?

– Ты будешь давать ему указания, – сказала Патронесса.

Я с благодарностью взглянула на нее. Она сделала больше, чем сделал бы простой друг. Я и подумать не могла, несколько месяцев назад впервые предлагая ей кусок соленой трески, что не просто страхую себя от съедения.

Мы медленно причаливали к борту корабля, и я с нетерпением ждала, пока матросы уйдут, чтобы позвать Чарльза Себастьяна. Пришвартовав шлюпку, они взяли емкости и начали карабкаться по сетям, свисавшим с борта, взобрались на перила, перелезли, спустились на палубу. Как только они начали подъем, я вылезла и принялась звать брата.

– Чарльз Себастьян! Чарльз Себастьян! Мы здесь, на шлюпке. По левому борту от носа. Перелезь через перила и спускайся к нам.

Я с нетерпением ждала ответа, но брат молчал. Тогда я снова повторила инструкцию.

– Иду, – отозвался Чарльз Себастьян. – Пытаюсь.

Патронесса вылезла из-под бимса, запрыгнула на скамью, уперлась в бимс передними лапами и внимательно всматривалась в перила.

– Чарльз Себастьян! – В моем голосе звучало отчаяние. Где же он? – На нижнюю палубу. Левый борт! Нос!

– Я здесь, – отозвался он. – Только я не могу отсюда залезть на перила. Здесь гладкая стена, очень скользкая. Я найду место, где можно уцепиться когтями.

Сети для крепления груза свисали с перил нижней палубы и болтались совсем невысоко над шлюпкой. Я осторожно подошла к свисающему концу веревки и глазами измерила расстояние до него.

– Ты что делаешь? – встревоженно спросила Патронесса.

– Отправляюсь за ним. Если начнется пожар, он растеряется. Он поддастся панике.

– Кларисса! Он столько времени продержался без тебя. Верь в него хоть немного! – осадила меня кошка.

– У нас мало времени!

Я вскарабкалась на бимс рядом с Патронессой и выжидала момент, когда шлюпка соприкоснется с бортом судна. Набрав побольше воздуха в легкие, я прыгнула на сетку, впилась в нее когтями и подтянулась.

– Я с тобой! – сказала Патронесса, но подождала, пока я доберусь до верха и спущусь на палубу, чтобы случайно не стряхнуть меня с сетки.

Как только она приземлилась рядом, я вновь позвала брата:

– Я здесь! На нижней палубе, возле якоря. А ты где?

Его поведение начинало меня раздражать.

– Кларисса! Я здесь, – отозвался он, но сам не показался. – Тут пахнет котом.

– Это Патронесса. Она не опасна, я тебе обещаю. Выходи. Быстрее!

– Ты уверена? – недоверчиво спросил он. – Она сожрала нашу сестру!

Да что же он теперь во всем сомневается? Даже в том, что слышит собственными ушами. Хотя я на его месте вела бы себя так же.

– Мне вернуться в лодку? – шепнула Патронесса.

– Нет, нам понадобится твоя помощь. – Я повернулась к тому месту, откуда доносился голос Чарльза Себастьяна. – Послушай меня! Они подожгут корабль. – Я говорила, стараясь сохранять спокойствие, но у меня не очень получалось. – Бежать надо прямо сейчас. Кошка – мой друг. Понимаю, это звучит невероятно. Она не обидит тебя, обещаю. Она особенная. Она ради тебя рискует жизнью.

Истинность этих слов поразила меня. А ведь и правда, Патронесса с лихвой расплатилась со мной и продолжала помогать, ничего не требуя взамен.

Из-под бухты каната показался нос Чарльза Себастьяна. Ну наконец-то! Наконец-то! Я бросилась к нему. И в этот миг у нас над головами нависли огромные моряцкие сапоги. А воздух наполнился запахом жидкости из бутылок. Керосин! Он обжигал нос, я хорошо помнила эту вонь. Проплыл первый дымок.

Мы с братом соприкоснулись носами, обнялись.

– Чарльз Себастьян, – шепнула я.

– Кларисса, – произнес он, и голос его дрогнул.

У нас на глаза навернулись слезы. Но нельзя было терять время.

– Идем! Ты должен пойти со мной. Мы вместе и всегда должны быть вместе. Все будет хорошо.

Чарльз Себастьян собрался с духом и пошел за мной, пусть и на трясущихся лапках.

– Курица здесь. Рыскает. Ищет меня.

Кажется, он был немного не в себе. Я заметила его разорванное ушко. Наверное, попался в лапы к Робину или Куркуме – курица не могла нанести такое увечье. Или могла?

– Ты молодец, ты выжил, ты справился. Ты сильный. У тебя получится.

– Я знаю.

Я обратилась к Патронессе:

– Можешь сказать моему брату, что не обидишь его?

Она, кажется, немного оторопела от моей просьбы, но тут же пришла в себя:

– Обещаю, что в жизни не трону тебя, – произнесла она настолько искренне, что меня затопило тепло, которое ни одна мышь раньше не чувствовала к кошке.

– Хорошо, – согласился Чарльз Себастьян.

И после этого сдвинулся с места и побежал с нами. Порыскав вдоль борта, мы нашли место, где дерево было достаточно шершавым, чтобы взобраться по нему до самых перил и затем перелезть на такелажную сеть. Воздух наполнялся дымом. Вонь разъедала глаза, не давала дышать. Судно пылало. Топот ног приближался. Я встревоженно взглянула на Патронессу.

– Прыгай! Ты успеешь спрятаться, – попросила я.

Она медлила:

– Я могу прихватить одного из вас.

С оглушающим треском переломилась и рухнула в воду горящая мачта, пролетев рядом с нами. Она зашипела, а вода рядом забурлила. Огонь быстро пожирал деревянное судно.

Я бросила взгляд на Чарльза Себастьяна. Как поступить, чтобы он не растерялся? Если Патронесса понесет меня, ему придется спускаться самостоятельно – справится ли он? А путешествие в пасти кошки травмирует его психику еще больше.

– Нет! Иди одна! – потребовала я. – Матросы близко. А мы сразу следом за ними. Нас они не заметят и не вышвырнут за борт.

Патронесса все быстро поняла и прыгнула на сеть. В следующий миг она уже спускалась в шлюпку. Мы с братом притаились под перилами – скоро огонь уничтожит великолепное резное дерево. Матросы спускались по сетке с горящими факелами в руках. Верхняя палуба начала рушиться с жутким треском, а языки пламени, охватившие нижнюю, были уже повсюду – вот-вот сожрут весь корабль. Густой дым был повсюду.

– Идем. Только спокойно. Не беги.

– Кларисса, я в порядке.

Снизу донесся вопль Патронессы. Она предупреждала, что матрос отвязывает шлюпку, а его товарищ поднес факел к такелажной сети. Он хотел ее поджечь! В панике я спрыгнула на сеть и крикнула Чарльзу Себастьяну догонять. Все изменилось. Миссия по спасению превратилась в миссию по выживанию. И я совершила то, о чем буду еще долго, очень долго жалеть, потому что мой поступок касался не только меня. Он касался двух созданий, которых я любила больше всего на свете.

Я бросила брата и прыгнула, чтобы спастись самой!

Прочь с корабля

Я шлепнулась в море. Люди меня не заметили. Удар о воду был таким сильным, что я перестала дышать. Патронесса, забыв, что надо прятаться, высунулась и видела мой полет. Я погружалась в воду глубже, чем когда-либо до этого, а затем всплыла и сделала вдох. Легкие заполнил дым, и я закашлялась, извергая из себя морскую воду и гарь. Так плохо мне еще не бывало. Онемев от ужаса, я молотила лапками, а волны поднимали и опускали меня по своей прихоти.

Я утратила способность думать, не понимала, что происходит, – просто старалась удержаться на плаву, а лапки уставали все сильнее. Ударившись обо что-то твердое, я автоматически повернулась в сторону препятствия в надежде схватиться за него и спастись. Это оказался кусок обуглившейся мачты. Кое-как я закинула свое насквозь мокрое, невыносимо тяжелое тельце на нее и отключилась. Придя в себя, вновь обретя способность дышать, я вздрогнула. А где Чарльз Себастьян? Он прыгнул за мной? Или он остался на обреченном корабле, погибает от удушливого дыма?

Я заметила какое-то движение на сетке. Моряки закричали и начали показывать туда пальцами. По сетке, лавируя между языками пламени, карабкалась вверх Патронесса! Пораженные матросы выкрикивали ее имя. У верхней кромки борта она остановилась. Мне не было видно, но я подумала, что она схватила в пасть Чарльза Себастьяна.

Сеть полыхала. У кошки не было шанса спуститься обратно. И, абсолютно без колебаний, она спрыгнула. Вошла в воду недалеко от меня, выбросив столб брызг. У меня перестало биться сердце. Выплывет ли она? Удержит ли брата?

Прошла вечность, и ее похожая на крысиную голова появилась на поверхности. Я всегда забывала, что Патронесса кажется большой только из-за роскошной рыжей шубы. Но сейчас, в бескрайнем море, на фоне пылающей сетки она выглядела особенно крошечной. Кошка задрала голову: в зубах у нее был серый комок. Она удержала его!

С невероятным усилием кошка плыла ко мне. Наперекор волнам, наперекор течению, наперекор едкому дыму. Я попыталась грести, но движения моих крошечных лап были не в состоянии сдвинуть огромный обломок ни на дюйм. Патронесса скрывалась под волной – выныривала. И так много раз. Она отдавала все силы, чтобы выжить и чтобы сберечь Чарльза Себастьяна.

Матросы, не в силах рассмотреть кошку среди обломков корабля, решили, что она погибла. Корпус корабля трещал, скрипел, а матросы налегали на весла все сильнее. В море с шипением падали горящие деревяшки. Патронесса ушла под волну и не выныривала.

– Нет! – закричала я не своим голосом. – Патронесса! Борись! Не бросай меня!

И она вновь показалась на поверхности. Мокрый Чарльз Себастьян у нее в пасти не шевелился.

– Осталось немного!

Патронесса плыла. С трудом она держала голову над водой, почти касаясь поверхности нижней челюстью, стараясь, чтобы Чарльз Себастьян не погружался. Глаза у него были закрыты. Я его бросила… От осознания этого я была полумертва. Я подвергла риску Патронессу. Почему я так поступила? Зачем? Никогда не прощу себе этого.

Наконец кошка доплыла до мачты. До моего спасательного плота. Она выложила рядом со мной Чарльза Себастьяна, а сама отстранилась, осталась барахтаться в воде. Она боялась, что, если схватится за обломок, ее вес перевернет его и мы с братом вновь окажемся в море.

Наши взгляды встретились. Отчаяние. Только отчаяние было в них. И тогда я произнесла слова, которые первыми пришли в голову:

– Всегда есть мышь, которая верит в тебя. И эта мышь – я!

Кошка жалобно запищала. Чтобы не утонуть самой, ей придется утопить нас.

– Я верю в тебя! – прошептала я, вложив в эти слова душу.

В следующий миг в воду рухнула бизань-мачта. Взбесившаяся пучина поглотила Патронессу.

Последний шанс

– Не-е-ет! – закричала я, поднявшись во весь рост.

Мой взгляд был прикован к месту, где ушла под воду Патронесса и больше не появилась.

– Не-е-ет! – снова закричала я.

Этого не могло быть! Не могло. Но Патронесса пропала, а я была бессильна спасти ее. И здесь, рядом, лежал без сознания Чарльз Себастьян. Я подползла к нему и позвала по имени. Потом за загривок перетащила на широкий кусок обугленного обломка, где было больше места и куда меньше заливалась вода. Легкие горели от дыма, затянувшего все вокруг. Жив ли мой брат? Патронесса совершила такой поступок… Патронесса отдала свою жизнь… Неужели все зря?

Я больше ничего не чувствовала.

– Чарльз Себастьян, – прошипела я со злостью, с командой в голосе, откинув доброту, как будто так можно было оживить мертвого.

Передними лапками я надавила на грудь брату. Открыла ему рот и дыхнула туда. Снова надавила. Я повторяла то, что делала Лучия, когда Танука чуть не утонул.

Не соображая, как вернуть Чарльза Себастьяна к жизни, я все же не оставляла попыток, я была готова на все. Наконец я легла рядом, обняла его, как в старые времена. Так мы лежали в кладовке, среди кофейных зерен и муки. Большая фасолинка и маленькая фасолинка. Не хватало только нашей большой фасолины-мамы. Но во мне жили ее слова.

Мы качались на волнах, а я рассказывала брату истории из детства. Рассказывала, как мама посвящала нас в устройство мира, делилась историями из своих путешествий. Как она учила нас жизни на корабле. Как учила не бояться сложных слов, даже если они нам не понятны. Как мы обсуждали, что же такое «бунт». И напомнила брату, что мы обещали найти друг друга.

– И ведь мы нашли, – проговорила я дрожащим голосом. – Мы правда нашли друг друга, Чарльз Себастьян. Прости, что я бросила тебя одного. Пожалуйста, живи! Мы должны быть счастливы: ты и я вместе. – Он не шевелился. – Пожалуйста…

Перед глазами помимо моей воли встала картинка: мокрая, похожая на крысиную мордочка Патронессы. Я погубила и ее. Я потеряла рассудок, я прыгнула в воду – и погубила всех. А она бросилась исправлять мое безумие. Если бы я дождалась Чарльза Себастьяна и мы прыгнули вместе, она осталась бы жива. Да? Она бы не вылезла из лодки?

Я задрала голову к небу. Где мы? В каком направлении плывем? Нас сносит в открытое море? Несет к берегу? Какая разница? Теперь ничего не имеет значения. Я прижалась к брату, я хотела, чтобы мое сердцебиение оживило его сердечко. Я хотела, чтобы мой взгляд заставил его открыть глаза.

– Чарльз Себастьян, пожалуйста, вернись, – прошептала я.

Когда мы столкнулись с «вороньим гнездом» – так моряки называли деревянную корзину на мачте, из которой можно было с высоты наблюдать за морем, – я перетащила в нее брата. Осталось единственное желание: чтобы нас прибило к берегу. Силы иссякли, поэтому я снова обняла брата и легла рядом, не желая сопротивляться судьбе. От меня больше ничего не зависело: я была не в силах помочь ни ему, ни кому-либо еще.

Зияющая пустота

Мы плыли по морю среди обугленных дубовых обломков. Солнце высушило нас, но я по-прежнему обнимала Чарльза Себастьяна, пытаясь согреть и защитить. Его тельце оставалось мягким, поэтому я надеялась, что он жив, хотя ни разу не открыл глаза. Я не допускала мысли, что он мертв: я бы просто не вынесла ее. И я не думала о Патронессе, потому что одно лишь воспоминание о ней причиняло невыносимую боль, убивало меня. Я любила ее.

Я готова была перекричать водопад, если только доберусь до суши. Забраться на самую его вершину и кричать, заглушая шум воды, что полюбила кошку. Я полюбила кошку, а она полюбила меня. Ее последний поступок был невероятен, поразителен. Никто и никогда не слышал ни о чем подобном. Я и сама верила с трудом. Но знала, что, если выживу, если доберусь до суши, если заведу семью и мышат, я буду рассказывать им о самой невероятной кошке в мире по имени Патронесса, которая съела мою сестру ради победы в соревновании и отдала свою жизнь, чтобы спасти моего брата.

Я почти не могла дышать, потому что с каждым вдохом мое сердце истекало кровью, наполняя ею легкие. А может, они были просто полны водой, как у Чарльза Себастьяна… Но в груди ощущалась невыносимая тяжесть.

Изнемогая от жажды и жары, с обожженным хвостом, я дрейфовала в забытьи на обугленной деревяшке…

Ночью нас прибило к берегу. Но я все равно не знала, что делать дальше. Мачтовая корзина стала нашим новым домом, и, как всегда, было страшно выходить из убежища на открытое пространство. У меня не хватит сил далеко утащить брата… Но когда я вцепилась в него, чтобы вытянуть на песок, он дернулся и взвизгнул от боли. Я поволокла его от воды.

– Чарльз Себастьян! Брат! Открой глаза! Борись с темнотой! – потребовала я.

Он моргнул. И послушался. Прохрипел:

– Кларисса! Я здесь, Кларисса!

Его голос сломил мою стойкость. После всего, что случилось – мы тонули, мы горели, мы задыхались, мы умирали, – я наконец разрыдалась. Я разрыдалась, когда он позвал меня по имени. Разрыдалась от того, что Патронесса никогда больше не позовет меня. Я зажмурилась и ревела, обдирая и без того сорванное горло. А потом сама себе приказала шепотом:

– Успокойся! Надо идти вперед!

Сидя в ямке во влажном песке, мы с братом наблюдали, как медленно ползет по небу луна. Как только Чарльзу Себастьяну стало немного лучше, мы двинулись к деревьям. Там мы напились свежей утренней росы, перекусили. Я не знала точно, где находится мое дерево с дуплом, но ощущала, в каком направлении двигаться. И одновременно понимала, что теперь вообще не важно, где мы поселимся. Эта мысль убивала меня.

Вся моя жизнь была чередой компромиссов: потеряв Чарльза Себастьяна, я обрела Патронессу. Но в мгновение, когда судьба вернула мне брата, она забрала у меня лучшего друга. Почему нельзя, чтобы они оба были рядом? Хоть ненадолго.

– Зачем все так сложно… – прошептала я.

– Не знаю, – ответил Чарльз Себастьян, положив подбородок мне на спину.

Мышиной натуре не присуща тяга к путешествиям. Моя жизнь совсем не типична для мышей. Обычная мышь, родившаяся в корабельной кладовке, провела бы там все несколько лет своей жизни, лишь ненадолго покидая ее. Чарльз Себастьян был совсем не приспособлен к реальности, в которой очутился: здесь было необходимо пробираться по высокой траве, лазить по деревьям, ступать по острым камням. Он впервые попал в мир вне корабельных стен. Он впервые шел по земле, где под ногами попадались палочки, где всюду ползали насекомые, на которых – и на нас тоже – охотились птицы. Впечатления переполняли его, а силы покидали. Мы продвигались невыносимо медленно и отошли от берега совсем чуть-чуть.

– Палуба шевелится, – сказал брат.

– Это только кажется, – ответила я и разрыдалась.

Когда нам на пути попалось гнилое бревно, мы забрались в него и, прижавшись друг к другу, проспали целый день. Свернувшись в клубочек, мы согревали друг друга. И впервые попробовали есть насекомых.

А когда просыпались, делились тем, как выжили друг без друга. Чарльз Себастьян рассказал, как не попался корабельным котам, как бился с курицей, как жил в клетке с девочкой. По его описанию я поняла, что видела ее, Бенеллун, одинокую бывшую пленницу.

– А как она? Она в лагере на берегу?

– Да, – ответила я и, помолчав, добавила: – А Танука умер.

– О нет…

И я пересказала Чарльзу Себастьяну, как все было. Ну, или почти все. Мне так хотелось поделиться с ним историей отношений с Патронессой. Поделиться тем, как наша дружба переросла в нечто большее: стала настоящей, бесконечной, лишенной эгоизма.

Но я не могла подобрать правильные слова. Меня разрывали противоречия. Я сомневалась в силах Чарльза Себастьяна – и вот он, рядом со мной. Я безоговорочно верила в силы Патронессы, а ее нет. Радость и горе боролись во мне, точно два растерявшихся друга, не понимающих, как жить дальше. Брат обнимал меня, и это наполняло меня счастьем. Моя подруга, соратница, покинула меня, и от этого внутри зияла пустота. Чарльз Себастьян никогда не поймет мою любовь к кошке. И мне никогда не найти слов, чтобы выразить мои чувства.

В конце концов я коротко и без эмоций поведала брату, что мы с Патронессой сблизились, потому что оказались друг другу полезны. Но все равно повторила, что эта кошка никогда бы не обидела его. Что его жизнь она спасла в качестве дара мне. Но Чарльз Себастьян ничего не помнил о своем чудесном спасении и о добром поступке кошки. Это ранило меня еще сильнее.

Когда стемнело, мы снова отправились в путь: шли вдоль леса, стараясь не терять из вида море. Я понятия не имела, куда мы идем, но чувствовала, что направление верное. Для меня это было паломничество к месту, где мы в последний раз ступали по земле вместе с Патронессой, а для Чарльза Себастьяна – приключение, квест, чтобы отыскать Бенеллун и убедиться, что она в порядке. По мере того как отступали первые эмоции после случившегося, на душе становилось все тяжелее. В голове была только одна картинка: вот Патронесса исчезает под водой. Она терпеть не могла ходить мокрой. И она не задумалась ни на мгновение – без колебаний бросилась мне на помощь. Даже не спрашивая. Она стала моей покровительницей, полностью оправдав свое имя.

Я остановилась передохнуть. Лунный свет дробился на стволе дерева, высветил капельку сока, похожую на слезу. Даже деревья рыдали. Я собрала сладкий сок и поделилась с братом.

– Я запомнил те слова, которые ты мне крикнула с борта шлюпки, – сказал Чарльз Себастьян, когда мы вновь двинулись в путь.

– Какие?

– «Есть только одна мышь, которая верит в тебя, и эта мышь – я!» Почему ты так сказала? Я много думал об этом.

– Это слова доверила мне мама. И почти сразу ее не стало. А тебе она их не говорила?

– Нет.

– Я уверена, она просто не успела. Она хотела поговорить с тобой, поэтому и взяла с собой за водой.

– Я решил, что ты крикнула мне их, потому что вы с мамой, да и все остальные, считали меня беспомощным. И хотели вселить в меня мужество. – Чарльз Себастьян помолчал. – А ты правда верила в меня? Или ты думала, что больше пары дней я не протяну?

Я не смела поднять на брата глаза, потому что мне было не по себе. Но, вскинув подбородок, я повернулась и произнесла:

– Конечно, я верила в тебя. Но ты действительно тогда был беспомощен.

– Потому что все меня опекали, – рассмеялся Чарльз Себастьян. – Знаешь, Кларисса, что оказалось самым страшным, самым горьким? Внезапно остаться совсем одному.

– Да, я знаю.

Мы медленно шли вперед.

– И как ты справилась?

Я ответила не сразу:

– Смотрела на небо. И думала, что оно объединяет нас. У нас с тобой было одно небо на двоих, и от этого мир казался не таким безбрежным.

– Хм-м, – протяжно проговорил Чарльз Себастьян, как будто собирался петь. – И у меня так было.

– А ты верил, что мы найдемся?

– Конечно, верил.

И хоть я знала, что он тоже соврал, его ответ был единственно правильным.

– Я люблю тебя, Кларисса.

– И я люблю тебя, – со слезами на глазах ответила я.

Из последних сил мы вышли к лагерю. С первыми лучами рассвета я подвела брата к дереву и позвала в свое убежище. Мы свернулись внутри в клубочек, но для двух маленьких мышек без кошки там было слишком много пространства. За кору зацепился клок ярко-рыжей шерсти. Именно поэтому я стремилась вернуться сюда, наплевав на риск угодить под ноги людям, – ради вот этого клочка рыжей шерсти.

И пока Чарльз Себастьян с высоты рассматривал лагерь, я вплетала шерстинки в наше гнездо и представляла, что Патронесса просто отлучилась прогуляться, подслушивает разговоры моряков, охотится на ящериц.

– У нас с тобой одно небо на двоих… – проговорила я, погибая от боли.

– Одно на двоих, – сонно повторил Чарльз Себастьян и через мгновение уже мирно сопел в гнезде.

А я умирала…

Одно небо на двоих

Когда я проснулась, на море не осталось и следа от «Шарлотты»: часть обломков выбросило на берег, остальные утонули. Несколько матросов вытащили из воды шлюпку и теперь с усилием волокли ее поглубже в лес, чтобы спрятать от посторонних глаз. Маленькую лодочку они тоже прятали среди деревьев и кустов, лишь изредка выходя на ней порыбачить. А мы с братом радовались, что нет больше ни корабля, ни лодки и море далеко от нас.

Приходил Робин, искал Патронессу, и я сообщила ему печальную новость. Когда мы с братом вышли на тропинку, чтобы добраться до лагеря и поискать его подругу Бенеллун, нежданно-негаданно на нашем пути появилась Куркума. Мы с Чарльзом Себастьяном нырнули под ближайший куст, но хищница в ярко-желтой шубе не пыталась нас ловить.

– Меня Робин нашел. Пожалуйста, расскажи мне, что случилось. – Она пыталась говорить равнодушно, но было видно, что она потрясена.

И я все пересказала ей. Сухо поблагодарив меня, Куркума ушла.

На следующий день мы с братом наконец-то дождались на тропинке Бенеллун. Я сидела в стороне, а он бросился к ней и запрыгал. Замерев на задних лапках, он смело смотрел прямо на нее. Меня страх покинул только в момент, когда девочка опустилась на колени.

– Не может быть… – пробормотала она, всматриваясь в мышонка на тропинке. – Ты тот самый изобретательный мышонок? Да как же ты попал сюда? Я все время о тебе думала с тех пор, как они меня утащили с корабля. – Девочка протянула ему ладошку. – Запястья зажили, – сказала она, показывая второй рукой на белые шрамы. – Благодаря тебе.

Мое любопытство росло. Что она имела в виду?

– Ты такой суровый с этим ушком, – заметила она, когда Чарльз Себастьян подошел еще ближе и ткнулся носом ей в кончики пальцев. На глаза у нее навернулись слезы. – Мой сводный брат умер.

Чарльз Себастьян сидел рядом с Бенеллун и совершенно ее не боялся.

С той встречи девочка стала приносить ягоды и оставлять их на краю тропинки. Однажды Чарльз Себастьян отвел ее к нашему дереву, и она время от времени приходила сама, чтобы подождать, пока он выглянет к ней. А когда он появлялся, Бенеллун садилась у дерева, рассказывала ему всякие истории и читала стихи, как будто так издавна было заведено у людей и мышей. Я не понимала, к чему идут их отношения, но завидовала, потому что утратила своего единственного друга.

Мое сердце не заживало. Мне так хотелось быстрее оправиться, но рана оказалась слишком глубокой. Возможно, я со временем забуду Патронессу – у мышей не очень долгая память. Но ведь я не забыла Чарльза Себастьяна, а он не забыл меня. Я наслаждалась каждым мгновением рядом с ним. Он восстанавливал силы, мы повсюду ходили вместе. И больше я не потеряю его.

Я учила брата остерегаться птиц, а он рассказывал, что альбатросы приносят удачу. Я объяснила, что ящерицы и черепахи для нас не опасны, а он поведал мне, как оседлать курицу и прокусить ей гребень. Я показывала ему, как в предрассветный час собирать утреннюю росу, чтобы напиться перед сном, водила к лучшим ягодным местам, учила выкапывать из-под гнилых коряг насекомых. А он объяснил мне, что Бенеллун всегда готова пополнить наши запасы еды. Он сумел наладить контакт с человеком! Так что жаловаться нам было не на что.

Днем мы отсыпались, но всегда одним ухом слушали, не приближается ли незваный гость к нашему убежищу. Коты нас не трогали: Робин был верен данному обещанию, а Куркума, мне кажется, таким способом проявляла уважение. Если бы они передумали, мы бы сразу поняли, потому что звук когтей, цепляющихся за кору, ни с чем не спутаешь. Котам мы все-таки не доверяли. Вернее, котов, которым мы доверяли, больше не было с нами.

Чарльз Себастьян постарался и зубами выгрыз в дупле отверстие, в котором мы оба могли укрыться от хищника. Вернее, расширил мою маленькую норку. Ночью мы там и прятались, когда коты завывали и дрались, потому что нам было очень страшно. Как только темнело и люди утихомиривались, любой кошачий звук казался слишком близким. Каждый шорох гремел как будто корабельная рында.

Я скучала по своей подруге. Мне все время снилось, что она жива, но стоило проснуться – и видение исчезало. Иногда, пробудившись от кошачьего воя, я растерянно спрашивала:

– Патронесса, это ты?

Кажется, Чарльз Себастьян начал за меня переживать. И чтобы зря не пугать его, я постепенно рассказала настоящую историю нашей с Патронессой дружбы. Да, она съела Оливию. Да, она спасла наши жизни. Я рассказала, как кормила ее, как мы заключили сделку, по условиям которой она не могла меня сожрать. Рассказала, как она носила мне капельки воды на усах, как мы узнали, куда направляется «Шарлотта». Как мы во второй раз спрятались на шлюпке, чтобы найти Чарльза Себастьяна. Как Патронесса подслушала, что корабль подожгут, как схватила меня и рискнула всем, чтобы у нас был шанс спасти его с горящего судна.

Я расплакалась и никак не могла остановиться. Чарльз Себастьян пытался меня успокоить, но все было напрасно. Моя подруга умерла, а вместе с ней умерло мое сердце.

Мы только заснули, как по стволу дерева страшно заскрежетали когти. Уже через мгновение мы укрылись в нашей маленькой норке. Я высунула нос и слушала. Куркума? Робин? Сердце Чарльза Себастьяна колотилось в такт с моим. Если коты решили, что их невиданная доброта иссякла, нам придется отправляться на поиски нового дома. Потому что, если кот решил поймать мышь, он эту затею не оставит.

Скрежет приближался, когти впивались в кору все громче. Скорее всего, Куркума. В дупле показалась грязная, очень тощая кошачья морда. На фоне яркого солнечного света я не узнала ее и заверещала. Кошачья голова заглянула в пустое дупло, осмотрела его, усталые печальные глаза наполнились слезами. Она так и застыла: ни внутрь, ни наружу.

– Кларисса, я верила в тебя, – прошептала она.

День у моря

Я забыла, как дышать. Эта грязная, тощая морда принадлежала моей родной, грязной, тощей кошке.

– Патронесса, это правда ты? – тихо-тихо спросила я, высовывая нос из тайной норки.

Кошка заметила меня. Мы смотрели друг на друга, и эта краткая секунда показалась нам вечностью. А потом я выскочила и подбежала к ней, а она кое-как забралась в дупло, и наши носы соприкоснулись. Патронесса была искалечена: вся в ранах, в запекшейся крови, в ожогах, облезлая. Свернувшись калачиком на дне дупла, она еле слышно произнесла:

– Ты жива.

– Ты жива! – выкрикнула я, не в силах сдерживать эмоции.

Слезы сами лились из глаз. Я начала осторожно убирать комья грязи с мордочки Патронессы, а та не шевелилась, не урчала. Только дышала. Да, она дышала! Из норки высунул мордочку Чарльз Себастьян.

– Выходи, – сказала я. – Принесем воды.

На улице мы нашли сухой скукоженный лист, в углублении которого скопилась утренняя роса. Вдвоем с братом мы взяли листок за края и очень медленно, очень бережно отнесли его в дупло, чтобы не расплескать ни капли и напоить Патронессу. Потом мы отправились за едой прямо в лагерь. Забыв про рассудительность и осторожность, я залезла в запасы и утащила для кошки самую лучшую рыбу. Кусок вручила Чарльзу Себастьяну, кусок взяла сама, и мы, еле-еле перебирая лапами под тяжестью груза, все отнесли в дупло и положили рядом с листом. Патронесса выпила воду – это был хороший знак. Надо принести еще. И носить ей воду столько, сколько потребуется, чтобы она жила.

Я все время была рядом с Патронессой, заботилась о ней. Чарльз Себастьян, хоть и побаивался присутствия кошки в нашем дупле, не задавал вопросов, зачем она здесь и почему мы кормим и поим ее. Он доверял мне. Верил в меня. А я верила в него.

Немного оправившись, Патронесса рассказала нам свою историю.

– Я ушла под воду, а вынырнула среди обломков корабля, достаточно крупных, чтобы удержать меня. Я взобралась на один из них, но вас уже не видела. Зато я слышала твой голос, Кларисса. Твои слова звучали у меня в ушах. Ты верила в меня. Верила, что я выживу. И я не могла тебя подвести.

У меня в горле встал ком. Кошка помолчала.

– Я попала в течение, которое унесло меня в открытое море, вместо того чтобы прибить к берегу. Очень неприятные ощущения. Волны несли меня. Я почти обогнула остров, оказываясь все дальше от берега, но я старалась запомнить, где же я. Только ни разу мою доску не прибило достаточно близко, чтобы можно было добраться до острова вплавь. Я начала думать, что обречена. А когда над головой стала кружить огромная птица (помните, та, которая ловит рыбу?), я поверила, что конец наступил. Птица подлетела и схватила меня.

– Какой ужас! – Я слушала Патронессу, глядя во все глаза. – И что ты сделала?

– Сначала я вырывалась, но вдруг поняла, что если она меня бросит, то я окажусь в море и плыть мне будет не на чем. Тогда мне точно конец. Птица летела к острову, и, когда она спустилась достаточно низко, я дала бой. Я билась не на жизнь, а на смерть, я вложила в эту битву все оставшиеся силы. Вырвавшись, я убежала в лес.

– Бедная моя. Теперь понятно, почему ты в таком состоянии.

– А что дальше? – спросил Чарльз Себастьян, которому не терпелось узнать продолжение.

– Я отправилась искать вас. Шла без перерыва, почти не спала и не ела. Твои слова, Кларисса, звучали у меня в голове. Ты верила в меня. Я должна была выжить. Должна была найти тебя.

– Ты не сомневалась, что мы выжили в море?

– Ты столько сделала, чтобы найти своего брата, Кларисса! Какие еще могли быть варианты? Ты должна была выжить. Мне надо было в это верить. Когда я нашла дерево, поднялась, заглянула в дупло и не увидела тебя, я чуть не умерла. Я не могла вынести мысли, что ты не вернулась.

Я опустила глаза. И не хотела признаваться, что поверила в ее гибель. Не хотела говорить, что усомнилась в ней. Ведь я и в Чарльзе Себастьяне сомневалась много раз. Может, мне надо снова повторить мамины слова и наконец самой в них поверить?

Одним прекрасным днем, когда мы все втроем спали в дупле – маленькая фасолинка, большая фасолинка и гигантская фасолина, – с тропинки донесся шум и разбудил нас. Высыпали все: Лучия, Тембе, Томас и даже Бенеллун – и остановились почти у пляжа. Лучия приставила к глазу подзорную трубу.

На горизонте появился корабль. Моряки ругались – грубо, грязно, громко. Весь день они по очереди наблюдали за судном, прячась за кустами и деревьями. Мы вполуха слушали их взволнованные разговоры. Просто случайный корабль? Или капитан в поисках зачинщиков бунта? Заподозрят ли на корабле, что на острове скрываются люди? А вдруг их схватят, доставят на материк и там повесят?

– Я так надеюсь, что это родители Бенеллун наконец нашли ее, – внезапно сказал Чарльз Себастьян. – Я буду очень по ней скучать.

Патронесса покосилась в его сторону.

– Если это капитан, то уж будь уверен, о Бенеллун он позаботится особо, – сухо заметила она. – Она выступит основным свидетелем, а потом ее отправят к родителям, если их найдут.

– А мы как будем? – спросила я. Внутри все сжалось. – Ведь наш дом теперь здесь? Или нам суждено жить на кораблях?

– Я останусь с тобой, Кларисса! – воскликнул Чарльз Себастьян. – Что бы ты ни решила. Но мне очень здесь нравится. Я мамину любовь к морю не понимаю.

Меня наполнило облегчение, но я постаралась это скрыть. Надо было, чтобы каждый из нас искренне сказал, чего хочет.

– А ты, Патронесса? Ты же корабельная кошка? Хочешь вновь вернуться к службе мышеловкой номер два?

Патронесса смотрела, как несется к воде ее сестра Куркума, полностью руша хитрый план заговорщиков ничем не выдать свое присутствие на острове. Желтая зверюга, возможно, и была несравненной охотницей, только вот все мозги в семье явно достались Патронессе.

– Я абсолютно спокойно проведу всю жизнь без очередного корабля. Думаю, Робин тоже останется на острове. А ты, Кларисса? Если ты захочешь вернуться под паруса, я последую за тобой. Это даже не обсуждается.

С моей души свалилась невыносимая тяжесть. И я снова начала дышать.

– Я хочу остаться здесь, в этом дупле.

На берег сошли солдаты и арестовали всех бунтовщиков. Лучию, Тембе, Томаса и остальных – всех, кроме Бенеллун, – доставили на борт в кандалах. Девочка, взяв свои пожитки, понуро шагала по тропинке. Внезапно остановившись, она оглянулась на наше дерево. На краю дупла стоял Чарльз Себастьян, а у него за спиной свернулись мы с Патронессой. Девочка во все глаза смотрела на дерево. Наверное, ее удивила такая странная компания. Подойдя к дуплу, она грустно улыбнулась, подняла руку в прощальном жесте:

– Прощай, мой друг-мышонок. Я плыву домой. По крайней мере, мне так сказали. Будем верить в хорошее. – Помолчав, Бенеллун добавила: – Честно говоря, я немного волнуюсь после своего предыдущего плавания.

Чарльз Себастьян потянулся к ней носиком и приподнял усики – так он прощался.

– Я буду скучать по тебе.

Когда Бенеллун повернулась к берегу, он вдруг сорвался с места, спустился по стволу, догнал ее и закричал:

– Бенеллун! Нужно, чтобы всего одна мышь верила в тебя. И эта мышь – я!

Даже если она и слышала его писк, то ничего не сказала в ответ: только распрямила плечи. Подняв с земли свои вещи, она оглянулась напоследок и улыбнулась:

– Как же мне нравится, что вы подружились с кошкой! Я долго буду вспоминать вас.

Еще немного постояв, она пошла к морю.

– Прощай! – дрожащим голосом крикнул мой брат.

В следующее мгновение девочка пригнула голову, чтобы не удариться о ветку, и скрылась среди деревьев.

Чарльз Себастьян вернулся в дупло. Он радовался за Бенеллун больше, чем расстраивался из-за ее отъезда, но все же скрыть печаль не мог. Появился Робин, понял, что нам надо побыть одним, и задумчиво удалился к месту, где обосновался на острове.

Следующие несколько часов мы с Патронессой и Чарльзом Себастьяном слушали, как кричат люди, поскрипывает на волнах корпус судна, поют древесные лягушки. Мы лежали, прижавшись друг к другу, лучи послеполуденного солнца проникали сквозь кроны деревьев и грели нас. Страх, который был со мной всю мою жизнь, сейчас стал немного меньше обычного.

– Паруса поставили! – сообщила кошка. – Судно уходит из бухты.

По дереву взбежала ящерка и, заглянув в дупло, унеслась прочь, но Патронесса не обратила на нее внимания.

– Корабль уменьшается, – сказала она и выразительно посмотрела на меня. – Кажется, это по-настоящему, да?

Я кивнула. Меня затопили эмоции. Чарльз Себастьян поймал мой взгляд, и мы соприкоснулись носами, еще теснее прижавшись друг к другу. Солнце село в море, раскрасив вечернее небо яркими красками.

– Больше не вижу их. Они уплыли, – сказала Патронесса.

Мы остались одни. Впервые мы ощущали настоящую свободу. Патронесса была нашей кошкой, а мы ее мышками. Мы вместе. Здесь наш дом.

Слова благодарности

Если мыши что и нужно, так это друзья, которые верят в нее.

Первым в эту книгу поверил мой агент Майкл Бурре из компании Dystel, Goderich, & Bourret. Невероятно, но мы вместе выпустили уже 27 книг! Майкл, я обожаю с тобой работать.

Следом в Клариссу поверили Дженнифер Клонски и Ари Льюин из издательства Putnam. С Дженни мы знакомы давно: еще в 2007 году она купила права на мою первую книгу. И новый проект с ней – воплощение мечты. А еще есть Ари, отважная Ари, ставшая моей покровительницей и патронессой: именно она своим зорким редакторским оком увидела, что моя книжка про мышку и бунт на корабле рассказывает важную историю. Огромную благодарность я выражаю второму редактору Элизе Ле Массена, ведь она сопровождала меня на всем нелегком пути выпуска первой книги в издательстве.

Что способно оживить любую историю? Конечно, иллюстрации. Антонио Капаро, ты, как волшебник, увидел героев в моей голове и перенес их на страницы этой книги. Мне повезло, что ты согласился помочь рассказать о приключениях Клариссы.

Написать книгу – это лишь начало долгого пути. Чтобы она была напечатана и попала в руки читателя, трудится целая команда. Я искренне благодарю всех, на кого легла ответственность за редактуру, корректуру, дизайн, маркетинг, рекламу, продвижение, продажи, разработку образовательного контента и аудио, взаимодействие с библиотеками. Без вашей помощи «Отважная Кларисса» не осмелилась бы на такое серьезное путешествие. Дорогие продавцы книг, учителя, библиотекари, родители, спасибо, что вы предлагаете мою книгу юным читателям.

И тебе, читатель, спасибо! Спасибо, что ты открыл первую страницу и поплыл по морям с Клариссой, Чарльзом Себастьяном, Патронессой, Бенеллун и со мной. Нужно, чтобы всего одна мышь верила в тебя, дорогой читатель. И эта мышь – я!

Content

Лиза МакМанн
Морские приключения мышки Клариссы

Бунт

Беда

Голосок

Горести и печали

В открытом море

Меры предосторожности

Сосуществование

Без движения

Ушки на макушке

На краю гибели

Кошмарное нападение

Знак

Только хуже

Отважный поступок

Худшие времена

На грани

Взаимное отвращение

Неожиданные удобства

Новая дилемма

И снова сначала

Ожидание

Поднять якорь!

Все позади

Новый курс

Главное – выжить!

О ночных кошмарах

Краешком глаза

Новая жизнь

Возвращение

На горизонте

В ожидании

Отчаяние

Надежда

Проблема

Месть

Беспокойство

Никаких следов

Прочь с корабля

Последний шанс

Зияющая пустота

Одно небо на двоих

День у моря

Слова благодарности