Максим Шаттам

Зов пустоты

Maxime Chattam

LʼAPPEL DU NÉANT

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris 2017

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© М. Ю. Бендет, перевод, 2020, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

* * *

Этот роман я посвящаю нашим силам правопорядка, нашим учителям и жертвам

Если я чем-то на тебя не похож, я этим вовсе не оскорбляю тебя, а, напротив, одаряю.

Антуан де Сент-Экзюпери. Письмо заложнику Перевод Норы Галь

…У [него] в голове была щель, через которую туда проникла нечистая сила, и… она-то и прикончила его.

Редьярд Киплинг. Рикша-призрак Перевод Алексея Шадрина

Как и всегда, я писал под музыку и потому советую читать этот роман под звуки таких альбомов:

саундтрек Марко Белтрами и Маркуса Трумпа к фильму «Враг государства № 1: Легенда»;

саундтрек Кристофа Лапинты и Фредерика Теллье к фильму «Дело СК1»;

саундтрек Питера Гэбриела к фильму «Последнее искушение Христа»;

саундтрек Александра Деспла к фильму «Цель номер один».

1

У этой девушки было все. Взять хотя бы внешность. В нашем обществе, где в первую очередь обращают внимание на внешний вид, она могла гордиться тем, что скорее красива. А если присмотреться, даже очень красива. Фигура как у Барби, средний рост, волосы до плеч, непослушные пряди выдают мятежную натуру их обладательницы. Чудные ясные глаза, голубые, словно драгоценные камни. Высокие скулы слегка удлиняют лицо и подчеркивают линию щек, придавая внешности неуловимо славянскую изысканность. Полные губы цвета спелого розового грейпфрута будто стремятся отвлечь взгляд от округлостей тела, выточенных регулярными занятиями спортом. Эта внешность словно была создана для соблазнения.

Но в категорию выше средней девушку переводил не только и не столько внешний блеск. Все дело было в том, как она себя держала, в исходившем от нее свечении: она излучала то, что принято называть особым очарованием. Ее манера искоса наблюдать за людьми, спокойная улыбка, ямочки на щеках, выдававшие ее любопытство, плавные движения женщины, довольной своим телом, пленительная сила, читавшаяся во взгляде, – все это составляло неотразимый шарм, которым природа одаряет избранных, словно покрывая их глянцевым лаком. Говоря по правде, даже небольшие физические недостатки этой девушки так хорошо вписывались в общую картину, что превращались в трогательные особенности. Скажем, клыки у нее стояли чуть вкось, делая улыбку единственной в своем роде, а на губе виднелся коричневатый след, оставленный солнцем из далекого лета: он напоминал большую веснушку и казался чем-то наподобие подписи художника.

Эта девушка не отличалась широким кругозором, но любила читать, что, вместе с изрядной долей любознательности, позволило ей собрать набор для выживания в интеллектуальной среде, где всякий склонен бахвалиться. По ее словам, она обладала весьма средним умом, но гордилась умением делать верные выводы. Все, кто сталкивался с ней в профессиональной сфере, непременно отмечали и даже особо подчеркивали такое ее свойство.

У этой девушки, безусловно, имелись и недостатки. Прежде всего издержки молодости, в особенности чрезмерная наивность; кроме того, трагедии и травмы, с которыми ей пришлось столкнуться, постепенно заставили выработать избыточную самозащиту – вплоть до попыток выковать физическую броню с помощью спорта, отрезать себя от части переживаний, отгородиться стеной от собственных страхов. Однако в последнее время ей удалось преодолеть тревожность, смириться с тем, что она может страдать. Теперь она полной грудью вдыхала ароматную смесь из радости жизни, чувственности и глубокого понимания себя. Наконец-то она была готова к жизни.

Этой девушке было слегка за тридцать, она еще не знала ни замужества, ни материнства, зато добилась больших успехов в своем деле: кто-то из коллег считал ее чуть ли не гением, кто-то – странным созданием с пугающими способностями в туманных сферах. Она вложила в работу всю себя и недавно достигла той точки равновесия, в которой человек осознает, что готов расти дальше. Иными словами, теперь она мечтала состояться в личной жизни, в любви и создать семью.

У этой девушки было все.

Все, кроме главного.

Сейчас у нее, запертой в темной клетушке под парами хлороформа, не оставалось надежды на будущее – словно у мушки, бессильно бьющейся в паутине голодного паука.

2

Человек часто – и ошибочно – полагает, что тьма есть вещь в себе, хотя это лишь отсутствие света. Тьма – это просто нехватка, а если хочется думать, будто она что-то воплощает, то это не что иное, как пустота.

Так, во всяком случае, размышляла молодая женщина, скорчившись в углу темной, глухой клетушки. Она подтянула ноги к груди, обхватила их руками, уткнулась подбородком в колени. Хотя к ней не проникал ни единый квант света, она знала, что лицо у нее запачкалось, что на щеках и на лбу засохла земля, что ее фарфоровая кожа располосована черной пылью, что на плечи падают светлые пряди волос, потяжелевшие от грязи, что ее красота растворяется в пустоте ожидания, в тревоге и тьме.

Она провела языком по губам и отметила тонкие трещинки – признак начинающегося обезвоживания. Она вздрогнула и решила списать это на холод. Кожа под хлопчатобумажной футболкой с длинными рукавами покрылась мурашками. Как ни удивительно, ей совсем не было страшно. По крайней мере, она не испытывала того глубокого ужаса, который грызет изнутри, парализует, сковывает по рукам и ногам в самый неподходящий момент, который высасывает из человека всякую способность реагировать и связно мыслить, оставляя его безоружным перед лицом опасности. Она почти не двигалась, но лишь для того, чтобы сохранить силы и тепло, которое вырабатывало тело, нагревая тоненькую прослойку воздуха между одеждой и кожей. Это тепло было ее самым верным союзником, оно должно было помочь ей продержаться. Как долго? Она не знала, но готовилась к худшему. Ведь именно худшего она и ждала.

Нет-нет, не говори так! – тут же осеклась она. Ты ничего не знаешь! Может быть, это… случайность! Совпадение. Да, вполне возможно, это лишь роковое стечение обстоятельств, и скоро все разрешится. Все наладится.

Но если она так в этом уверена, зачем с самого начала сберегала силы? Словно готовилась бороться за жизнь.

Так велел инстинкт. С той самой минуты, когда она очнулась здесь, в этой комнатушке без окон, она знала, что дела плохи, – еще до того, как вспомнила последние мгновения перед потерей сознания и само нападение.

Чего он от нее хочет? Почему именно она? Первые ответы, пришедшие на ум, словно обдали ее ледяным холодом, но она сразу прогнала их. Не время представлять себе самый жуткий сценарий. Она действовала постепенно: заставила себя разобрать ощущения на составляющие, разложить их по местам, чтобы не нервничать, не дать воображению сорваться с цепи, не поддаться страху. Она слишком хорошо знала страх, чтобы выпустить его на свободу. В некотором смысле она уже была его рабыней и поклялась никогда больше не подчиняться ему. Сейчас выпала отличная возможность доказать себе, что не нарушит клятву. У нее есть душевные силы, закалка и опыт. Все, что ей довелось пережить, подготовило ее к этому.

Для начала она оценила свое физическое состояние. В целом неплохо. Ни ран, ни серьезных повреждений, только пульсирующая головная боль, словно что-то стучит за глазами: это из-за хлороформа, которым он ее усыпил. У нее всего пара неглубоких царапин. Возник вопрос, не изнасиловал ли он ее, но боли нет, джинсы и трусики сидят как обычно, она их вообще не чувствует. Вряд ли он сумел бы так ловко ее раздеть, а затем снова одеть. Нет, ничего такого не было.

Пока не было.

Прекрати! Немедленно прекрати. Хватит этих дурацких мыслей. Ты ничего не знаешь. У тебя нет оснований так думать, нет доказательств. Может, это совпадение… Нелепое совпадение…

Девушка попыталась размять суставы, насколько это было возможно в тесном пространстве. Все мышцы свело. Сколько она просидела в темноте? Часов десять? Двадцать? Она проголодалась, но не слишком, и потому решила, что прошла одна ночь. Вероятно, сейчас утро. Если только чувства ее не обманывают. Сколько времени понадобится, чтобы ее пропажу заметили? Двадцать четыре часа. Около того.

А потом? Как меня найдут?

Она подвигала затекшей челюстью, вытянула руки и вздрогнула – путы на запястьях впились в кожу. Она быстро оставила попытки освободиться: пластиковые хомуты оказались слишком крепкими, их затянули так сильно, что ладони будто склеились. Обстановка тоже не внушала оптимизма. Ни единого лучика света. Ее или замуровали глубоко под землей, в подполе, или бросили в герметичную камеру. В любом случае она понимала, что кричать бесполезно, ее никто не услышит – никто, кто мог бы помочь.

Что с ней теперь будет? Почему она здесь оказалась? Думать, что все закончится хорошо, слишком наивно: хотя она и признавала за собой множество недостатков, простодушия среди них точно не было. Больше не было.

Никто не стал бы так рисковать, не разработал бы столь тщательный план, если бы не ставил перед собой четкую цель, не имел сильных и недобрых побуждений. Не стоит закрывать глаза на правду. Рано или поздно дверь отворится, и случится нечто ужасное.

Людивина Ванкер подавила рыдания, поднимавшиеся из глубины горла. Она продержалась все это время не для того, чтобы теперь сломаться. Этого она не допустит. Она работала в отделе расследований парижской жандармерии, сталкивалась с самыми жуткими извращенцами во Франции, а порой и за ее пределами, великолепно стреляла из табельного оружия, регулярно отправляла в нокаут парней в два, а то и в три раза крупнее, чем она сама, бегала несколько раз в неделю, чтобы стать еще выносливее: после всего, что выпало на ее долю, ее дух был крепче закаленной стали. Нет, она не даст себе сломаться. Только не сейчас. Она не может себе этого позволить.

И все же слезы потекли по щекам, несмотря на яростные усилия их сдержать. Людивина ничего не могла с этим поделать. Она долго пряталась за броней, непроницаемой для чувств, но все же решила сорвать эту вторую кожу, признать, что это лишь маска, открыться миру и эмоциям. Постепенно она научилась быть обыкновенной женщиной своего возраста, отдаваться во власть сладкой эйфории, которую дарят простые радости жизни. Ей даже нравилась та, в кого она превратилась. Тридцатилетняя женщина, у которой есть все. Не могло это просто так исчезнуть.

Страх медленно проламывал панцирь ее сопротивления. Людивина злилась на себя за это. Раньше она смогла бы контролировать страх, даже сумела бы превратить его в энергию. Но то раньше, когда она была воином, которому нечего терять, когда она думала только о результате, не считаясь с собственными чувствами. Она проклинала саму идею счастья, эти врата страха. Однажды Людивина вступила в бой со своими демонами, одолела их, победила призраков, которых привела за собой из Валь-Сегонда, а затем из мрачных подвалов клиники Святого Мартина Тертрского[1], уложила их, препарировала, чтобы открыть себя заново, чтобы выйти из этих испытаний сильной, чтобы ощутить доселе незнакомое желание жить. В последнее время она чувствовала себя невероятно живой.

Но тьма окружала ее так долго, что во многом стала основой обретенного душевного равновесия. И Людивина почувствовала, что, возможно, не права. Тьма – не просто свидетель пустоты, знак отсутствия, нет, у нее есть своя структура, свое содержимое. Более чем реальная плоть. Это антивещество, темная материя космоса, ужас, придающий глубину нашей личности. Более того, тьма – фактическое подтверждение того, что наш мир полон зла, что на краю нашего поля зрения затаилась грязь, готовая нас поглотить и выпустить на волю все худшее.

Людивина ошиблась.

Тьма существует. И не только в голове самых жутких чудовищ. Тьма настигла ее, и теперь Людивина сама плавала в ее гнилостных внутренностях.

3

Врать, чтобы успокоить себя. Не признавать очевидное. Защищать себя как можно дольше. Но насколько долго? Пока не убежишь от реальности? Пока не соорудишь себе шоры толщиной со стену, пока отрицание не станет безумием?

Людивина осторожно покачала головой в темноте.

Это не совпадение. Ее бросил в эту дыру не первый встречный психопат. Это не случайность, уж точно не сейчас. После всех событий последних недель. Особенно если учесть, чем он стянул ей запястья, если вспомнить, что она успела заметить, прежде чем он ее усыпил.

Она закрыла глаза. Ничего не изменилось, кроме ощущения, что она еще глубже погрузилась в себя. Но по крайней мере, эта тьма принадлежала лишь ей одной.

Почему никто не приходит поговорить с ней? Почему не слышно голосов, вообще ни единого звука, даже где-то вдали?

Меня похоронили заживо. Засыпали трехметровым слоем земли. Никто меня здесь не отыщет, и я умру от жажды, от голода и холода, но еще раньше – от удушья.

Следователь вонзила ногти в ладони, пока не скривилась от боли. Когда она сбросила маску неуязвимой амазонки, это пошло не только на пользу. Она явно поглупела. Не стоило так рассуждать. Нельзя сдаваться, воображать худшее. Да, она оказалась в крошечной каморке с земляными стенами, но не в могиле. Пусть она сидит глубоко под землей, это не значит, что сюда не поступает воздух. С тех пор как она очнулась, прошло несколько часов, но дышится ей все так же свободно. Несмотря на тесноту, в каморке не становится теплее, даже наоборот, а значит, воздух и правда циркулирует. Первая хорошая новость.

Людивина начала признавать очевидное.

Это тот же человек. У меня мало времени. Совсем мало…

Она невольно сжала бедра, вновь подумав о нем и о том, в каком виде они с коллегами-следователями находили его жертв. Она хорошо знала это дело, и неспроста…

Запястья горели, путы огнем жгли кожу.

Нужно выбраться отсюда. Во что бы то ни стало найти способ сбежать.

Людивина откинула голову назад и ударилась затылком о рыхлую землю. Холодные крошки посыпались за воротник, вдоль позвоночника, и она вздрогнула.

Это точно он. Признав это, она снова могла ясно мыслить.

Ей нельзя здесь оставаться. Она слишком много знает. В гневе она сжала зубы, выдохнула все свое отчаяние, сдержала подступающие слезы.

Первая стадия шока – отрицание, бегство в иллюзии – осталась позади. Теперь можно сосредоточиться на текущем моменте, учесть обстоятельства, место, свои ощущения. Ей нужно было подготовиться к защите, потому что она знала. Знала, что будет дальше, но главное – кто ее похитил. И пожалуй, даже почему.

Ее похитил извращенец самой опасной породы. Безжалостный. Не склонный к сомнениям. Для него она была лишь инструментом для удовлетворения его нужд – предметом, не более. Он не видел в ней ничего человеческого. Ничего, кроме ее половых органов, и то лишь потому, что планировал ими воспользоваться. Как вести себя с таким чудовищем?

На этот вопрос точно есть ответ. Да, он не способен к эмпатии, но он остается человеком, он состоит из эмоций, пусть и крайне ограниченных, из защит, из фантазий, из слабостей. Как раз там и нужно искать вход.

Вот что нужно сделать: найти дверь в его бункер, последние крохи человечности, запрятанные в самой глубине, среди его страданий и отклонений. Нужно найти способ обойти его привычные схемы, выдернуть его из круговорота извращений.

Но что она о нем знает? И как найти трещину, в которую можно незаметно протиснуться? И сколько у нее осталось времени?

Он придет. Скоро. Потащит меня куда-то, чтобы мною воспользоваться. Все произойдет быстро, почти не будет времени что-то сделать. Импровизировать нельзя, нужно точно знать, что говорить, как заставить этого хищника забыть свои повадки, отклониться от схемы и выпустить наружу остатки того человеческого, что в нем еще сохранилось. Нужно придумать, что привлечет его внимание, вынудит услышать меня.

А что потом? Одними словами его не удержишь, а тем более не убедишь отпустить ее! Это ненасытный хищник, который наконец-то поймал добычу, способную утолить его голод. Шансов на спасение у Людивины не больше, чем у мыши, пытающейся договориться с оголодавшей змеей.

Подготовиться. Действовать. Методично. Вот что нужно делать.

А дальше видно будет.

В первую очередь надо составить психологический портрет психопата. У Людивины Ванкер страсть к этой работе была в крови: вот почему она знала, что убийство часто является проекцией душевного состояния в конкретный момент. Это тем более верно для серийного преступника, действующего по собственной извращенной схеме. Но она умела скрупулезно разбирать преступления и расшифровывать язык крови. Да, Людивина могла продвинуться по этому пути очень далеко.

Вновь забрезжила надежда. Остывающая головешка, все еще способная немного согреть и чуть рассеять темноту.

Она уцепилась за эту мысль.

Что я знаю о нем? О его первом преступлении?

Не о самом первом, а о том, из-за которого мы встретились. Вот откуда надо начинать. С дня нашего знакомства.

Это случилось в пятницу. Людивина помнила все до мельчайших подробностей.

Такое не забудешь.

4

В первой половине осени погода оставалась совсем не осенней, холода наступали нерешительно, лениво. Температура менялась безо всякой логики, словно циклоны никак не могли отпереть замок и вырваться на свободу. Порой они все-таки выбирались наружу, но к выходным их вновь сменяло почти весеннее тепло. Природа, растерявшись от такого непостоянства, отказывалась раздеваться. Она лишь снизошла до осенней моды и нарядилась в теплые цвета: все вокруг стало коричневым, желтым, красным.

После хаоса, охватившего страну в мае[2], Франция постепенно успокоилась. Лето выдалось особенно мягким, словно всех вокруг оглушило от шока. Людивину отправили в трехмесячный отпуск, памятуя о том, какую роль она сыграла в расследовании и как беспечно отнеслась к собственной безопасности. Три долгих месяца без работы. Но Людивина провела их с толком. Июнь и июль пролетели незаметно, она отсиделась в горах, у своего наставника Ришара Микелиса, который жил там с семьей. Людивина прониклась нежностью к его детям, Саше и Луи, а Ана приняла ее, словно младшую сестру, которая срочно нуждалась в утешении после серьезной передряги. Это была странная, но очень полезная поездка. Ришар Микелис считался одним из величайших в мире профайлеров. Гениальный криминолог, знаток своего дела и человек исключительных личных качеств. Но он заглянул слишком глубоко в бездну страха и решил удалиться от дел. Теперь он жил в Альпах, посвятив себя семье, – он словно хотел напиться жизнью после того, как бесконечно сталкивался со смертью. Людивина много наблюдала за ним в его альпийском уединении. Стремление каждую минуту быть с детьми, чувство к жене, порой трогательное, словно первая любовь, поразили ее. За эти два месяца она сто раз прокрутила в голове события последних двух лет, размышляла о том, кем стала, разбирала по косточкам свои неврозы. Дни напролет она гуляла по альпийским лугам, наслаждалась головокружительными, потрясающими видами и изучала свои слабости.

Отпуск в Альпах пошел ей на пользу. Микелисы помогли ей разломать броню и открыться жизни. Она ничего не делала специально, просто пришло время, словно материал, который покрывал ее, защищал и вместе с тем душил, исчерпал срок годности и распался от горного воздуха, от общения с этой семьей. Любовь подействовала лучше, чем прицельный удар по треснувшей броне.

В начале июля Людивина на несколько дней вернулась в Париж, чтобы повидать Сеньона и Летицию, которая медленно оправлялась от ран. После всего пережитого Летиция сначала решительно потребовала от мужа, чтобы тот сменил профессию или хотя бы ушел из отдела расследований. Но, постепенно осознав, что она сама спасла жизнь тридцати детей, в том числе и собственных, Летиция передумала и стала поддерживать Сеньона. Защищать невинных, не давать мерзавцам причинять вред людям он отлично умел, и дело это было необычайно важно, слишком важно, чтобы бросить его из страха и эгоизма. Спустя несколько недель благодаря помощи терапевта Летиция преодолела посттравматический стресс и ощутила себя героиней, а не жертвой. Это был другой способ выжить, справиться с ситуацией. Считать себя не добычей, а искалеченным воином. Людивина отпраздновала свой день рождения с Сеньоном, Летицией и со своим спасителем Гильемом Чинем, который несколько месяцев назад спас ее от гибели в подвале заброшенной больницы.

Потом была свадьба Гильема и Мод. Праздник получился незабываемый, Людивина давно так не смеялась. Рассвет она встретила, сидя на невысокой стене, под которой до самого горизонта простирались лавандовые поля, между Магали, их коллегой из отдела расследований, и Сеньоном, на плече которого дремала Летиция. Трое жандармов в измятой и перепачканной праздничной одежде, устало улыбаясь, передавали друг другу бутылку шампанского и пили прямо из горлышка. То был самый длинный и прекрасный день лета.

После свадьбы Людивина вернулась к Микелисам и провела еще несколько недель у них, под защитой гор. Она чувствовала, как внутри что-то меняется, появляется хрупкость, и это ее пугало. Ей все еще нужна была любовь этой семьи, доброта, которой они ее окружили.

В тот период они с Ришаром мало говорили о деле – только когда разговор заводила сама Людивина. Наставник выслушивал ее, словно психотерапевт, направлял беседу в нужное русло, помогал ей выразить словами то, что она прятала в самой глубине: страх, который она испытала, или, что еще хуже, отсутствие страха. Чтобы пережить все то, что выпало на ее долю за последние два года, Людивина заморозила свои эмоции настолько, что превратилась в боевую машину. Возвращение к чувствам, к уязвимости, к желанию жить пугало, но она понимала, что без этого не сможет развиваться как женщина.

Она вернулась в Париж в августе, решив вложить все свои сбережения – в основном полученное наследство – в покупку дома на тихой улочке Пантена, и оформила ипотеку на двадцать лет. Это был ее способ признать, что она решила жить, хотя бы для того, чтобы выплатить долги. К тому же теперь она могла съехать со служебной квартиры, освободиться от военных порядков, сделать перерыв. Ей нужно было собственное пространство.

Дом был огромным, но она сразу влюбилась в его своеобразие, которое нельзя было не оценить. Раньше здесь находилась шоколадная фабрика. На фоне красных кирпичных стен в глаза бросалась широкая кованая лестница по центру основного помещения в стиле лофт и изящные коричневые стальные колонны, которые упирались в металлические балки. Вдоль всего дома тянулась красивая терраса с видом на шикарный сад, где розы, герань, георгины и другие цветы сбегали с клумб прямо на дорожки. Людивина полюбила этот запущенный сад, в чем-то похожий на нее саму, и пообещала себе ухаживать за ним, не дать цветам завянуть.

Во второй половине августа ее вызвал полковник Жиан и предложил мало-помалу возвращаться к работе. Никаких взысканий, никаких ограничений, а главное – никакого перевода в другой отдел. Да, она пошла на риск, но помогла задержать незаурядного преступника. Учитывая ее впечатляющий послужной список, полковник счел, что положительной психологической характеристики достаточно для того, чтобы она вернулась на свою должность, к тем же обязанностям, получила прежнее звание и свое табельное оружие.

Сентябрь и октябрь прошли спокойно, даже слишком. На какое-то время ее заняло дело о мошенничестве со страховкой в семьдесят седьмом департаменте: поджог причинил серьезные убытки. Кроме того, она помогала коллегам в работе по нескольким небольшим делам. Вечера Людивина проводила с Магали и Франком, такими же близкими друзьями, как они с Сеньоном. Франк разводился и сильно переживал по этому поводу. Порой Людивина после работы ходила в кино, листала скучные журналы, а когда на нее нападала лень, валялась на диване перед телевизором. Она меньше выкладывалась на занятиях боевыми искусствами, реже бывала в тире и постепенно превращалась из воительницы в обычную женщину. Она заставляла себя бегать несколько раз в неделю, чтобы оставаться в форме и сжигать излишки жира – она не отказывала себе в удовольствии вкусно поесть. Пожалуй, это был единственный ее способ себя дисциплинировать.

Подходила к концу первая неделя ноября. Людивина вернулась домой около семи вечера, медленно поднялась на второй этаж, в ванной стянула джинсы и кинула на линолеум, затем влезла в удобные хлопковые пижамные штаны. Бросив свитер и бюстгальтер на край ванны, она натянула толстовку из мягкой, словно кожа младенца, ткани – спереди черными буквами было написано: «Femme fatale»[3]. В случае с Людивиной эта надпись была вполне правдивой. Знали бы люди, что она пережила и сделала за эти два года…

Затем она спустилась в кухню, слишком большую для одинокой женщины, задумалась, что бы приготовить на ужин, но быстро сдалась и заказала суши.

Людивина гордилась тем, как оформила первый этаж. Книжные шкафы придавали гигантскому помещению уютный вид. Правда, после работы не оставалось ни сил, ни времени, так что читала она не так много, как прежде. Ее книги напоминали трофеи, завоеванные в борьбе с невежеством, но, к ее великому стыду, давно покрывшиеся пылью… Надо снова взяться за чтение, снова погрузиться в теплое забытье, которое дарит увлекательная книга.

Зато камин только и ждал, когда в нем вспыхнет огонь и разгорятся поленья, чтобы нагреть комнату. На каминной полке стояли в рамочках семейные фотографии и несколько снимков коллег из отдела расследований. На одном из снимков Людивина стояла рядом с Сеньоном и весьма симпатичным парнем лет тридцати. С Алексисом.

Месяц назад Людивина принесла цветы на его могилу: со дня его гибели прошло уже два года. Очень скоро, в день его рождения, она вернется на кладбище. Она чувствовала, что обязана так поступать. Это был ее долг перед товарищем и любовником. Перед тем, кто оказался жертвой.

На стенах лофта висели старательно отобранные картины. Париж в стиле 3D-поп-арт работы Фаззино, с его переливчатыми красками и динамичными линиями, дополнил такую же картину с Манхэттеном, которая висела у Людивины уже давно. Стену напротив, самую широкую в доме, закрывал большой американский флаг, изорванный за годы службы ветрами и песком штата Нью-Мексико. Людивина заплатила за флаг целое состояние, но он напоминал о том, как она, двадцатилетняя, ездила в США. Стоило взглянуть на выцветшую ткань и потрепанные края, как комната наполнялась духом тех завораживающих краев, легендами о ковбоях. Временами она почти слышала, как флаг хлопает на ветру под звуки труб и крики индейцев.

Между коваными колоннами стелился паркет из широких досок венге, то тут, то там укрытый толстыми коврами, а завершала образ мебель с эффектом патины или состаренного дерева, которую Людивина тщательно выбирала. Ее убежище полностью соответствовало ее новому внутреннему состоянию. За последние несколько месяцев она стала спокойнее и хотела, чтобы и дом дарил ей спокойствие. Обстановка должна была соответствовать ей самой, пусть даже на втором этаже до сих пор громоздились коробки, надо было закончить с покраской и придумать декор, а она все не могла взяться за спальню – там гуляли ледяные сквозняки – и не понимала, почему никак не начнет. Но в целом работа шла, и Людивина верила, что все получится.

На улице, скрытой кустами и цветником, затарахтел мопед курьера, привезшего суши. Она проглотила сырую рыбу, сидя по-турецки на угловом диване.

Людивина отдыхала, развалившись под уютным пледом и не глядя на экран включенного телевизора, и размышляла, когда вдруг зазвонил телефон. Сначала она решила не отвечать – пусть себе заливается, но вспомнила, что дежурит все выходные, и для очистки совести взглянула на экран айфона.

Жандармерия. Тяжело вздохнув, она ответила на звонок.

– Прости, что порчу тебе вечер, – послышался мягкий голос Гильема, – но мы тут нужны.

– Срочно?

– На путях, на линии D, недалеко от Эври, нашли труп.

– Почему нельзя отправить туда местных полицейских? Или спецотряд?

– Потому что мне рассказали все подробности. Я заеду за тобой через десять минут. Надень джинсы и куртку потеплее, ночь будет длинной.

Вот так все и началось. Очень просто.

5

Холодная луна безразлично взирала на место преступления, затерянное в южных предместьях Парижа. Ухабистая дорога, выбоины со слякотью, коричневатая хилая поросль вдоль обочин, редкие деревца на поле вдоль оврага, в котором пряталась железная дорога. Лишь верхушки высоток, усеянные точками света, говорили о том, что в далеких пригородах все же есть жизнь. В остальном здесь были только шумозащитные экраны, дорожная развязка, пустая парковка у супермаркета за пустырем и бесконечная череда крыш домов, отвернувшихся от этого местечка, где, в общем-то, особо не на что было смотреть.

Людивина вылезла из машины вслед за Гильемом и протиснулась между фургонами жандармерии и пожарными автомобилями, чьи мигалки заливали все вокруг синими и красными вспышками. Вдали неустанно шумело шоссе – неутомимый пульс цивилизации.

Следователи вскарабкались на насыпь, заросшую высокой травой, и остановились, разглядывая происходящее метрах в пятнадцати ниже. Склон был крутым, и эксперты, по большей части в форме, спускались с трудом. Железнодорожное полотно было уложено на землю: четыре параллельных рельса, над ними – кабели высокого напряжения. И там, в полутьме, под лучами расставленных переносных прожекторов сиял прямоугольник, словно хирургический стол. Длина его была более двадцати метров, ширина – весь балластный слой под рельсами. Людивина догадалась, что прожекторов хватило только на этот участок: поодаль маячили силуэты людей, осматривавших почву с помощью ярких фонариков. В двух шагах от себя она увидела последний вагон поезда. Весь состав был темным, словно заброшенным, – пустой труп гигантского стального червя, только два красных глаза горят в черноте.

Внизу, прямо у них под ногами, стояли пожарные, сложив руки на груди или сунув их в карманы. Жандармы заканчивали огораживать периметр безопасности, внутрь которого не пускали никого, даже двоих мужчин в белой форме работников скорой помощи.

Людивине вдруг показалось, что она вернулась на два года назад, на вокзал, где тот умалишенный столкнул под поезд столько людей, сколько смог. Поворотный момент в ее карьере, в ее жизни – как следователя и как женщины. Моргнув, она прогнала это воспоминание. Здесь и сейчас она занималась совершенно другим делом.

Девушка спустилась по склону, стараясь не поскользнуться, но все же один раз чуть не потеряла равновесие. Оказавшись внизу, она в сопровождении Гильема протиснулась через группу пожарных и остановилась перед жандармом в звании лейтенанта. Ей не хотелось болтать попусту, и она сразу предъявила ему удостоверение – гражданская одежда не указывала ни на ее звание, ни на должность, а так даже не пришлось представляться.

– Вы занимаетесь наркотиками в отделе расследований? – спросил он.

– У нас это называется бригадой по борьбе с наркотиками, и нет, просто мы сегодня дежурим. Если надо будет, они нас сменят.

– А сейчас вы забираете дело?

– Зависит от того, что у вас там.

Он пристально взглянул на нее и указал на ярко освещенное пространство неподалеку:

– Три бруска каннабиса, а главное – большая упаковка странных пакетиков, но я в этом не разбираюсь. Я сразу же вызвал вас – решил, вдруг у нас тут клиент бригады по борьбе с наркотиками.

– Вы вызвали экспертов-криминалистов? – спросил Гильем.

– Да, они будут с минуты на минуту.

У лейтенанта, мужчины лет тридцати, с вытянутым, довольно строгим лицом, был очень живой взгляд. Хороший знак, подумала Людивина, может, они не зря приехали.

– Мы их подождем, не станем зря топтаться на месте преступления, – решила следователь. – Как вас зовут?

– Лейтенант Пикар.

– Вы хорошо поработали.

Вскоре показался фургон криминалистов. Один из них узнал Людивину, с которой уже несколько раз работал, и она этим воспользовалась:

– У вас найдутся для нас костюмы? Не хочу терять времени. Я бы взглянула, что там.

Тот задумался, но затем указал на шкафчик в кузове оборудованного фургона. За пару минут Людивина и Гильем облачились в белые комбинезоны с капюшоном, маски, перчатки и бахилы.

Людивина вступила в прямоугольник, вычерченный прожекторами, и тут же увидела темно-красные потеки на шпалах, а затем и фрагменты тела. Они были разных размеров, из некоторых торчал кусок сломанной кости, на других виднелись лохмотья кожи, но в основном это были просто багровые ошметки. Влажные лоскуты смерти. Людивина отметила для себя, что по мере удаления от поезда фрагментов становилось все больше. Она сделала глубокий вдох. Ей уже не хотелось смотреть. Совсем не хотелось. Она бы с таким удовольствием осталась дома и провела вечер на диване, в уюте и спокойствии. Она проклинала случай, по воле которого ей выпало дежурить именно сегодня.

Она подняла глаза, оглядела уходящие вдаль рельсы и всего в нескольких метрах от себя обнаружила мужчину, лежащего на боку между путей. У него были отрезаны ноги ниже колен и верхняя часть головы. Нижняя челюсть, забрызганная кровью, висела безвольно и гротескно. Оглядевшись, Людивина заметила в стороне прожектор и поняла, что он освещает еще один фрагмент тела. Она вернулась к лейтенанту, который стоял позади, чтобы не мешать, внимательно следил за всем, особенно за работой экспертов-криминалистов, которые уже начали отмечать на земле положение возможных улик.

– Место удара вон там? – спросила она, опустив бумажную маску.

– Мы так думаем, – подтвердил лейтенант. – Там же нашли сумку с наркотиками.

– И голова тоже там?

– То, что от нее осталось.

– А ноги?

– Их еще ищут. Пожарные сказали, что их могло затянуть под колеса и раскатать по всей длине состава. Так бывает.

Людивина подняла брови. Ей и без того вполне хватало кровавых подробностей. Она вернулась к телу и медленно обошла его, а затем присела, чтобы осмотреть.

Поднятые руки застыли в воздухе. Ладони раскрыты, словно чтобы загородиться от удара. Нескольких пальцев нет, их отрезало колесами локомотива.

Подошел Гильем, собравший свидетельские показания. Штанины его комбинезона при каждом шаге шумно терлись друг о друга.

– Машинист ничего не видел? – повернулась к нему Людивина.

– Если ты заметила, рельсы здесь заворачивают. Он ехал со скоростью больше семидесяти километров в час, тело лежало на путях, машинист в этом уверен, иначе он заметил бы, как человек бросился под колеса. Повезло, что в поезде не было пассажиров и он смог экстренно затормозить. Состав остановился там, где стоит сейчас. На первый взгляд кажется, что тело не слишком сдвинулось с того места, где оно было в момент удара. Несколько фрагментов разлетелось, но само тело просто порезало колесами и отшвырнуло всего на несколько метров.

Спортивные штаны мертвеца сползли на бледные бедра, являя взгляду цветные трусы. Под драной футболкой виднелся живот, достаточно мускулистый, но весь в ранах: при ударе кожа лопнула, как набитый мешок, и кишки вывалились на железнодорожное полотно.

– Возле локомотива стоят парни из спецотряда, с ними машинист и сотрудники НКФЖД[4], – продолжил жандарм. – Железнодорожники говорят, что нужно быстро очистить место. Руководство хочет, чтобы завтра утром в час пик линия уже работала. Похоже, даже преступление не может прервать работу железной дороги.

Людивина неодобрительно нахмурилась, но ничего не сказала.

– Видела, как у него штаны низко спущены? – спросил Гильем. – Странно, да? И трупное окоченение верхних конечностей. Оно наступает не раньше чем через три-четыре часа и достигает максимума примерно через десять часов, но авария случилась полтора часа назад, а труп уже так выглядел, когда прибыли жандармы, лейтенант Пикар подтвердил. Этот тип умер задолго до того, как его переехал поезд. Что-то тут не так.

– И ты сам до всего этого дошел? – удивилась Людивина, хорошо знавшая, в чем ее коллега разбирается, а где у него пробелы.

– Не-а, если честно, не совсем. Этот Пикар знает свое дело. Честолюбивый парень. Он мне все это набросал. Когда они обнаружили еще и товар, он сразу решил позвонить нам.

В те времена, когда Людивина предавалась излишествам, она прочла и выучила наизусть десятки учебников по криминалистике на французском и английском языках. Она тряхнула головой, вспоминая все, что знала о несчастных случаях такого типа.

– Удар при столкновении с поездом настолько силен, что с человека может сорвать или стянуть одежду. Кроме того, при ударе жертва иногда застывает, ее словно мгновенно парализует, так что состояние можно даже спутать с классическим трупным окоченением. Я не судмедэксперт, но разрывы под коленями выглядят так, будто человек попал под колеса поезда. К тому же вокруг порезов есть следы смазки, что лишний раз это подтверждает.

– Я все тщательно осмотрел, – настойчиво продолжил Гильем, – и могу уверить тебя, что вся эта кровь вылилась от удара. Но я не видел брызг или пятен крови ни на рельсах, ни на насыпи, как будто его сердце резко остановилось. Так бывает?

Людивина заинтересованно взглянула на него:

– Пикар трогал тело?

– Нет, просто осмотрел, чтобы составить представление. Он ничего не касался.

Людивина вытащила из кармана куртки небольшой фонарик, направила его на ошметки тела и осмотрела несколько мест, остававшихся в тени, несмотря на резкие лучи прожекторов. Она не увидела ничего особенного, но на горле задержалась. Сверху от человека осталась лишь нижняя челюсть. Все, что он пережил, что чувствовал, вся его память, история, все, что делало его личностью, исчезло за долю секунды, пропало навсегда, было смято стальным локомотивом. Людивина переключилась на предплечья, затем на ладони. Двух пальцев не хватало, еще три были вывихнуты. Сломанные ногти торчали, словно куски костей. Девушка склонилась еще ниже и секунд десять принюхивалась с заинтригованным видом, затем рассмотрела кисти, освещая фонариком каждый уцелевший палец.

– Нет, тут дело не для бригады по борьбе с наркотиками, – прошептала она.

Гильем шагнул ближе к ней.

– Несмотря на наркотики? – удивился он.

Людивина указала на вывернутые руки:

– Либо на нем были наручники, которые при ударе затянулись вокруг запястий, а потом сорвались и куда-то отлетели, либо этого человека перед смертью связали.

Гильем наклонился над телом:

– О черт.

– Видел его ногти? На самом деле они не его. Некоторые вообще накрашены. Их наклеили поверх его собственных ногтей. Размер не совпадает, форма тоже.

– Думаешь, он трансвестит?

– Нет, думаю, это убийство.

6

Искаженный расстоянием гул автострады отражался от шумозащитных экранов и лишь затем долетал до железнодорожного полотна на дне оврага. Людивина осматривалась, запоминая место преступления. Длинный изгиб путей, эти адские рельсы, бесконечная гильотина, соединявшая людей между собой. На этот раз она раскроила одного из них на части.

Гильем, в белоснежном комбинезоне, едва прикрывающем парку и шарф, подошел к коллеге, чтобы поговорить вдали от любопытных ушей.

– Лулу, ты только не обольщайся. Это не первый самоубийца, связавший себе руки перед смертью. Они, когда слетают с катушек, бывают очень изобретательными.

– На запястьях нет ни единого фрагмента веревки.

– Ты сама допустила, что ее могло сорвать при ударе. Если этот торчок украл запасы у дилера и прибежал сюда прятаться, мы будем выглядеть идиотами. То, что у него ногти не свои, ни о чем не говорит, такие извращенцы нам уже встречались. Может, он трахался за деньги, чтобы заработать на дозу, а потом вмазался и свалился на рельсы.

– Следов от уколов на руках нет.

– Они колют в подмышки, под колени, в бедра, да куда угодно! А может, он курил крэк…

– Ты почувствовал запах?

– Ты о чем?

– Подойди, наклонись и принюхайся к телу.

– Ну уж нет, спасибо, тухлятину я нюхать не стану.

– От него разит хлоркой. Так сильно, что ты заметишь, даже если просто встанешь рядом. Скажешь, что он перед выходом из дому на всякий случай принял хлорный душ?

Гильем замялся. Он поднес к губам электронную сигарету, жадно затянулся и выпустил клуб дыма с ароматом корицы.

– Ты же знаешь, уже поздно, завтра суббота, к тому же праздник, – напомнил он. – Это значит, что нам придется поднять на уши кучу народу, договориться с прокурором, который явно будет не слишком рад, выдержать давление железнодорожников, которым наплевать на то, сколько времени нужно нашим ребятам, чтобы обследовать место преступления, и которые вообще хотят нас выгнать на рассвете. К тому же с точки зрения отчетности было бы лучше, если бы ты не открывала дело об убийстве, если речь, скорее всего, идет о несчастном случае. Короче, ты готова устроить дикий хаос, который всех только разозлит?

– Тут что-то не сходится, Гильем, уж поверь. Парень лежал на рельсах, лейтенант Пикар не ошибся. Он отметил несколько странных деталей, которые по отдельности можно объяснить силой удара, но вместе они выглядят очень подозрительно. Я хочу взяться за это дело. Давай хотя бы выясним, как этого парня звали, и хоть что-то о нем узнаем. Согласен?

– Под твою ответственность. Я высказал свое мнение, но в любом случае тебя поддержу.

– У тебя все равно нет выбора, ведь ты мой ангел-хранитель, помнишь?

С тех пор как Гильем полугодом раньше спас ей жизнь, Людивина называла его только так. Она боялась, что их отношения изменятся, возникнет неловкость, но после его свадьбы и в особенности после того, как они снова начали работать вместе, все страхи рассеялись. Их близкие, едва ли не братские отношения стали еще крепче.

Она высоко подняла голову и медленно пошла прочь, глубоко задумавшись.

– О чем думаешь? – поинтересовался Гильем.

– Это действительно трупное окоченение, тело холодное. Я не специалист, но думаю, что он умер довольно давно. За день здесь проехало множество поездов. Да и за вечер тоже…

– Ты имеешь в виду, что сцена преступления и место преступления – не одно и то же?

– Мне так кажется.

– Надо узнать у железнодорожников, когда прошел предыдущий поезд. Так мы определим, в какой временной промежуток сюда притащили покойника.

Людивина указала на западный склон оврага, на дне которого они стояли:

– Высота шумозащитных экранов – метров пять, не меньше. С той стороны попасть сюда невозможно. Остается только склон, по которому спустились мы.

– Дорога, по которой проехала куча машин, прошла толпа людей. Где теперь точно не найти ни единого следа.

– На это и рассчитывал преступник или преступники.

– Ох, Лулу, ты явно хватила лишку. Мы слишком много додумываем. Сама знаешь, убийцы редко бывают так изворотливы.

Она указала ему на рельсы:

– Жертва была мертва до того, как ее сюда притащили. Зачем так мучиться? Зачем рисковать? Ведь преступника могли заметить. Достаточно было выбросить труп где-нибудь в глуши, в лесу, в поле, подальше от города. Но нет, преступник пришел именно сюда с трупом на руках. У такого поступка должно быть четкое объяснение. Вполне возможно, преступников все же было несколько.

Гильем указал на верх склона, где невидимые мигалки крутились, словно завораживающий стробоскоп:

– Может, они просто убили его там, наверху.

– И выждали несколько часов, пока не наступит трупное окоченение, а потом спустили тело вниз в перерыве между поездами? Нет, нелогично. Смотри, здесь у дороги изгиб. Они знали, что машинист поезда не успеет ничего заметить и затормозить. Они хотели, чтобы тело нашли, ну и заодно сделали все так, чтобы мы сами замели их следы.

– Обычно убийцы стремятся к тому, чтобы трупы никто никогда не нашел. В твоей версии нет логики.

– Как тебе кажется, зачем его целиком вымыли с хлоркой? Чтобы уничтожить всю ДНК. Они хотят передать послание. Может, это разборки между бандами наркодилеров?

Гильем скривился. Он знал, что Людивина всегда размышляет вслух, что ей так лучше думается. Она сама не до конца верила в свои теории, но все равно излагала их, выбирала наиболее правдоподобную и искала в ней слабые места. Она проверяла их на слух, прямо как Флобер свои фразы.

– Что смешного? – удивилась она.

– Да ничего. Но если ты и правда так думаешь, то как ты объяснишь сумку с наркотиками? Я ни разу не встречал наркодилеров, которые могли бы бросить товар.

Людивина коротко кивнула, повернувшись к одинокому прожектору. Затем вдруг сорвалась с места и быстро прошла двадцать метров, отделявших их от этого круга света посреди тьмы. Она тут же заметила жуткое алое месиво, которое, вероятно, еще недавно было головой, и решила его не рассматривать. Рано или поздно придется. Но точно не сейчас. Они стояли в месте столкновения тела с поездом. Она отвернулась от кровавой плоти и увидела, что Гильем сидит на корточках возле черного рюкзака. Руками в одноразовых перчатках он аккуратно приподнял клапан.

– Что там? Кокаин? Героин? Много?

Гильем взвесил рюкзак и осторожно заглянул внутрь.

– Тяжелый. Сильно нагружен. Я вижу три бруска каннабиса и… пакет с какой-то хренью… О господи.

Он вытащил прозрачный пластиковый пакет с изображением черного осьминога, похожего на череп. Внутри под неумолимым светом прожектора ярко блестели крошечные белые кристаллы. Они сверкали, словно бриллианты самой Смерти – ее любимое и самое эффектное украшение.

Людивина сразу узнала их и непроизвольно отступила на шаг.

И сердце ее забилось.

Очень быстро.

7

В камине, тихо потрескивая, горело полено, и Людивина сразу вспомнила звук, который издает при нагревании трубка для курения крэка. Профессиональная деформация, чтоб ее. Она отложила книгу, которую взяла полистать, чтобы немного отвлечься. Но отвлечься явно не получалось.

Людивина приготовила себе имбирный чай с молоком и включила музыкальный центр. Заиграл оказавшийся внутри диск Боба Дилана. В отличие от всей планеты, Людивина еще не отказалась от материальных носителей информации. Ей нравилось окружать себя любимыми вещами, это успокаивало, будь то книги, музыкальные диски или старые DVD, которые пылились на полках гостиной. Ее тревожила непрекращающаяся дематериализация. Наши чувства утрачивают плоть, остается лишь душа, которая хранится в цифровом виде, и скоро нас будут окружать лишь призраки страстей, думала она. Постепенно плоти лишается все, что доставляет человеку удовольствие. Но разве это не первый этап на пути к тому, чтобы однажды дематериализовался и сам человек?

Послышалось гитарное вступление к «Blowin’ in the Wind», и вот уже легендарный голос заполнил комнату, отразился от красных кирпичных стен, заглушил потрескивание камина. Звук был очень громким, но Людивине не хотелось его приглушать. Она пила чай, отдаваясь музыке, меланхолии, которой была наполнена песня, то отвлекаясь на успокаивающую мелодию, то возвращаясь мыслями к мрачной реальности.

В начале любого расследования Людивине никогда не удавалось полностью отключиться, отдохнуть.

Она вернулась домой поздно, проспала несколько часов и теперь готовилась к работе на выходных. Гильем ждал ее к полудню в парижском отделе расследований, для своих – ПО. На подмогу вызвали Сеньона, и он, как и договаривались, за полчаса до полудня позвонил ей в дверь. Она едва вышла из душа, и мокрые светлые пряди, еще непокорнее, чем обычно, падали ей на лоб, на большие голубые глаза, словно видевшие мир насквозь.

Могучий Сеньон приехал в безразмерных тренировочных штанах, кроссовках и толстовке с капюшоном, под которой проступали его крепкие мышцы. Он убавил громкость музыкального центра, все еще игравшего Дилана.

– Да уж, ты принарядился, – усмехнулась Людивина.

– Ты вытащила меня из койки утром в субботу, к тому же в праздник, и надеялась, что я напялю галстук?

– Летиция расстроилась?

– Да вроде нет.

Людивина прекрасно знала коллегу, и ей послышался цинизм.

– У вас сейчас все в порядке?

– День на день не приходится.

– Ей все еще снятся кошмары?

– Редко. Хотя бы в этом плане жизнь налаживается. Но у нее до сих пор болят спина и почки. Она перестала ходить к психотерапевту. На мой взгляд, это глупо, но она меня не слушает. Я то герой, спасающий жизни, и потому должен все бросить ради работы, то эгоист, который слишком рискует и совершенно не думает о семье.

– Дай ей время. Ей нелегко, ты же знаешь.

Сеньон широко раскрыл глаза, и они засияли под капюшоном двумя беспокойными лунами.

– Я всегда рядом, но честно скажу: эти ее перепады настроения трудно понять и пережить.

– Будь терпелив. Она крепкая и со временем обо всем забудет. Это же просто ужас – что она пережила в том автобусе.

Людивина знала, о чем говорила. На ее долю тоже выпало достаточно страданий, от которых она еще не оправилась.

– А вот по поводу спины ей точно стоит обратиться к врачу, – добавила она.

Сеньон кивнул.

– Так что же, сегодня ночью нам выпал счастливый билет? – спросил он.

– Гильем уже все тебе рассказал?

– Про товар? Вы уверены, что это оно?

– Да, выглядят точно так же. Такие же пакетики с осьминогом в виде черепа. Модифицированные соли для ванны.

Так называемые МСВ появились на рынке в начале года, как раз когда отдел расследований гонялся за человеком, которого прозвали дьяволом. МСВ представляли собой жуткую смесь наркотиков. Бензилпиперазин, ЛСД, кетамин и метамфетамин в четко отмеренных дозах вызывали оргазмическую эйфорию, а вместе с ней полную расторможенность, нарастающий стресс, радикальное искажение представлений о нравственности, галлюцинации и десятикратное обострение ощущений, как реальных, так и воображаемых. МСВ превращали робкого агнца в развратного сатира и брали своих потребителей в оборот так крепко, что те становились медлительными отупевшими зомби, пускающими слюну. С тех пор как этот наркотик наводнил рынок любителей острых ощущений, было отмечено несколько вспышек психозов, приведших к невероятному всплеску насилия. Любители МСВ приуменьшали силу его воздействия, утверждая, что до насилия дело доходит крайне редко, а по соотношению цены и качества этот продукт не имеет себе равных на рынке кайфа. Под его воздействием ночь длилась вечно, человека наполняла невероятная энергия, сильнейшая радость жизни, он испытывал бесконечное сексуальное наслаждение. Можно было веселиться два дня без остановки, не хотелось ни есть, ни пить. Но и откат был соответствующим. А между приемом наркотика и откатом случались провалы в памяти, приступы бреда, а порой и нарушения личности, доходящие до жуткого членовредительства или невиданной по жестокости агрессии. С начала года среди потребителей МСВ уже были зафиксированы самоубийства, несчастные случаи со смертельным исходом, сердечные приступы, самокастрация и даже каннибализм.

Подобно тому как сейсмологи ждут «большого землетрясения», которое сотрет с лица земли Калифорнию, а вирусологи – мутантного вируса «птичьего гриппа», который устроит пандемию, токсикологи уже давно опасались появления наркотика, вызывающего крайне сильное привыкание и при этом разрушающего личность. Как раз таким наркотиком и стали МСВ. Наркопандемия вполне существовала и в геометрической прогрессии распространялась не только среди наркозависимых, но и среди любителей ночных развлечений: случайных клиентов и даже подростков, жаждущих новых ощущений либо ушедших в загул из-за социального давления.

– Будем работать с Ивом и парнями из бригады по борьбе с наркотиками, – вздохнул Сеньон. – Если это и правда наркотики, пусть разбираются.

– Естественно. Мы займемся убитым и его убийцей – или убийцами. Если обнаружим сеть наркодельцов, полковник решит, кто будет дальше вести расследование, но я думаю, в таком случае мы передадим это дельце бригаде по борьбе с наркотиками. Каждый сделает свою часть работы. Наша работа – убийство.

– С чего начнем?

– Пока неясно. Пришлось действовать быстро, чтобы к утру открыть движение поездов, так что криминалисты работали в спешке, хотя местность там сложная, а площадь большая. Собрали по меньшей мере девятьсот образцов: окурки, жвачку, разный мусор. Большую часть, если не все, наверняка выбрасывали в окно поезда пассажиры. Но это надо было сделать. Правда, у нас вряд ли найдутся деньги на то, чтобы их все исследовать.

С тех пор как Людивина начала работать в жандармерии, тот факт, что правосудие имеет цену, стал для нее главным разочарованием. Правду надо покупать. Каждый анализ ДНК стоит несколько сот евро, а на месте преступления обычно находят порядка тысячи образцов или больше. Если к стандартным расходам на работу всех служб прибавить командировочные и сверхурочные часы следователей и экспертов, самое ерундовое дело выливается в пятизначную, а то и шестизначную цифру, иногда в миллион евро и больше. Судья всякий раз рассматривает стопки запросов, а бюджет, выделенный на правосудие, с каждой неделей тает, так что следователям порой отказывают в самых простых проверках: их признают «необязательными» в силу стоимости.

– Деньги на наркомана, который, возможно, покончил с собой? – расхохотался Сеньон. – Забудь о своих анализах ДНК за двести штук! Что там еще есть?

– Обстоятельства и место.

– То есть?

– Я говорила с судмедэкспертами, они решили, что дело не срочное. Вскрытие проведут не раньше чем утром в понедельник. Но я уверена, что парень был мертв задолго до того, как его переехал поезд.

– Что сказал врач на месте?

– То же самое. Явное окоченение, слишком явное, даже если было столкновение с поездом. Эксперты подтвердят.

– Трупные пятна соответствовали положению тела?

– Ты теперь что, интересуешься трупными пятнами?

– Моя коллега использует термины из криминалистики, я пытаюсь соответствовать.

Людивина усмехнулась:

– Об этом ничего не известно. Его разрезало на части, фрагменты тела утащило под поезд, труп сместился, кровь оказалась повсюду. Тут никаких выводов не сделать. Зато машинист поезда, который проехал за десять минут перед нашим, ничего не видел.

– Значит, когда они выбросили труп?

– С 22:50 до 23:00. Убийцы хотели, чтобы его нашли, иначе не стали бы возиться и тащить его туда.

– Предупреждение для других дилеров? Разборки банд?

– Поймем, когда узнаем имя убитого. Место довольно глухое, попасть туда непросто. Есть только одна дорога, по которой мы все и приехали. Не знаю, было ли так задумано, но в любом случае это сыграло убийцам на руку. Искать что-либо на дороге не имеет смысла. Я уверена, что место выбрали заранее. Там неподалеку есть пара спальных районов, посмотрим, есть ли связь с личностью убитого.

– Но почему они бросили товар? Это глупо… Что-то тут не сходится.

– Есть несколько деталей, которые не вяжутся между собой. В этом деле что-то явно не так, вот почему оно меня зацепило.

Сеньон указал на просторную кухню:

– Сделаешь мне кофе?

Только Людивина шагнула к плите, как у нее зазвонил мобильный телефон. Увидев на экране имя Гильема, она включила громкую связь.

– Халк у тебя? – сразу же спросил Гильем.

– Я тебя слышу, желтолицый!

– И тебе тоже привет, Сеньон.

– Мы уже едем, – вставила Людивина.

– И правильно делаете. Я приехал пораньше, и не зря: у нас уже есть имя убитого. Это далеко не случайный прохожий.

8

Парижский отдел расследований располагался при въезде в коммуну Баньоле в бывших казармах девятнадцатого века, где раньше взимали пошлину. Пятиэтажное здание в форме гигантской буквы U из когда-то белого, но посеревшего от времени камня возвышалось над улицей и небольшим двориком, его высокие узкие окна, словно зоркие глаза, наблюдали за городом.

Людивина, Сеньон и Гильем работали на втором этаже, в кабинете, оформленном исключительно по их вкусу, но довольно стереотипно, словно всем следователям планеты хочется окружить себя символами радости, чтобы легче переносить ужасы профессии. Угол Гильема выглядел наиболее карикатурно: тут висели афиши фильмов «Подозрительные лица» и «Семь», а между ними – вымпел футбольного клуба «ПСЖ». Сеньон копил предметы. Он отгородился от мира стеной из вскрытых посылок. Из них торчали DVD-диски в нетронутой упаковке, комиксы, которых он не читал, – все то, что он с азартом заядлого барахольщика заказал в интернете с доставкой по рабочему адресу. Стол Людивины долгое время оставался идеально чистым и пустым: ничего не говорило о личности его владелицы. Но недавно она захотела оформить свое рабочее пространство. Сначала появилась кружка с «Нью-Йорк джайантс», принадлежавшая их погибшему коллеге Алексису: она заняла место между компьютером и толстой свечой с запахом амбры. Затем Людивина водрузила у стены за креслом два икеевских стеллажа и заставила их книгами по криминалистике. Единственной загадкой для нее оставалась небольшая коллекция, начинавшая оккупировать полки: пестрые фигурки из киндер-сюрприза. Людивина не знала, кто так развлекается, и каждую неделю бессильно злилась, обнаруживая новое поступление. Ни Гильем, ни Сеньон не ели при ней шоколад, принести фигурки мог любой сотрудник ПО. Вероятнее всего, этим занимались следователи группы Магали из кабинета напротив. Бен и Франк всегда любили посмеяться. Так или иначе, это тщетное расследование помогало Людивине вернуться в привычную колею после коротких выходных, не воспринимать себя слишком всерьез и сохранять немного легкомыслия в комнате, куда часто проникало самое гнусное зло.

В субботу, 11 ноября, на этаже стояла почти пугающая тишина. На работе не было никого, кроме них, – по крайней мере, по пути в кабинет они не встретили ни души.

Гильем, как обычно одетый в пеструю рубашку, закрепил на маркерной доске вылезший из принтера лист бумаги магнитом в форме американского полицейского значка.

Непроницаемое лицо под темной шапкой всклокоченных волос, взгляд опущен. Темные круги под глазами, набрякшие веки, приплюснутый нос, небритые щеки – немало передряг пережил этот человек на своем коротком веку. С виду ему было около тридцати. На подбородке, возле рта и на лбу виднелось несколько небольших шрамов.

– Лоран Брак, – представил Гильем. – Утром я получил подтверждение его личности по почте. Его отпечатки хранились в АСИОП[5].

Людивине показалось забавным такое начало. Реальность была далека от фильмов и сериалов, где отпечатки пальцев мелькают со скоростью света и вспыхивают красным, когда обнаруживается совпадение. Реальность сводилась к письму по электронной почте, в котором сообщалось, что отпечатки совпадают с данными в АСИОП. Ни сирены, ни ярких сигналов на огромном экране, ни самого экрана, чтобы полюбоваться сканом отпечатка. Просто письмо – такое же, как и любое другое.

– Почему их там хранили? – спросила Людивина.

– Судя по СУС[6], у Брака длинный послужной список. Все началось с мелочей в подростковом возрасте – драки, порча имущества, хранение наркотиков, и постепенно дошло до кражи со склада электроприборов. Он отправился в Вильпент, отсидел там недолго и затаился на полтора года. По крайней мере, больше его ни на чем не поймали. Затем протаранил на машине банкомат и снова оказался за решеткой, на этот раз в тюрьме Френа, и срок был посолиднее. На этом досье заканчивается.

– Когда он вышел? – поинтересовался Сеньон.

– Два года назад.

– И ни единой новой записи? – переспросила Людивина.

– Ни единой. Вы меня знаете, я работаю скрупулезно. Пока вы расслаблялись и пили кофе у Лулу, я шарил в интернете в поисках чего-нибудь связанного с Лораном Браком. Я знаю, что он все время ошивался в районе Корбея, в девяносто первом департаменте. Вы не представляете, что можно обнаружить в интернете и в соцсетях по дате рождения и фотографии человека!

– Так ты его нашел? – удивился Сеньон.

– Похоже, что да. Я прошерстил «Друзей прошлого»[7] и «Фейсбук»[8] и отыскал девицу, на странице которой написано, что она замужем за неким Лораном Браком. И одна из ее фотографий развеяла сомнения. К тому же она живет в Корбей-Эсоне, там, где…

– Он женат? Дети есть?

– Судя по фотографии девицы, вполне возможно. Она там с ребенком на руках.

– Значит, он начал новую жизнь и нашел любовь, – сделала вывод Людивина. – По крайней мере, с виду. Корбей совсем рядом с тем местом, где мы нашли труп. Он живет у железной дороги?

Гильем кивнул:

– Несколько месяцев назад он зарегистрировал машину в одном из микрорайонов, которые видны с насыпи.

– И как все было? – спросил Сеньон. – Он вышел из тюрьмы, женился, сделал одного-двух ребятишек, понял, что перестанет творить глупости или хотя бы будет осторожнее, но не устоял, спутался с плохишами, влез в местный наркотрафик, и что-то пошло не так? Нам нужен Ив и его парни! Без бригады по борьбе с наркотиками мы зря потеряем кучу времени.

– Я ему уже позвонил, – сообщил Гильем. – Он отдыхал дома, с семьей, но обещал приехать.

Людивина погрозила ему пальцем:

– Смотри, если станешь работать так эффективно, того и гляди повысят! Отлично, Гильем. Итак, вот наша жертва. Парень с преступным прошлым, который вроде решил завязать после выхода из тюрьмы. Жена, по меньшей мере один ребенок. Интересно, была ли у него работа, постоянный доход?

– До переезда в Париж я работал в Версале следователем по финансовым вопросам, – напомнил Гильем. – Могу проверить базу данных банковских счетов. Оттуда мы возьмем номера всех счетов жертвы. Но потом придется ждать понедельника, чтобы обзвонить банки и узнать подробности. А пока я взгляну на его налоги. Узнаем, что он декларировал.

Людивина знала, что Гильем собирался скрупулезно изучить все данные, чтобы понять, кем был Лоран Брак. В жандармерии имелось более трех десятков досье, которые нужно было проверить, чтобы составить полный портрет подозреваемого. Поскольку Национальная комиссия по информатике и гражданским свободам зорко следила за тем, чтобы сведения не дублировались, приходилось просматривать все дела одно за другим.

– Продолжай поиски. Надо оповестить его вдову, – сказала Людивина, тяжело вздохнув. – Если только она и правда его вдова и адрес у нас правильный. Если она захочет с нами говорить, попробую узнать об их уровне жизни. Сравним ее версию с тем, что он декларировал в налоговой. Гильем, можно, я дам тебе еще одно задание? Сделай заявку в базу САС[9].

– Так скоро? Мы не слишком торопимся? И как составить запрос?

– Вводи все сразу. Брошенные наркотики, труп на путях, МСВ, трансвестит, расчленение и обязательно тело, полностью вымытое с хлоркой. Бери широко, мало ли что.

– Может, хотя бы дождемся результатов вскрытия?

– Их не будет до понедельника, я не хочу так долго ждать. Если появятся уточнения, проведем поиск повторно.

– Вот эксперты обрадуются, когда узнают, что им придется делать двойную работу.

– Не развалятся.

Сеньон, хитро поглядывавший на Людивину, наклонился к ней:

– Я тебя неплохо знаю и вижу, что ты не случайно все это затеваешь. Что ты задумала?

– У нас необычное место преступления. Есть здесь что-то странное, что я никак не могу уловить. Преступники хотели, чтобы труп нашли, иначе не бросили бы его на путях, но при этом положили на повороте, чтобы его точно переехал поезд. Это глупо, ведь они знают, что это не помешает установить личность жертвы по отпечаткам или анализу ДНК. В общем, зачем нам это показали? К тому же перед этим тело полностью продезинфицировали, наклеили чужие ногти… А еще и дурь… Бессмыслица какая-то, не похоже на обычное дело с наркотиками. Тут что-то еще. Другое измерение вне разборок между дилерами. Я хочу убедиться, что мы не имеем дело с какой-нибудь организованной бандой, которая уже совершала преступления в парижском регионе или где-то еще.

– Хорошо, – кивнул Гильем, – займусь.

Час спустя, когда трое следователей, сидя каждый за своим столом, обедали китайской лапшой из ресторанчика у Порт-де-Баньоле, в дверь просунул голову Ив. Он работал в той самой бригаде по борьбе с наркотиками, где руководил небольшой штурмовой группой. Людивина хорошо их знала, потому что несколько раз им помогала: полгода назад они вместе перехватили гоу-фаст, с чего и началось «дело дьявола», как его теперь называли. Ив не просто смотрел на собеседника, а пронизывал взглядом, жестким, как его короткие темные волосы с проседью. Губы обрамлял черный щетинистый кружок из усов и бороды, похожий на капкан, готовый захлопнуться и поймать первого же безумца, решившего помериться с Ивом силами. Даже морщинки, протянувшиеся в уголках глаз, напоминали шрамы. Словно сама непримиримая погоня за наркоторговцами прорезала рваные борозды в этом охотнике, беспощадном, как Немезида. Но вне работы Ив совершенно преображался: резкие черты сглаживались, он излучал доброту и тепло.

Он трижды постучал в дверь, прежде чем войти, и отмахнулся от извинений коллег за то, что оторвали его от семьи в разгар выходных.

Гильем изложил все, что они знали, и внезапно Ив оказался в кольце пристальных взглядов троих жандармов, которые словно бы ожидали, что ключ к загадке у него. Гильем пожал плечами:

– Сразу скажу, покойник – не наш клиент. Имя и лицо мне ни о чем не говорят. Я проверю, но не ждите ничего интересного. Район, где он жил, я знаю, в нем торгует несколько банд, мы там вели дела, но надо еще обсудить с коллегами из полиции. Я могу заняться этим в выходные, если дело срочное, мы друг друга хорошо знаем, у меня есть номера их мобильных.

– А почерк никого тебе не напоминает? – спросила Людивина.

– Нет. К тому же дилеры не бросают товар, уж точно не в ситуации, когда хотят передать сообщение.

– Может, они его забыли? – предположил Сеньон. – Было темно, они запаниковали, бросили труп и сбежали без товара.

– Думаешь, они идиоты? И потом, партия крупная, такую не забудешь. Поставь себя на их место, это ведь самое дорогое, что у них есть. Они всегда знают, где их товар, у кого на руках, и уж точно не прогуливаются с ним вдоль железной дороги, когда нужно избавиться от трупа. Нет, это не вариант.

– Тогда предложи свой, – не отступала Людивина, собирая непокорные светлые локоны в хвост.

– Есть только одна причина, по которой наркоторговцы могут бросить полную сумку товара, – когда нет выхода. По какой-то причине им пришлось бежать, и они знали, что, если их поймают, товара лучше при себе не иметь.

Людивина повернулась к Гильему:

– Мы даже не подумали поговорить с местным отделом по борьбе с преступностью. Может, они спугнули наших убийц и погнались за ними, не зная, что те бросили труп.

– Мигалки освещали весь район, по рациям без конца говорили про убийство, – парировал Гильем. – Они уже давно связались бы с нами. Но я позвоню им на всякий случай.

Ив пригладил усы и вновь вступил в разговор:

– Если товар бросили, когда бежали, они явно отправят кого-то в этот район, хотя бы убедиться, что там уже ничего нет. Наверняка уже поздно, но правильно было бы устроить там засаду.

Людивина разозлилась на себя за то, что не подумала об этом раньше, и схватилась за рабочий телефон. Она позвонила в жандармерию, откуда бригада выезжала ночью на место преступления, и потребовала, чтобы трубку дали лейтенанту Пикару, который знал, где это. Она попросила его срочно выслать туда двух человек.

– Вряд ли что-то получится, – сказала она, повесив трубку, – но мы хотя бы попытались.

– Может, пакетики с МСВ выведут нас на след конкретной банды? – продолжил расспрашивать Ива Сеньон.

– С этого лета бесполезно. МСВ везут отовсюду, в основном из Голландии и Германии. Наркотик недорогой и крайне эффективный, спрос огромный, так что его стали продавать все дилеры. Что касается района, где обнаружили труп, скажу так: в девяносто первом департаменте почти в каждом пригороде есть своя небольшая сеть дилеров. Их крышуют дилеры покрупнее, у которых есть деньги и контакты, но ситуация все время меняется, кого-то арестовывают, кто-то погибает, кто-то выходит из игры и так далее.

Людивина поднялась с кресла.

– Пока мы даже не знаем, имел ли Лоран Брак отношение к местному наркотрафику. Ив, можешь позвонить своим парням, чтобы они сделали нам обзор о районе, где он жил? И я хочу знать, был ли он под наблюдением полиции, и если да, то по какой причине. Гильем, а ты заполни форму для САС и подай запрос.

– А мы с тобой куда поедем? – осведомился Сеньон, увидев, что Людивина натягивает куртку.

– Проверим адрес Лорана Брака и сообщим печальную новость его вдове, если она и правда существует. Посмотрим, что нам даст этот визит.

Сеньон тяжело вздохнул. Он очень не любил сообщать о смерти.

Всякий раз ему казалось, что он становится ее посланником.

9

Уже в раннем детстве он был таким легким, что едва не взлетал, бегая под горячим и резким дыханием хамсина, возвещавшего весну. Он был и сыном земли – весь грязный, одежда в колючках, ногти черные от лазанья по скалам или копания в норах грызунов, с которыми можно было бы поиграть. Но прежде всего он был сыном огня: его зачаровывал сладострастный, ненасытный танец пламени. Мать часто рассказывала ему, что еще младенцем он питал едва ли не мистическую любовь к углям и дыму. Когда он рыдал и не мог успокоиться, утешить его могло лишь пламя, насквозь, до самого пепла прогрызающее свою деревянную кость.

Таким он родился, сын воздуха, земли и огня.

И в то же время – нежный, отзывчивый мальчик, что бессонную ночь напролет утешал пастушонка, которого пугали стенания степной рыси или беспокойное уханье совы. Мальчик, готовый отдать свой обед голодной девочке, которую наказал отец-тиран. Единственный ребенок, привязанный к матери, послушный и верный отцу.

Но порой и дьяволенок, который решительно топил соседского щенка, потому что сосед оскорбил его семью, или сыпал толченое стекло однокласснику в бутылку с водой, поскольку ненавидел его безо всякой причины – просто потому, что тот хорошо учился, и это его злило.

За все это мать прозвала его Джинном.

Дух ветра, песка и огня, то добрый гений, то сам дьявол. Джинн был всем сразу.

«Огонь успокаивает тебя, сын мой, потому что он – твоя стихия, – говорила мать. – Ты рос в моем чреве, моя плоть кормила тебя, но сотворил тебя огонь. Бог создал людей мягкими и хрупкими, потому что он взял глину, но ты сделан из пламени, из огня без дыма. Об этом написано в Священной книге: так рождаются джинны. И ты мой маленький джинн».

Мать была холстом, на котором огонь своей кистью нарисовал его рождение, а что же сделал отец? Всякий раз, когда Джинн, снова и снова слушая рассказ о своем появлении на свет, задавал матери этот вопрос, она ерошила ему волосы и, весело глядя на него, заговорщицким тоном шептала одни и те же слова: «Отец вложил в тебя душу, сын мой, таково отцовское предназначение».

Джинн вырос со своим тайным именем, которое нежно любил, с этим детским сокровищем, которое лелеял, пока рос, пока переезжал сначала на юг страны, в Сайду, потом, уже подростком, в Харет-Хрейк, южный пригород Бейрута. Всякий раз, покидая свой дом, друзей, привычную жизнь, всякий раз, когда нужно было все строить заново, Джинн знал, что унес с собой главное: свою историю, свою уникальность.

Немного повзрослев, он все четко разложил по полочкам. Да, на самом деле он не джинн, но его грела мысль, что глубоко внутри он иной, что в нем есть особая, волшебная сила, которой нет ни у кого больше.

Проникаясь убеждениями, присущими мужчине, он хранил в душе сказку, которую так часто рассказывала мать: он не хотел забыть, откуда родом. Он был легок, как ветер, крепок, как земля, опасен, как огонь, он был добр с близкими и несгибаем с теми, кто заслуживал его гнева.

Джинн стал мужчиной в то время, когда Харет-Хрейк заново отстраивали на фундаментах домов, разрушенных Израилем, стену за стеной, крышу за крышей, душу за душой. Этот район стал панцирем, защищавшим его много лет, они строили себя вместе. Уехать оттуда было нелегко, хотя Джинн и знал, что причина, которая им движет, превыше всех его чувств. С тех пор он пересек немало границ, побывал во многих странах, растворялся в пригородах, даже принимал их культуру, чтобы слиться с ними. Пока не наступит тот самый день. Его день. День великого ухода.

Он долго вынашивал план путешествия, рассматривал все варианты, начиная с въезда в Шенгенскую зону обычным способом, с паспортом и визой. Найти причину для въезда несложно, особенно тому, кто стучится в дверь Европы с парой монет в кармане, чтобы влить их в умирающую экономику Старого Света. Но когда ты появляешься на пороге дома, не удивляйся, если его хозяин примется ходить за тобой по пятам и следить, чтобы ты ничего не украл. А Джинн не мог этого позволить.

Он знал, что турецкая граница дырявая. Можно перейти ее со стороны Сирии, а там до Газиантепа рукой подать. Но за этим регионом все более пристально наблюдали самые разные спецслужбы, опасаясь возвращения домой блудных детей, чьи мозги промыли так, что они не думали ни о чем, кроме обезглавливания неверных. Пробираться через Турцию – все равно что лезть в змеиное гнездо. Не самая умная идея.

Джинн помнил, что в детстве, когда нужно было выгнать крысу из домишки, где он жил с родителями, охота была короткой и безжалостной, животное всегда оказывалось в тупике – в углу или под диваном. Как только человек заметил крысу и решил ее убить, ей уже не спастись. И все же однажды Джинн не сумел одолеть крыс. Это было накануне наводнения. Десятки грызунов проникли в гостиную. Они бегали повсюду, взбирались на стол, прыгали по стульям. Джинн с отцом бросались то туда, то сюда, но безуспешно – потому что рассредоточили свои усилия, потому что животных было слишком много, потому что они не выслеживали их поодиночке, а хотели убить всех разом. В результате они не убили ни одной.

Джинну нравилась такая стратегия рассеивания.

У него оставались хорошие связи на юге. Пересечь Синайский полуостров было проще простого, Египет с каждым днем контролировал его все меньше. Преодолеть Суэцкий канал и добраться до Ливии и вовсе детская игра. Владения покойного Каддафи являли собой неисчерпаемый отстойник претендентов на исход, которые массово стекались сюда со всех концов страны, а также из Нигера, Чада, Судана, Эритреи и так далее. Каждый день набитые нелегалами корабли выходили в море и брали курс на север, на надежду.

Джинн помнил о том, что крыса, оказавшаяся среди тысяч других крыс, остается незамеченной, а вероятность того, что ее поймают, стремится к нулю. Европейские СМИ с удовольствием распространяли изображения кораблей, везущих мириады людей на медленную смерть, однако гораздо реже показывали толпы выживших, пересекающих поля Южной Италии, чтобы расползтись по всей Европе. На одно судно, задержанное властями, приходилось не менее десяти, проскользнувших сквозь сеть. И Джинн делал ставку на этот вариант. За деньги он мог нанять лучших, самых надежных проводников. Лампедуза, этот святой Грааль рядового беженца, не устраивала Джинна, Сицилия тоже: он не доверял островитянам. Нет, единственной приемлемой целью был материк, сама Италия.

Последняя сложность для нелегального иммигранта, добравшегося до земли обетованной, состояла в том, чтобы там остаться. После первой же проверки его отправляли в центр временного содержания ждать высылки на родину.

Но Джинн все предусмотрел.

Фальшивый паспорт и виза не вызовут подозрений при рядовой проверке. Денег достаточно, чтобы слиться с фоном – машина, безобидная внешность, солнцезащитные очки, непринужденные манеры. Даже если его остановит полиция, он, скорее всего, выкрутится. Вероятность того, что у него попросят документы на автостраде, очень мала, и еще меньше шансов, что кто-то решит проверить подлинность его визы.

Когда Джинн покинул африканскую землю и поднялся на палубу небольшого траулера под мальтийским флагом, он впервые за долгое время ощутил укол сомнения.

Он покидал землю, в которой лежал прах его предков, и отправлялся завоевывать страны, где был никем.

Но все должно было измениться.

Джинн сделал глубокий вдох, наполняя легкие чистым воздухом, и сомнения тут же рассеялись.

Больше за свою жизнь он ни в чем не сомневался.

10

Дождь медленно затушевывал сад за панорамным окном, ткал серую завесу между Людивиной и внешним миром. Девушка ходила кругами по своей просторной гостиной. Она расставила повсюду зажженные свечи, чтобы вдохнуть в дом немного жизни и что-то противопоставить потопу, и заварила чай с имбирем. Без интереса потыкала телеканалы, а затем включила музыку. Нежный голос Дайаны Кролл согрел душу, и Людивина, сама того не замечая, оказалась перед длинным книжным шкафом. Она рассеянно гладила корешки книг, словно их названия были написаны шрифтом Брайля. Поплотнее закутавшись в шерстяной плед, Людивина склонилась над полкой, где стояла ее коллекция старых комиксов про Тинтина – детское увлечение, – и задумалась, не пойдет ли на пользу небольшое путешествие в прошлое, но тут же поняла, что ей этого совсем не хочется.

Ей было скучно. Она не могла отвлечься от забот и предаться простым радостям жизни. Никаких зацепок по делу не было, поэтому пришлось смириться с тем, что воскресенье она проведет дома, вдали от работы, от своего трупа, от разгадки.

В субботу они с Сеньоном побывали у вдовы Лорана Брака в маленькой трехкомнатной квартире, расположенной в обшарпанном жилом комплексе Корбей-Эсона. Людивина решила, что сама сообщит женщине о смерти мужа, пока Сеньон осматривает плохо убранную гостиную. Вдова много плакала, даже слишком, вслед за ней заплакал и сын, годовалый малыш, который носился по комнате за темнокожим гигантом, пока тот бродил, рассматривая редкие фотографии на полках и в буфете. Будь Сеньон хоть трижды жандармом, он все равно казался мальчику подозрительным. Сеньон предложил приглядеть за малышом и под этим предлогом исчез из гостиной, чтобы изучить другие комнаты.

Успокоившись, укрытая паранджой с головы до пят Малика – так звали вдову – согласилась ответить на вопросы Людивины. Та для начала предложила позвонить родне, попросить приехать и побыть рядом, но вдова отказалась. А жаль: хотя работать при родственниках следователю сложнее, поскольку все пытаются защитить подозреваемого, зато проще узнать правду, ведь все слушают, что он рассказывает, и добавляют что-то свое.

Малика отвечала медленно. Она подтвердила, что муж больше не нарушал закон, что тюрьма его изменила и он стал ответственным отцом семейства. Когда он только вышел на свободу, их познакомил общий друг, а дальше любовь с первого взгляда, свадьба, ребенок. Лоран потерял слишком много времени, растратил драгоценные годы на разрушительную преступную деятельность и хотел наверстать упущенное. Малика едва сдерживала слезы в течение всего допроса, который Людивина постаралась провести деликатно, как того требовал момент.

Лоран Брак работал в компании, продававшей кондиционеры: он их устанавливал. Работу получил благодаря обучению, которое прошел после тюрьмы, ну и некоторым связям. Малика уверяла, что он был трудяга, уходил рано утром, никогда не отказывался от сверхурочных – это им было на руку из-за денег, ведь Малика не работала, занимаясь ребенком.

Она едва не рассердилась, когда Людивина спросила, не был ли ее муж так или иначе связан с людьми, имеющими отношение к наркотрафику. Нет, Лоран не знал даже тех, кто работал в их пригороде. Он ни с кем не общался, понимая, что дурное окружение рано или поздно приведет его обратно в тюрьму. Разорвал связи с прежними друзьями, не побоявшись прослыть дураком и эгоистом. Стал хорошим, честным человеком, прекрасным мужем и отцом, образцовым мусульманином. Отбывая последний срок, Лоран принял ислам. Вера дала ему твердость, которой у него не было, нормы приличия, которых не воспитали родители. Но прежде всего она открыла ему смысл жизни, суть нравственности, и он уже не мог их не замечать. Отныне он сам отвечал за свои поступки – не перед обществом, которое презирал за то, что оно никогда ничего для него не делало, но перед самим Богом, а перед Ним он обязан был быть хорошим человеком.

Непросто было Людивине одновременно проявлять должное сочувствие, сохранять профессиональную отстраненность и набирать на ноутбуке отчет об услышанном. Вдобавок ко всему ей приходилось вежливо заполнять паузы в разговоре, пока крошечный портативный принтер выплевывал листы, которые вдова должна была подписывать.

Внимательно слушая стенания вдовы, Людивина ощутила, что их ведут по ложному следу. Лоран Брак остепенился, это правда, вера преобразила его даже сильнее, чем любовь. И все же, когда они с Сеньоном вышли из квартиры и он спросил, что она думает, Людивина целых три этажа не знала, что ответить. Все было слишком гладко. Малика ни разу не сбилась, все аккуратно описала, несмотря на слезы и переживания, словно заучила рассказ заранее. Сеньон согласился. Квартира показалась ему ширмой. Слишком много религиозных символов: Коран, каллиграфические стихи из Корана на стенах под стеклом, зелень ислама на каждой подушке, каждом лоскутке ткани. Да, Лоран Брак уверовал в Аллаха, но обстановка была слишком нарочитой. Все это напоминало декорации, тщательно отрепетированную пьесу, которую готовились сыграть, как только полицейские переступят порог дома.

Лоран Брак что-то скрывал.

Но Людивина не понимала, была ли его жена соучастницей, или же ей просто вешали лапшу на уши. Сеньон рассмеялся и напомнил, что в этой семье домом управляет жена и что жены частенько держат мужей под каблуком. Если под видом мирного новообращенного мусульманина Лоран Брак скрывал преступную деятельность, Малика не могла об этом не знать – особенно при таких декорациях.

Теперь предстояло изучить доходы семьи Брак, просмотреть распечатки звонков, чтобы узнать, где супруги были днем и вечером в пятницу, допросить работодателя и установить распорядок дня убитого, составить список друзей, проверить, действительно ли он посещал мечеть, расспросить персонал тюрьмы, в которой он сидел, и так далее. Заниматься этим в праздники было непросто, так что Людивина отправила Сеньона и Гильема к женам до понедельника. Они заслужили небольшой отдых.

В субботу вечером Людивина засела в кинозале с ведерком попкорна и посмотрела два фильма, чтобы развеяться.

Но воскресенье тянулось бесконечно, его наполняли скука и раздражение, которое Людивина испытывала из-за того, что не могла продвинуться в расследовании. Жаль, но даже у истины и правосудия имелись рабочие и выходные дни.

Когда закончился дождь, девушка натянула спортивную одежду и больше часа бегала по мокрому асфальту. Горячая ванна после пробежки помогла ей расслабиться. День она завершила, читая в постели роман Алессандро Барикко о человеке, писавшем море… морской водой. Неплохой сюжет.

Утро понедельника Людивина встретила в конференц-зале ПО, где неоновые лампы пытались дополнить чахлый сероватый свет, с трудом пробивавшийся сквозь тучи. Напротив Людивины сидели Сеньон и Гильем. Вошла Магали Капелль, красотка с темной челкой и в обтягивающих джинсах, следом ее команда: Бен, лет сорока, лысый, с вечной сигаретой во рту, и Франк, лет пятидесяти, с военной выправкой, идеальным ежиком волос и ровными короткими усами.

Полковник Жиан закрыл дверь, и совещание началось. Он был крайне требователен как к своей физической форме, так и к стилю руководства. Потирая ладони, Жиан предоставил слово Людивине, чтобы та кратко рассказала о своем дежурстве и о новом расследовании. Когда она закончила, полковник спросил:

– Что у вас с педофилом из Дравея?

Речь шла об основном деле, которым занималась команда Людивины до того, как они нашли труп на железнодорожных путях.

– Гильем готовит ловушку. Он притворился двенадцатилетней девочкой и переписывается с ним на форуме, – ответил Сеньон, который вел расследование. – Тип торопится, хочет с ней встретиться, говорит, чтобы она соврала и прогуляла школу, даже научил ее, как это сделать. У них встреча утром в пятницу, собираются «развлечься».

– Прекрасно. Капелль, что у вас?

– Все то же групповое изнасилование двух подростков, полковник. И еще поджог склада одежды в Мо.

– Как успехи?

– По поджогу надо допросить нового свидетеля, но могу передать досье в отдел по вопросам причинения вреда имуществу. Людо согласится, мы вместе работаем над этим делом с самого начала, хотя я и взяла его себе из-за нелегальной работницы, которая получила серьезные ожоги. А вот с изнасилованием дело застопорилось, они всё отрицают, девочки не сразу пошли в полицию, так что нет никаких биологических материалов. Иными словами, будет непросто. Мы еще раз опросим всех по кругу, может, удастся кого-нибудь расколоть.

Жиан и бровью не повел, слушая отчет о педофилии, групповом изнасиловании, поджоге и даже убийстве. Он кивнул, явно испытывая гордость за своих ребят:

– Продолжайте работу. Мы снова все обсудим в середине недели. Дабо, поскорее заканчивайте с педофилом и займитесь убийством на железной дороге. Ванкер, расследование ведете вы.

– Да, полковник, – отозвалась Людивина.

– Если понадобятся дополнительные силы, я проверю, как идут дела у группы Капелль, а еще попробую освободить Ива и его ребят. Но не обещаю.

– Думаю, мы и втроем справимся, полковник, – успокоила его Людивина. – Ив собирает сведения об обороте наркотиков в районе, где жил Лоран Брак, он нам обо всем доложит. Если мне понадобится помощь, я вам сообщу.

В дверь постучали, и в зал заглянула секретарша ПО:

– Полковник, вам звонят из Леваллуа, говорят, дело срочное.

На этом собрание завершилось, и все разошлись.

Войдя в кабинет, Людивина направилась было к своему месту, но заметила новую игрушку из киндер-сюрприза: та стояла в шкафу ниже всех. Она развернулась к Сеньону и Гильему:

– Кто из вас? Я должна знать, меня это страшно бесит.

Сеньон поднял руки перед собой в знак того, что он ни при чем.

– Мы все время были с тобой, – заметил Гильем.

Людивина двинулась в коридор, чтобы допросить Магали и ее соратников в соседнем кабинете, но наткнулась на мощный торс и отлетела назад. Сильная ладонь удержала ее за руку, не дав упасть.

В дверях – против света, спиной к окну – стоял мужчина. Сначала Людивина увидела лишь нависающую тень, потом проявились художественно взъерошенные волосы, квадратный подбородок, широкие плечи. Затем донесся брутальный запах его парфюма. Не пошлый одеколон, а сложный аромат, тяжелый амбровый и в то же время утонченный.

– Вы, должно быть, лейтенант Ванкер, – послышался хрипловатый, но приятный голос.

– Да-да, – пробормотала она, восстановив равновесие и освобождаясь от хватки. – А вы кто?

Обычно жандармов предупреждали, если кто-то должен был прийти в казарму в связи с тем или иным расследованием ПО. Никто не мог подняться сюда без разрешения и объявления. К тому же, чтобы добраться до их кабинета, нужно было миновать несколько электронных дверей. Этот человек был явно не со стороны.

– Марк Таллек.

Все собравшиеся в замешательстве рассматривали друг друга. Незнакомцу было лет тридцать, темно-каштановые волосы, нарочито небрежная прическа и легкая небритость, тонкий нос, внимательные глаза. Одет он был в поношенную парку цвета хаки, рубашку с воротником-стойкой и обтягивающие джинсы. Он напоминал модель, рекламирующую брендовую одежду, разве что не слишком красив – зато очень харизматичен. Само очарование. Осознанный природный шарм.

– Вас не предупредили? – спросил он.

– Еще нет… Чем мы можем помочь?

Легкая улыбка придала Марку Таллеку почти дружелюбный вид.

– Все немного не так.

Он запустил руку во внутренний карман парки, вытащил черный кожаный бумажник, раскрыл его и показал удостоверение.

– ГУВБ[10]. Это я могу вам помочь в деле Лорана Брака.

11

Сеньон скрестил руки на широкой груди, Гильем поудобнее устроился в кресле, а их начальница ретировалась в свой угол, подальше от вновь прибывшего.

Людивина переваривала услышанное. ГУВБ. Это сокращение всегда вызывало у нее тревогу. Нечто, скрытое туманом, синоним произвола правосудия. Мутная организация, которая использует некие неочевидные методы и о которой ходят самые невероятные слухи. Спецслужба.

– Меня ни о чем не предупреждали, – наконец заявила Людивина, взяв себя в руки.

Она так и не поняла, что ее поразило больше – присутствие в кабинете сотрудника спецслужбы или его ошеломляющее обаяние.

– Утром мое начальство предупреждало вашего полковника. Позвоните ему.

– Откуда вы знаете, что мы занимаемся Лораном Браком? – спросил Гильем.

– Мы за ним наблюдали.

В комнате воцарилось молчание, лишь телефонный звонок где-то в соседнем кабинете свидетельствовал, что время все еще идет.

– Вы следили за ним, когда его убили? – нарушила молчание Людивина.

Марк Таллек захлопнул дверь и, сунув руки в карманы парки, встал посреди кабинета.

– Вы уверены, что это убийство? Вы исключили версию о самоубийстве?

Людивина скривилась, нервно постукивая коротко остриженными ногтями по краю стола. В конце концов она кивнула:

– Господин Таллек…

– Называйте меня Марк.

– Вы вот так заявляетесь и спрашиваете, как там наше расследование. Не представились, ничего не объяснили. Простите, но так не пойдет.

Взгляд Марка Таллека переметнулся со стены, которую он изучал, на следователя. В его глазах было что-то странное. Что-то тревожащее. То ли блеск, то ли сила, то ли резкость – девушка никак не могла понять.

Зазвонил телефон на столе Людивины. При каждом звонке она лишь моргала, и Марку Таллеку пришлось жестом призвать ее взять трубку. Полковник Жиан был краток: он властно сообщил, что с минуты на минуту явится некий Марк Таллек, она должна быть с ним учтивой и послушной. «И называть „мой повелитель“», – чуть не добавила Людивина в порыве дерзости, но сдержалась. Начальник все-таки. ГУНЖ[11] и Леваллуа, где располагалось ГУВБ, просили полного сотрудничества, и по тону полковника Людивина поняла, что не просили, а требовали. О расследовании предупредили даже ОЖБТ[12]. Когда Людивина повесила трубку, Марк Таллек сделал глубокий вдох, и его бесстрастное лицо вдруг озарилось вежливой улыбкой.

– Прошу прощения, что все происходит без соблюдения формальностей и так быстро, но этого требует ситуация. Начну сначала: меня зовут Марк.

На этот раз он протянул руку всем следователям, Людивине – в последнюю очередь.

– Почему ГУВБ интересуется Лораном Браком? – спросила она безо всяких приветствий.

– Что ж, давайте я все объясню, – кивнул Марк. – Мы следим за ним всего несколько месяцев. Брак какое-то время сидел в тюрьме Френа. Там он принял ислам, причем выбрал не обычный умеренный, а самую радикальную ветвь. Вы знакомы с этой темой?

Людивина, а следом за ней Сеньон покачали головой.

– Если коротко, – продолжил Марк Таллек, – салафиты – это мусульмане-сунниты, фундаменталисты, которые требуют вернуть изначальный ислам, «жесткий», как сказали бы мы с позиции западных представлений о мире. Эти салафиты в основном квиетисты, они суровые, несгибаемые и, скажем так, архаичные, но не одобряют движения, проповедующие насилие. Нас же интересуют те, кто стремится участвовать в политической жизни. Они могут налаживать связи с радикальными салафитами – революционерами, джихадистами или, как мы их называем, террористами. Во французских тюрьмах много салафитов, их строгое учение набирает там популярность. Оно закладывает основу, устанавливает правила и дает четкое видение мира тем, у кого этого нет. Структурирует, вселяет уверенность, направляет. Наша задача – определить тип фундаментализма. Если это квиетисты – а таких большинство, – мы, как правило, следим за новообращенными, но нам они не так интересны. Да, это крутые ребята, но они «воспитаны» в ненависти к салафитам-революционерам, которые сбились с пути истинного. Если же заключенный исповедует политизированный салафизм, а то и джихадизм, то мы берем его под пристальное наблюдение. Проблема, конечно же, в том, что самые радикальные исламисты в ожидании своего часа скрываются под маской квиетистов.

– Разве фундаментализм не запрещен? – удивился Гильем.

– Не совсем. На первом месте у нас свобода слова и вероисповедания. До тех пор, пока слово не разжигает ненависть и не призывает к насилию. Насколько мне известно, католики-фундаменталисты тоже не запрещены, хотя они выступают против абортов и равноправия сексуальных меньшинств, хотят, чтобы женщины знали свое место и люди считались потомками не обезьян, а Адама и Евы. Во Франции около пяти процентов мусульманских культовых учреждений салафитские, а это совсем немного.

– Это на сколько мечетей?

– Мечетей или молельных домов порядка двух с половиной тысяч. При этом католических церквей и соборов около пятидесяти тысяч, и сразу понятно, что рассуждения тех, кто считает, будто во Франции религиозные устои пошатнулись, примерно ни о чем.

– И при чем же здесь Лоран Брак? – вмешалась Людивина.

– Классическая тюремная история. Салафитские вербовщики очень хитры. Они отбирают самых уязвимых, одиноких и устраивают своей мишени неприятности. Когда парень доходит до точки, они приходят к нему, словно добрые самаритяне, берут под крыло, успокаивают, оберегают и заодно промывают мозги. Постепенно он становится одним из них. Несколько лет в тюрьме длятся вечно, если и днем и ночью вы постоянно чувствуете угрозу. Без защитника, без семьи слабые не выдерживают. Но братья салафиты готовы им помочь и показать, как стать таким же сильным, как они, благодаря религии. Их жертвы – парни без внутреннего стержня, часто выросшие без отца, те, кому не на кого равняться, у кого нет ориентиров и представлений о границах дозволенного, кто не видит смысла в жизни. Братья показывают, что ислам может дать все: жизненный путь, правила, – нужно лишь верить и действовать, а все пробелы заполнит религия. Человек принимает ислам, потому что наконец-то чувствует, что живет, что обрел свое место, что весь мир выстраивается по его новой вере. А когда он выходит на свободу, все продолжается. Ему находят работу, а если он не женат, то и жену, и парню кажется, что у него наконец есть семья, есть кодекс поведения и цель в жизни, а государство ничего для него не делало и лишь пыталось сломать. Ну и вот.

– Как вы вышли на Брака? – спросил Сеньон.

– Сопоставили факты. Его имя было в списке заключенных, которых посещал один влиятельный имам под слежкой. Правда, Брак был мелкой рыбешкой в океане, и мы решили, что нет смысла его трогать. Но три месяца назад мы вышли на человека, который из-за границы вел агрессивную пропаганду ислама в интернете. Прошерстив комментарии к его роликам, мы вышли на Лорана Брака под псевдонимом. В итоге у нас оказался новообращенный мусульманин скорее радикального толка, который ходит к имаму, не слишком сдержанному в высказываниях, и постит одобрительные комментарии к роликам вербовщика-салафита, близкого к джихадистам. Для нас это означало, что он перешел на другую сторону. Поэтому мы решили за ним следить.

– Физически? – поинтересовался Гильем.

Марк покачал головой:

– Нет, для этого у нас нет людей. У нас больше двадцати тысяч фигурантов «дела S»[13], из них больше половины связаны с радикальным исламом. Мы не можем приставить целую команду к каждому, нас просто завалило. Для постоянного наблюдения за одним подозреваемым требуется около двадцати человек – вот и считайте. За Лораном Браком установили базовое наблюдение: отслеживали цифровой след, то есть точечно проверяли звонки, смотрели, посещает ли он сайты радикальной направленности, что пишет, что ему нравится, иногда вели полевые наблюдения, выясняли, как он связан с другими опасными людьми, составили общий портрет его окружения и определили его место среди известной нам части салафитской вселенной. В общем, его имя есть у нас в базах данных. Если оно всплывает, мы начинаем беспокоиться, а если все тихо, то просто время от времени проверяем, как у него дела. Это лучшее, на что мы способны, учитывая наши средства.

– То есть вы не знаете, где Брак был в четверг и пятницу на прошлой неделе? – подвела итог Людивина.

– Я могу проверить его звонки, но вы наверняка уже сами это делаете.

– Опять звонки… – разочарованно выдохнул Гильем.

– Хорошо, значит, Лоран Брак есть в ваших базах, – продолжила Людивина. – Но как вы так быстро вышли на нас?

– За последние два дня вы связались с кучей людей, перерыли все возможные досье, так что, можно сказать, у нас сработал сигнал тревоги. Поэтому я здесь. А теперь я задам главный вопрос: его убили?

– Расследование еще идет, – уклончиво ответила Людивина, которой никак не удавалось расслабиться в присутствии Марка.

Она ненавидела, когда в ее работу вмешиваются извне, особенно без предупреждения. В таких случаях ей казалось, что за ней самой следят.

Марк Таллек кивнул со скептическим видом:

– Послушайте, я не хочу висеть у вас на шее мертвым грузом. Давайте начистоту: это ваше расследование и музыку заказываете вы. Я здесь для того, чтобы с вашей помощью понять, что случилось с Браком. Как только я пойму, что все это никак не связано с работой нашей службы, я исчезну, и вы обо мне больше не услышите. Годится?

– Хотите сказать, это не просто визит вежливости? Вы остаетесь здесь, с нами? – изумился Сеньон.

Таллек обнажил зубы в хищной улыбке.

– И буду рядом днем и ночью, – ответил он. – Я ваш новый любимый коллега.

– Мне с самого утра все твердят про Леваллуа. Там располагается ГУВБ? Если ваше начальство договорилось с моим, остается лишь подчиниться, – подытожила Людивина. – С другой стороны, вы и сами заметили: у нас тут тесно, свободного стола нет, так что вам придется самому искать себе рабочее место.

Улыбка Марка Таллека из циничной стала просто приятной.

– Я умею быть незаметным.

Людивина в этом усомнилась.

Ей не нравилось, когда ее к чему-то принуждали, но еще больше она ненавидела, когда ее считали дурой. Неужели ГУВБ отправляет агентов на место происшествия, как только исчезает фигурант «дела S»? Можно следить за расследованием со стороны, можно требовать подробные отчеты, но Людивина чувствовала, что ей чего-то недоговаривают. Спецслужбы, религиозный фанатизм и его серые зоны – все это не к добру.

Это дело пахло все хуже.

12

Гул машин стихал по мере того, как Людивина уходила вглубь парка Бют-Шомон. Первые осенние холода добрались до столицы, раскрасив листву коричневым и оранжевым. Людивине встречались в основном женщины с детскими колясками, гуляющие одни или группками, а также несколько бегунов и горстка молодняка. В этот понедельник, ранним ноябрьским вечером, парк казался островком дикой природы, дрейфующим посреди океана цивилизации, серые фасады которой удалялись с каждым шагом.

Итак, обращение в ислам не было фасадом для создания образа, который отводил бы от Брака все подозрения и позволил бы ему вернуться к преступной деятельности. Весьма содержательный рассказ Марка Таллека убедил Людивину, у нее не было причин не верить этому объяснению.

Безопасник, ну надо же, проворчала она про себя. С кем только не приходится сталкиваться на работе… Но надо сосредоточиться на главном.

Если Брак – исламский фундаменталист, то как он оказался замешан в наркоторговле? Она не слишком четко представляла себе, что могут, а чего не могут делать радикальные исламисты, но продажа наркотиков явно не входила в список добродетелей прилежного мусульманина. Может, он пытался бороться с наркотиками в своем районе? Или старые знакомые не забыли о его криминальном прошлом? Могло быть все, что угодно, и Людивина очень надеялась на данные, которые должен был собрать Ив. Если у бригады по борьбе с наркотиками нет никаких сведений о Браке, сама она ничего не найдет, это слишком закрытая сфера.

Оставался вариант с терроризмом. ГУВБ не просто так полезло в это дело. Их интересовал Брак, но Людивина не особенно разбиралась в этом вопросе, могла только предположить, что деньги от продажи наркотиков используют для финансирования всего подряд, в том числе и деятельности религиозных экстремистов.

В общем, так она ничего и не придумала.

Среди листвы проступили резкие контуры скал и показался небольшой храм на самом верху каменистого пика острова Бельведер. Людивина целую вечность не заходила в центр парка и теперь застыла перед открывшимся видом. Трудно было поверить, что это в Париже. Над водой возвышались тридцатиметровые склоны, поросшие зеленью, их венчала белокаменная беседка, похожая на крошечный римский храм, который забросило сюда по воле или по ошибке истории, до острова тянулся длинный подвесной мост – все здесь напоминало волшебную сказку.

Странное место для встречи, можно сказать, романтическое…

– Вам нравится?

Марк Таллек появился откуда-то из-за спины Людивины.

– Честно говоря, я здесь почти не бываю. А зря.

Марк протянул ей сэндвич, сам развернул другой.

– Спасибо, – сказала она. – Почему вы хотели встретиться здесь?

– Думал познакомиться с вами на нейтральной территории.

– Не обижайтесь, но вы сами сказали, что исчезнете, как только выясните насчет гибели Брака. Я собираюсь раскрыть это дело месяца за три, поэтому знакомиться как-то…

Марк Таллек молча смотрел на нее, жуя бутерброд. Он был гораздо выше Людивины, и она вдруг ощутила себя совсем маленькой – непривычное для нее чувство. Чем-то смущал пристальный взгляд этого человека, его поза.

– Давайте пройдемся, – скомандовал он, указав на дорожку.

Людивина осознала, что с тех пор, как он появился в ее кабинете, она только и делала, что ставила его на место. Не слишком-то достойное поведение. Она решила быть откровенной:

– Извините, если я не кажусь вам дружелюбной, просто… вы явились без предупреждения, вас нам навязали, а мы так обычно не работаем.

– Я все понимаю. Это никому не нравится. Я сделаю все для того, чтобы мое присутствие вам не мешало.

– Будете просто наблюдать?

Таллек качнул головой:

– Скажем так… я буду выполнять ваши указания, но, если потребуется, позволю себе брать дело в свои руки.

– А я думала, это я заказываю музыку.

– Именно так, за исключением деликатных ситуаций, относящихся к моей компетенции.

– Не обижайтесь, но я не уверена, что мое начальство это позволит.

– Не обижайтесь, лейтенант, но ГУНЖ и Леваллуа уже обо всем договорились. Это исключительный случай, временное сотрудничество в интересах всего государства. Кстати, «сотрудничество» означает, что в нем активно участвуют обе стороны.

Людивина откусила три куска сэндвича подряд, пытаясь скрыть раздражение. Проглотив свою порцию, Таллек прервал воцарившееся молчание:

– Я читал ваш послужной список. Впечатляет.

– Везет вам. А я о вас ничего не знаю. Таллек – это хотя бы настоящая фамилия?

– Почему вы спрашиваете? Конечно, это…

– Вы из спецслужб, вот почему.

Он коротко и сухо рассмеялся:

– Не стоит верить всему, что показывают в фильмах. Меня и правда зовут Марк Таллек, я немного старше вас, разведен, детей нет, родился в Ренне, магистр права. Поступил на службу в полицию, был офицером, а затем попал в ГУВБ, где занимаюсь в основном делами радикалов, как вы уже поняли. Иными словами, классическая биография. Ничего особенного. Теперь вы имеете некоторое представление обо мне.

– Если только все это правда…

Таллек замер.

– Прошу вас, давайте не будем вот так начинать, – нервно бросил он. – Я вам буду говорить только правду. Всегда. Скорее умолчу о чем-то, чем совру. Если это случится, то в общих интересах либо потому, что у меня нет выбора. Но я всегда буду с вами честен. Я вам не враг.

Людивина долго изучала его лицо. Затем медленно кивнула:

– Хорошо. Я обещала себе больше не строить с мужчинами отношений, основанных на неискренности. Наверное, это относится и к вам.

Таллек усмехнулся:

– А вы прямолинейны.

Они пошли дальше.

– Что еще у нас на повестке дня? – осведомилась Людивина.

– Вы ведете дело, вы и скажите.

– Я хотела собрать данные об окружении Лорана Брака и его жены. Сможете нам помочь? У вас есть все досье, и в ГУВБ явно имеется единая компьютерная база данных…

Таллек быстро покачал головой:

– Нет. В лучшем случае я могу подтвердить ваши сведения или задать верное направление, чтобы вы сэкономили время. Но вы не получите доступ к СОВе, она работает только на нас.

– К сове?

– К нашей базе данных. «Сбор и обработка внутренних данных для обеспечения безопасности территории и соблюдения интересов государства».

– Ясно, – сказала Людивина, смиряясь с разочарованием. – В любом случае у меня есть прокурор, который будет следить за расследованием по телефону.

– Прокуратура по борьбе с терроризмом не возьмет дело, договорились?

Людивину смутило, как пылко Таллек задал ей этот неожиданный вопрос.

– Э-э, нет, на данный момент ни о чем подобном речи не было. У вас с ними какие-то проблемы?

– Вовсе нет. Мне бы хотелось, чтобы это дело оставалось в тени, пока нет повода для волнения. Мне проще работать, если у меня развязаны руки.

Людивина не совсем поняла, что он имеет в виду, и просто продолжила:

– Прокурор не хочет, чтобы мы проверяли все образцы ДНК, собранные вокруг тела, на это нет денег. В особенности если жертва – наркоман, а он, похоже, думает именно так. Он разрешит сделать несколько анализов, если я их обосную, но раз уж у меня всего пара джокеров, мне нельзя ошибиться, так что подожду. Как только первичное расследование завершится, дело перейдет к судье, и уже он будет решать, что нам делать или не делать, но не раньше чем через две недели. Запустить всю процедуру – тоже небыстрое дело. Но мы не станем сидеть сложа руки. Займемся телефонными разговорами Браков. Я попросила узнать, есть ли камеры наблюдения в зоне, где нашли тело, или хотя бы у спуска к путям, но вряд ли что-то найдется. Не знаю, как там у вас все работает, но если бы вы намекнули нашему прокурору, что не помешает дополнительное финансирование…

– Кажется, мы друг друга не поняли: для прокурора это дело ваше, я не буду в него лезть.

Людивина вытаращила глаза:

– То есть? С точки зрения закона…

– Если будет повод, прокурор со мной встретится, но ГУВБ работает не так, как вы. Я передаю дела мировому судье, только если нахожу что-то серьезное, потому что моя деятельность хранится в полнейшей тайне. Пока я не сочту нужным обратиться в суд, я работаю сам, на своих условиях, без связи с судьей. Я действую тихо – так быстрее и эффективнее. Отчитываюсь только перед непосредственным начальством. Вот почему хотелось бы, чтобы прокурор не узнал обо мне без крайней необходимости. Как только я официально окажусь в этом деле, все сильно усложнится. Поймите, мы в ГУВБ обычно действуем самостоятельно и обращаемся к судьям, лишь когда требуется ордер на арест. Тогда колеса судебной системы начинают вращаться, и наша тайная деятельность выходит на поверхность. С этого момента дело уже не в нашей компетенции, а в компетенции юстиции, и мы исчезаем.

Людивина медленно кивнула, словно пытаясь до конца осознать услышанное.

– Ясно. Но я-то должна отчитываться перед судом согласно четким инструкциям, так что не ждите, что я стану их нарушать. Договорились?

– Естественно.

Доедая обед, они бродили по этому лесному уголку на востоке столицы, пока не вышли к мосту над глубокой траншеей, старым заброшенным железнодорожным полотном, заросшим высокой травой и плющом. Марк облокотился на парапет. Людивина узнала «малое кольцо», железную дорогу, не работающую с тридцатых годов. И поняла, что Таллек с самого начала знал, куда ее приведет.

– Притворитесь, что мы пара.

– Простите?

– Подойдите ко мне. Никаких нежностей, не беспокойтесь, они как раз выглядят гораздо подозрительнее.

Людивина сдержанно, но с любопытством повиновалась и тоже облокотилась на ограду, почти прислонившись к Марку.

– Вы с самого начала знали, что приведете меня сюда. Что же я должна увидеть? – тихо спросила она.

– Мы пришли чуть раньше, но ждать уже недолго.

Людивина поняла, что все произойдет на путях, и принялась разглядывать их, чтобы ничего не пропустить. Место напоминало то, где был обнаружен труп Лорана Брака, но с более буйной природой. Скрытые от цивилизации рельсы, туннель, свидетелей практически не бывает… Да, место очень похожее.

Из-под моста показался человек в серой толстовке. Он прошел вдоль стены и остановился у входа в туннель, откуда выбежали еще трое в спортивных костюмах. Капюшоны частично скрывали их лица, но Людивина без труда догадалась, что им не больше тридцати. Еще двое перелезли через ограду, отсекающую траншею от парка, умудрились спуститься по крутому склону к рельсам и присоединились к товарищам. Они что-то обсудили, а затем встали в круг и принялись разминаться.

– Кто это? – осведомилась Людивина.

– Местная молодежь.

– В этом я не сомневаюсь. Но что они здесь делают?

– Готовятся. Все они у нас под наблюдением. Все выступают за возвращение к древнему исламу с применением шариата. Они считают, что ИГИЛ[14] – это их угнетенные братья. Большинство хотело бы к ним присоединиться. Возможно, если у них получится, они так и сделают.

– И они все на свободе?

– Они следят за тем, что говорят публично. К тому же пока нам нечего им предъявить, а встречаться с друзьями в парке и вшестером заниматься спортом не запрещено.

– Разве поддержки ИГИЛ мало для ареста?

– За последние годы было ликвидировано несколько таких ячеек, через них прошли некоторые известные террористы. Но эти парни учатся на ошибках предшественников. Они тщательно выбирают выражения в интернете, не слишком рьяно проповедуют на улицах, почти не пишут друг другу сообщений. Иными словами, они знают, что мы где-то поблизости… Да, кстати…

Темнокожий парень ростом под метр девяносто, с виду лидер группы, обернулся и пристально оглядел стоящую на мосту пару. Марк Таллек тут же обнял Людивину за плечи и поцеловал ее в лоб.

– Ничего личного, – прошептал он, – я лишь придаю правдоподобности нашему прикрытию.

– Правдоподобности маловато, – ответила Людивина, напоказ улыбнулась ему и поцеловала прямо в губы.

Когда Людивина отстранилась, лицо Марка Таллека не выражало ровным счетом ничего, но по глазам она поняла, что он удивлен, даже растерян, и обрадовалась, что ей удалось хоть в чем-то, хоть на время взять над ним верх. В этой игре у каждого свое оружие, с вызовом подумала она, и ты, дружок, не знаешь, с кем связался. Она была не из тех, кто сдается, – наоборот, особенно если могла показать себя. Людивину Ванкер нелегко было впечатлить, и, если ей нужно было одержать верх, она была весьма изобретательной.

Высокий темнокожий парень продолжил тренировку. Шестеро молодых людей разбились на пары и принялись отрабатывать элементы рукопашного боя. Захваты, комбинации ударов ногами в кулак, укрепление предплечий и голеней с помощью серии ударов по ним и так далее.

– Не могу представить, что вы знаете, кто они и что замышляют, и не делаете ничего, чтобы их задержать, – призналась Людивина, глядя на этих решительных парней.

– У нас на них ничего нет. За что их сажать? За пылкую коллективную веру? Я же сказал, эти ребята куда осторожнее своих предшественников. Мы вычислили их, потому что они часто молятся в местах, за которыми ведется наблюдение, потому что вместе тренируются. От наших источников мы знаем, что некоторые хотели бы уехать в Сирию и воевать там вместе с братьями. Но этого слишком мало, у нас нет реальных доказательств.

– А если завтра двое из них перережут полквартала во имя религиозных убеждений?

Марк скривился:

– Такой риск есть… Но не забывайте, мы защищаем демократию. Мы живем в свободной стране, где каждый имеет право отстаивать собственные религиозные убеждения, в том числе и радикальные, если не призывает к прямому насилию. Нет, все-таки почему мы должны сажать в тюрьму этих парней, но оставлять на свободе радикальных христиан? Тех, кто хочет запретить противозачаточные таблетки, аборты, выступает против гей-браков, тех, кто чуть что кричит, что готов ехать в Сирию и бороться против ИГИЛ… Радикалами могут быть представители любой религии. Мы живем в демократической стране и имеем право на убеждения до тех пор, пока не пропагандируем ненависть и насилие.

– Обстоятельства таковы, что у нас есть все основания опасаться этих шестерых бойцов.

– Вот почему мы приглядываем за ними как можем, пусть даже не идеально – денег-то нет. Если мы арестуем их превентивно, уверяю вас, от этого будет только хуже: эти шестеро станут вопить про диктатуру, притеснение на религиозной почве, что они ничего не сделали, что их изолировали от общества только за религиозные убеждения, а поскольку у нас действительно нет веских улик, в целом они будут правы. Сами подумайте, как эти события повлияют на маргинальную молодежь – наверняка толкнут их к радикализму… В умелых руках подобная ситуация позволит привлечь раз в десять больше сторонников, чем эти шестеро внизу. Хитрые вербовщики начнут доказывать, что Франция – коррумпированная страна, враг ислама, бросающий в тюрьму мусульман, ближе всех подошедших к пути, указанному Пророком, и так далее… Нет уж, поверьте, если мы выберем самое простое решение, то, скорее всего, крупно проиграем.

– То есть пусть гуляют, а вы будете за ними присматривать одним глазом?

Таллек пожал плечами:

– Мы делаем все, что в наших силах. Никто не говорит, что у демократии нет проблем и недостатков. И наши нынешние враги ловко их используют. Но я хочу кое-что прояснить. Здесь их шестеро. Вполне вероятно, что трое или четверо из них – это мелкие хулиганы, которые нашли в религии духовное убежище, семью. Но если их не подтолкнуть, дальше дело не пойдет и они не станут реальной угрозой. Возможно, даже отвернутся от мира преступности, и в итоге общество только выиграет. Но важно понять, кто из них настоящий радикал. Кто готов – или скоро будет готов – перейти от слов к действию. А если мы посадим всех шестерых, то своими руками создадим банду из шести радикалов.

– Хорошо, а при чем тут Лоран Брак?

– Это вы мне скажите. Связана ли его смерть со всем этим? С его криминальными дружками?

– А если да, то кем он был? – подхватила Людивина. – Паршивой, но безобидной овцой или безжалостным волком?

Марк Таллек живо повернулся к ней:

– Вы все верно поняли. Я хочу знать, не стояла ли за ним какая-то сеть и не скрывается ли за его смертью что-то более масштабное.

Бойцы под мостом закончили тренировку, обменялись рукопожатиями и опустились на колени, чтобы помолиться.

13

За три дня рабочая группа в составе Гильема, Сеньона и Людивины сумела «собрать окружение» Лорана Брака: нарисовать разветвленную схему более или менее частых контактов жертвы и его семьи и в общих чертах разобраться, что это были за отношения в каждом конкретном случае. Схема, созданная за столь короткое время, была неполной и, скорее всего, содержала ошибки, но это была отправная точка.

К большому сожалению Людивины, бригада по борьбе с наркотиками не обнаружила ничего связанного с Браком или его близкими и никто из бригады не знал жертву.

Отдел по борьбе с преступностью, обрабатывавший зону, где было обнаружено тело, тоже не помог: в окрестностях не оказалось ни единой камеры наблюдения. В свою очередь, Сеньон проанализировал доходы Брака по зарплатным ведомостям, которые предоставила компания, где тот работал, и пришел к выводу, что эти доходы соответствовали скромному образу жизни семьи.

Самым удобным средством для составления общего портрета контактов жертвы, как всегда, была проверка телефонных разговоров. Все номера внесли в программу Analyst Notebook, которую Гильем использовал для сопоставления сотен, а порой и тысяч разных элементов в процессе одного расследования. В программу можно было внести все: имена, телефоны, номера машин, так что получалась целая база данных по конкретному делу. Если между двумя элементами в базе имелось малейшее сходство, программа об этом сообщала. Человек же такое сходство мог и пропустить, особенно когда речь шла о телефонных номерах, по которым несколько подозреваемых звонили на протяжении многих месяцев, а это десятки тысяч цифр.

Анализ входящих и исходящих звонков Лорана Брака, их геолокации, а также его графика, предоставленного работодателем, позволил составить более точное представление о том, каким он был человеком. Без сомнения, трудолюбивым. Пунктуальным, вежливым. Большинство сообщений были адресованы жене, начальнику и клиентам. Однако личных данных через мобильник почти не проходило. Всего пара звонков абонентам, которых жандармы сочли его друзьями, – получалось, что друзей у него было немного. Не нашлось и признаков того, что он бывал где-то помимо работы и дома.

Людивина предположила, что он мог иметь второй номер, предоплаченную сим-карту без регистрации. Был всего один способ проверить эту гипотезу: провести полный обыск в доме Брака, рискуя окончательно настроить против себя вдову и привлечь внимание всех, кто мог наблюдать за квартирой. Людивине не хотелось идти на такие меры, тем более что вряд ли там что-то найдется.

– Давайте я проверю, не было ли у наших служб IMSI-перехватчика в том районе, вдруг что обнаружится? – предложил Марк Таллек.

– Какого перехватчика? – переспросил Сеньон.

– Это система, установленная в машине, которая маскируется под вышку сотовой связи и собирает все данные с мобильных телефонов в том районе, где находится. Удобно, если нужно засечь или отследить в реальном времени подозреваемого с зарегистрированным телефоном, в том числе его геолокацию. А если сопоставить данные, можно собрать много дополнительной информации, например о предоплаченной сим-карте, официально не зарегистрированной на имя подозреваемого.

Но после проверки Марк Таллек сообщил, что в районе обитания их жертвы подобных устройств не было.

Людивина не получила разрешения на анализ всех образцов ДНК, собранных на месте преступления, но кое-чего ей все же удалось добиться: телефон вдовы поставили на прослушку. Национальная платформа перехвата данных в судебных целях объединяла все запросы на прослушивание, а затем выступала в качестве посредника между телефонными операторами и следователями. В полиции и жандармерии НППД чаще всего вызывала насмешку, но порой и тревогу. С момента создания платформы то и дело возникали сбои, но беспокоило даже не это: многие недоумевали, почему прослушиванием телефонных разговоров граждан Франции не занимается непосредственно судебная администрация? Почему системой руководит частная компания «Талес», один из крупнейших в стране поставщиков оружия?

К счастью, на этот раз ничего не сломалось, и, чтобы отслеживать звонки и сообщения прямо на компьютере, достаточно было подключиться к системе по полицейскому удостоверению. Правда, Людивине пришлось признать, что прослушка ничего не даст. Малика Брак много говорила по телефону со своей семьей. Она не понимала, почему Лоран умер. Кроме того, она звонила нескольким мужчинам из своего квартала, задавала вопросы, просила помочь ей разобраться, но никто не знал, что ей сказать, кроме того, что такова была воля Аллаха и что эту волю следует уважать. Большинство собеседников Малики посещали ту же мечеть, что и Лоран Брак, ничем не примечательную. И Брак, и его жена были очень религиозны, и ничто не указывало на их связь с наркоторговлей.

Перемещения Малики в пятницу, когда был обнаружен труп, оказалось легко проследить, и вряд ли она была причастна к смерти мужа, во всяком случае физически.

В среду пришел полный отчет о вскрытии. Токсикологический анализ отрицательный, все в норме, никаких следов наркотиков. Интереснее оказались выводы по состоянию тела. Явные следы пут на запястьях и щиколотках, глубокие кровоподтеки не оставляли сомнений: жертву связали еще при жизни. Смерть наступила днем или поздним утром.

Труп обнаружили в одиннадцать вечера, после того как по нему проехал поезд, значит его где-то долго держали. Машинисты предыдущих поездов не видели на путях ничего подозрительного. Но что убийца или убийцы все это время делали с трупом? Почему сразу не избавились от него? Даже само место, где оставили труп, было необычным. Людивина чувствовала, что в этом кроется суть.

В отчете о вскрытии также говорилось, что на ногти жертвы были наклеены фрагменты чужих ногтей, возможно принадлежавших нескольким людям, поскольку все они выглядели по-разному, имели разную длину, а некоторые были покрыты лаком. Людивина обвела эти слова красным и подписала рядом крупными буквами: «ДНК?» – хотя и сомневалась, что можно составить чей-то генетический профиль по столь небольшим фрагментам, к тому же наверняка «отмытым».

Помимо этого, судмедэксперт обнаружил в волосах трупа несколько прядей, явно срезанных. Простого сравнения под микроскопом оказалось достаточно для того, чтобы подтвердить: они не принадлежали жертве. Волосы были разного типа, но схожих оттенков. Судмедэксперт выявил не менее шести типов, полученных от шести разных людей, но ни единой волосяной луковицы, а без них не сделать анализ ДНК.

Поезд искромсал тело, однако некоторые фрагменты почти не сдвинулись с места, а их чистота и сильный запах хлорки заставляли предположить, что перед тем, как оставить труп на рельсах, его полностью продезинфицировали.

Смерть наступила в результате удушения несколькими тонкими предметами, которые затягивали так сильно, что они глубоко, до крови, врезались в плоть. Судмедэксперт упомянул «нечто напоминающее зажимной хомут»: априори зажимов было три, их расположили вплотную друг к другу, а позднее разрезали инструментом вроде ножниц. Все это удалось понять по следам на теле.

Конец отчета о вскрытии.

Смерть, пойманная в кадр. Отформатированные пятна чернил на белой бумаге, небольшая стопка, скрепленная за уголок. Людивина видела кровь на коже. Движения и эмоции. Растерянность… смятение… ужас… Но еще и другое: возбуждение. Контроль. Выброс адреналина. Превосходство. Эмоциональную разрядку. Структуру. Навязчивую идею.

Извращение.

Вот что Людивина думала об этом месте преступления.

Ни в чем не было логики, ничто не имело смысла. Необычайная дотошность с примесью странных вспышек фантазии.

Чем дальше, тем сильнее Людивина чуяла жуткий ритуал. Не инсценировка, призванная одурачить следователей, а поступок, продиктованный личными нуждами. Интимная связь с телом. Это привело Людивину к мысли, что убийца был один. Невозможно так полноправно распоряжаться умершим и давать волю своему воображению, если рядом находятся другие люди.

Трое жандармов сидели за крошечным столиком кафе на площади Порт-де-Баньоле в компании Марка Таллека, не вынимавшего рук из карманов зеленой парки. В кабинете было слишком тесно, Людивине хотелось проветриться, и она организовала эту встречу за стенами казармы.

– Дело не связано с наркотиками, – подытожила она, изложив все, что им удалось узнать.

– Почему вы так считаете? – спросил Марк.

– Не сходится. Это преступление совершил больной человек, а не дилер.

– Разверните мысль…

Людивина поставила локти на стол и наклонилась к коллегам:

– Убийца с полдня продержал у себя труп и лишь потом положил его на рельсы.

– Потому что не хотел, чтобы его заметили средь бела дня, – прервал ее Сеньон. – Он дожидался темноты.

Людивина подняла большой палец:

– Вполне возможно, вот только за эти полдня он наклеил Лорану Браку куски ногтей, которые неизвестно где взял, и впутал ему в волосы чужие пряди.

– Думаешь, это пряди других жертв? – уточнил Сеньон, слишком хорошо знакомый с жуткими делами, которые расследовал ПО.

– Надеюсь, что нет! Судмедэксперт считает, что эти пряди срезаны ровно, как в парикмахерской.

– То есть наш убийца роется в помойках при парикмахерских и маникюрных салонах, – без тени улыбки пошутил Сеньон.

– Кстати, о маникюре: не нашли ли чего-нибудь под настоящими ногтями жертвы? – спросил Гильем.

– Нет, – ответила Людивина, – судмедэксперт выразился ясно: ногти тщательно вычистили, а тело полностью вымыли с хлоркой. Мы имеем дело с преступником, помешанным на деталях. Он обо всем подумал.

Сеньон, хорошо знавший коллегу, испытующе взглянул на нее:

– У тебя явно есть какая-то версия.

Людивина медленно кивнула.

– Место преступления имеет значение, – проговорила она. – Убийца выбрал его, потому что там безлюдно, никто не увидит, как он выбрасывает труп, но при этом он хотел, чтобы труп обнаружили. Ему важно, чтобы его действия не остались незамеченными. На путях полно мусора, который пассажиры выбрасывают в окна, который приносит ветром… это помойка, настоящая свалка, там куча потенциальных улик, и преступник это знает. У него есть пунктик: он помешан на уликах, в том числе и на ДНК.

– Вы поняли это по месту преступления и протоколу вскрытия? – удивился Марк Таллек.

– Это не примитивное преступление. Преступник – сложный человек с тонко организованной психикой, именно поэтому он и убивает. Его преступление говорит само за себя. Если дилер не хочет оставлять на теле ДНК, он, может, и вымоет труп с хлоркой, но большинство попросту сожгут тело – это гораздо проще и эффективнее. Однако напоминаю, что он полностью отдраил тело, а затем снова его одел. Одно это уже ненормально. А еще эти ногти, волосы… К тому же он тщательно продумал, как избавиться от трупа. Говорю вам, он хочет, чтобы о преступлении узнали. Дилер бы действовал быстро и скрытно. Он не стал бы возиться со всей этой инсценировкой, чтобы убить конкурента или стукача. Нет смысла.

– Тогда почему там было столько товара? – спросил Таллек.

– У меня есть только одно объяснение: чтобы сбить нас со следа. Скажем прямо, товара чересчур много. Убийца хотел, чтобы мы думали, будто дело в наркотиках.

– Но ты же считаешь, что он хочет, чтобы мы знали о его преступлении. Тогда зачем направлять нас по ложному следу? Совсем не логично! – возразил Сеньон.

Людивина откинулась на спинку стула:

– Да, кое-что от меня пока ускользает…

Марк Таллек залпом выпил кофе и внимательно посмотрел на руководительницу группы:

– По-вашему получается, что это преступление совершил извращенец. Лоран Брак оказался не в том месте и не в то время, и все.

– Надо проверять, но мне кажется, да. Правда, это не означает, что он не был знаком с убийцей…

Марк Таллек со вздохом постучал пальцем по краю чашки.

– Что ж, значит, я не слишком долго буду вам надоедать.

У Гильема зазвонил телефон. Он встал и отошел, чтобы ответить. Разговор был коротким, и Гильем тут же вернулся к коллегам.

– Это был Ив. Я попросил его помочь разобраться с абонентами из детализации звонков нашей жертвы, на случай если кто-то из них связан с продажей наркотиков.

– И? – чересчур громко спросила Людивина.

– Он опознал одно имя. Последним, кому позвонил Лоран Брак, был дилер…

14

Мелкий дождь наложил на окна казармы фильтр размытия, словно стараясь отгородить от внешнего мира этот оплот изучения насилия, поисков горькой правды.

Людивина склонилась над экраном компьютера. Она читала файл АСИОП о дилере, которому Лоран Брак звонил перед смертью. Настоящий отморозок. Он пророс в ядовитой почве, глубоко укоренился в ненависти и наркомании. По словам Ива, который пообщался с полицейскими из округа, где жил дилер, подозревали, что тот держит в кулаке свой городок в департаменте Сена-Сен-Дени. Наркоман, стремщик, посредник, дилер, привлекался за оскорбления личности, нападения, незаконное владение оружием – этот человек обладал всеми признаками будущего генерала, которого похоронят с почестями за то, что отдал себя без остатка своей войне.

Ив рассеянно погладил черные усы.

– За ним никто не следит, – признался он. – Я не знаю, где он был в пятницу вечером, и коллеги, с которыми я успел поговорить, тоже не знают. Мы можем запросить геолокацию его мобильного, чтобы получить представление о перемещениях, но такой человек не пошел бы на дело с телефоном в кармане. Тем более личным. Он же не идиот.

– Может, он заказал убийство? – предположил Сеньон.

Ив кивнул.

– Имени дилера нет в НБПН[15], это нам на руку, – удовлетворенно заметил он.

– Почему? – удивленно спросил Марк Таллек.

– Если имя внесено в НБПН, мы не имеем права продолжать работу, не связавшись с отделом, который его туда внес, чтобы не мешать расследованию. А наши друзья-полицейские страшно любят вносить туда всех своих информаторов, чтобы их защитить. Порой это парализует нашу деятельность.

– Получается, мы вернулись к наркотикам, – подвел итог Гильем, взглянув на Людивину.

– Они еще когда-нибудь общались? – спросила она, не отрываясь от экрана.

Гильем пощелкал клавишами и покачал головой:

– Нет, тогда они разговаривали в первый и последний раз, по крайней мере по этим телефонам.

– Проверим звонки дилера, – решила Людивина. – Просмотрим все его контакты. Если у Брака была предоплаченная симка, она рано или поздно там всплывет.

– Погоди-ка, – вмешался Гильем. – Я сперва не обратил внимания: звонок был очень коротким. Всего три секунды.

– Ошибся номером? – неуверенно предположил Сеньон.

Людивина выпрямилась:

– Ошибся номером и позвонил дилеру, который живет в пятнадцати километрах от его дома, а потом на месте преступления мы обнаружили гору наркотиков? Нет, так не бывает. А дилер потом не перезвонил?

– У меня нет такой информации. Надо проверить его телефон, кому он звонил, если вообще звонил…

– Гильем, займешься этим? Найди все телефоны, так или иначе связанные с этим парнем, в том числе номера членов семьи. Он осторожен и явно не пользуется личным телефоном для дела. Прошерсти все как следует.

Молодой жандарм нахмурил брови, представив масштабы задачи.

– Ив, – взмолился он, – скажи, что вы у него на хвосте, что хотя бы сузили круг контактов!..

– Сочувствую, старик. Но мы тебе поможем. Если получится убить одним выстрелом двух зайцев…

Людивина, усевшись в свое кресло, переводила взгляд с одного коллеги на другого. Марк Таллек сидел на краю стола Гильема и внимательно слушал, как тот обсуждает с Ивом план действий.

Накануне Людивину вызвал полковник Жиан: он хотел повторить ей лично, что сотрудничество ГУВБ и жандармерии – дело исключительное, что оно должно развиваться в интересах обеих сторон и он надеется, что это сотрудничество окажется кратким, но плодотворным. Жиан руководил крупным отделом и не любил показывать свои эмоции. Это был решительный, умный офицер, прекрасный аналитик. Он знал, что его люди работают с оглядкой и что присутствие ГУВБ, на котором настояло его начальство, им непривычно. С учетом общей тревожности, воцарившейся в стране из-за терроризма, такое сотрудничество не предвещало ничего хорошего. Если нужно помочь предотвратить теракт, жандармерия должна сделать все от нее зависящее, пусть даже вслепую, поскольку ГУВБ не раскрывает подробности дела. Удивительно то, что ГУВБ не взяло расследование на себя и не отстранило ПО. Жиан, как и Людивина, пришел к выводу, что ГУВБ не знает наверняка, имеет ли убийство отношение к их службам, и потому перестраховывается. Хотя полковник этого не показывал, Людивина заметила, что ему не по себе.

– Обеспечьте всестороннее сотрудничество, – приказал он. – Но все же не забывайте, что правовая база вашего расследования отличается от базы, на которой работает Таллек. Не делайте ничего, что могло бы поставить вас в трудное положение, ясно, Ванкер?

Людивина кивнула, хотя обычно сломя голову бросалась на защиту истины и пострадавших, не слишком соблюдая формальности. Но в этот раз она была согласна с полковником. Спецслужбы в целом пользовались довольно скверной репутацией, и если в какой-то момент им потребуется козел отпущения, то в его роли – тут Людивина не питала иллюзий – окажется не Марк Таллек, а она.

В кармане завибрировал телефон, отвлекая ее от этих мыслей. Она с изумлением обнаружила два пропущенных вызова и отправила сообщение, чтобы узнать, срочное ли дело. Ответ пришел сразу же, и она вскочила.

– Я еду в Нантер, – объявила она. – Меня хочет видеть Филипп Николя – говорит, у него для меня кое-что есть.

– Что-то связанное с делом? – уточнил Марк.

– Посмотрим. Филипп Николя – координатор судебной экспертизы, я с ним часто работаю. Скажем так, он обеспечивает связь между нами и научной стороной расследования. У него выдающаяся компетенция в этой области.

– А главное, выдающееся эго, – пошутил Сеньон и тут же пояснил: – Но это правда, учитывая, что он иногда может раскопать.

– Я поеду с вами, – заявил Марк тоном, не терпящим возражений.

Выйдя из казармы, Людивина привела напарника на соседнюю парковку и указала на «Ауди ТТ РС»:

– Я поведу.

Марк Таллек восхищенно присвистнул:

– Ну и ну! У ПО, похоже, есть деньги!

– Это конфискованная машина. Некоторые бонусы выдают натурой.

– Вам нравятся гоночные?

– Я впервые села за руль спортивной машины случайно, во время большого расследования. С тех пор я даже потратила свои сбережения на подержанный «порше-бокстер», очень выгодно.

– И на покупку дома, – сказал Марк Таллек, пристегиваясь.

Людивина повернулась к нему.

– Это тоже было в вашем досье на меня? – сухо спросила она. – Вам обязательно так глубоко залезать в частную жизнь?

Таллек выдержал ее ледяной взгляд.

– Не принимайте близко к сердцу. Я должен знать, с кем имею дело. Через что на вас можно надавить.

– Кому надавить?

– Зависит от того, кто стоит за смертью Лорана Брака.

– Вы изучали мою интимную жизнь, чтобы понять, кто может запудрить мне мозги?

– Простите, Людивина, я обязан знать, с кем работаю.

– И что, я прошла проверку? Я достойна вашего доверия или остаюсь глупой блондиночкой, которую можно использовать, но увлекаться не стоит?

Бесстрастное лицо Марка Таллека внезапно изменилось, словно с него упала маска. Казалось, он искренне расстроился.

– Я знаю, что это неприятно. Приношу вам свои извинения.

Людивина тяжело вздохнула. Заурчал мотор, они выехали из казарм и влились в поток машин. К окружной дороге они двигались в гнетущей тишине.

Спустя несколько минут Людивина спросила слегка смягчившимся тоном:

– И как же на меня можно надавить?

Таллек с интересом взглянул на нее и ответил:

– Через ПОРОКИ.

– Будьте уверены, я стараюсь их обуздать!

Таллек усмехнулся:

– Нет, это классический метод спецслужб, который используют, чтобы завербовать или использовать человека. ПОРОКИ – это подкуп, одержимость, раздутая (само)оценка, компрометирование и идеология. По сути, это поиск точки входа, способа получить от вас желаемое. Вам нужны деньги? Вы падки на лесть, красивые слова и обещание власти? Вас можно шантажировать? Вы патриотка, у вас твердые убеждения? У каждого из нас есть слабое место… В крайнем случае вам устраивают западню, и все сводится к компрометированию.

– Что бы вы использовали против меня?

– Честно?

– Говорите, поздно уже что-то от меня скрывать.

– Хорошую дозу идеологии со щепоткой самооценки. Работа у вас в крови, она фактически управляет вами, было бы легко расписать вам серьезные задачи и какую полезную, если не ключевую роль вы можете сыграть для всеобщего блага и спасения жизни.

– Неплохо. Самооценка – это о том, чтобы избавить меня от приступов меланхолии?

– Это о том, чтобы ценить себя. Вы исключительная девушка, вы добиваетесь экстраординарных результатов, но принижаете свои достоинства. Боюсь представить, чего можно было бы от вас добиться, будь вы полностью уверены в себе.

– Мои сомнения, душевные раны и слабости задают направление моим мыслям, что, собственно, и делает меня наблюдательной. Если вы уберете все это, я не смогу работать. И вы об этом знаете. Повышение самооценки – это чтобы лучше мною манипулировать. Чтобы добавить эмоций в общение – вы же знаете, что я эмоциональна.

Таллек вновь улыбнулся, но промолчал.

– В любом случае мне очень неприятно, что вы так много обо мне знаете. Я чувствую себя голой рядом с вами.

– Ну что вы, все совсем не так! Давайте вернемся к нашему делу. Как вам кажется, смерть Брака связана с наркотиками?

Людивина поняла, что ее обидела его реакция. Он вернулся к рабочим вопросам, не ответив ей, не сказав ничего приятного, пропустив мимо ушей ее слова – а ведь они не были невинными, особенно в таком тесном пространстве… Она вдруг осознала, что какая-то часть ее готова начать соблазнять Марка… Мои старые демоны… соблазнять, чтобы самоутвердиться… соблазнять, чтобы подчинять… чтобы наполнять себя, не бояться пустоты, не бояться остаться наедине с собой… Нет, она давно ушла от этого. Поработала над собой, повзрослела, изменилась. Теперь ощущения были более здоровыми, более… естественными, более физиологичными… О черт! Нет, Лулу, только не он! Он ей нравился. Надо сказать, что внешне он был очень даже ничего. Ты что, втрескалась? Быть не может! Не красавец, но на редкость обаятелен. Это всего лишь… физическое желание. И что? Это ведь нормально, нет? Я не говорю, что хочу его, просто он… В тесном салоне машины она вновь почувствовала его запах, этот животный парфюм, который так хорошо сочетается с его кожей, словно неумолимая волна несет тебя все ближе и ближе к берегу и бросает прямо на него…

– Людивина?

Как давно у нее не было секса? Постоянное одиночество, бесконечные ночи без капли нежности, без ласки, без объятий, без разговоров… Ясно, почему она так разволновалась из-за первого же симпатичного парня. Как нелепо. И как естественно… Особенно для того, кто считает, что живет в ладу со своими чувствами, со своим внутренним «я», с настоящей, чувственной стороной себя...

– Людивина!

Она моргнула, отвлекаясь от раздумий:

– Э-э… Да, извините. Я думала о…

Она сделала вид, будто ей надо сосредоточиться на дороге из-за оживленного движения. Пустоту между ними заполнило рычание пятицилиндрового двигателя, когда Людивина резко нажала на газ и проскочила между двумя машинами.

Она снова полностью владела собой.

– Не знаю, что думать об этом убийстве. Все говорит о дотошном, одержимом убийце с сильнейшими извращенными идеями и навязчивыми фантазиями. Иными словами, это неординарный преступник. Но при чем тут наркотики, звонок дилеру?.. Карты постоянно тасуются.

– Я и сам могу проанализировать факты. Я хочу услышать ваше личное мнение. Что подсказывает интуиция?

– Наркотики – это ложный след. Но убийца должен иметь хорошие связи, чтобы достать так много. Вряд ли он рискнул бы столько купить, будь он простым парнем с улицы. Его могли взять полицейские, могли ограбить не самые честные дилеры… Это на него не похоже, ведь он все заранее планирует, все контролирует, моет, склеивает, запутывает… Он осторожен, он не рискует. А значит, у него должны быть связи.

– Дилер из пригорода?

– Возможно. Но этим нельзя объяснить все. В нашем преступлении есть нечто парадоксальное. Почему убийца хотел, чтобы тело нашли так скоро? Почему подбросил так много наркотиков? Я не понимаю.

– А может, это гигантская инсценировка? Чтобы мы потеряли как можно больше времени?

Людивина постучала пальцами по рулю. Они застряли в вечерней пробке.

– И потратить на это столько усилий? Какой смысл? Если так, убийца совершенно двинутый.

– Или у него есть мотив…

– Какой? – спросила она, резко повернувшись к Марку.

Он долго смотрел на нее, словно собираясь признаться в чем-то важном. Наконец он слегка дернул подбородком, и было похоже, что он сдается.

– Ну ладно, пора показать вам общую картину, – выдохнул он. – Но это должно остаться между нами, информация строго секретна. Я уже какое-то время наблюдаю за неким Абдельмалеком Фиссумом. Это ключевая фигура среди радикальных исламистов, он всех знает, через него проходит огромное количество информации.

– Радикал – это в смысле… возможный террорист? – удивилась Людивина.

– Так или иначе, он собирает вокруг себя людей, которые вызывают у нас беспокойство, и проповедует радикальные идеи.

– Вы его не задержали?

– Нет, мы работаем иначе. Если я его посажу, то потеряю точку входа. Следя за ним, мы получаем доступ ко множеству новых лиц, открываем целые сети. Иными словами, нам полезнее использовать его как можно дольше и лишь потом обезвредить. В любом случае Фиссум – крупная рыба, он контролирует весь Иль-де-Франс и особенно район Аржантёя, в департаменте Валь-д’Уаз. Мы спокойно работали, пока в один прекрасный день рядом с ним не появился новый человек.

– Лоран Брак, – догадалась Людивина.

– Именно. Мы не знаем, как они познакомились, – может, через посредника в мечети Брака или через знакомых в районе, где он жил. Фиссум и Брак виделись раз десять за месяц, но раньше друг друга не знали, в этом мы уверены.

– О чем они говорили? Чем занимались?

– Мы не в курсе, Фиссум крайне осторожен. Ошибки совершает его окружение. Те немногие сведения, что у нас есть, мы получили благодаря им. Брак мог бы сойти за очередного новообращенного, который решил прибиться к радикалам, мы завели бы на него досье, и делу конец, но нас насторожило то, как часто они виделись. Прослушка заработала на полную мощность.

– Поясните.

– Вместе со спецслужбами стран-союзников мы постоянно следим за прямыми и непрямыми каналами коммуникации, которыми пользуются самые радикальные исламисты. Это более или менее закрытые форумы в интернете, телефоны, а также даркнет, который мы исследуем как можем…

– Даркнет – это тот самый параллельный интернет, который невозможно контролировать?

– И в котором практически ничего нельзя отследить. Да, это он. Но есть и другие сигналы тревоги: к примеру, если общий объем коммуникации резко возрастает. Электронные письма, сообщения, звонки, личные встречи… Даже если их содержание кажется нейтральным, они могут быть закодированы. Важно то, что внезапно их становится много. А значит, что-то происходит, сообщество радикальных исламистов всколыхнулось и где-то что-то взорвется. Это и случилось пять месяцев назад. Мы были начеку, но ничего не произошло. С тех пор Фиссум и Брак ни разу не виделись и не общались.

– Разругались? В этой среде такое бывает?

– Как вариант. Или же Фиссум понял, что наши службы засекли Брака…

– Или узнал, что за ним самим следят.

– Именно. В любом случае связь между ними оборвалась. И как по волшебству почти сразу вернулся обычный фоновый шум, пик активности спал. Собственно, тогда мы и пометили имя Лорана Брака в наших базах красным цветом.

– Почему вы перестали за ним следить? Если всего три месяца назад его имя всплыло в комментариях к пропагандистскому ролику?

– Потому что все меняется слишком быстро, сигналы тревоги поступают отовсюду, а мы не можем разорваться. Вот и решили приглядывать за ним, но все ресурсы бросить на более приоритетные цели. Брак ничего не делал, не встречался ни с кем подозрительным. Да, его комментарий к видео слегка встревожил, но у нас есть угрозы куда более реальные, чем экстремистские высказывания какого-то типа раз в пять месяцев. К тому же у него была семья, работа… Мы не могли позволить себе тратить силы на человека, столь далекого от преступного мира. На него имелись только встречи с Фиссумом ровно в то время, когда среди исламских фанатиков что-то творилось. И все же это объясняет, почему у нас замигала красная лампочка, когда вы принялись задавать всем вопросы и искать Брака в базах данных.

– А что все это время делал Фиссум?

– Он большая шишка, так что за ним мы продолжали наблюдать. Он жил обычной жизнью, с кем-то встречался, но вел себя скромнее, словно успокоился или понял, что за ним следят.

– Вы узнали, почему случился пик активности?

– Нет. Есть тысячи гипотез, и ни одного подтверждения. Моя работа полна разочарований.

– Итого наш покойник – это бывший преступник, который в тюрьме обрел веру. Он вышел на свободу и стал честным человеком, женился, завел ребенка, нашел работу и хорошо ее выполнял. За пять месяцев до смерти он недолго, но активно общался с опасным радикалом, а затем его переехал поезд рядом с сумкой, набитой наркотиками. Хрень какая-то…

– Теперь вы понимаете, почему я должен знать, кто и за что убил Лорана Брака?

– Но вы представляете, как сильно они старались? И ради чего?

– Ради того, чтобы мы не заметили главного.

«Ауди» въехала в туннель, и в полумраке взгляд Марка Таллека, который он не сводил с Людивины, блеснул – неярко, приглушенно, но дьявольски пронзительно.

15

Людивина не понимала, к чему клонит Марк Таллек.

– Чем сложнее преступление, тем сильнее убийца рискует оставить след, – проговорила она. – И мы этот след найдем. Даже если потратим на это два месяца вместо трех недель. Я не вижу…

– Вы не видите главного, Людивина. Вас интересует только «кто» и «почему», и, учитывая то, как выглядело место преступления, именно этого мы вправе от вас ожидать. Такое преступление привлекает все внимание и ресурсы к автору содеянного, потому что он нестандартный. И это заставляет вас думать, что жертва была выбрана случайно. Лоран Брак оказался не в том месте и не в то время, попался на глаза извращенцу. А если этого объяснения вам мало, есть еще наркотики.

Рассуждения Марка Таллека наконец-то обрели смысл, и Людивина продолжила его мысль:

– Все эти элементы отвлекают нас от самой простой гипотезы: Лорана Брака убили за то, кем он был, а убийца не хочет, чтобы мы слишком быстро стали копать в этом направлении.

Марк одобрительно щелкнул пальцами.

– Его убила подпольная сеть, – добавил он. – Нас хотят отвлечь и пичкают псевдоуликами, чтобы мы отправились на поиски мифического жуткого извращенца. И это не просто сеть, это ячейка радикальных исламистов.

– Брак собирался их сдать?

– Возможно. Он что-то знал или о чем-то догадался. В любом случае дело было настолько серьезным, что они рискнули его убить.

Людивина задумалась и недовольно скривилась:

– Не знаю. Тогда почему они просто не закопали труп в лесу? Ну или где угодно, чтобы его еще долго не нашли… Да, жена Брака заявила бы об исчезновении, но, пока органы правосудия всерьез взялись бы за это дело, учитывая судимость Брака, прошло бы очень много времени! А они, наоборот, привлекли наше внимание. Вы не думали, что у вас профессиональная деформация и вы повсюду видите терроризм?

– Может, и так. Вот почему вы здесь. Говорить мне, о чем думать.

Осознав, насколько высоки ставки, Людивина вдруг ощутила непомерный груз ответственности.

– Ладно, пока давайте действовать по-моему: работать с тем, что есть, – ответила она, сворачивая на улицу Нантер, где стояло здание ЦУБН.

Центральное управление по борьбе с насилием подчинялось уголовной полиции, но в том же здании находилась и группа САС, где полицейские и военные из жандармерии работали вместе для удобства координации. В коридорах и кабинетах царил удивительный покой. Людивина постучалась в приоткрытую дверь маленькой комнаты, где было жарко от компьютеров и принтеров. Ей навстречу тут же поднялся мужчина, выделявшийся на фоне коллег. Напомаженные, аккуратно зачесанные назад волосы, загар серфера, странный для середины ноября, лиловая футболка поло «Лакост» под ярко-синим кардиганом – все в нем выдавало культ молодости и красоты, в том числе парфюмированный крем для лица, который он явно мазал на себя литрами.

– Я рад, что ты приехала, – сказал он, старательно жуя жевательную резинку.

– Филипп Николя, наш любимый координатор судебной экспертизы. Познакомься с Марком Таллеком, мы сейчас работаем вместе. С каких пор ты руководишь группой САС?

Координатор склонился к Людивине и ответил доверительным тоном:

– Тут в бюро работает одна цыпочка, ничего серьезного, но помогает отвлечься. Так что я частенько здесь торчу… Когда я увидел твой запрос, то решил заглянуть сам.

Людивина удивленно вздернула брови и решила пояснить происходящее Марку Таллеку:

– С учетом необычности некоторых деталей нашего места преступления я сразу решила поискать в базе САС. В двух словах: это программа, в которой хранятся точные данные обо всех убийствах, изнасилованиях, пытках, варварстве, отравлениях, похищениях, пропаже людей и так далее, а также о попытках совершения таких преступлений. Все записано в мельчайших подробностях. Когда следователь, находящийся в любой точке Франции, начинает подозревать, что преступление, над которым он работает, связано с другими, он может заполнить форму САС и подать запрос на проверку. Аналитики вводят данные в программу, сравнивают результаты и делают выводы.

– Вы подали запрос сразу, как обнаружили труп? – удивился Марк Таллек.

– Вы тут говорили о моей интуиции, а я прислушиваюсь к ней с самого начала. Нечто странное, набор мелких особенностей. Ты что-то нашел, Филипп?

– Программа выдала два дела с явными совпадениями, хотя есть существенные различия. Может, это ерунда, но… в общем, сама посмотри.

Он взял со стола две цветные папки и небрежно их раскрыл, – без сомнения, он уже прекрасно знал все детали.

– Прежде всего, – начал он, – жертвы кардинально отличаются от твоей. В обоих случаях это женщины. Еще неожиданнее то, что их изнасиловали.

– На месте преступления находили наркотики? – спросил Марк.

– Нет, не находили. И в крови жертв тоже.

– Тогда почему программа сообщила о совпадениях? – не поняла Людивина.

– Обеих девушек бросили на железнодорожных путях, оба тела были полностью вымыты с дезинфицирующим средством.

Людивина забрала у криминалиста папки.

– Это он, – сказала она, быстро пролистав бумаги. – Вне всякого сомнения, преступник один и тот же. У нас серийный убийца.

Дождь барабанил по крыше террасы, размывая редкие уличные огни, которые обычно пробивались сквозь заросли. Людивина чувствовала себя отрезанной от всего мира. Она включила в гостиной несколько ламп, чтобы прогнать ночь, и прошлась босиком по прохладному паркету. Приезжая домой, она старалась соблюдать хотя бы минимум ритуалов, чтобы профессиональная жизнь не поглотила без остатка ту женщину, которой она все же оставалась. Поэтому она поднималась в спальню, переодевалась в мягкие свободные пижамные штаны и любимый свитер, стягивала волосы резинкой, убирала пистолет в сейф, а затем шла вниз разжечь огонь в камине.

Чашка чая, который она заварила, успела остыть и больше не дымилась. Людивина сделала шаг назад, любуясь своим творением. За спиной потрескивали угли. 3D-Париж Фаззино был снят и поставлен лицом к стене – на его месте висели несколько больших флипчартов, склеенных скотчем в одну огромную доску, которую Людивина расчертила на три столбца.

По одному на каждую жертву, от первой до последней.

Имя, возраст, общие сведения.

Причина смерти.

Сходства и различия между преступлениями.

Людивине удалось связаться с руководителями расследований из РУСП[16] и узнать основные детали первых двух убийств. Двое общительных полицейских, удрученных тем, что не раскрыли свои дела, любезно согласились неофициально поделиться информацией и даже передать досье при условии, что она будет держать их в курсе. Она сердилась на себя за то, что не сообщила им друг о друге, и поклялась сделать это потом, когда ей будет известно больше. В конце концов, связь между убийствами обнаружила именно она.

Три загубленные жизни. Разрушенные. Уничтоженные навечно.

Все три жертвы были убиты, тщательно вымыты дезинфицирующим средством и выброшены на пути, где поворачивают рельсы. Во всех трех случаях их разрезал на куски проходящий поезд.

Несмотря на все различия, одной этой детали почерка хватило бы для того, чтобы Людивина предположила, что обеих женщин и Лорана Брака убил один и тот же человек. Но окончательно ее убедила причина смерти: удушение тремя-четырьмя тонкими прочными предметами, затянутыми так сильно, что они впились глубоко в плоть, и убийца, срезая их, даже оставил на тканях следы ножниц. Без сомнения, это были пластиковые хомуты, которые все чаще использует вместо наручников полицейский спецназ, ПСВР и ГВНЖ[17].

Медленная смерть.

Безобразная смерть.

Хомуты на теле второй жертвы были затянуты так сильно, что порвали яремную вену.

Утрата контроля? Приступ ярости? Фрустрация?

Людивина кропотливо анализировала данные.

Этот человек убил уже троих.

Как минимум.

Между первым и вторым убийством случилось обострение. Второй жертве нанесли многочисленные удары, в том числе и в основном после смерти. Сломанные ребра, множество синяков, которые не успели проявиться на коже, но обнаруживались, когда судмедэксперт делал проколы скальпелем, чтобы увидеть поврежденные сосуды.

Почему преступник изменился после убийства двух женщин? О чем говорит приступ ненависти, которую он обрушил на вторую? О том, что его фрустрация усилилась?

Решил попробовать что-то новое, дать волю фантазии?

Повреждения влагалища и ануса свидетельствовали о крайне жестоких, возможно, неоднократных актах насилия, хотя ткани, по большей части поврежденные «из-за тщательного промывания дезинфицирующим средством», не позволяли утверждать это с уверенностью. В случае с женщинами речь, вне всякого сомнения, шла об изнасиловании: проникновение было не случайностью, не результатом неконтролируемого гнева, а причиной нападения, основным мотивом. Напротив, в случае с Лораном Браком признаков изнасилования не наблюдалось.

Почему ты взялся за мужчину? Выбрал жертву, способную дать отпор?

Нет, тут что-то не сходится. Людивина не сомневалась, что ключевым моментом первых двух убийств было насилие. Между ними прошло восемь месяцев – восемь месяцев, на протяжении которых убийца наверняка прокручивал в голове воспоминания о своем первом разе. Восемь месяцев фантазии становились изощреннее, а злость подавлялась. Поэтому он и накинулся на вторую жертву? Заставил заплатить за то, что слишком долго ждал?

Людивина встряхнула головой. Нет. У него с жертвами прямая связь, он использует их, чтобы утолить свою жажду, но не сажает под замок на несколько дней.

Похищены, изнасилованы, убиты и выброшены менее чем за сутки. Настоящие сексуальные извращенцы, которые в первую очередь действуют ради удовольствия и умеют себя контролировать, обычно создают себе сексуального раба. Они похищают жертву и держат ее взаперти на протяжении по крайней мере дней, удовлетворяют все свои фантазии, а потом убивают.

Но он предпочитает действовать быстро. Несколько проникновений за пару часов, затем смерть. Он не сожительствует с будущей жертвой, удерживает ее лишь короткое время, сводит к минимуму контакт, не хочет наслаждаться ею, просто удовлетворяет неудержимый позыв. Но при этом крайне осторожен…

Он объективирует женщин до крайности. Они стали одноразовыми.

Во тьме сознания Людивины вдруг забрезжил свет. Крошечная точка засияла, словно маяк в ночи.

Фантазии сильнее, чем наслаждение. Он фрустрирован. Он разочарован, разгневан. Вот почему он быстро убивает. После первого раза он продержался восемь месяцев, потому что все прошло хуже, чем он представлял. Когда желания стали слишком навязчивыми, он вновь взялся за дело, но на этот раз все прошло еще менее удачно, и он впал в ярость. Он бил вторую жертву снова и снова, стремясь выместить на ней всю свою фрустрацию…

После этого он продержался еще почти два года и взялся за мужчину – Лорана Брака.

Нет, сексуальное желание – это главный мотив, повторяла себе она, но Брака он не насиловал. Значит, есть какой-то еще мотив, кроме секса.

К тому же два года ожидания – долгий срок для извращенцев, настроенных так решительно. Обычно наоборот: по мере обретения уверенности такие преступники все охотнее идут на поводу у фантазий, все чаще переходят к действию…

Может, те два года он провел в тюрьме? С Лораном Браком?

Как вариант. К тому же убийца работал настолько аккуратно, настолько выверенно, что Людивина не сомневалась: каждый раз все повторялось в точности. Первые два раза его не поймали, так что у него не было причин изобретать что-то другое. Столь уникальный метод сам по себе казался воплощением фантазий, частью почерка преступника, изменить его было бы нелегко. Нет, других преступлений, помимо этих трех, он не совершал.

Если только другие случаи не сочли суицидом и по-быстрому не сляпали дело, не заметив следов сексуализированного насилия, и не закрыли его как есть, без расследования…

Людивина отметила себе, что надо копнуть глубже, составить список всех самоубийств на железной дороге, изучить профиль жертв и разузнать подробности.

И все же это не объясняло, почему он убил мужчину, действуя по той же очень личной схеме, но без сексуализированного насилия, важного элемента динамики его преступлений.

Может, Марк Таллек прав? Может, это убийство совершила исламистская сеть?

Нет, этот человек слишком эгоистичен, он убивает в одиночку. Он делает это ради себя, ради собственного удовольствия, ради удовлетворения своих нужд – этим нельзя делиться с другими.

А может, это заказное убийство?

Людивина вздохнула. Маньяк становится киллером? Безумная идея.

Так бывает разве что в кино. Настоящий извращенец откликается только на глубинные сокровенные желания, он раб своей патологии и уж точно не способен использовать ее ради оказания услуг или ради денег!

Полная нелепица. Потому она и не любила сериал «Декстер» и другие фильмы такого рода. Сплошной Голливуд, ни капли достоверности, полное непонимание психологических механизмов, превращающих человека в убийцу.

Но почему же поменялся профиль жертвы? Почему Лоран Брак? Он хотел убить именно его или Брак просто попался под руку?

Людивина решила отвлечься и принялась расхаживать по своей просторной гостиной. Огонь в камине уже догорал, и она пошевелила угли кочергой, чтобы его оживить. Ее лицо осветилось красным светом, в зрачках отразились язычки пламени.

Он помешан на чистоте.

Сам по себе этот элемент мог бы указать на вполне конкретный тип извращенцев, но Людивина не могла не принимать в расчет остальные детали. Особенно ногти и волосы.

Во всех трех случаях преступник вычистил ногти жертв настолько тщательно, что порезал одной из них палец, а затем наклеил поверх разные ногти от разных людей. Точно так же он впутал в волосы жертв аккуратно срезанные пряди чужих волос. Возможно, Сеньон был не так далек от истины, когда пошутил, что убийца Лорана Брака рылся в мусорных баках возле парикмахерских и маникюрных салонов.

В горле первой жертвы обнаружили жевательную резинку с ДНК другого человека. Людивина была готова поспорить, что это ДНК случайного прохожего, по несчастью выбросившего жвачку как раз там, где ее подобрал убийца.

Он любит запутывать следы. Отсюда и железнодорожные пути. Потому что тела будут повреждены еще сильнее, потому что в этом месте полным-полно мусора, потому что полицейские соберут там сотни, если не тысячи образцов и получат столько же результатов анализа ДНК.

Стала проясняться общая картина.

Он не моет их перед тем, как убить. Ему плевать. Он делает это потом, только для того, чтобы стереть все свои следы. Их чистота его не волнует, он не хочет оставить улик, ведущих к нему. Даже наполняет влагалище и прямую кишку дезинфицирующим средством и трет…

Чудовище.

Постепенно, читая подробные отчеты, Людивина начала делать выводы. Чем дальше, тем сильнее бросалось в глаза очевидное. К этому у нее был талант. Великий криминолог Ришар Микелис, взявший ее под крыло, мог ею гордиться. Она много работала и усвоила огромный объем теоретической информации. Она знала схему. Ее сильной стороной была способность методично применять эту схему, а не только чувствовать факты, угадывать смысл или верно интерпретировать каждый жест. Конечно, она умела примерить на себя шкуру безумца, понять его, восстановить внутреннюю, неадекватную логику по следам, которые тот оставлял на своих жертвах, но прежде всего она знала, как заставить говорить эти следы, эти отчеты и фотографии…

Дождь за окном стих, но Людивина этого не заметила; не смутило ее и то, что босые ступни заледенели на холодном паркете.

Дисплей на роутере показывал полночь. А она все еще стояла перед стеной с заметками в полной уверенности, что Рельсовый убийца, как она его теперь называла, совсем рядом, прямо перед глазами, и его имя преспокойно лежит в папке.

И вдруг, так же легко, как при смене угла зрения складывается рисунок-анаморфоза, Людивина посмотрела на данные с другой стороны – и все сложилось.

16

Как удержать равновесие, когда нет ориентиров, а вокруг вездесущая пустота?

Людивина без конца задавала себе этот вопрос, стараясь не утратить ясности мыслей, не поддаться страху, не позволить захватить себя безжалостным щупальцам ужаса, которые отбирают смысл, лишают всякой способности мыслить и действовать.

Ей казалось, что она плывет во тьме, оцепенев от долгих часов неподвижности, в полном одиночестве, в холоде, не чувствуя времени, только жажду и голод, которые начали ее терзать.

Мотылек не случайно сгорает заживо у раскаленной лампочки. Он горит потому, что слишком долго порхал вокруг, зачарованный, летел к ней, несмотря на опасность, – это было сильнее его. Людивина стала такой вот бабочкой. Она слишком приблизилась. Но ее зачаровал не свет, а тьма. И он не смог этого допустить. Больше не было сомнений в том, что ее похитил именно он. Именно он сейчас ждал где-то наверху. Теперь Людивина была в этом уверена.

Все началось вечером в пятницу, у железнодорожных путей, с трупа Лорана Брака.

Где и как все закончится?

Стоп. Это мне не поможет. Только полезные мысли. Все обдумать. Все вспомнить. Проанализировать. Понять. Сделать выводы.

Людивина знала, что Рельсовый убийца недолго держит при себе жертву. Откровенно говоря, она сама не понимала, почему до сих пор жива. Почему он ее еще не изнасиловал.

Она сжала кулаки, и боль из стянутых запястий пронзила током до самых плеч. Хомуты были затянуты настолько туго, что глубоко впились в кожу.

Вот и еще одно доказательство – хомуты.

Людивина тут же постаралась отогнать образы женщин, которых душат пластиковыми полосками.

Только полезные мысли!

Кто он? Что у него за фантазии, потребности, что за жизненный опыт? Что за путь проделала его психика, чтобы дойти до первого преступления? Где он сейчас? Людивина должна была сосредоточиться на чем-то способном подпитать надежду, что таяла с каждой секундой, и не позволить тьме проникнуть в душу. Ей нужно было найти брешь, пусть крошечную, просвет, сквозь который можно пробраться в его голову, чтобы он хоть на миг перестал видеть в ней непослушный инструмент, а увидел человека.

Слишком много преград отделяют его сострадание от людей – это неприступный бункер. Не стоит разыгрывать эту карту. Ничего не выйдет, он никогда не увидит во мне женщину, живое существо, для этого нужно гораздо больше времени, такой вариант точно не годится!

Оставался единственный способ: стать зеркалом. Понять его так хорошо, чтобы он остановил занесенную над ней руку, чтобы услышал ее. Ее слова должны быть точными и сразу попасть в цель. Она должна рассказать ему о нем самом. Ничто не сделает ее женщиной, достойной его уважения, но она может стать его отражением, фрагментом его сознания, погребенного глубоко под толщей страданий, равнодушия, эгоизма. Такой извращенец не станет слушать никого, кроме себя.

Да, именно так. Для этого мне нужно найти ошибку в его рассуждениях, разбить броню насильника и убийцы, проникнуть в него.

От последних слов ее бросило в дрожь.

Она отказывалась верить, что все закончится вот так – после всего, что она пережила, с чем столкнулась, когда начала вновь чувствовать себя женщиной, а не закрытой раковиной. Нет, этого не может быть.

Но Людивина знала, что ей не хватает деталей. Она отлично все помнила, но так и не видела ни единой лазейки, через которую можно пробраться.

Еще немного времени – вот и все, о чем я прошу.

Начать расследование сначала. Наверняка там было больше, чем ей запомнилось. Что она упускает?

Ее охватило отчаяние. Людивина привыкла к срочным расследованиям, к этому ужасному ощущению, что каждый проходящий день – это день, дарованный преступнику для того, чтобы он продолжал свои дела, что каждая новая неделя расследования – возможно, последняя неделя жизни мужчины или женщины, которых преступник выберет в качестве жертвы. Но на сей раз жертвой была она сама. Она одновременно играла на всех досках, и от этой мысли опускались руки. Сколько у нее времени? Несколько часов? Пара минут?

Она медленно выдохнула, прикрыв глаза. Тьма во тьме. Все тело ныло, ягодицы болели оттого, что она уже давно не двигалась, запястья горели, горло пересыхало.

Едва она решила вновь сосредоточиться на расследовании, как раздался звук, от которого все внутри замерло. Где-то наверху, за перегородкой, кто-то скребся.

Может, она здесь не одна? Может, есть и другая жертва?

Надежда тут же угасла, когда вдалеке раздался голос, приглушенный толстой стеной:

– Я… тебя… чую…

Это точно мужчина. Казалось, что он далеко, но Людивина не обольщалась: она понимала, кто это, знала, что он обращается к ней, а точнее, говорит с ней, чтобы показать свое возбуждение.

Он снова поскребся и добавил, на этот раз громче:

– Ты больше никогда не будешь одна… ты и я… я наполню тебя… а потом ты станешь… моей…

Он говорил высоким голосом, тщательно выговаривая каждый слог, и от этого становилось еще страшнее.

У Людивины участилось дыхание. Ее охватила ярость, она сжала кулаки. Если бы только он ее не связал…

– Ты должна созреть… И мои чресла тебя разорвут…

Людивина сжала зубы и от гнева и отчаяния несколько раз ударилась затылком о камень за спиной.

Нужно было придумать, как проникнуть в его разум, прямо сейчас, сию же минуту.

17

Гул шоссе А115, проходящего неподалеку, но невидимого снизу, казался неуместным среди заросших полей и лесистых холмов, где припарковалась «Ауди ТТ РС», на обочине затерянной проселочной дороги к северо-западу от Парижа. Пасторальный островок в сорока минутах от столицы.

Рядом с Людивиной, прислонившейся к машине, затормозил седан с тонированными окнами. За рулем сидел Марк Таллек. Опустив стекло, он сразу, даже не поздоровавшись, спросил:

– Что за история с идентификацией?

– Вы все еще доверяете моей интуиции? Я уверена, что убийца уже в наших досье. Изложу вкратце. К жертвам он относится как к вещам. Это предметы, которыми он пользуется для удовольствия. Его не возбуждает даже убийство, потому он и использует хомуты. Я не удивлюсь, если он вообще не смотрит, как они умирают. Это сексуальный извращенец, ничего другого, но он не получает того наслаждения, которое нафантазировал.

– То есть импотент?

– Не совсем. Мне кажется, его фантазии очень мощно заряжены, и, когда он оказывается наедине с жертвой, реальные ощущения недотягивают до тех, о которых он мечтал, не соответствуют ожиданиям, приложенным усилиям. Вот почему он избил вторую жертву: слишком сильно было разочарование после долгих мечтаний. Но навязчивое стремление их вымыть никуда не девается. Он чрезвычайно дотошен. Даже слишком. Моет их в хлорке, моет даже… самые интимные части тела… чистит ногти, наклеивает чужие ногти и вплетает чужие волосы… это уже немалый труд, но потом он еще и бросает их под поезд… среди мусора… Иными словами, на то, чтобы замести следы, он тратит куда больше сил, чем на само похищение.

– Он сумасшедший, я давно это понял, спасибо.

– Да, но он делает все это не просто так. Его действия – результат опыта, плод длительных размышлений.

Марк Таллек сдвинул на нос солнцезащитные очки и приготовился слушать дальше.

– Он уже нам попадался! – подвела итог Людивина, словно это было очевидно. – Это насильник, которого уже ловили, возможно, находили по образцам ДНК, по свидетельствам жертвы или жертв. Он уже отсидел срок, но это его не успокоило. Подобные извращенцы в тюрьме не меняются, заключение лишь разжигает их фантазии. Собственно, в тюрьме он и разработал план действий. На этот раз он не попадется, потому что не оставит ни следов, ни свидетелей. Он одержим идеей скрыть следы, потому что неаккуратность дорого ему обошлась.

Марк кивнул:

– Ясно. До этого момента мне все понятно.

– Итак, его имя в базе уже есть. Я попросила Гильема найти насильников в возрасте до сорока пяти лет, вышедших из заключения за год до первого преступления. Я думаю, что его желания слишком сильны, он не мог их сдерживать десятки лет. Даже если он отсидел лет десять, ему вряд ли больше сорока. Затем посмотрим, кто из этих насильников живет в Иль-де-Франс и кто соответствует профилю нашего преступника. Я возьмусь за это, как только смогу.

Марк указал на Сеньона, скрючившегося на пассажирском сиденье:

– Тогда зачем мы здесь?

Людивина обернулась к невысокому лесистому холму, куда вела скорее тропинка, чем дорога.

– Первое убийство всегда наиболее красноречиво. Убийца не выбирает первую жертву случайно. Здесь обязательно найдется то, что поможет лучше его понять. Первая девушка жила вон там, на холме Монтарси, в цыганском таборе.

Марк Таллек недовольно скривился:

– Эти люди не станут разговаривать с полицейскими.

– Поэтому мы приехали одни, без подкрепления. Не хочу идти с ними на конфликт, так что, если вы не против, поговорю с ними сама. Вы с Сеньоном подождете в машине на всякий случай…

Десять минут спустя «ауди» дотряслась по разбитой колее до прогалины на вершине холма. Дорога была размечена хламом, мешками с мусором, старой бытовой техникой, сломанной мебелью, раскуроченными двигателями. Все это пытались кое-как спрятать ежевика и опавшие листья.

Впереди показалось несколько самопальных хижин из подручных материалов. Большинство оконных рам были заклеены газетами, дымоходы, сделанные из обрезков вентиляционных труб, выплевывали в мрачное утреннее небо серый дым. Между хибарами болталось белье, словно стая привидений.

И ни единой души.

Людивина припарковалась у въезда в поселение, и едва Сеньон распрямился, знаком попросила его подождать. Марк Таллек остановил авто прямо за «ауди» и остался там, Людивина же пошла вперед.

Между домами и деревьями петляла пыльная тропка. Не верилось, что здесь живет больше ста человек, в том числе и дети.

Прямо перед ней ударился о землю мяч и отскочил к самой машине. Из ниоткуда бесшумно возникли три маленькие фигурки и уставились на нее, а потом вдруг заметили спортивный автомобиль. Тут любопытство победило осторожность, и они забегали вокруг «ауди», не выпуская при этом из виду стоящих поодаль темнокожего гиганта и белого парня в военной парке.

Людивина повернулась, собираясь продолжить разведку, и оказалась лицом к лицу с мужчиной среднего роста, со впалыми щеками, загорелым лицом, седыми усами и черными глазами. Он тоже появился из ниоткуда и теперь стоял у нее на пути.

– Вам чего? – спросил он тихим, резким голосом с восточным акцентом.

Во рту у него сверкали золотые зубы.

Понимая, что ее гражданская одежда может ввести его в заблуждение, Людивина вытащила из кармана удостоверение.

– Я не собираюсь вам досаждать. Я хочу вам помочь.

Мужчина отступил на шаг назад, не сводя с нее враждебного взгляда.

– Никаких проблем, тут все спокойно.

– Я пришла по поводу Джорджианы Нистор.

Глаза собеседника на миг вспыхнули.

– Вы поймали этого ублюдка?

– Нет. Я как раз хотела задать вам несколько во…

– Сказали уже всё.

– Я знаю, вы говорили с моими коллегами из версальского РУСП, но я из другого отдела. Понимаете? Я хотела бы вас…

Мужчина свирепо замотал головой и указал на машины:

– Нет-нет, всё уже сказали, уезжайте.

– Я…

– Хватит! – гаркнул он. – Оставьте нас в покое!

– Жик! – раздался где-то поблизости женский голос.

У входа в крошечную, чудом не падающую хижину с синим брезентом вместо крыши показалась крупная женщина. Она сердито заговорила с мужчиной на незнакомом языке, тот выругался, сплюнул на землю и ушел.

– Спасибо, мадам, – сказала Людивина, подходя к ней.

Перед ней стояла женщина неопределенного возраста: возможно, ей было лет сорок, но выглядела она гораздо старше. Маленького роста, с длинными, тщательно расчесанными густыми иссиня-черными волосами, она куталась в заношенный халат поверх одежды.

– Жикайо не любит полицейских. У него два сына с проблемами…

У нее тоже был сильный акцент, но она свободно объяснялась по-французски.

– Мне очень жаль. Я пришла по поводу Джорджианы Нистор.

– Я слышала. Это хорошая девушка, я хочу помочь.

– Наверняка вы были с ней знакомы, – сказала Людивина, чувствуя себя довольно глупо.

Она огляделась и отметила, что поселение уходит в лес куда глубже, чем она предполагала. Повсюду, на сколько хватало глаз, виднелись хижины. Некоторые опирались на стволы, другие были сколочены из укрепленных деревянных поддонов, обитых листовым металлом, третьи были побольше и посложнее… Между грудами коробок и разбитых деревянных ящиков стояли тележки из супермаркета, набитые тряпьем и механическими деталями. У бочки, в которой горел костер, грелись настороженные подростки. За длинным столом на самодельных лавках сидело несколько человек, которые не слишком приветливо разглядывали Людивину.

– Все здесь знают Джорджиану.

– Вы ее родственница?

– Я тетя.

Надеясь на то, что в укромном месте женщина скорее раскроется, Людивина указала на дверь постройки, служившей ей домом:

– Можно войти?

Женщина беззлобно покачала головой:

– Лучше здесь. Что вы хотите услышать?

Людивина немного смутилась, но постаралась собраться с мыслями.

– Тот, кто причинил зло Джорджиане, снова сделал то же самое. С другой девушкой. Вы знали?

Женщина поднесла ладонь ко рту, в котором не хватало нескольких зубов.

– Мне очень жаль, но я должна была вам об этом сказать, – продолжила Людивина. – Боюсь, Джорджиана была его первой жертвой. Возможно, он какое-то время наблюдал за ней, прежде чем перейти к делу. Вы не знаете, она часто отсюда выходила?

– Да, почти каждый день.

– Куда?

– По-разному. В Сержи, Париж, к шоссе в Эраньи.

– Она… работала?

Женщина кивнула, и Людивина задумалась, просила ли Джорджиана милостыню или занималась еще чем-нибудь. Правда, она не осмелилась сразу спросить о проституции, опасаясь разозлить ту редкую, как выяснилось, цыганку, которая согласилась с ней поговорить. Не сейчас – может, в конце разговора.

– Упоминала ли она какого-нибудь мужчину перед тем, как исчезла?

– А в чем дело?

Теперь цыганка смотрела на нее с подозрением. Людивина решила раскрыть все карты:

– Убийца мог с ней общаться, прежде чем напасть. Это не точно, но есть вероятность.

– Он знает Джорджиану?

Следователь с досадой кивнула:

– Может быть. Но не поймите меня неправильно: я не говорю, что это кто-то из табора. Я никого не обвиняю.

На самом деле Людивина уверилась в этом, как только здесь оказалась: у убийцы была машина, было место, где он мог спокойно насиловать своих жертв. В тесноте табора такое было просто невозможно, к тому же его обитателям отчаянно не хватало денег. Так что нет, никто из них не мог позволить себе иметь автомобиль, покупать хомуты, содержать тихое местечко вдали отсюда, чтобы отмывать трупы.

Заметив, что собеседница чем-то озадачена, Людивина настойчиво спросила:

– Вы что-то вспомнили?

Цыганка помялась. Быстро взглянула на людей у стола, наблюдавших за ними, и ответила, понизив голос:

– Мирко.

– Простите, что?

– Поговорите с Мирко.

– Кто это? Мои коллеги из РУСП с ним говорили?

– Нет. Но Мирко с тех пор стал ненормальным.

Людивина запомнила имя.

– Где найти этого Мирко?

Женщина неуверенно ткнула пальцем куда-то в недра табора.

Это будет совсем не просто. Тут пять или шесть десятков домов, раза в два больше жителей, плохо говорящих на французском, и никто не горит желанием общаться с грязной полицейской ищейкой, явившейся, чтобы мешать им жить обычной жизнью.

– Вы поможете его найти? – спросила она.

При этих словах один из парней у бочки с костром обратился к женщине по-румынски и жестом велел ей идти в дом. Людивина решила вмешаться и подошла к парню, довольно внушительному на вид.

Она долго занималась единоборствами и знала, что сможет дать ему отпор, но надеялась, что до этого не дойдет. К бочке подходило все больше людей посмотреть, в чем дело. Удар ножом – дело нехитрое и быстрое…

На ней не было бронежилета, лишь табельный пистолет. Она сделала глубокий вдох.

– Чем скорее я получу то, что мне нужно, тем скорее уеду, – сказала она громко, чтобы ее услышало как можно больше людей. – Я ничего вам не сделаю, я приехала из-за Джорджианы. Надеюсь, что с вашей помощью найду ее убийцу.

– Другие мусора тоже так говорили. Мы ждем уже почти три года! – крикнул кто-то.

– Раз я здесь, значит мы не бросили это дело. Но мне нужна ваша помощь. Ради Джорджианы послушайте меня и ответьте на вопросы.

Лица оставались бесстрастными, и Людивина чувствовала, что даже со временем не завоюет их доверие, не заставит их открыться. В то же время она заметила, что несколько человек явно засомневались и колеблются. И она решила сыграть на этом:

– Возможно, кто-то из вас что-то видел или что-то знает. Даже если это ерунда на первый взгляд, она может пригодиться. Вы хотите, чтобы тот, кто убил Джорджиану, остался безнаказанным? Разве вы не хотите увидеть его в суде, а потом в тюрьме? Если вы что-то расскажете, то поможете не полиции и не жандармерии. Вы это сделаете в память о Джорджиане.

При этих словах один из стариков произнес:

– Мирко Матеско.

– Вонючий старикан! – тут же отозвался один из юнцов.

Какой-то здоровенный мужик молниеносно влепил ему затрещину и отчитал. Не нужно было знать румынский, чтобы понять, что речь идет об уважении к старшим.

– Где найти этого Мирко? – спросила Людивина.

– Он тут не при делах, – заявил другой парень.

Но старик свистнул, заставляя его замолчать.

– Не надо примазывать сюда гаджо! – возмутился парень.

Разгорелся спор, несколько человек повскакивали с мест и принялись выяснять отношения на повышенных тонах.

Старик устало посмотрел на Людивину. Наклонив голову, он глазами указал ей в конец поселения. Следователь, не теряя времени, проскользнула между хлипкими заборчиками и двинулась в трущобы.

Людивина догадалась, что Мирко тоже подросток, – слишком рьяно его защищали представители младшего поколения, вероятно друзья. Поскольку зайти ни в одну из крошечных хижин она не могла, то надеялась, что этот самый Мирко сейчас на улице. Большинство цыган явно жили снаружи, и это было вполне объяснимо. У домов кричали и смеялись дети. Женщины болтали, стирая белье в тазах. Плакали младенцы. Воздух наполнялся пряными ароматами еды, к ним временами примешивался резкий запах бензина, который горел в длинном стальном желобе. Под ногами путались коты и собаки, так что Людивина едва не спотыкалась. Когда она проходила мимо, цыгане провожали ее взглядами, что-то говорили вслед. Не часто здесь появлялась красивая решительная блондинка, с любопытством осматривавшая все вокруг.

Внезапно она почуяла, что рядом кто-то есть.

Метнулась чья-то тень.

В следующую секунду она снова увидела тень, которая скользнула чуть дальше между хижин. Парнишка. Торопится на другой конец лагеря.

Он его предупредит.

Людивина взяла его темп, стараясь не упускать из виду. Она перемахивала через вязанки хвороста и перевернутые шины-сиденья, огибала большие группы людей, перепрыгивала через мешки с мусором и сломанные игрушки, валявшиеся тут и там, пробиралась под бельевыми веревками, на которых сохла одежда, но не отставала от паренька.

Внезапно мальчишка развернулся, двинулся в ее сторону и по-румынски окликнул кого-то, стоявшего поодаль. Людивина разобрала имя Мирко.

Она шагнула на крошечный пятачок, где двое подростков болтали возле разобранного мопеда. Тот, что повыше, долговязый, выпрямился и с обеспокоенным видом внимательно слушал, что говорит третий – тот, за которым она следила.

Едва заметив Людивину, он помрачнел, выронил отвертку из перемазанных маслом рук и помчался прочь быстрее, чем заяц под выстрелами охотника.

18

Листья, не сдавшиеся осени, хлестали ее по лицу. Людивина уворачивалась от низких ветвей, пробиралась через хитросплетения корней, стараясь догнать верткого подростка, который мчался прочь. Он обогнул холм, увенчанный гигантским каштаном, и тут Людивина поняла, что они вернулись в табор с другой стороны.

Они промчались между хижинами, в последний момент пригибаясь, чтобы не налететь горлом на натянутую между домами веревку, перепрыгнули через костерок, над которым кипела в котле вода, растолкали нескольких жителей, стоявших у них на пути. Людивине никак не удавалось его схватить.

– Мирко! – крикнула она, задыхаясь. – Стой! Я просто хочу поговорить!

Вокруг себя она заметила другие тени. Других подростков, которые побежали с ними.

Внезапно Мирко нырнул в крошечную халупу. Людивина не задумываясь кинулась за ним и едва не споткнулась о трещину в дощатом полу. В темноте вскрикнула женщина, за ней ребенок, а Мирко исчез, откинув брезент, служивший задней стенкой. Людивина рванулась вперед, но промахнулась лишь на пару сантиметров. Он опрокинул несколько тазов с дождевой водой, перевернул самодельные полки, чтобы задержать свою преследовательницу. Людивина оттолкнула их, испугавшись, что на них окажутся тяжелые и острые предметы, запнулась о консервные банки и выругалась, теряя драгоценные секунды.

На этот раз он ринулся вниз по склону, через лес.

Людивина прибавила ходу, раскрыв ладони, держа руки вдоль тела, переместила центр тяжести вперед, чтобы бежать на цыпочках, еще быстрее. Она старалась выровнять дыхание и не терять периферийное зрение, чтобы видеть неровности ландшафта и траекторию беглеца. Годы занятий бегом и обучения контролю над телом – сейчас ей пригодилось все.

Она заметила внизу заросли терновника, которые Мирко мог только обежать, и слегка изменила траекторию шага, чтобы выиграть пару метров. Перепрыгнула через поваленное дерево, прорвалась сквозь занавес из хрустких рыжих листьев и раскинула руки и ноги. Львица прыгнула на добычу.

Мирко потерял равновесие, покатился по земле вместе с Людивиной, пока та не уселась ему на грудь, крепко сжав коленями ребра. Она подняла ладони в знак того, что намерения у нее мирные.

– Все! – крикнула она, глядя на него сверху вниз. – Стоп!

Юноша в панике озирался по сторонам, надеясь отыскать помощь, но Людивина крикнула всего в нескольких сантиметрах от его лица, и надежда пропала. При виде этой решительной разъяренной женщины на лице Мирко отразился страх.

– Хватит? – спросила она, переводя дыхание. – Ты успокоился? Я просто хочу… поговорить с тобой. – С этими словами она встала и грозно наставила на него палец. – Сиди смирно… или… мне придется… надеть на тебя наручники.

Распахнув джинсовую куртку, она показала ему подвешенные к ремню наручники в кожаном чехле.

Мирко, все еще обалдевший, сел. В волосах у него застряли сухие листья. Они молча разглядывали друг друга, восстанавливая дыхание.

– Почему ты убежал? – начала Людивина.

– Я боюсь.

– Ты знаешь, почему я здесь?

Он поколебался, но затем кивнул:

– Диль мне сказал.

– Что случилось с Джорджианой?

Взгляд карих глаз Мирко метнулся к ней. Людивина прочла в нем скорее растерянность, чем страх или вину.

– Ничего…

– Не думай, что я дура, Мирко. Старики указывают на тебя. Они знают, что ты что-то скрываешь. Что случилось?

– Я не знаю.

Людивина понимала, что ничего от него не добьется, если не сумеет его успокоить.

– Ладно, тогда я тебе кое-что скажу. Я знаю, что ты ее не трогал. Я даже помогу тебе доказать это всем, кто тебя подозревает. Но сначала ты помоги мне. Услуга за услугу. Что у вас было с Джорджианой? Почему кто-то считает, что ты мог ей навредить?

Мирко был в смятении. Он боролся с естественным недоверием к незнакомке, к гаджо, да еще и полицейскому.

– Расскажи, – настаивала Людивина, – и я тебе помогу. Старики не стали бы тебя винить без причины, ты явно что-то скрываешь. Расскажи, а я докажу, что ты ничего не сделал. Все просто. Тебе же будет лучше. И Джорджиане. В память о ней. И я арестую того, кто ее убил. Ты ведь ее хорошо знал?

Мирко кивнул.

– Хорошо… Это уже что-то. Вы дружили?

Еще один кивок.

– Она была твоей девушкой?

Юноша взглянул прямо в глаза следователю.

– Об этом лучше никому не говорить, – выдохнул он.

– Почему? Потому что она была старше тебя?

Мирко не больше девятнадцати, а Джорджиана погибла почти три года назад. Ей было двадцать три, когда Рельсовый убийца стянул ей горло пластиковым хомутом и медленно задушил.

– Наши семьи… тут все сложно, – выдавил Мирко.

– Понятно. Вы с Джорджианой спали вместе, хотя ваши семьи не ладят. Что еще? Она говорила тебе о ком-нибудь перед смертью? О мужчине, который не давал ей прохода?

Мирко покачал головой.

– А почему старики тебя подозревают?

Он пожал плечами, помолчал и признался:

– Когда она умерла, я не ел, я не хотел жить. С тех пор я сам не свой.

Он говорил почти без акцента, но подолгу подбирал слова.

– Только поэтому? И все?

– Тут кланы. Мою семью не любят.

– Тебя подозревают только потому, что вас не любят, и ты стал другим после исчезновения Джорджианы? Только честно, Мирко, иначе я не смогу ничего сделать.

Снова помолчав, он наконец выпалил:

– В тот день, когда она пропала, меня не было в таборе! Некоторые знают, что мы должны были встретиться.

Людивина склонилась к нему:

– Ты должен был с ней встретиться? И… ты что-то видел?

Взгляд Мирко затуманился, словно на него нахлынули воспоминания.

– Нет, – одними губами произнес он.

– Расскажи, что произошло.

– Мы должны были встретиться за табором, внизу у холма.

– Днем?

– Вечером. Перед ужином.

– Она пришла?

– Нет.

– Ты долго ждал?

– Часа два. Как раз тогда она и пропала. Ее брат видел, как она уходила из табора, и больше она не вернулась.

– А ты?

– Я подождал, потом вернулся и поужинал с матерью. Это все.

– Ты ничего не видел? И никого?

– Нет.

– И ничего не слышал?

– Нет.

– За те два часа, что ты прятался в кустах, ничего не произошло?

– Ничего.

– И что ты делал?

– Ждал.

– У тебя был с собой мобильный телефон?

– Нет, не было, сестра его сломала.

– Ты что, спал эти два часа?

Людивина забрасывала его вопросами, чтобы заставить отвечать без раздумий и проверить, не противоречит ли он сам себе.

– Нет. Я ничего не делал, вот и все.

– Откуда ты знал, что прошло два часа?

– У меня есть часы, – ответил Мирко, словно Людивина задала ему самый глупый в мире вопрос.

– Может, ты курил, пока ждал?

– Нет.

– А там можно найти то, что докажет, что ты и правда так долго ждал?

– Не-а. К тому же три года прошло…

– Мы умеем находить удивительные вещи даже через несколько лет. За эти два часа тебя никто не видел?

– Никто. В том и дело. Некоторые говорят, что с ней это случилось из-за меня. Ее брат говорит, что она прошла мимо меня, а потом…

– То есть она и правда отправилась на встречу с тобой, но не дошла? Сколько идти от табора до вашего укрытия?

– Не знаю. Это под холмом. Пешком минут десять, даже меньше.

– Тропинка есть?

– Да, совсем узкая, а потом еще сто метров через лес.

– А она могла пройти неподалеку, так, что ты ее не заметил?

– Нет, мы там всегда встречались.

– Я не имею в виду, что она потерялась. Она могла пройти мимо и не остановиться?

– Я бы ее заметил.

Мирко нахмурился.

– Что ты вспомнил? – тут же спросила Людивина.

– Ничего… просто… может, она прошла мимо, пока я смотрел на того гаджо с собакой.

– Ты сказал, что за эти два часа никого не видел!

– Ну да, но его видел. Какой-то гаджо ждал свою собаку. Все равно что никто.

– Он был из табора?

– Нет, конечно, я же говорю – гаджо. Если бы из табора, я бы узнал, хотя я его плохо видел.

– Как он выглядел?

– Не знаю. Не помню.

– Мирко, ну постарайся! Высокий? Низкий? Волосы темные? Светлые? Как одет?

– Я уже не помню. Среднего роста, белый, обычные волосы, ну то есть подстрижены по-обычному. Черные. Вроде был в спортивном костюме. Держал поводок, искал свою собаку.

– Один?

– Да.

– Ты его узнаешь, если я покажу фотографии?

– Нет, я его толком не разглядел, и это было давно. Не помню ничего… Говорю же, это был никто!

– Ты с ним разговаривал?

– Нет. Он меня не видел.

– Ты помнишь, как звали собаку?

– Нет. Он ее не звал.

– А как ты понял, что он ее ищет?

– Он выглядел так, будто искал ее.

– Он долго там пробыл?

– Не знаю. Может, минут десять, потом пошел обратно к дороге.

– Без собаки, никого не встретив и ничего не сказав?

– Да.

– Он был на машине?

– Я не видел. Я не видел дорогу со своего места.

– Он курил? Или, может, пил что-нибудь?

– Нет.

– На нем были перчатки?

Мирко поморщился, словно ему больно было рыться так глубоко в памяти.

– Вроде бы да. Тогда была зима, довольно холодно.

Людивина задумалась о том, почему версальский РУСП не стал копать глубже, но тут же поняла, что они вообще не говорили с Мирко. Цыгане держали свои сомнения при себе – по крайней мере, когда все только случилось.

Людивина вздохнула, осознав, что почти ничего не выяснила.

Она ни в чем не подозревала Мирко. Хотя он и был знаком с жертвой, он слишком молод, слишком неуверен в себе, без денег.

– Можно задать тебе неловкий вопрос? Мне нужен честный ответ, и это очень важно. Скажи, Мирко, Джорджиана продавала себя на дороге?

Мирко снова недовольно скривился:

– Шлюха? Нет! Только не Джорджиана!

– Как она зарабатывала деньги?

– Мыла на светофоре лобовое стекло, просила милостыню.

– В Париже?

– Иногда, но чаще в Эраньи, на шоссе между торговым центром и «Макдаком».

– Каждый день?

– Часто.

Убийца мог заметить ее там. Она казалась легкой добычей. Одинокая девушка в потоке машин. Ему достаточно было один раз проехать мимо: она вымыла ему стекло, он увидел, как она склоняется к окну, это его возбудило, и он сделал выбор. Может, он часто возвращался туда посмотреть на нее? Вполне вероятно. Он регулярно проезжал там по делам? Не исключено. Потом он проследил за ней – возможно, пешком или на велосипеде.

Какой-то гаджо ждал свою собаку, все равно что никто.

Слова Мирко звенели у Людивины в голове.

Все равно что никто.

Какой-то человек без особых примет. Обычный прохожий…

Людивина протянула парню руку и помогла ему подняться.

Хруст сухих листьев за спиной заставил ее резко обернуться.

По склону к ним спускались пятеро подростков, вооруженных ломами, бейсбольными битами и монтировкой. Они выглядели крайне враждебно и не спускали глаз с Людивины, явно собираясь разделаться с представительницей полиции.

Она отступила на шаг, медленно подняла руку к бедру и нащупала приклад своего табельного оружия.

На вершине холма раздался громкий свист.

Подростки обернулись. Гигантский силуэт Сеньона заслонял им свет.

– Не советую, ребята! – прогремел он.

Он вытащил телескопическую дубинку и принялся вращать ею, сверля глазами подростков по очереди.

19

Религия передается по отцу.

Поэтому Джинн родился шиитом, хотя его мать была сунниткой. Это был удивительный брак – брак по рассудку. Джинн никогда не понимал, почему эти двое полюбили друг друга, был ли их союз выгоден обеим семьям, или это была темная история страсти, которую пришлось поспешно оформлять официально. Он был уверен, что брак его родителей стал словом Бога и что он, Джинн, был создан силой этого слова. Силой дыхания Бога.

С раннего детства он помнил любовь матери и запахи оливок, лимона, меда, апельсиновой воды, хлеба, который пекли в печи на улице, запах коз; позже, в Бейруте, к ним прибавился едкий запах пороха.

Он помнил, каким строгим был отец. Помнил обжигающие удары его кожаного ремня по своим ягодицам, когда Джинн-добряк превращался в Джинна-демона.

А еще его детство было далекой мелодией. Конечно же, пение муэдзина, неизменно зовущего на молитву, метроном дня и ночи, символ вечности, что напоминает человеку о его месте под солнцем. Пение ветра. Джинн часто слушал, как ветер шумит между ставнями, под дверью, как нашептывает свои небесные заклинания. Потом, много позже, стал слышаться коварный свист бомб, треск пуль. Иногда – крики.

Но мать всегда, порой украдкой, утешала его, спешила приласкать и успокоить. Она всегда находила верные слова, и Джинн вырос, познав силу этих арабесок звуков, пируэтов человеческого голоса, эквилибристические фигуры души, способные разорить дотла или возвысить до небес того, кто умел заставить их грациозно танцевать.

Религия не играла важной роли в их жизни. Джинн получил лишь элементарное религиозное воспитание: ни отец, ни мать не отличались набожностью. Ислам был рядом, подобно колодцу посреди деревни, вокруг которого собираются, чтобы напиться, но это колодец предков, на который уже никто не обращает внимания. Обосновавшись в Южном Бейруте, семья Джинна почти прекратила соблюдать религиозные обряды: все были слишком заняты своей крошечной бакалейной лавкой, домашним хозяйством и выживанием во время войны.

Они бежали с любимого Юга, бежали от израильского вторжения, надеясь найти убежище в столице, но нашли там лишь запустение.

От государства осталось одно название. Оно никому не гарантировало безопасности. В квартале Харет-Хрейк не было ни больниц, ни школ, ни даже поставок продовольствия. Свирепствовала гражданская война. К власти пришла «Хезболла». Она снабжала продавцов, она заплатила за строительство новой школы, она открыла больницу для всех нуждающихся в медицинской помощи. Подростком Джинн верил, что настоящее государство – это «Хезболла». Она одна защищала их, давала новые дома семьям своих мучеников и содержала их детей. Джинн многому научился в школе, которую открыла Партия Аллаха, он узнал о несправедливости и лжи этого мира. Но когда он возвращался домой, мать выслушивала то, что он с жаром ей повторял. Его добрая мать объясняла, что, возможно, все не совсем так, что главное – быть живым, держаться вместе.

Его добрая и ласковая мать, которую разорвал на куски упавший с неба снаряд.

Шиитский снаряд в шиитском квартале. Движение «Амаль» против движения «Хезболла». Два брата не могут ужиться и убивают друг друга в отчем доме.

После этого Джинн никогда больше не был прежним. И его отец тоже. Он все время проводил в своей крошечной лавочке, от которой мало что осталось.

Несколько месяцев спустя Джинн, еще совсем ребенок, вступил в ряды «Хезболлы». Он не знал любви, не умел водить машину, но быстро научился заряжать пистолет и обращаться со взрывчаткой.

«Хезболла» подарила ему новую жизнь: теперь Бог глядел на него с улыбкой.

Джинн вспоминал детство, глядя на проносящиеся мимо дорожные знаки. Он моргнул и тут же переключил внимание на дорогу. Ехать уверенно, не слишком быстро, создать впечатление, будто знаешь, куда едешь, – все, что нужно, чтобы его не заметили и не остановили.

С тех пор как он покинул Триполи, все шло замечательно. Гораздо лучше, чем он себе представлял. Пересечь Средиземное море на мальтийском траулере оказалось проще простого, его ровным счетом никто не заметил, чего не скажешь о десятках перегруженных шлюпок с мигрантами, на которых были брошены все военно-морские силы, наблюдающие за территориальными водами. В Италии он по фальшивым документам арендовал машину, ночевал в небольших придорожных гостиницах и пересек подобие границы с Францией безо всякой проверки.

Он слушал, как журналист по радио говорит, что ИГИЛ несет тяжелые потери на западе подконтрольной им территории в боях с сирийской армией и отрядами «Хезболлы». Суннитские экстремисты из ИГИЛ бьются со своими заклятыми врагами: сирийскими алавитами и ливанскими шиитами. Те, у кого Джинн научился всему, что умел, теперь сражались не на жизнь, а на смерть с самопровозглашенным исламским Халифатом, с его черным знаменем.

Джинн позволил себе усмехнуться и выключил радио.

Он свернул с кольцевой и въехал в северный пригород Парижа, следуя маршруту на длинной схеме, дополненной буклетом с подробными дорожными картами, с которыми он сверялся каждый вечер и каждое утро, прежде чем сесть за руль. Джинн не мог позволить себе использовать GPS, он не хотел вбивать адреса, не собирался оставлять улики, даже виртуальные, в этой простенькой арендованной машине, которую когда-нибудь, возможно, захотят отследить. Он провел несколько вечеров на гостиничных парковках, изучая кузов и двигатель, пока не нашел маячок GPS, установленный компанией по аренде. Классический вариант. Прокатчики больше не рискуют отпускать свое добро на волю, не навесив систему наблюдения… Почти добравшись до Парижа, Джинн снял маячок и аккуратно переставил его на другую машину. Он стал невидимым.

Его план был идеален, он был уверен, что его не отследят, но опыт подсказывал, что осторожность лишней не бывает.

Он ехал еще три четверти часа, постоял в пробках, затем покружил по району, чтобы не оказаться на месте слишком рано, а заодно убедиться, что за ним не следят. Наконец он свернул на небольшую улочку на краю длинного жилого массива и припарковался перед складом с опущенной красной металлической шторой, как и было условлено.

До встречи оставалось пять минут, и он терпеливо ждал в машине.

Он не прикасался к компьютеру уже несколько недель и не знал, не было ли новых сообщений. Оказавшись в Европе, он старался держаться подальше от технологий. По крайней мере, пока не обоснуется и не будет уверен в себе.

В конце улицы показался мужчина лет тридцати, в толстовке с логотипом американского университета. Он держал под мышкой зеленую сумку, солнцезащитные очки были сдвинуты на лоб.

Оба знака.

Мужчина замедлил шаг, поравнявшись с машиной, и явно успокоился, увидев, как Джинн постукивает по боковому зеркалу.

– Салям алей…

– Никаких намеков на ислам, – грубо перебил его Джинн на правильном французском. – Принес что нужно?

Сглотнув, мужчина торопливо кивнул и протянул Джинну сумку. Тот тут же ее забрал.

– Ну все, отличная работа.

– Я придерживаюсь акиды, я бы все от…

– Хватит, я сказал. Выглядишь ты как надо, но говоришь не те слова. Ты же знаешь, что надо слиться с толпой, быть незаметным.

– Я решил принести еще кое-что, чего не было в списке.

Мужчина наклонился к машине и расстегнул толстовку, обнажив рукоять пистолета.

Джинн раздраженно выдохнул через нос.

– Вам он может понадо…

– За кого ты меня принимаешь? – сухо спросил Джинн. – За убийцу?

– Нет, но…

– Оставь себе или выброси, но не оскорбляй меня. Мне он не нужен.

– Вы сможете защитить себя…

Джинн удрученно покачал головой. Он жестом велел мужчине нагнуться ниже.

– Знаешь ли ты, друг мой, какое лучшее в мире оружие?

Тот пожал плечами, и Джинн продолжил:

– Символ. Вот самое страшное оружие. Оно действует не на одного человека, не на десять, сто или тысячу… Нет, оно действует на всех. Без исключения. Иногда через границы.

Мужчина не понял, к чему клонит Джинн, но догадался, что лучше не настаивать, и застегнул толстовку.

– Я не убиваю одного человека, – добавил Джинн, заводя машину. – Я убиваю всех.

20

Марк Таллек стоял у открытой дверцы «ауди», склонившись к водительскому сиденью, на котором, вцепившись в руль, сидел мальчик лет десяти. Увидев возвращающихся из табора Людивину и Сеньона, Марк высадил ребенка из машины, выудил из кармана конфету и дал ему на прощание.

– Есть что-то новое? – спросил он.

– Вы должны знать, что пазл собирают по кусочкам, – ответила Людивина.

– И что нам дала эта поездка к цыганам?

– Один кусочек. Совсем маленький.

Ничего не добавив, Людивина подошла к своей машине и под внимательным взглядом Марка Таллека вытащила из бардачка большую дорожную карту. Она разложила ее на капоте седана ГУВБ и указала пальцем на зеленую зону на северо-западе:

– Мы сейчас тут. Джорджиана Нистор жила здесь и работала неподалеку, чаще всего в Эраньи, – сказала Людивина, указывая на отрезок автострады несколькими сантиметрами ниже. – Вероятнее всего, ее похитили прямо здесь, в таборе, или где-то рядом. Тело выбросили на ветке, ведущей в Ивлин, больше чем в часе езды отсюда. Жертва номер один. Следующую, Элен Триссо, поезд переехал среди леса недалеко от Руана, в районе захолустья под названием Ориваль.

Марк Таллек обратил внимание на то, что Людивина не сверяется с записями.

– Вы все это знаете наизусть?

– Конечно, – кивнула та, словно другого ответа и быть не могло. – Делом занимался руанский РУСП. Утром по дороге сюда я снова говорила с руководителем расследования. Сначала они трясли ее парня, но это ничего не дало. Элен Триссо жила километрах в ста оттуда, в Пуасси. Работала в торговом центре «Фэмили виллидж» в Обержанвиле, рядом с шоссе А13. Руанский РУСП опросил полицейских из Пуасси и Обержанвиля, а вот до версальских коллег не добрался. Поэтому и не нашли связи между жертвами, хотя почерк убийцы был схожим. На месте не обнаружили ни ДНК, ни отпечатков пальцев… точнее, наоборот: образцов было слишком много, а денег на их анализ слишком мало, поэтому почти ничего не проверили и, естественно, ничего не нашли.

– Неужели даже в случае такого гнусного убийства судья не дает добро на анализ всех образцов? – удивился Марк.

– В принципе, это можно провернуть, особенно с учетом профиля жертвы. Но следователь, с которым я говорила утром, объяснил, что это убийство произошло не вовремя. Пресса отвлеклась на местный политический скандал, в благополучном квартале Руана произошло двойное убийство, плюс все стояли на ушах из-за террориста-одиночки, напавшего на церковь во имя своего исламизма… Ребята из руанского РУСП не супергерои. О бедной Элен Триссо все тут же забыли. Ее семья живет в департаменте Юра, это простые люди, они целиком доверились правосудию и не стали ни на кого давить. В результате дело задвинули в дальний угол.

Сеньон, глядя на карту, ткнул пальцем в Пуасси.

– Обе жертвы жили недалеко друг от друга, – заметил он.

– Именно. А посередине находилось «место работы» первой жертвы. Возможно, и сам убийца тоже там живет? Пойти на первое преступление бывает сложно, и нужно как-то успокоиться – например, в знакомой обстановке.

– А потом он почувствовал себя увереннее? – поинтересовался Сеньон. – Расширил свою зону комфорта?

– Возможно. Сопоставив факты, руанский РУСП предположил, что Элен Триссо похитили вечером, когда она отправилась на пробежку.

Марк кивнул:

– Отлично, и что теперь?

– Поедем на место.

Таллек скривился:

– Не хочу вас обидеть, но я себя чувствую бесполезным и трачу свое время.

– Это и так и не так, – откликнулась Людивина, поспешно складывая карту. – Вы ничем не занимаетесь, но ведь именно вы хотели сесть мне на хвост. А насчет траты времени… все зависит от того, действительно ли вы хотите найти человека, который убил Лорана Брака. Вне зависимости от того, был ли этот человек террористом.

С этими словами она уселась за руль и резко захлопнула дверцу.

Торговый центр, где работала вторая жертва, был построен на американский манер – под открытым небом, с огромной парковкой по центру и в окружении зелени.

Марк Таллек указал на камеры наблюдения, закрепленные на разноцветных фасадах магазинов:

– Надо полагать, руанские полицейские уже просмотрели все записи и проверили, не приближался ли кто-то к Элен в день похищения или раньше.

– Скорее всего, – ответила Людивина, – хотя в отчетах я не нашла об этом ни слова. Но не рассчитывайте на мою помощь, официально меня здесь быть не должно. Я расследую дело об убийстве Лорана Брака, ни один судья не давал мне разрешения на то, чтобы включить в это дело две более ранние жертвы, так что я удовольствуюсь малым: места, возможные свидетели, но ничего такого, на что нужно разрешение суда.

– Прокурор не знает, что есть два похожих убийства? – изумился Сеньон.

– Нет, я сначала быстренько осмотрюсь, – уклончиво ответила Людивина. – А потом у него будет все, чтобы решить, как быть дальше, и назначить судью.

Сеньон разочарованно выдохнул:

– Лулу…

Тут вмешался Марк:

– В любом случае спустя два года записи уже удалили, если их до того не изъяли. Жалеть не о чем. Ну как, вы увидели, что хотели?

Людивина уже минут десять осматривала окрестности обувного магазина, в котором работала Элен Триссо.

Отсюда убийца тоже легко мог наблюдать за жертвой. Нужно было лишь поудобнее устроиться в машине и ждать. В те дни, когда в магазине было людно, он даже мог подойти поближе, услышать, как она говорит, сесть неподалеку, пока она ест сэндвич на скамейке или обедает в дешевом кафе. Ничего не стоит подслушать разговоры с коллегой или по телефону. Убийца восемь месяцев искал и выслеживал вторую жертву. У него было достаточно времени для того, чтобы узнать о ней все. Он мог проследить за ней до самого дома, порыться в ее мусоре и прочесть письма, возможно, даже подобрал пароль, чтобы следить за ней в интернете, знать все о ее личной жизни, о том, что она ест, когда у нее были месячные, болеет ли она и так далее… Вряд ли он отказывал себе в таких удовольствиях.

Людивина молча вернулась к машине, и они провели в пути еще полчаса. Заехали пообедать в сомнительное заведение прямо у обочины, проехали через Пуасси и остановились у серой стены, окружавшей парк Шармиль. Парк находился в стороне от центра города, между огромным лесом Сен-Жермен-ан-Ле и тихими улочками, застроенными небольшими частными домиками, среди которых то тут, то там виднелись многоэтажки.

Людивина отметила, что сюда легко добраться на машине и что у парка несколько входов. Судя по сведениям руанского РУСП, Элен Триссо по вечерам часто бегала здесь, а то и дальше. Опросив местных, полицейские узнали, что в день исчезновения несколько свидетелей видели, как она бежала к парку около восьми вечера, уже в темноте. Никто не видел, как она возвращалась. Наутро она не вышла на работу. Полиция предполагала, что ее похитили во время пробежки, а не ночью из квартиры. Чтобы войти в здание, где она жила, нужно было открыть две двери с кодовым замком, следов взлома у входа в квартиру не обнаружили, постель была не разобрана, а главное, на трупе была та же спортивная одежда, в которой Элен видели редкие свидетели.

Людивина поразилась, насколько огромным оказался парк. Он шел слегка под уклон, деревья росли густо. Как много мест, где мог бы спрятаться хищник! Даже сейчас, днем, в парке царила темень. Если Элен Триссо часто бегала здесь по вечерам, в том числе и зимой, она точно не была трусихой. «Девушка с характером», – отметил руанский полицейский, с которым Людивина беседовала утром. Это точно.

Людивина знала, что убийца, у которого было время изучить жертву, выберет женщину, отражающую его степень уверенности. Извращенцы-интроверты, сомневающиеся в себе, выбирают легкую добычу, которая практически не сопротивляется. И наоборот, эгоцентричный, самодовольный хищник осмелится напасть на сильную личность. Помимо профиля жертвы, больше всего о преступнике говорят обстоятельства. Если убийца действовал импульсивно, подальше от людей и выбирал легкую мишень, это подтверждает его слабость. А похищение средь бела дня или в общественном месте, особенно если жертвой оказывалась женщина с сильным характером, – это признак уверенности на грани с провокацией. Это были крупные мазки, общие контуры, тезисы, но они имели смысл и чаще всего оказывались верными.

Ты не боишься приблизиться к цыганам, к их табору. Не боишься напасть на спортсменку в парке… Ты сам себе хозяин, ты все тщательно планируешь, и это тебя тоже возбуждает. Тебя заводит преследование? И то, что жертва отбивается?

В последнем Людивина не была уверена. Нет, ему не нравилось их убивать. Он их насиловал, но больше не мучил, не вступал в какую-то иную садистскую связь. Вся суть для него заключалась в сексуальном акте. Он возбуждался, жестоко подчиняя себе жертву, резко проникая в нее…

Ты мгновенно переходишь к действию. Тебе хочется, чтобы все прошло быстро. Тебе не нужны скандалы, крики, само похищение тоже не предмет фантазии, это лишь необходимый этап, но ты используешь его, чтобы подогреть воображение. Так? В минуты ожидания ты возбуждаешься, ты знаешь, что приближается тот самый миг…

Он прагматичен. Наверняка он припарковался неподалеку, спрятался недалеко от выхода и наблюдал за всеми, кто входил в парк и выходил из него.

Людивина осмотрелась. Через парк шло несколько тропок, но она обратила внимание на дорожку пошире, вдоль самой стены.

Это здесь. Возможно, как раз по ней и бегала Элен: здесь нет высокой травы, нет корней, о которые можно споткнуться в темноте. Она бегала вдоль стены, чтобы не заблудиться, а ты ждал где-то в кустах, у одного из выходов…

Сеньон, говоривший в стороне по телефону, убрал его в карман и подошел к Людивине отчитаться о том, что выяснил:

– Шестнадцать гектаров, несколько входов, закрыть невозможно, поэтому парк открыт круглосуточно. Посещают семьи, особенно по выходным, на неделе скорее спокойно, окрестные жители часто жалуются, что по ночам здесь торгуют наркотиками, спят бездомные, устраивают драки. Иногда возле детских площадок находят наркоту или шприцы.

– Особый шарм парка Шармиль, – ухмыльнулся Марк. – Что именно мы ищем?

– Мы больше не ищем, – рассеянно промолвила Людивина. – Мы нашли. Еще один кусочек пазла.

Она внимательно смотрела на две фигуры вдалеке. Мужчина играл с собакой – бросал мяч, а женщина прогуливалась по дорожке с поводком в руках.

Рельсовый убийца мог похитить Элен где угодно – на подземной парковке в ее доме, на пути в парк, неподалеку от магазина, где она работала, но по очевидной причине он выбрал именно это место.

– Мужчина, потерявший собаку, – заявила Людивина отстраненно. – Это не случайность, это его метод. Что может быть невиннее человека с поводком в руках, который озирается по сторонам? Он играет эту роль, когда приближается к ним, чтобы завязать разговор. Возможно, даже просит их помочь… А когда они перестают его бояться, он нападает.

Кусочек за кусочком, медленно, но верно, она собирала пазл.

Начал вырисовываться смутный силуэт. Без лица.

И только хищная ухмылка сверкала в тени. В руках пощелкивал собачий поводок, за спиной прятались пластиковые хомуты, готовые в любой момент затянуться на шее жертвы. Зарубка за зарубкой, вплоть до полного подчинения.

Вплоть до небытия.

21

Вся научная база национальной жандармерии, ее самые продвинутые знания, самые опытные и компетентные лаборанты много десятков лет были сосредоточены на территории небольшого форта в северных предместьях Парижа, в сборных домах, постепенно ветшавших. Точность исследований, которые вели эти специалисты, решительно не соответствовала обстановке, в которой они вынуждены были работать. Лаборатории выглядели совсем не так, как в книгах и фильмах, где герои проводят экспертизу в суперсовременных зданиях, заставленных плоскими экранами, на которые мгновенно выводятся все результаты анализов.

Но все изменилось. Двадцать первый век обеспечил УЦНЖ[18], куда входили центральная служба уголовной разведки и знаменитый НИИ криминалистики, ультрасовременными лабораториями.

На обратном пути Людивина решила сделать небольшой крюк и заехать в Понтуаз. Она остановилась перед сияющим новизной пропускным пунктом нового научного центра жандармерии. Под неярким ноябрьским солнцем сверкал комплекс сооружений на несколько гектаров: гигантские здания с цинковыми фасадами, соединенные стеклянными переходами. Реальность впервые превзошла вымысел. Обстановка наконец-то соответствовала уровню профессионализма научных сотрудников. Современное оборудование, помещения, спроектированные с учетом протоколов работы, которые позволяют получать точные и объективные результаты. Какими далекими теперь казались сборные домики Рони-су-Буа!

Людивина уже приезжала на торжественное открытие комплекса, но, миновав пропускной пункт, где они с Сеньоном предъявили удостоверения, с удивлением осознала, что и теперь испытывает то же радостное возбуждение. Марк Таллек отклонил их приглашение и уехал в Париж. Людивина подозревала, что он хочет в канун выходных отчитаться перед начальством, и если как следователь она испытала облегчение, что избавилась от его бдительного ока, то как женщина она почти расстроилась оттого, что он не остался еще ненадолго. Этот парадокс ее огорчал. Ей не нравилось ощущать себя наивной простушкой, но в то же время она запрещала себе заглушать эти порывы, как часто делала в прошлом. Проживать эмоции, принимать себя такой, какая я есть, – и жестким профессионалом, и глупой девчонкой, у которой загораются глаза, едва на горизонте замаячит какой-нибудь красавчик… И все же как нелепо.

Навстречу им вышел капитан Форно. Увидев его, Людивина сразу забыла о своих мыслях.

– Капитан, – поприветствовала она, – спасибо, что согласились нас принять.

Форно был высоким, худощавым, улыбчивым мужчиной, с сединой на висках и пристальным взглядом льдисто-голубых глаз.

– Рад помочь. Тем более что вы сообщили по телефону, что дело срочное. Вы же знаете, я жутко любопытный! Ничего не могу с собой поделать. У вас новое расследование?

– Да, первичное, – повторила Людивина, отметив про себя, что Сеньон восхищенно озирается и не участвует в разговоре.

Форно спустился с ними на нижний этаж и указал на широкую деревянную дверь, ведущую в гигантскую, совершенно пустую аудиторию. Он усадил жандармов в первый ряд, а сам встал перед ними.

– Мой кабинет на другом конце. Это недостаток системы таких размеров, но нет в мире совершенства. Ну, заодно хоть развеюсь.

Людивина знала, что в этих стенах имеются самые эффективные службы, способные обнаружить малейшую улику – будь то средствами физики и химии, токсикологии, баллистики или микроанализа. Одни инженеры делали вскрытие компьютеров, телефонов и прочей аппаратуры, другие заставляли говорить автомобили или определяли модель, марку и год выпуска машины по фрагменту краски, геометрии разбитой фары или следу шин; здесь же работали специалисты по анализу письменных документов, аудиозаписей и фотографий, бесчисленные эксперты по флоре и фауне, биологи, судмедэксперты и прочие знатоки из отделов генетики, антропологии, одонтологии, стоматологии, специалисты по установлению личности. Людивина выросла на романах Томаса Харриса, повествующих о работе ФБР в Квантико, о великолепных лабораториях спецслужб. Теперь воспоминания юности словно ожили перед ее глазами в святилище, достойном и своего века, и своего учреждения. Институт криминалистики в Понтуазе постепенно стал тем местом, о котором она всегда мечтала. Многие коллеги разделяли ее восторг, ее гордость, пусть даже и понимали, что следователю нельзя полагаться лишь на науку. И в то же время ощущение столь мощной поддержки только воодушевляло.

– Почему вы улыбаетесь? – удивился капитан Форно.

– Я тут как ребенок, – весело ответила Людивина. – Здесь настолько… Не могу подобрать слово. В общем, если бы я сейчас выбирала работу, то хотела бы оказаться именно здесь. У вас как в кино.

Капитан Форно был главным связным Людивины в НИИ криминалистики, именно от него она узнавала о новых методах, чтобы всегда быть в курсе научного арсенала, на который сможет рассчитывать в ходе очередного расследования.

Форно радостно рассмеялся:

– Кстати, я как раз собирался сообщить вам лично: мы наконец-то создали и запатентовали GendSAG![19] Больше никаких срочных анализов ДНК на семь-восемь часов. С GendSAG это меньше двух часов, а стоит в три-четыре раза дешевле. Если у нас большая площадь, к примеру авиакатастрофа, мы высылаем свою мобильную команду, они собирают ДНК по этой методике, прямо там в рекордные сроки идентифицируют фрагменты и реконструируют тела жертв.

Сеньон кивнул, явно подавленный мыслью о том, как именно проводят идентификацию останков в столь жутких случаях.

– Нам это может пригодиться для образцов вокруг Лорана Брака, – сказал он Людивине.

– Я сильно удивлюсь, если прокурор разрешит провести столько анализов, пусть даже подешевле. А над чем вы теперь работаете?

– О, у нас все кипит! – ответил Форно. – Следующие две великие революции произойдут в генетике: мы сможем получать человеческую ДНК из комара с места преступления. Тут недавно был случай в Италии. На месте убийства виновного укусил комар. Специалисты по идентификации преступников решили собрать для анализа комаров, обнаруженных возле трупа. И знаете, как доказали, что там был убийца? По крови из комара, который выпил ее, но не успел переварить!

– Ничего себе!

– Но настоящий прорыв – это генетический фоторобот. Как вы знаете, сейчас мы делаем плюс-минус похожий набросок. Пол, цвет глаз, цвет и фактура волос – прямые, кудрявые, лысина. Пигментация на коже. Чем дальше двигается исследование, тем точнее становится фоторобот. Мы уже делаем форму ушей, подбородка и носа, хотя опыта пока и не хватает. Но скоро научимся определять рост, генетическую предрасположенность к тем или иным заболеваниям, которые так или иначе влияют на внешность…

– И все это даст капля ДНК? – потрясенно спросил Сеньон.

– Да. А еще мы смотрим изотопы – так сказать, работаем на атомном уровне. Для изучения изотопов нужен только ноготь, волос или кость. Мы знаем, что сантиметр волоса равен примерно месяцу жизни его владельца. Каждый регион мира уникален: воздух, которым мы дышим, вода, которую мы пьем, воздействие ультрафиолета на природу… Возьмем ту же воду. В каждой зоне вода отличается от соседней – пусть даже минимально, на уровне атомов. Но для нас эти отличия крайне важны. Отличается абсолютно все – и пыльца, и экосистемы. Если мы составим точную карту этих различий – а до этого скоро дойдет, – то по одному волоску будем определять, где бывал его обладатель с точностью в две недели. Только представьте: по волосу длиной пятнадцать сантиметров, что соответствует примерно полутора годам жизни, мы сможем составить карту всех уголков мира, где за это время побывал человек, причем по порядку. Метод настолько точен, что мы уже отличаем мясоеда от вегетарианца и от вегана. Всего лишь по волосу! Проблема в том, что это дорого. Даже слишком. Но это пока. Глядишь, по капле ДНК будем составлять портрет, а вам уже разбираться, на кого похож преступник, где и когда он бывал.

– Так у нас скоро одни гении в преступники пойдут! – пошутил Сеньон.

– Или будем строить тюрьмы побольше, – усмехнулась Людивина.

– Конечно, изотопы годятся не только для этого. Можно проанализировать взрывчатку или наркотики, проследить всю цепочку распространения и даже производства. Ну или у нас еще будет…

– А в суде примут такие результаты? – перебила Людивина.

– Прецедентов пока не было, мы в процессе, но дела идут быстро.

– Если я привезу ногти и волосы, вы сможете установить, откуда они?

– Я уже сказал, что это вопрос цены. Очень уж дорого. И мы еще не картировали подробно местность, чтобы прямо точно определить, но в масштабе покрупнее – да, сможем. Я уже сейчас легко скажу, бывал ли человек в такой-то стране. А со временем смогу сузить область поиска до конкретных регионов и, конечно, очередность.

Людивина и Сеньон обменялись короткими взглядами. Оба подумали о ногтях и волосах, которые преступник оставил на своих жертвах.

– Капитан, пора объяснить вам, зачем мы приехали, – сказала Людивина.

Она сделала глубокий вдох и рассказала все, от момента, когда обнаружили труп Лорана Брака, до собственных выводов о Рельсовом убийце и мельчайших подробностей о двух убитых девушках. Сеньон время от времени что-то добавлял, а порой поправлял коллегу, когда она высказывала слишком смелые предположения.

Капитан Форно выслушал ее долгий рассказ, сидя на краю сцены перед жандармами. Когда Людивина закончила, он задумчиво кивнул:

– Передайте мне отчеты – посмотрю, все ли они сделали. Но вообще, полицейские лаборатории работают очень даже неплохо, вряд ли они что-то упустили.

– Да, но ведь они не подозревали, что это серийный убийца. В обоих случаях так вышло, что дела отложили в долгий ящик. Мы с Сеньоном сейчас собираем факты, и у нас наконец-то есть общая картина. А вы сможете проанализировать волосы и ногти, например, с помощью этих ваших изотопов?

– Если прокурор или судья одобрит стоимость анализов… С другой стороны, у нас нет накатанного протокола, будьте готовы ждать несколько недель, пока мы сделаем выводы. Анализ ДНК и отпечатков пальцев до сих пор остается самым надежным и быстрым методом.

– Несколько недель? Быстрее не выйдет? – спросил Сеньон.

Форно задумался, глядя в пространство своими ярко-голубыми глазами.

– Значит, вымыли хлоркой? – переспросил он, поразмыслив минуту.

– С ног до головы, – подтвердила Людивина.

– А следы изнасилования…

– Да, но там он тоже промыл хлоркой.

Форно поднял указательный палец.

– Когда провели вскрытие?

– Когда нашли тела. Первую девушку три года назад, вторую – два года назад.

– Убийца долго держал их у себя?

– Несколько часов, не больше.

– Мм… Этого может хватить.

Капитан кивнул, словно отвечая самому себе.

– Судмедэксперты, которые проводят вскрытия здесь, изменили протокол, – пояснил он. – С прошлого года при подозрении в изнасиловании они ищут ДНК не только во влагалище и матке, но и в фаллопиевых трубах. Дело в том, что они захватывают сперматозоиды. Если между изнасилованием и смертью прошло какое-то время, немного ДНК насильника можно найти в трубах, ведь они расположены глубже, а от повреждений их защищает матка и собственные небольшие размеры. Даже если жертву тщательно отмыли, велика вероятность того, что до фаллопиевых труб хлорка не добралась. Я сомневаюсь, что судмедэксперты, проводившие вскрытие ваших жертв, додумались препарировать фаллопиевы трубы, но если они все же это сделали, вам стоит проверить, взяли ли они образцы для анализа.

– Об этом было бы сказано в отчетах, – пробормотала Людивина.

– Можно ли собрать пригодный для анализа генетический материал прямо с трупов, если прошло столько времени? – поинтересовался Сеньон.

Форно внимательно посмотрел на собеседников:

– Между нами говоря, практически невозможно. Но вопрос в том, на что вы готовы пойти в поисках зацепки.

– Мы готовы эксгумировать оба трупа, – сухо ответила Людивина.

22

Ночь без движения.

Одна и та же поза, одни и те же навязчивые идеи, одно и то же пятно на потолке. Ночь, когда смотришь, как идет время, и пытаешься его удержать.

Людивина не выспалась, и лишь обжигающе горячий душ сумел ее окончательно разбудить. Она выпила стакан фруктового молока, на ходу съела еще какой-то фрукт и помчалась в казарму, где ее уже ждал Гильем.

– Мне звонил Сеньон, – первым делом сказала она. – Летиция занята, так что он сегодня везет мальчиков в школу. Приедет позже.

– Жаль, потому что майор Рейно велел нам сегодня взять педофила из Дравея, – сообщил Гильем. – Говорит, мы слишком затянули. У нас есть все для его ареста, нельзя долго оставлять его на свободе. Меррик согласен.

Майор Рейно, второй по старшинству начальник ПО, Людивине не нравился. Это был толстяк-карьерист, следил за всеми сквозь толстенные стекла очков и никогда не говорил искренне. Людивина мечтала, чтобы он скорее добился повышения и получил должность где-нибудь в другом месте. Она больше уважала Меррика, капитана из отдела преступлений против личности, руководившего их работой. Он курировал расследования ПО, а когда какая-то группа, решая повседневные задачи, упускала из виду те или иные цели, он возвращал их к действительности. Людивина ему доверяла. Вот в чем проблема нашей профессии, думала она, в наложении дел. В начале нового расследования, когда следователи шли по горячим следам, трудно было сосредоточиться на прочих открытых делах. Накануне, застряв в пробке по дороге из Понтуаза, Людивина изложила свое новое дело прокурору Республики, чтобы он представлял себе проблему. Она знала, как нелегко добиться эксгумации, особенно когда не успели назначить судью. Прокурор мог затянуть разбирательство, чтобы не брать на себя ответственность. К счастью, на этот раз ей попался человек, с которым она уже работала, решительный, небоязливый. Он был въедливым, но это даже помогало ему идти на риск или ускорять административные процедуры – он понимал, как важно идти по горячим следам в начале расследования. Прокурор обещал Людивине, что за выходные изучит дело и примет решение в начале следующей недели.

Людивина была занята своими мыслями, и дело педофила вылетело у нее из головы.

– Так ты сегодня идешь с ним на свидание?

– Софи до ужаса хочется встретиться с ним и попробовать мороженое, которое он обещал, – пропищал Гильем голоском маленькой девочки.

Людивина скривилась от отвращения.

Она сообщила Марку Таллеку, что ему нет смысла сегодня приезжать. Тот возразил, что их дело важнее и нельзя тратить силы на что-то другое. Она бросила трубку.

Сеньон приехал поздно, в дурном настроении.

– Сегодня мы ловим педофила, возрадуйся! – сообщил Гильем и кинул ему бронежилет.

Они гнали по парижским пригородам на автомобиле без опознавательных знаков. За рулем сидел Сеньон, а Гильем без конца проверял, не ответил ли педофил на форуме или в мессенджере, где он специально для этого дела зарегистрировался под видом малышки Софи. Когда они почти доехали, Людивина увидела в окне парк аттракционов «Детское царство», и от мысли, что где-то рядом живет извращенец, у нее сжалось сердце. Ей, как и всем коллегам, особенно Сеньону, отцу двоих детей, приходилось сдерживаться, оставаться профессионалом, даже когда их провоцировали некоторые педофилы – из неповиновения, по глупости, а иногда чтобы добиться нарушения судебной процедуры и утверждать, что их избили при задержании. Однажды Людивина своими глазами видела, как арестованный «неудачно» поскользнулся при выходе из дома и с размаху ударился лицом о дверь, однако такие инциденты случались крайне редко.

Мужчина, которого они собирались задержать, не был новичком в своем деле. Он уже отсидел солидный срок за то, что попытался изнасиловать в своем фургоне маленького мальчика. При обыске у него обнаружили тонны детской порнографии. В этот раз группа Сеньона выследила подозреваемого через интернет-форум, где Гильем выдавал себя за девочку-подростка. Преступник начал общение на безграмотном французском языке, сначала сказал, что хочет выслушать Софи и помочь, затем предложил отправить ей свои фотографии в обнаженном виде и взамен получить такие же от нее, после чего в открытую завел разговор о сексе и назначил встречу. С учетом всей предыстории этого было вполне достаточно для задержания, к тому же Людивина была уверена, что у него на компьютере обнаружится много компромата, как часто бывает с подобными преступниками.

Они припарковались возле «Макдоналдса», зажатого между двумя торговыми центрами, и решительно вошли внутрь. Они опоздали.

Мужчина уже был на месте. Лет сорока, оплывший, небритый, с похотливыми глазками и поджатыми губами: жалкая карикатура на респектабельного отца семейства, каких они нередко арестовывали по схожим обвинениям. Этот явно не хватал звезд с неба и даже не заметил, как они подошли.

Сеньон собрался было наброситься на него, но Гильем его остановил:

– Спасибо, конечно, но это ведь я говорил с этим говнюком часами о всяких мерзостях. Дай мне чуток порадоваться.

Гильем уселся перед мужчиной. Тот насупил густые брови:

– Ты кто такой? Чего надо? Вали, я занят.

Жандарм расплылся в широкой улыбке:

– Я Софи, мне двенадцать лет, и я хотела сказать, что нехорошо предлагать мне полизать твое мороженое.

Мужчина попытался встать, но ручищи Сеньона, севшего за спиной, удержали его на месте.

Гильем протянул ему удостоверение:

– А теперь мы отправимся к тебе в гости и посмотрим, что интересного ты приготовил для деток.

Сеньон остановил машину перед входом в дом, чтобы перекрыть пути к бегству.

Мужчина жил у пруда, на участке, предоставленном социальными службами коммуны. Покосившийся облезлый забор, грязная гравийная дорожка, останки пары машин и мопедов, старый ржавый фургон и по центру неопрятный дом на колесах. Странно, что в такой дыре есть интернет, подумала Людивина, подходя ближе.

Все трое следователей во избежание недоразумений надели бронежилеты с белой надписью «Жандармерия» на спине.

Они зашли на участок, и тут из дома на колесах выскочил светловолосый прыщавый подросток с грубыми чертами лица.

Людивина выругалась про себя. Она надеялась, что сыновья подозреваемого, как и положено в будний день, окажутся в школе. Их уже знали в полиции в связи с актами насилия, рэкетом и угрозами.

Сеньон достал свое удостоверение:

– Жандармерия. Освободите дорогу.

– Э, вы чё, батю моего винтите? Иди в жопу, козел! – огрызнулся паренек, бесстрашно выставив средний палец.

Он хотел было поднять валявшийся рядом домкрат, но Сеньон опередил его, схватил под мышки, приподнял и прижал к хлипкой стенке дома, который содрогнулся от удара. Темнокожий гигант не дал подростку и шевельнуться, и вскоре тот уже оказался в наручниках. Гильем тем временем вошел в небольшое помещение.

– Жандармерия! – крикнул он, настороженно озираясь.

Внутри воняло застарелым табачным дымом и потом. Узкий коридор, потертый линолеум, на стенах засохшие следы пищи, машинного масла и других веществ, о происхождении которых лучше было не думать.

Внезапно появился второй сын, вероятно выскочив из закутка, где находился туалет. Он бросился к задней двери. Из-за нее раздалось рычание сторожевого пса. Понимая, что тот сейчас на них набросится, Гильем всем весом навалился на дверь, не давая подростку ее открыть. В щели показалась вспененная пасть разъяренного ротвейлера, который бешено лаял и рвался внутрь.

Подросток попытался отпихнуть Гильема, и Людивина кинулась в дом. Плевать на отца, которого она держала за локоть, он все равно в наручниках и далеко от Сеньона не уйдет. Сейчас главное – не угодить в зубы псу. Людивина подскочила к Гильему, чтобы схватить подростка, но тот отбивался с потрясающей ловкостью. Он приготовился бить справа, но Людивина оттолкнула его руку и заехала локтем в челюсть. Подросток ошеломленно отшатнулся, и девушка тут же свалила его с ног резким ударом под колено. Упав, он оказался прижатым щекой к линолеуму, с кровью на губах, и заорал, но Людивина со всей силы придавила его коленом между лопаток и вытащила наручники.

– Папка, беги! – вопил подросток.

И Людивина услышала, как толстяк удирает по гравийной дорожке.

– Черт! – воскликнула она, растерявшись.

Она еще не успела обездвижить подростка, который вырывался, а Гильем держал дверь, трещавшую под яростным натиском пса.

И тут она заметила беглеца в грязном окне.

– Он убегает! За домом! – крикнула она.

Толстяк бежал к пруду, где покачивалась моторная лодка. Если он сбежит, это будет полный провал, в панике подумала она, но тут заметила огромную стремительную тень, что метнулась за беглецом и повалила его на землю. Сеньон не заставил себя ждать.

Когда подростков наконец утихомирили и усадили на крыльце, а собаку заперли в кладовке до приезда кинологов, Людивина обошла дом и обнаружила, что подозреваемый стоит перед Сеньоном, а тот описывает ему, что сейчас произойдет.

– Вы все поняли?

Мужчина раздосадованно кивнул. Он был весь в грязи, под глазами мешки, на лице синюшные следы от гравия, который впечатался в щеку при аресте. Сеньон держался предельно спокойно.

– Мы приступим к обыску вашего дома, – продолжил он. – Если у вас есть оружие, наркотики или детская порнография, мы все найдем. Можете сэкономить наше время и сказать, где искать.

Мужчина пожал плечами.

– Они в спальне, – безо всякого стыда ответил он. – И на компе. Чтобы дети тоже смотрели.

– Вы показываете это своим сыновьям? – ужаснулась Людивина.

– Да, а что? Пусть привыкают.

Она с омерзением выдохнула.

Сеньон подхватил преступника под руку и повел в дом.

– Вас за это уже судили, но вы снова взялись за старое. Тюрьма вас ничему не научила? И все, что там делают с такими, как вы? Вы что, правда хотите туда вернуться?

– Хрен ли делать, я по-другому не могу.

– В смысле? Вы о влечении к детям?

– Типа да. Ну вот такой я. Чё делать-то. По-другому уж никак.

Людивина отошла, пропуская коллегу и подозреваемого, и осталась стоять, уперев руки в бока и глядя, как у забора собираются потревоженные криками зеваки.

В голове звучали слова педофила.

Бесконечно.

Вот он, неоспоримый вывод, тут же вернувший ее к другому делу – тому, что уже неделю занимало все мысли.

В ту же секунду ее осенило – ну конечно!

Это очевидно.

Теперь она была уверена.

23

Голос Моррисси наполнял просторную гостиную пьянящей нежностью, отражался от коричневых стальных колонн, прокатывался по кованому металлу лестницы, скользил по полу и терялся в густом ворсе ковров. Людивина устроилась на удобном диване с романом «Пилигрим» Тимоти Финдли. Она смотрела на буквы, но мысли были где-то далеко. Хотя книга казалась захватывающей, увлечься сюжетом не выходило. Читатель – это лодка, отдающаяся волнам фраз и водовороту страниц. А Людивина была словно привязана к телу, привинчена к реальности, не могла погрузиться в фантазии.

День выдался трудным. Арест педофила, допрос в полиции его самого и сыновей, а Людивина думала лишь о том, как бы улучить момент и переварить безумную догадку, не дававшую покоя с самого утра.

Когда ей наконец удалось дозвониться до Филиппа Николя, он неожиданно внимательно выслушал ее и, хотя это не входило в его обязанности, согласился выполнить ее задание. Ясное дело, он планировал закрутить с кем-то из сотрудниц в Нантере и потому охотно брался за любое дело, которое могло привести его туда.

Наступил вечер пятницы, но Людивина не чувствовала усталости после рабочей недели: напротив, она была перевозбуждена, мозг метался в поисках зацепок. Педофила отправили в тюрьму Флёри-Мерожи, Сеньон сразу же уехал домой, а Гильем понял, что Людивина не находит себе места и бродит по кабинету, словно тигр в клетке. Сообразив, что она все еще идет по следу Рельсового убийцы, он остался с ней еще на час и прослушал последние записи с телефона вдовы Лорана Брака, но не обнаружил ничего интересного. Затем Людивина сказала, что хочет попросить полковника Жиана создать группу исключительно под это дело. Тогда Гильем напомнил, что расследование все еще считается первичным, судья не назначен и официально оно не связано с убийствами двух девушек.

Слова Гильема попали в цель: Людивина поняла, что не надо с головой окунаться в этот вопрос. Она отправила Гильема к молодой жене наверстывать то время, которое они не виделись за эту долгую неделю. Сама же вернулась к себе в Пантен.

Странно, что Марк Таллек ей даже не позвонил, хотя она была уверена, что ему захочется подвести итоги перед выходными. Затем вспомнила, что сама послала его и бросила трубку. Ей стало совестно. Почему она всегда ведет себя с ним так агрессивно? Он начал открываться или, по крайней мере, делиться информацией, и его трудно было обвинять в том, что он действует в одиночку.

Недовольная собой, Людивина вздохнула. Она уже знала, к чему все идет.

Чтобы не завязнуть в своих мыслях, она взяла в руки телефон.

– Вы уже вернулись к нашим баранам? – раздался в трубке хрипловатый голос Марка.

– Я хотела извиниться за сегодняшнее утро, я повела себя не слишком вежливо.

– Ничего. Вы хотя бы его поймали?

– Сегодня он переночует в тюрьме.

– Это прекрасно. Зачем вы звоните? Не только ведь чтобы извиниться?

– Не только… – в замешательстве ответила Людивина, сама не понимая, куда их заведет этот разговор. – На самом деле у меня сегодня было озарение насчет нашего преступника…

– Озарение? Как у медиумов в кино?

– Нет, ну что вы. Как доказательство, которое бросилось в глаза. Рельсовый убийца не останавливался. Он не может остановиться. Он совершил два убийства за восемь месяцев, ему это явно пришлось по вкусу. Я уверена, что он на этом не успокоился и не ждал еще два года, чтобы убить Лорана Брака.

– Кажется, вы говорили, что вторая жертва его разочаровала, что «реальность не соответствовала его ожиданиям» – вот ваши слова. Возможно, второе убийство его надолго успокоило.

– Нет. Он и правда разочаровался. Его фантазии так сильны, что заставили убить дважды. И ему, наоборот, хотелось снова взяться за дело, улучшить процесс, а не смириться с неудачей. Он осторожен, крайне параноидален, тщательный выбор жертвы – часть ритуала, так что да, ему нужно найти хороший вариант, проследить за ней, но так долго он все равно не стал бы ждать.

– Если только эти два года он не провел в тюрьме.

– Так тоже может быть. В любом случае это позволит уточнить его профиль. Желания у него мощные – он не сдерживал их десятилетиями. Впервые он перешел к делу, то есть изнасиловал, совсем молодым. Я уверена, его поймали благодаря показаниям и анализу ДНК, потому он и решил убивать своих жертв. Если предположить, что в тюрьме он провел не больше десяти лет, а это вполне вероятно, если ему сократили срок, то мы ищем мужчину двадцати пяти – тридцати пяти лет. Можно чуть добавить для верности: двадцать два – сорок пять. У него судимость за изнасилование. Он точно был на свободе в момент убийства Джорджианы Нистор и Элен Триссо два года назад, затем залег на дно на два года и вновь взялся за дело, убив Лорана Брака. Примерно три года назад он жил в районе Эраньи, там же, где жила и работала Джорджиана. Первое убийство он для своего спокойствия совершил в знакомом месте. Учитывая его методы, предполагаю, что на людях он ведет себя как интроверт-одиночка, умеет выразить себя только через вспышки, но в целом он крайне высокого мнения о себе. Добычу выслеживает уверенно. В нем сосуществуют эти две личности. Он настолько ненавидит женщин, что ему сложно устанавливать нормальные рабочие отношения, поэтому он работает один, так спокойнее. Он ловок, легко и быстро расправляется с жертвами, так что наверняка работает руками. Возможно, у него техническая профессия.

– Вы начали поиски?

– Это наша следующая задача – проверить все имена, которые выплывут. Еще я подала новый запрос в САС, на случай если он и правда не остановился.

Марк явно отнесся к этой идее скептически.

– Все дело в утреннем педофиле, – пояснила Людивина. – Он сказал, что это сильнее его, что он такой, как есть, и ничего не может с этим поделать. То же самое и с Рельсовым убийцей. Такие извращенцы не меняются. Они не выздоравливают. Это невозможно. Нам хочется верить в обратное, но, по статистике, те, кто ушел так далеко во тьму, уже не могут вернуться в наш мир. Те, кто споткнулся, не возвращаются. Так что желания и разочарование после убийства Элен Триссо наверняка толкнули его на новое убийство, еще до Лорана Брака. Но убийство Брака кардинально отличается от предыдущих: в нем нет сексуальной составляющей, хотя это главный мотив убийцы. Возможно, его фантазии изменились. Попробовал что-то новое.

– Что именно вы ищете в САС?

– Я расширила запрос. Сомнительные самоубийства на железной дороге, путаница с уликами, с образцами ДНК и так далее. Возможно, мы получим сотни дел, но лучше так, чем что-то упустить.

– То есть чем дальше, тем меньше вы склоняетесь к версии об исламизме.

– Не знаю, что ответить. Это серийный убийца, а вот связано ли убийство Лорана Брака с терроризмом… Честно? Я сомневаюсь.

– Все ясно. Спасибо, что позвонили, Людивина.

– Подождите, не бросайте вот так трубку!

Таллек выдержал короткую паузу.

– Я… о чем-то забыл?

Людивина поспешила снять неловкость. Ей хотелось еще немного поговорить с ним, сохранить рядом с собой видимость жизни.

– Вам сегодня удалось поработать? – спросила она чересчур бодро и оттого неестественно.

– И да и нет. В любом случае ничего важного. Вы завтра дежурите?

– Нет. Теперь только в понедельник.

– Хорошо. А мне надо работать. В понедельник утром заеду в ПО.

Неожиданно для себя Людивина отважилась спросить:

– Что вы делаете сегодня вечером?

– У вас что-то срочное?

– Нет. Если только вы не считаете срочным приглашение выпить пива в баре.

Марк отрывисто, искренне рассмеялся:

– Решили растопить лед?

– Думаю, так будет лучше, даже если нам и не придется долго работать вместе.

– Послушайте, сегодня я не могу. Но если вы свободны завтра вечером, я приглашаю вас на ужин.

Услышав отказ, Людивина почувствовала себя обиженной маленькой девочкой. Ей хотелось увидеть его прямо сейчас, а не проводить вечер в одиночестве. Завтра будет другой день, другое настроение.

– Посмотрим, получится ли у меня, – расстроенно ответила она. – Созвонимся завтра.

Дав отбой, она поняла, что сердится на него из-за того, что он не согласился, хотя она и решилась сама его пригласить. Ей понадобилось несколько минут, чтобы успокоить себя и избавиться от этой детской нелепой обиды. Она открыла бутылку чилийского вина и принялась нарезать круги по гостиной со стаканом в руке, даже не пригубив напитка. Ей не хотелось беспокоить Гильема и Мод, им нужно было побыть вдвоем, как и Сеньону с Летицией.

Я не выпущу на свободу демонов. Ни за что не пойду больше в бар, не буду пить и вешаться на шею первому же смазливому типу лишь потому, что я не способна с собой совладать, хотя мне уже тридцать.

Она изменилась.

Но порой одиночество тяготило ее.

Людивина поставила стакан на журнальный столик, так и не попробовав вина. Этого лекарства она тоже опасалась. Очередной способ сбежать от себя.

Она повернулась к книжному шкафу. И вдруг все – и работы Фаззино, и огромный потрепанный американский флаг почти во всю стену, и диваны, и кушетка, и ковры, и камин, и длинная терраса… все показалось мелким, неуместным. Зачем она соорудила вокруг себя этот гигантский материальный кокон?

Чтобы создать фундамент, святилище. Чтобы защитить себя, восстановить силы.

Она почувствовала себя не в своей тарелке среди этого пафоса и застыдилась.

Ей не хотелось идти в спальню. Там она ощущала себя совсем маленькой. До ужаса одинокой. Она считала, что дизайн интерьера отражает ее личность, и все же никак не могла собраться с духом и обставить эту комнату, казавшуюся такой холодной.

Порой она задавалась вопросом, сможет ли все бросить и уехать далеко-далеко, начать жизнь с нуля.

Затем вспомнила Микелиса, который все оставил и сбежал с семьей в горы.

Он умел выслушать ее, не осуждая. Его главным богатством было время, и он дарил ей это время. Он был настолько щедр, что позволил бы ей выплеснуть все наружу, рассказать обо всем.

О мертвецах и убившем их чудовище.

24

Когда Джинну было семнадцать, смерть подставляла ему губы для поцелуя куда чаще, чем девушки. Она целовала его взасос. Он сжимал ладонями ее костлявый затылок. Джинн заигрывал со смертью, их связывали серьезные отношения, скрепленные клятвой, которую он дал после кровавой гибели своей ласковой матери.

Обручальным кольцом для них стал АК-47. Свидетелями – несколько автоматических пистолетов. Далекие взрывы прозвучали праздничным салютом.

Но его чувство не было взаимным. Смерть не любила его по-настоящему: она, словно капризная дама, всегда отказывала ему, даже когда он провоцировал ее и загонял в угол, лишь бегло касалась его. Мимолетное объятие – и она бросалась к другим, куда более соблазнительным любовникам, отдавалась им сполна.

Гражданская война подарила Джинну два пулевых ранения и несколько царапин от шрапнели. Ничего серьезного.

Отец твердил ему, что, убив человека, он не станет мужчиной. Нельзя стать рыбаком, украв рыбу, которую выловил другой рыбак. Джинн только забирает жизни, но его собственная жизнь не становится длиннее, и новых жизней он тоже не получает, повторял отец, которому не по душе была самоубийственная связь сына с «Хезболлой».

Отец всегда поддерживал свой авторитет силой, но отсутствовал годами и потому со временем утратил свой вес.

Джинн решил, что больше не позволит этому призраку, какой бы крепкой ни была его хватка, решать свое будущее или, точнее, отсутствие будущего. Он жил сегодняшним днем, благодарил Аллаха за новую отсрочку для выполнения Его задания, которое Он поручил ему через свою Партию. В конце концов Джинн понял, что смерть обходит его стороной лишь потому, что послушно выполняет приказы Небесного Властелина.

В его семнадцатый день рождения отец решил, что Джинну пора стать настоящим мужчиной, и однажды утром объявил, что хочет его женить.

Отцовский призрак объявил об этом так убежденно – и на сей раз без применения физической силы, – что юноша не нашелся, как выкрутиться, и даже не понял, стоит ли это делать. Он не дал отцу согласия, просто ждал.

Он познакомился с Нурой в день их свадьбы.

Она не была ни красива, ни ласкова, ей было немного страшно, но, едва увидев ее, Джинн понял, что она станет матерью его детей.

Он вел себя крайне неуклюже, делал все не так, как она ждала, но показывал уважение и преданность своей спутнице, которая создаст с ним семью. Нура и Джинн научились узнавать друг друга, говорить друг с другом, касаться друг друга, жить душа в душу. Их любовь рождалась медленно, день за днем. Отныне эта любовь толкала Джинна в объятия Нуры, отвращала от объятий смерти.

Он продолжал свою битву, но постепенно место Джинна-демона в рядах «Хезболлы» занял спокойный Джинн: тот, кого готовились сделать мучеником, оказался по другую сторону стены, не среди явных кандидатов на высшую жертву, но среди тех, кто готовил для них плацдарм. В первые годы – стратегический, а затем, когда Джинн уже был готов, – идеологический.

Все эти годы Нура была рядом – целебный бальзам для его израненного сердца. Вопреки словам отца Нура оказалась вовсе не недостающим звеном, превратившим Джинна в мужчину: она стала тем заклинанием, что вновь обратило джинна, духа пустынь, в человека, что положило конец тому странному существу, которым он был с детства.

С Нурой Джинн понял, что влюбиться нельзя, любовь – это чувство, которым овладеваешь постепенно, через узы брака, под действием времени, под гнетом повседневных испытаний. Присутствие Нуры успокаивало. Она была причиной, по которой он возвращался домой, а не делал невесть что.

В придачу ко всему она прекрасно готовила. В этом деле Нура творила настоящие чудеса. Как богиня. Она была способна создать что угодно из ничего. Словно алхимик, она преображала настроение мужа с помощью блюд, и он старался не пропускать домашних обедов и ужинов.

Джинн не был материалистом, он дорожил лишь одной вещью – старым радиоприемником, принадлежавшим его матери. Но Нура сумела обставить их гнездышко, и это много значило для молодого человека, который ценил комфорт, но не придавал значения внешнему виду и еще меньше – расположению мебели в крошечной комнатке, служившей им и гостиной, и кухней. Нура в этих стенах была царицей и умела настоять на своем. Джинн редко мог ей отказать. Даже рассердившись на нее, он все равно начинал скучать по ней и возвращался домой, в их квартиру, где они мирились за волшебной пищей, которую готовила его маленькая колдунья.

В ту самую квартиру в Бейруте, где ее всего за несколько недель источила болезнь. Выпила из нее все соки. Превратила в скелет, который едва дышал в последние дни.

Джинн, который почти не виделся с отцом, вернулся к тому, что умел делать лучше всего: с головой отдался служению «Хезболле».

Так он постепенно занял важное место в Партии Аллаха.

Он бежал от своих мертвецов.

В зеленой сумке, которую ему передал парень в американской университетской толстовке, лежало все для того, чтобы Джинн осуществил свой план, а затем навсегда исчез. Но до того он должен был выполнить последнее задание.

Он купил мобильный телефон с предоплаченной сим-картой и набрал номер, записанный на бумажке, что лежала среди прочих вещей в зеленой сумке.

Джинн договорился о встрече с мужчиной на том конце линии, обсудил опознавательные знаки, сломал сим-карту и выбросил телефон в канал.

Они увиделись в тот же вечер в главном зале парижского вокзала Сен-Лазар. Встретились там, где сказал Джинн, в час пик, когда легко затеряться в толпе. Говорили шепотом. Джинн прятал лицо под кепкой, поднял воротник куртки, чтобы не попасться камерам наблюдения. Даже мощная программа распознавания лиц не смогла бы его вычислить, хотя он сомневался, что кто-то станет использовать такую программу, чтобы его найти. Не сейчас. Его нынешние враги не могли этого сделать вдалеке от своей базы. А будущие враги пока не подозревали о его существовании.

Джинн был точен и краток. Мужчина замер в изумлении:

– Но… я не могу этого сделать… – Его шепот заглушал гомон толпы.

– Друг мой, сегодня мы встречаемся в первый и в последний раз, – ответил Джинн. – Я не стану вновь просить тебя. Но я объясню, почему ты это сделаешь.

Джинн склонился и несколько минут что-то тихо ему говорил.

Когда он закончил, мужчина так и застыл среди толпы, пытаясь прийти в себя; его толкали сотни людей, они куда-то спешили и не обращали на него никакого внимания. У него кружилась голова.

Джинн исчез.

Но его слова остались.

Среди общего равнодушия они звучали громче армии бешеных барабанов.

25

Жажда жизни.

Желание делать все и сразу.

Людивина проснулась в отличном настроении. Она спала крепко и, вопреки опасениям, довольно долго. Накануне она позвонила Микелису, криминалисту в горах, и поговорила с ним так же откровенно, как говорят с психотерапевтом или с проверенным, терпеливым лучшим другом. Часа два они обсуждали понятие вины и роскошь, которую можно себе позволить в мире, где люди делятся на тех, кто имеет либо слишком много, либо слишком мало. Обсудили и ее ошибки, и ее стремление жить. О расследовании она даже не упомянула. Поднявшись в спальню, она завернулась в теплое одеяло из гусиного пуха и наконец погрузилась в роман.

Субботнее утро Людивина начала с уборки своей огромной гостиной: вылила в раковину бутылку вина, к которой накануне даже не притронулась, смахнула пыль с полок под Дэвида Боуи, от которого звенели окна на террасе. Затем, фонтанируя энергией, натянула одежду для бега и полтора часа гоняла себя по асфальтовым дорожкам, а вернувшись домой, погрузилась в ароматную горячую ванну.

Марк Таллек позвонил днем, когда она бродила по кварталу Марэ, от бутиков одежды к художественным галереям, любуясь картинами, которые никогда не сможет купить, и сердясь из-за высоких цен на блузки. В ней снова проснулась женственность, которую сложно проявить на работе, зато можно быть красивой на вечеринках с друзьями или по выходным, иногда просто так, просто быть милой и женственной у себя дома. Она без уговоров приняла приглашение Марка поужинать и вернулась домой пораньше, решив поваляться перед телевизором. Затем она принялась тщательно готовиться к выходу.

Людивина понимала, что не стоит флиртовать с сотрудником ГУВБ, тем более если им предстоит какое-то время работать вместе. Но она устала все просчитывать, запрещать себе отдаваться на волю чувств.

А еще устала от воздержания.

Ей хотелось, чтобы рядом кто-то был, чтобы она могла прижаться к чьему-то телу, отдохнуть, успокоиться, зарядиться новыми силами. Плевать на то, что она собирается смешать работу и личную жизнь. Она не собиралась влюбляться – просто хотела хорошо провести время, отвоевать несколько часов жизни у одиночества.

Она примерила с десяток нарядов, а когда наконец выбрала лучший, не сразу сумела подобрать белье. Но в итоге получилось почти идеально. Накрасилась она сначала слишком ярко, потом слишком бледно, занервничала, что опаздывает. Ей давно пора было выходить.

Когда водитель «убера» высадил ее перед рестораном, она заволновалась, но постаралась не обращать внимания. Как-то она не привыкла к подобным вещам.

Марк выбрал спокойное место – обитые бархатом диваны, игра зеркал, приглушенный свет, ткани пурпурных тонов, темно-коричневые деревянные панели.

Он уже ждал в нише, украшенной гирляндами фиолетовых помпонов.

По его взгляду Людивина поняла, что он удивлен ее внешним видом. Она заметила по его глазам, что он на миг утратил хладнокровие. Его взгляд скользнул по ее округлым формам, обтянутым черным платьем с блестками, по ногам, стройность которых подчеркивали колготки со швом сзади и туфли на высоком каблуке. Этот наряд придавал ей уверенности и чувственности, никак не вязавшихся с образом маленькой упрямицы из жандармерии. Небрежно собранные на затылке волосы обнажали нежное лицо, а на лоб падала непокорная светлая прядь. Чтобы сделать глаза выразительнее, она даже нарисовала себе стрелки.

– Вы великолепно выглядите, – признал Марк вместо приветствия.

– Спасибо. Вот видите, есть жизнь после работы, – пошутила она.

Марк сделал ставку на классику: темный пиджак поверх белой рубашки с отложным воротником. Трехдневная щетина, старательно уложенные волосы, яркие брови, подчеркивающие темные, едва ли не черные глаза, квадратный подбородок – все это вместе смотрелось почти карикатурно, но вкус у него хороший, отметила Людивина, когда он встал, уступая ей место на диванчике в нише.

– Я взял на себя смелость заказать вам кир, – объявил он, указывая на бокал. – Я не был уверен насчет сиропа и выбрал клубничный.

– Потому что я блондинка?

– Простите? А… ну да. После восьми часов перед монитором с отчетами немного жизни мне не повредит, хотя надо к ней привыкать. Дайте мне время, не загружайте мои нейроны сразу на полную мощь.

– Так вы готовите меня к тому, что вести разговор придется мне? – улыбнулась Людивина.

– Нет, я и сам люблю поболтать, если вы меня разговорите. День был долгим, тяжелым, ничего конкретного я не обнаружил, зато успел обдумать ваши теории.

– Давайте сегодня забудем о работе? Поговорим о вас, обо мне, о жизни без психопатов и террористов.

– Думаете, между ними есть разница?

– Вот видите, вы не можете отвлечься.

Марк улыбнулся и кивнул в знак того, что сдается:

– Ладно. Тогда рассказывайте, почему такая красивая женщина не замужем?

Людивина вытаращила глаза в притворном ужасе:

– Вот так сразу? Прямо о моей личной жизни?

– Вы сами предложили поговорить о нас с вами, так давайте сразу перейдем к сути, чтобы легче понять друг друга.

– Наверняка все ответы на ваши вопросы есть в моем досье, – заметила она, на этот раз без упрека.

– Вообще-то, нет. Там только основные факты, записанные не вами, а кем-то другим, кто не придает этим фактам такого же значения. Все, что я знаю, – вы одиноки, замужем никогда не были, детей нет. В архивах ГУВБ нет больше ни слова о вашей личной жизни. Но я сомневаюсь, что вы можете много добавить.

Людивина пожала плечами и поднесла к губам бокал.

– Я воплощение свободного поколения тридцатилетних, а заодно и всех их бед, – призналась она, сделав глоток. – После двух неудачных романов я стала осторожной. Сейчас у нас большой выбор, слишком много вариантов, и мы становимся все более требовательными, иногда чересчур. Мы ищем иллюзию совершенства. После миража соблазнения мы не способны пережить разочарование, не умеем справляться с противоречиями. Я уходила, едва в отношениях появлялась трещина, думала, что найду кого-то получше. В общем, ничего оригинального. Я из поколения, которое хочет легкости… и усложняет себе жизнь.

Людивина решила умолчать о своих отношениях с коллегой из ПО Алексисом. Они не были влюблены друг в друга, в том смысле, что их не связывали серьезные чувства: это был короткий роман, который жестоко оборвала смерть. И все же эта история принадлежала только им, и никому больше.

– Вы кочевница, не стремитесь к оседлой жизни…

Людивина не поняла, вопрос это или утверждение, но решила ответить:

– У меня оседлое сердце и кочевой дух. Вам не кажется, что наше поколение, а возможно, и те, кто помладше, ведет себя так, словно мы слишком избалованны, слишком привыкли получать все, что захотим? Мы уходим с праздника, едва услышав в свой адрес нелестное слово, вместо того чтобы проглотить обиды и остаться, научиться общаться, договариваться, иными словами, как-то стараться.

– А может, мы просто прислушиваемся к себе куда лучше, чем наши родители? – с легкой улыбкой пошутил Марк. – Вы правда думаете, что мужчина и женщина созданы для того, чтобы жить вместе всю жизнь? Вы ищете мужчину своей жизни, но не находите, потому что на самом деле в вашей жизни есть несколько мужчин. Разве не так?

– То есть вопрос в том, что меня больше устроит: несколько коротких, но страстных романов или долгие отношения, требующие поиска компромиссов на всю жизнь с партнером. Как все банально…

– Вы сами сказали, что у нас есть такая роскошь, как выбор.

Людивина отставила пустой бокал и осознала, что у нее уже слегка кружится голова. Нужно следить за тем, что она пьет, – если, конечно, ей хочется достойно завершить вечер.

– Ну а вы? – осведомилась она. – Бретонец, изучали право, но зачем-то все бросили и пошли в полицию… к тому же развелись! Ну, вы сами рассказывали. Это была спонтанная свадьба? Как в Лас-Вегасе?

– Не совсем. Это была моя первая настоящая школьная любовь. До свадьбы мы встречались восемь лет. После продержались пару лет, а затем все пошло прахом.

– Я же говорю, наше поколение не выдерживает испытания повседневностью.

– Моя работа в ГУВБ гораздо ответственнее, чем я сам, – это если начистоту, если не прятаться за глупыми отговорками. Я вечно торчал на работе, думал о другом, спорил, тревожился… В конце концов жена стала бояться дней, когда я оставался дома. Она ушла от меня. Теперь живет с сотрудником префектуры, исповедующим радость жизни и позитивный подход.

– Вы выбрали работу.

– Вы сами знаете, как бывает. У нас необычная работа. Ты погружаешься в нее, она погружается в тебя. Она въедается, как вторая кожа, – нельзя отказаться, нельзя забыть, нельзя действовать вполсилы.

– Правда ли, что ГУВБ… – Людивина подыскивала слова, не желая обидеть Марка. – Что это настолько секретная работа, на грани нарушения закона?

– Кажется, мы договорились сегодня не вспоминать о работе.

– Я просто хочу узнать, из чего сделана ваша «вторая кожа», как вы ее называете.

– Она не рвется, прилегает так плотно, что ее нельзя снять, но и привыкнуть к ней тоже нельзя.

– А эта ваша секретность… Вы правда знаете все обо всех? И где-то там есть архив с делами на каждого человека или это все выдумки?

– Нет, все устроено иначе. И потом, с цифровыми технологиями можно легко узнать о человеке все. У большинства есть «Фейсбук», «Твиттер», «Инстаграм» и другие соцсети. Люди рассказывают о своей жизни, шлют сообщения, электронные письма, они всегда онлайн, они используют интернет для всего – заказать еду, купить одежду, продукты, съездить в отпуск, что-то узнать, найти работу, заполнить официальные бумаги. Даже автомобили подключены! В итоге достаточно за всем следить, собирать информацию в суперкомпьютерах, которые создают полный портрет, и можно узнать о человеке все. Абсолютно все.

– И так работает ГУВБ? – изумилась Людивина, которая и подумать не могла, что все так далеко зашло.

Марк широко ей улыбнулся:

– Нет, мы так не работаем. Но вот службы разведки вполне могут.

– Вы меня разыгрываете! У них нет доступа ко всем данным.

– Вы слишком наивны.

– Но ведь совсем недавно ФБР или ЦРУ, не помню точно, расследовали дело о терроризме и обратились в «Эппл», чтобы им дали доступ к айфону главного подозреваемого. Это же доказывает, что они не все могут!

Марк с веселой досадой покачал головой:

– Вы и правда думаете, что самые мощные спецслужбы мира, которые работают с АНБ[20], самой технически продвинутой организацией на земле, не сумели взломать айфон? Серьезно? А если и не сумели – что само по себе нелепо, – неужели вы думаете, что они стали бы в открытую просить помощи у коммерческой фирмы? На глазах у всего мира? Людивина, ради бога… Это же спектакль! Его разыгрывают ради людей вроде вас, чтобы вы успокоились, сказали себе, что все в порядке, ваша частная жизнь никого не касается, а ваши личные свободы никто не нарушает. Это комедия, которая дает фирмам возможность сыграть положительные роли, а службам разведки – напомнить, что они вас якобы не контролируют.

– Так ГУВБ знает все обо всех? – настаивала Людивина.

– Нет, это не в наших полномочиях. Я просто говорю о том, что теоретически это возможно. Современные спецслужбы уже не таковы, какими их представляют. Они работают и в реальном, и в виртуальном мире. То, что люди связаны между собой, для них большое счастье. Им не нужно заводить дела, люди сами все оцифровали!

– Ладно, давайте представим, как все происходит. ГУВБ занимается внутренней разведкой, ГУВНБ – шпионами, УВРБ[21] – военными и так далее… у всех свои сомнительные методы. В какой-то момент данные объединяются, службы как-то коммуницируют – но почему тогда террористов не ловят до того, как они устроят теракт?

Таллек несколько смутился:

– Потому что они хитрее. К счастью, не все, большинство из них мы задерживаем до того, как случается трагедия. Но нельзя уследить за всем миром. Порой мы замечаем опасность позже, и это имеет драматические последствия. Наш мир так стремителен, что полная безопасность в нем невозможна. И нет, не все службы обмениваются всем, что знают. Такова суть разведки: каждый хочет припрятать информацию, чтобы оправдать свое существование и при случае блеснуть, хотя порой, к несчастью, бывает слишком поздно.

– С учетом того, какую цену приходится платить, это просто возмутительно.

– Таковы люди. Да, в масштабе страны это мелочно и непрофессионально, но на уровне конкретного человека вполне понятно. Каждый хочет сделать как лучше. Каждый надеется изменить ситуацию. Каждый стремится продвинуться по службе, удовлетворить начальство и так далее…

– У нас столько возможностей, а мы не можем действовать точнее. Иногда не можем элементарно скоординировать действия… Просто немыслимо.

– Согласен. Но крупные ячейки, которые собираются нанести масштабный удар, вынуждены держать связь, общаться, организовываться, что делает их видимыми для наших служб, а значит, уязвимыми. Главная опасность – это те, кто действует в одиночку, практически без подготовки. Мы их не видим, пока они не начнут действовать…

– Уже нет крупных ячеек, способных нанести масштабный удар?

– Есть, конечно. Но они должны быть изворотливыми и везучими, чтобы их не раскрыли на этапе подготовки. Ну вот, я же говорил, что это сильнее нас: мы и пяти минут не продержались без разговоров о работе!

Подошел официант и принял заказ. Затем они неловко поболтали о пустяках и заговорили о семье. Марк рассказал, что не поддерживает близких отношений с родителями, а когда Людивина спросила его о детстве, в красках описал, каким несносным ребенком он был, как не мог усидеть на месте: ему хотелось что-то исследовать, узнавать новое. Он признался и в том, что после развода не заводил серьезных отношений. Людивина ответила ему той же откровенностью.

Они смеялись. Говорили о том, как важна для них работа, какие жуткие дела приходилось расследовать, как сильно они привязаны к этой жизни. Они поняли, что у них много общего.

Марк предложил продолжить вечер в ирландском пабе неподалеку, и они выпили пива в более веселой, шумной обстановке. Им пришлось стоять совсем рядом, чтобы слышать друг друга.

Людивина несколько раз прикоснулась к Марку. На третий раз ее пробрала дрожь. Алкоголь затуманил разум.

Они тянулись друг к другу.

И обрели друг друга, когда стайка подвыпивших студентов случайно толкнула Людивину и Марк подхватил ее.

Нежный, медленный поцелуй. Губы нежно соприкасаются. Языки переплетаются. Встречаются руки. Тела соединяются. Слегка приподнимаются веки. Свет делается слишком ярким. Звуки будто вырываются из-под слоя ваты, которая вдруг порвалась.

Смущенные улыбки, дразнящие взгляды, заговорщицкий смех.

Людивина первой решилась на новый поцелуй. Она ожидала пылкости, возбуждения, игры до потери контроля, но ей нравилась эта нежность, нравилось, как их губы неспешно изучают друг друга, просто так, не как пролог к сексу. Сладкий поцелуй с привкусом алкоголя. Каждая новая волна отдавалась все глубже в теле, электризовала все чувства.

Внезапно бурная энергия бара показалась им неуместной, неподходящей. Марк положил ладонь на затылок Людивины и шепнул ей в самое ухо:

– Я вас провожу?

Она взяла его за руку и вывела на улицу.

У дома она показала, где припарковаться, и молча впустила внутрь. Все было ясно без слов, она чувствовала себя уверенно и понимала, куда это их заведет.

На ступеньках лестницы на второй этаж она с притворным вызовом спросила:

– Как вышло, что ПОРОКИ лишены буквы С? Разве секс – не метод вербовки?

– Я сейчас не на службе, – ответил Марк, целуя ее.

Она потянула его к спальне, ногой отпихнула наряды, которые примеряла перед выходом и так и бросила. Зажгла две ароматизированные свечи и обернулась к нему.

Словно зачарованный, он смотрел на нее в благоуханной полутьме. В его красоте было что-то звериное. Это возбуждало.

Людивина удержалась, чтобы не сорвать с него рубашку. Хотелось продлить эту мягкую нежность, эту плотскую страсть, и они вновь отдались во власть поцелуев.

Они раздели друг друга не торопясь, плавно, касаясь тел языками, – два внимательных, порой нерешительных любовника.

Людивина позволила ему долго задержаться на груди. Вцепилась ему в волосы, забыла о том, кто она, забыла обо всем вокруг. К реальности возвращали лишь нежные губы, игравшие с ее сосками. Они перевернулись, поменялись ролями, и она принялась исследовать спортивное тело своего любовника, его крепкие мышцы, наверняка выточенные бегом и занятиями боксом. Впилась ногтями в небольшие выпуклости на его боках, прижимая его к себе, и терлась о его кожу до тех пор, пока их обоих не наводнило желание.

Людивина приняла его сначала осторожно, затем по спокойному морю побежала рябь от невидимых могучих течений. Волны усиливались, и пришлось сдерживать их, чтобы насладиться каждой секундой. У него были великолепные ягодицы, которые она с удовольствием сжала ладонями. Их чресла подходили друг другу с ошеломляющей точностью.

Людивина плыла меж двух океанов – своим телом, своими эйфорическими ощущениями и куда более странным океаном забытья, уносившим ее душу в дурманящие дали. Ей хотелось до конца слиться с Марком, хотелось, чтобы он двигался дальше, глубже, сильнее, дольше, чтобы они соединились в одно, не знали больше, где она, а где он, чтобы осталось лишь наслаждение.

В эту ночь она не достигла оргазма, но испытала приятное изнурение, когда Марк, засыпая, притянул ее к себе.

В слабом свете свечей спальня, лишенная украшений, наконец показалась ей уютной.

26

Кухню наполнил аромат кофе.

Марк сидел на барном табурете, склонившись над кухонным островом, а Людивина напротив него нарезала фрукты большим ножом для мяса.

– Они замороженные, – объяснила она. – Нет времени на магазины, а когда покупаю свежие фрукты, то не успеваю их съесть, и они портятся…

– Я с удовольствием съем и такие.

Она наконец дорезала фрукты, переложила их в две миски и насыпала по горсти мюсли.

– Не царский завтрак, но лучше, чем ничего.

Отпив кофе, она спросила:

– Все, что ты вчера рассказал о своей жизни, – правда?

Марк указал на нож, лежащий возле нее.

– Думаешь, я стал бы обманывать, когда у тебя под рукой такое оружие? – пошутил он. – Я уже говорил на днях: я не буду тебе врать.

Людивина пожала плечами и снова уткнулась в чашку.

– Это все мифы о секретных агентах, от них никуда не деться, – призналась она.

Он усмехнулся:

– Я работаю в ГУВБ, во внутренней разведке, – это не совсем то же самое, что секретный агент. К тому же ты знаешь, что я занимаюсь исламскими радикалами. До Джеймса Бонда мне далеко…

Завибрировал телефон, и Марк, посмотрев на экран, помрачнел. Он бросил смущенный взгляд на Людивину, и та указала ему на террасу и сад:

– Можешь поговорить там.

Он вышел из кухни.

Людивина смотрела на него сквозь панорамные окна. Он слушал с серьезным видом, говорил мало.

Насколько он с ней честен? Может, у него двойная жизнь и где-то о нем беспокоится другая женщина?

Нет, стоп. Это все в прошлом, теперь ты доверяешь людям.

Такова была основа ее нового договора с самой собой. Не закрываться, подобно устрице. Не отгораживать себя броней. Верить людям. А если ее ждет страдание, она это переживет. Такова жизнь, настоящая жизнь. Радости, горести, восторги, расставания, доверие, страдание.

И все же трудно было избавиться от старых привычек.

Она не знала, увидятся ли они с Марком снова, и не собиралась об этом спрашивать. Хотелось насладиться этим утром, посмотреть, что будет к обеду или к вечеру, и уже потом спокойно все обдумать.

Марк закрыл за собой раздвижную дверь и серьезно взглянул на Людивину.

– В чем дело?

– Мне надо ехать, срочно.

Людивина кивнула. Пока он застегивал рубашку и искал ботинки, она молчала, стараясь спрятать разочарование.

Он подхватил пиджак, думая о чем-то своем, и обернулся.

– Честно говоря, хоть ты и не на дежурстве, я все равно хотел бы, чтобы ты поехала со мной, – спокойно сказал он.

– Это работа?

Он не ответил.

Людивина стремительно надела стоявшие рядом кроссовки.

– Куда мы едем?

– Попробуем понять, как мы умудрились упустить одного из самых опасных людей во Франции.

Марк гнал на полной скорости, выставив мигалку на крышу своей обычной с виду машины. Они пулей пролетели по кольцевой. Он спешно припарковался в переулке в Женвилье, где их ждал мужчина в комбинезоне с логотипом частной «скорой помощи». Они с Марком едва поздоровались. Мужчина не спросил у Людивины, кто она, и сам не представился. Он сел за руль «скорой», а Людивина и Марк влезли на переднее сиденье.

– Когда это произошло? – спросил Марк.

– Вчера, во время последней вечерней молитвы.

– Вот черт… как так вышло?

– Он воспользовался тем, что мы привыкли…

Совершенно растерявшись, Людивина спросила:

– О ком речь? Можно мне узнать?

Водитель нахмурился и, не снижая скорости, быстро взглянул на нее. Марк ответил:

– Помнишь Абдельмалека Фиссума?

– Важная шишка, координатор радикалов. Тот самый, с которым несколько раз встречался Лоран Брак.

– Имам, за которым прицельно следили…

– И несмотря на это, он слинял… – догадалась Людивина.

– Он каждый день ходил в мечеть, – продолжил водитель. – Каждый день выходил после вечерней молитвы и шел домой. Геолокацию его мобильного телефона постоянно отслеживают, наблюдатели не спускают с него глаз двадцать четыре часа в сутки.

– Так как же он сбежал? – настаивал Марк.

– Наши парни ждали его снаружи, но через два часа после молитвы он так и не вышел. Они связались с источником, и тот подтвердил, что во время молитвы имам находился в мечети, но потом пропал.

– Они там спали, что ли, в машине? – рассердился Марк.

– Нет, это надежные ребята. Мы думаем, он сбежал, когда верующие расходились. Ставлю на то, что он замаскировался и его не узнали в толпе. А как узнаешь? Он сделал это нарочно, тут сомнений нет: оставил телефон в мечети, команда обнаружила его при обыске.

– А что у него дома?

– Пусто. Мы ничего не нашли.

– Его банковские счета?

– С того момента ноль операций, заранее он тоже не снимал крупных сумм, иначе мы бы забили тревогу.

– Почему я узнал только утром?

– Надо было провести все через ДД.

– Директора департамента, – пояснил Марк Людивине. – За контактами Фиссума до сих пор следят?

– Да, никто не исчез, по крайней мере из тех, за кем мы наблюдаем.

– С ума сойти… Фиссум! – взорвался Марк. – Надо же было упустить именно его! Центральную фигуру!

Водитель продолжил:

– Мы разворачиваем силы, раскидываем сеть широко, но медленно, чтобы нас не заметили. Я сделал, как ты просил, источник нас ждет, он знает, что ты сам хочешь с ним поговорить. Но… давай с ним полегче, ладно? Не дай ему слиться, он готов помогать, но чуть что, сразу нюни распускает.

«Скорая» мчалась мимо бесконечных серых многоэтажек, заслонявших солнце. На обочинах не росла трава, сухую землю вдоль дороги усыпали окурки, все стены в зоне видимости были изрисованы граффити; время от времени попадались машины со снятыми колесами; то тут, то там стояли группки молодых парней, многие прятались под кепками или капюшонами. Со всех сторон громоздился монструозный район Далль– д’Аржантёй. Серое, депрессивное, печальное место. Дети играли в футбол прямо на проезжей части, так что «скорой» приходилось притормаживать. По параллельной улице громко мчались наперегонки два мопеда.

Припарковавшись у многоэтажки с облезлым фасадом, водитель вытащил куртки, такие же, как у него, и передал пассажирам.

– Жди нас здесь, – скомандовал Марк Людивине. – Мы скоро.

Он не дал ей ответить, и она выругалась про себя, когда они исчезли в подъезде под настороженными взглядами компании подростков. Зачем Марк притащил ее сюда и оставил охранять машину?

Полицейские вскоре появились с пареньком лет двадцати, опиравшимся на костыль. Марк вел его под руку. Паренька посадили назад, как обычного пациента, и «скорая» рванула с места.

Отъехав подальше от Аржантёя, водитель остановился на обочине, Марк и Людивина пересели назад, и машина снова тронулась.

Парень, сидевший на носилках, явно нервничал. У него была короткая реденькая бородка – волосяной покров явно плохо развит, – а потные ладони оставляли темные следы на спортивных штанах, о которые он их без конца вытирал.

– Ишам, говорю тебе прямо, – начал Марк, – эта история может очень плохо кончиться и для нас, и для тебя.

Парень затряс головой, лицо исказилось от испуга.

– Это не я, я сделал, как вы сказали. Насчет имама я ни при чем!

Марк указал пальцем на парня и склонился к Людивине:

– Это вот Ишам, наш источник. Он ходит в мечеть Фиссума, знает нескольких нехороших друзей имама. До сих пор он был с нами честен, поэтому у него пока что все хорошо.

– Да нет же, правда! Я ничего не знал!

– Ишам, я знаю, что ты сбился с дороги. Но вернулся на правильный путь. Если судья увидит все то, что мы на тебя накопали…

– Я завязал, вы же знаете! Я уже не такой. Я люблю свою религию, своего Бога, я знаю, что ошибался.

– В наше время, Ишам, не так уж много судей, которые не посадят тебя, уж больно это опасно. А ты сам знаешь, что твои братья делают в тюрьме с такими, как ты. С теми, кто играет и за, и против них…

Ишам подавленно покачал головой:

– Я же вам сказал…

Внезапно Марк повысил голос:

– Прекрати! Хорош отмазываться! Он хотел сбежать и должен был готовиться! Не говори, что ты ничего не чувствовал! Что он делал? О чем говорил? С кем ты его видел?

– Ни с кем! Честно! Ничего странного не видел, он вел себя нормально! Клянусь жизнью матери, ничего не знаю!

– Он был в мечети во время вечерней молитвы?

– Да, говорю же, он вел себя как всегда!

– Кто подошел поговорить с ним после молитвы?

– Правоверные, как обычно. Он их выслушал, дал советы, и все ушли.

– И он тоже ушел? Ты видел, как он выходил из мечети?

Ишам пристыженно пожал плечами:

– Я не заметил.

Марк, скорее от досады, чем в гневе, хлопнул ладонью по носилкам:

– Черт знает что… Тебя просят следить, а ты не заметил!

– Я же не могу все время ходить за ним, он меня засечет! Он осторожный, этот имам, он знает по имени всех, кто ходит в мечеть, он про каждого из нас все знает! Так и зыркает своими глазками. Молитва закончилась, я вышел, вот и все…

Марк вздохнул:

– С кем он сейчас близко общается?

– Ну… с теми же.

– Они были вчера в мечети?

– Да.

– Они говорили с ним? До молитвы, после молитвы?

– Вроде нет.

– Подумай, Ишам! Хорошенько подумай! Ты уверен?

– Ну… не знаю, он вроде как даже их избегал.

– Почему ты так решил?

– Не знаю, мне так кажется. Когда вспоминаю, то как бы ясно, что он вчера не хотел их видеть.

– Он нервничал?

– Может, немного… Он как-то отвлекался. Будто думал о чем-то другом.

– А сегодня ты ходил на утреннюю молитву?

– Конечно. Эти его ребята… они тоже там были. Раз имам не пришел, все спорили, кто прочитает молитву вместо него.

– Они удивились, когда не обнаружили его утром?

– Да. Они были недовольны. Кажется, говорили, что это все полиция.

Марк задумчиво прислонился затылком к стенке машины.

– Это все, вы меня обратно повезете? – обеспокоенно спросил Ишам.

Марк ответил ему гораздо спокойнее, почти сурово:

– «Скорая» забирает тебя из дома и почти сразу привозит обратно? На что это похоже? Твое прикрытие не должно вызывать вопросов. Мы подержим тебя еще час, а потом отпустим.

– За мной никто не следит.

– Ага… Это ты так думаешь. Уж поверь, эти парни такие параноики, что уже давным-давно приглядывают за тобой, и если у них есть хоть какие-то сомнения… Я не хочу рисковать. Может, ты нам еще пригодишься.

– Кстати, насчет этого… Вы узнали про вид на жительство для моего шурина?

– А ты не обнаглел ли напоминать об этом после такого прокола? Найди Фиссума, тогда и поговорим.

– Но…

Воспользовавшись тем, что «скорая» остановилась перед светофором, Марк открыл боковую дверцу и вместе с Людивиной пересел вперед.

– Фиссум что-то замышляет, – заявил он, убедившись, что перегородка между салоном и кузовом закрыта и Ишам их не слышит. – Если его приближенные думают, что это мы его взяли, значит он никому ничего не сказал.

– Думаешь, он что-то совершит? – забеспокоилась Людивина. – Теракт?

– Нет, только не он. Он не из таких. Этот станет действовать, только если готовится масштабная атака и у него нет выбора. Но сейчас это не так, иначе его приспешники были бы в курсе. Фиссум – идеолог, он вербует, пропагандирует, организует и проводит встречи, он ничего не делает сам, и в этом вся загвоздка. Если он исчез, дело серьезное. Он важная фигура в деле джихадистской пропаганды во Франции, они не могут позволить себе потерять его без веской причины.

– Уехал в Сирию? – предположил водитель.

– Зачем? Они не стали бы забирать столь важного игрока. Нет, тут что-то другое, чего я не знаю.

Марк обернулся к Людивине.

– Ты думаешь про Лорана Брака? – догадалась она.

– Это слишком очевидно, чтобы быть простым совпадением. Они с Браком регулярно встречаются целый месяц, при этом все радикалы стоят на ушах, потом все стихает и они рвут связь. Брак убит, Фиссум исчезает всего через неделю. Слишком уж очевидно.

– Моя задача – найти убийцу Лорана Брака, так что я с удовольствием оставлю тебе имама, который провалился сквозь землю.

Марк Таллек нервно постучал пальцами по приборной панели и решительно тряхнул головой:

– Если Фиссуму удалось так легко скрыться, значит у него был отработанный план. Он понял, что за ним следят. Подготовился. А значит, он не только на шаг впереди, но и знает, как уходить от слежки. То есть если он не захочет вынырнуть сам и если нам крупно не повезет, мы его не поймаем. Гиблое дело. Что бы он ни задумал, у него развязаны руки.

– То есть ты не станешь искать Фиссума?

Марк пристально уставился на нее. В нем не осталось ничего от нежного, внимательного любовника: теперь он выглядел почти пугающе.

– Будем искать того единственного, кого мы способны отыскать: Рельсового убийцу. Потому что эти двое точно связаны. Даже если я пока не знаю как.

27

Груз ответственности был огромным.

Следователи из ПО умели справляться с давлением, работая с крупными делами, в том числе и с давлением вездесущих СМИ. Полковнику Жиану даже пришлось перенести свой кабинет на другую сторону коридора, чтобы окна не выходили на бульвар. Пресса часто пыталась с помощью камеры приблизить настенную доску и прочесть то, что там написано.

Но на этот раз давление было иного рода.

Отдел расследования работал, зная, что каждый день может оказаться трагическим. Жандармы боялись включить телевизор или радио, зайти в интернет и обнаружить заголовки со словами «теракт», «террористы», «жертвы».

Расследование явно перестало быть временным.

В самых страшных случаях Людивина гнала от себя образ серийного убийцы, чью личность нужно было установить раньше, чем он снова совершит преступление. Но извращенцы такого рода редко сразу же убивали новую жертву. Им требовалось время, чтобы ощутить, что чего-то не хватает, и вновь отправиться на охоту. Должны были пройти месяцы, в худшем случае – недели.

Теперь на счету был каждый час.

Хуже всего было то, что они не знали, какая именно опасность их ждет. Может, это просто пугалка и они себя накрутили. Но в глубине души следователи боялись мощной бомбы.

Через координатора судебной экспертизы Филиппа Николя Людивина договорилась с жандармами и полицейскими, которые организовывали работу с базой САС в Нантере, что ее запрос обработают вне очереди. Также ей будут отправлять копию каждого дела, отобранного аналитиками, чтобы ее группа сразу брала их в работу. Она хотела действовать быстро, но при этом ничего не упустить, не прозевать ни малейшего намека. Опыт подсказывал, что в подобном случае лишняя пара глаз не помешает.

В понедельник утром Людивина принесла из конференц-зала стул и поставила к своему столу напротив себя, а затем освободила место для Марка. Заметив на книжной полке новую игрушку из киндер-сюрприза, она поперхнулась, но не стала ругаться перед своим любовником и лишь испепелила взглядом Сеньона и Гильема. Правда, те ничего не поняли.

Дела приходили на почту весь день.

Сеньон, Гильем, Марк и Людивина распределяли между собой каждую новую партию. Людивина крупными буквами записала маркером на доске все ключевые слова, каждую деталь почерка Рельсового убийцы. На этот раз они не пытались найти их все одновременно, а искали хотя бы одну зацепку, после чего тщательно изучали дело и оценивали, мог ли их маньяк совершить подобное преступление. Если мог, дело оказывалось в стопке Людивины, и она, будучи криминальным аналитиком, вчитывалась, разбиралась в деталях и принимала окончательное решение.

Искалеченные, замученные женщины. Расчлененные тела. Порой совсем дети. Посмертные изнасилования. Удаленные внутренности. Замысловатые удушения с помощью немыслимых инструментов и приемов. Все, где фигурировали срезанные ногти и волосы, дезинфекция трупов, моющие средства, близость железных дорог, сомнительные самоубийства на рельсах без свидетелей, жестокие изнасилования с удушением… Список был длинным, но Людивина не хотела рисковать. Она видела, что Гильем настроен скептически. Даже Марк склонялся к версии с тюрьмой, которая объясняла долгое затишье между двумя убийствами. Но нельзя было ничего упустить. Они должны были прошерстить абсолютно все. Даже если ничего не найдут, это тоже станет хорошей подсказкой.

Во время дневного перерыва Сеньон воспользовался тем, что Людивина одна наливала себе кофе в комнатенке, служившей им кухней, и спросил:

– Признавайся, что у вас с Марком?

Людивина боялась этого весь день. Сеньон слишком хорошо ее знал и не мог не заметить.

– О чем ты? – с невинным видом попыталась отмахнуться она.

– Ты усадила его за свой стол, вы перешли на «ты». Не рассказывай мне сказки, я заметил, как вы строите глазки друг другу! Черт, Лулу, вы что, переспали?

– Тсс… тише ты. Только не читай мне мораль, я уже большая девочка.

– Да, но он же ГУВБ… плюс мы вместе работаем. Умеешь ты все усложнить!

– Расслабься, мы не собираемся пожениться, просто провели ночь вместе.

Брови Сеньона взлетели вверх.

– Мы с Летицией уже сто лет ждем, что ты найдешь себе парня, сто лет договариваемся выпить шампанского в честь этого. И вот ты его наконец-то нашла, но выпить совсем не хочется!

– Ой, да перестань. Не настолько же все плохо. Только не говори Летиции, иначе она тебя заставит притащить меня к вам на ужин и выудит все подробности.

– Ты ж меня знаешь, я ничего не могу от нее утаить. У нее встроенный радар, она всегда знает, когда я что-то скрываю. Так что ты попала. Нет, это ж надо… парень из ГУВБ. Ну ты даешь!

Сеньон хохотнул.

В тот же вечер позвонила Летиция, которой хотелось узнать все в мельчайших подробностях, и настойчиво позвала Людивину на ужин. Когда надо было что-то выведать, жене Сеньона не было равных, и это стало предметом шуток в группе: если подозреваемый молчал во время ареста, все просили Сеньона вызвать жену. Так что Людивина отправилась на допрос, но она ничего не скрывала от друзей и не стеснялась, поэтому выложила все детали романтического вечера. Ей это даже понравилось. Когда Сеньон понес на кухню грязные тарелки, Летиция выспросила у нее интимные подробности. Вернувшись домой, Людивина испытала давно забытое чувство, что все хорошо. Личная жизнь наконец-то стала нормальной и полноценной.

А профессиональная жизнь была на пределе, в борьбе с истинным ужасом.

В тот вечер она собралась вернуться в казарму и поработать еще, но запретила себе это делать. Остальные следователи умели разделять личное и профессиональное: в работу они погружались с полной самоотдачей, но дома превращались в отцов семейств и любящих матерей. В жизни должно быть место всему, она больше не может отдаваться работе целиком. Нельзя все время думать о потенциальных жертвах.

Ее собственная жизнь тоже имеет ценность.

Во вторник вечером Марк предложил заехать к ней и приготовить вместе ужин. Она согласилась со счастливой улыбкой. Они занялись любовью, так и не добравшись до десерта, и он остался у нее на всю ночь.

В среду у Людивины было прекрасное настроение.

Несмотря на искаженные болью лица, полные смерти глаза, моря крови.

Они переходили от дела к делу, но не обнаруживали ничего подходящего.

И вдруг Гильем ближе к вечеру поднял руку, дочитав лежащее перед ним дело.

– Кажется, я нашел, – сообщил он.

При этих словах все замерли и обернулись к нему.

– Анна Турбери, тридцать два года, – объявил Гильем, – обнаружена мертвой в пруду в Сен-Кантене всего год назад. Вероятно, изнасилована.

– Почему ты считаешь, что это он? – поинтересовалась Людивина.

– Там неподалеку, в Траппе, железнодорожное депо, – вспомнил Сеньон.

– Нет, с поездами не связано. Чужих ногтей и волос тоже нет… Но причина смерти – асфиксия, вызванная хомутом, который нашли на трупе. Ее бросили в пруд еще живой, в легких обнаружили воду.

Людивина откинулась на спинку кресла, задумчиво покусывая шариковую ручку.

– Время подходящее, – согласилась она, – изнасилование как мотив, хомут для удушения. Но в остальном не похоже на почерк нашего убийцы.

– Географическая привязка, – напомнил Сеньон. – Убийство произошло к юго-западу от Парижа, то есть это запад, недалеко от места жительства первых двух жертв. Если он привязан к территории, то это дело тем более подходит.

Людивина согласилась.

– Я запрошу дело целиком, а мы пока продолжим. Возможно, были и другие преступления. Ищем изнасилования с удушением, даже вручную – вдруг он решил попробовать физический контакт с жертвой в момент смерти, проверить, понравится ли ему, хотя я и сомневаюсь.

На следующее утро Людивина магнитами прикрепляла к настенной доске фотографии с места преступления, когда в их небольшой кабинет, где пахло амброй от ароматической свечи, вошел Марк.

– Думаешь, это его рук дело? – спросил он, целуя ее.

Этот неожиданный поцелуй удивил девушку, но она охотно на него ответила.

– Не могу решить, – призналась она, повернувшись обратно к доске. – По версии следствия, убийца весьма рационален. Анна Турбери гуляла вечером у пруда, где в это время почти никого не было. Местность лесистая, скрыться легко. На нее напали прямо там, явно изнасиловали, хотя труп какое-то время пролежал в воде и наверняка утверждать нельзя, задушили хомутом и бросили в воду. Она захлебнулась и утонула. Диатомовые водоросли в легких такие же, как в пруду, где ее нашли. А значит, на нее напали именно там.

– Многое не совпадает с предыдущими убийствами.

– Да. Он ее не похищал, не провел «защитного ритуала», как я это называю, то есть не смыл следы. Место убийства совпадает со сценой преступления, – короче, совсем не в стиле Рельсового убийцы. Вдобавок на этот раз он оставил хомут на шее жертвы, чего раньше никогда не делал!

– Расследование ничего не дало?

– Хомут самый обычный, такой можно купить где угодно, в том числе за границей через интернет, что обидно. Нормальных отпечатков нет, и на земле тоже: в ночь перед тем, как ее обнаружили, шел дождь. Конечно же, на веревке нет ДНК, точнее, полицейские нашли один образчик, но он ни с кем по базе не совпадает. Попасть к пруду можно только с платной парковки, полицейские проверили по камерам всех, кто въезжал и выезжал в день смерти, за день до смерти и на следующий день. Они даже сверили имена владельцев машин, которые опознали по номерам, с реестром насильников. Ноль без палочки.

Марк подошел к доске и принялся рассматривать фотографии.

Анна Турбери лежала на спине: тело выловили из пруда и положили на траву. На ней была темная футболка с гигантским белым якорем, нижняя часть тела полностью обнажена. Она казалась неестественно бледной. Жестокая смерть забрала всю ее красоту. Это была уже не женщина, а просто труп со всеми страшными деталями. Губы приоткрыты, веки приподняты, словно ее сфотографировали во время разговора. Тонкая темная линия перечеркивала горло так глубоко, что по фотографии невозможно было понять, чем именно ее задушили. На других снимках крупным планом виднелся пластиковый хомут, прорезавший кожу и глубоко впившийся в плоть.

Хомут окружали десятки глубоких царапин.

– Она сорвала несколько ногтей, пытаясь просунуть под него пальцы, – печально пояснила Людивина. – Эти штуки крайне опасны. Как только язычок зацепился за крепление, назад дороги нет, хомут нужно разрезать, иначе его не снимешь. К тому же они прочные. Если нет ножниц, а силы закончились, надеяться не на что.

– Этот подонок крепко их затягивает.

– Скорее всего, он упирается им в спину, замок со стороны затылка, и это тоже совпадает с почерком нашего убийцы. Он ловит их в петлю, словно животных, устраивается поудобнее и тянет, давя коленом между лопаток.

Людивина сжала зубы, представив, какой ужас пережили эти женщины.

– Что думаешь? – спросил Марк. – Он или не он?

– По хронологии он нам подходит, прошел год после убийства Элен Триссо, остался год до убийства Лорана Брака. То самое промежуточное преступление, которого нам не хватало, подтверждающее, что он не остановился. Но меня все равно удивляет, что он так долго ждал. Гильем прав насчет того, что способ убийства странным образом напоминает его. Изнасилование как причина преступления. Но все остальное… Он не удерживал жертву у себя, хотя я была уверена, что это часть его фантазий – запереть жертву в тишине и одиночестве, делать с ней все, что хочется, изнасиловать несколько раз за короткое время, пресытиться и убить. А тут у нас молниеносное нападение. Увидел, изнасиловал, убил, выбросил тело. Очень странно для столь осторожного преступника. И куда делись все его защитные ритуалы?

– Вода?

– Да, наверняка он решил, что вода все смоет. Но это означает, что из одержимого он превратился в пофигиста. Раньше так старался и вдруг разленился? Странно. Тем более что на этот раз он оставил ДНК…

– Да-да, на веревке. И это тоже странно. Обычно он душил их только хомутом. Почему он изменил еще и способ? Дай взглянуть.

Марк взял папку с делом, быстро пролистал и вытащил нужный протокол.

– Ты читала отчет об этом куске веревки? – спросил он.

– Еще не успела, просто отметила, что имени там нет.

Марк помахал листком перед Людивиной:

– На веревке нашли собачью шерсть!

Людивина выпрямилась.

– Потому что веревка была ему нужна не для связывания… Это поводок, который он носит с собой! Я была права! Вот как он начинает с ними разговор!

Марк сосредоточенно продолжал выдвигать гипотезы:

– Может, он выследил ее заранее? Ты говорила, что он охотник, – возможно, он следил за Анной несколько дней или недель, изучил ее повадки.

– Возможно. По сведениям полиции, она часто гуляла там после работы.

– Чем она занималась?

– Помощница директора в небольшой компании по продаже аксессуаров для авто. Никакой связи с предыдущими жертвами.

Людивина и Марк не отрывались от фотографий, то испытывая ужас, то размышляя. Сеньон отсутствовал все утро: он был занят бумажными делами, связанными с арестом педофила. Гильем по просьбе Людивины уехал к прокурору с письмом от капитана Форно, подтверждающим изменение протокола вскрытия, чтобы скорее получить разрешение на эксгумацию тел первых жертв. Она надеялась обнаружить в них ДНК насильника.

– Его метод так изменился, – повторила Людивина. – Не верится, что его фантазии столь чудовищно преобразились всего за год. А если жертв было больше? Если изменение шло постепенно?

– Мы все проверили, ты сама знаешь, что других жертв нет. Он точно не закопал их у себя в саду, он так не поступает, он избавляется от тел… Мы бы их нашли.

– Тогда почему он не убивал целый год и вдруг такие радикальные перемены? – разозлилась Людивина. Она терпеть не могла, когда мысли заходили в тупик.

Марк отступил на шаг и склонил голову набок, чтобы лучше рассмотреть снимки, особенно тот, где было видно тело целиком.

Он подошел ближе.

– Черт его побери, – вдруг пробормотал он под нос.

– Что там? Что ты видишь?

Марк указал на футболку жертвы с гигантским якорем.

– А что, если он за ней не следил? – тихо спросил он. – Что, если он наткнулся на нее неожиданно и убил потому, что увидел некий триггер?

– Например?

Марк закрыл пальцем низ якоря, чтобы осталась только ось, перечеркнутая сверху перпендикулярной чертой: веретено и шток.

– Представим, что она сложила руки на груди и закрыла то, что сейчас закрываю я. Что он при этом увидел?

– Ну… крест, – предположила Людивина.

Марк кивнул.

– Это очень удачное слово. Убийца изменился, потому что сам стал радикалом, – серьезно проговорил он.

28

Марк мерил шагами кабинет.

– Вот почему он целый год не убивал! – торжествовал он. – Он психологически изменился. Его удерживала вера, она оказалась гораздо сильнее его фантазий.

– Я не уверена, что обращение к религии способно вернуть такого человека на путь истинный, – возразила Людивина. – То, что побуждает его убивать, чудовищно сильно, оно выходит за пределы его сознания, это импульс из самой его сути, и, когда он прорывается, сдержаться невозможно, это вне понятий добра и зла, вне человеческих законов.

– Пойми, не важно, обратился ли он в ислам, или на него снизошло откровение о глубинной вере, но он решил посвятить себя Аллаху. Естественно, ему пришлось бороться с собой, – возможно, он даже изолировал себя, глушил таблетками, калечил себя, чтобы успокоиться, но держался. Целый год. Он выбрал путь к Богу и, вероятно, двигался по нему так же маниакально, как совершал убийства. Это фанатик, ты права, и если он во что-то верит, то отдается этому до потери разума. Он открыл для себя ислам, и вера помогла ему не сорваться.

Людивина села на край стола.

– И все эти выводы ты сделал из-за якоря, который можно принять за христианский крест?

– Нет, просто в целом все сходится! Смотри: он поверил в Бога, не важно как и почему, такое все время случается, а потом понял, что высшая сила, которая им повелевает, запрещает насиловать и убивать. И он старается ей покориться. Правда, взялся за это с той же страстью, с которой прежде убивал. Его патология сменила курс: он сосредоточился не на изнасиловании, а на служении Богу.

– Его патология – плод неустойчивой извращенной конструкции личности. Он сам и есть патология, которая воплощает все, что с ним не так, он не выбирает, куда ее развернуть, это не так работает.

– Конечно, он остается тем же извращенцем, но вся нездоровая энергия, которая обычно заставляет его удовлетворять фантазии, теперь обращена на истовое служение Богу. Это делает его все радикальнее, в том числе и в религии. Естественно, он не избавился от сексуальных фантазий: Анна – подтверждение этой двойственности. Очевидно, он не собирался ее убивать, но вот он встречает ее, она сложила руки под грудью, и он принимает якорь за христианский крест. И в нем сталкиваются два радикальных начала: религиозный фанатик видит нечестивицу, заслужившую самое жестокое наказание, а извращенец видит знак, который Бог послал ему, требуя удовлетворить их обоих. В результате он изнасиловал ее ради себя и убил во имя Аллаха.

– И у него с собой был хомут?

– Почему нет? Наверняка эта мысль давно его преследовала, напряжение нарастало, его мучили фантазии, в глубине души он чувствовал, что скоро взорвется, и позволял себе все больше свободы. Принялся бродить по безлюдным местам. Потом стал носить с собой хомут, просто так – он не разрешал себе пускать его в ход, но это возбуждало. Он чувствовал, что скоро совершит безумство. Нужен был лишь знак. И его толкование.

Людивина потрясенно смотрела на Марка:

– Ты бы стал отличным профайлером.

– Моя задача еще и в том, чтобы примерять на себя шкуру радикалов, пытаться понять ход их мыслей и таким образом выигрывать время.

– То есть он ее насилует, понимает, что зашел слишком далеко, и паникует? Это на него не похоже…

– Нет, он убивает ее и берет всю ответственность на себя. Но полагается на Бога. Доверяет Ему. То есть ему больше не нужно мыть труп, изворачиваться и заметать следы. Знаешь, что такое вода в мусульманской традиции? Очищение. Он очистил жертву и тем самым очистился сам. И конечно, молился после убийства, молился прямо там.

Людивина кивнула. На этот раз она попыталась рассуждать с точки зрения собеседника.

– Допустим, он стал радикальнее, – сказала она, – и так познакомился с людьми, знавшими Лорана Брака. Но почему, убив Брака, он вернулся к защитным ритуалам? Зачем нужны прежние методы, если сам изменился?

– Потому что после убийства Анны Турбери полицейские чуть не взяли его. Бог защитил его, но он понял, что едва не попался. Он решил, что снова пойдет на преступление, только если Бог подаст знак, но придется быть осторожным, как прежде. Он пришел в этот мир не случайно, он не зря обратился к вере, все имеет для него смысл.

Людивина кивнула и продолжила размышлять вслух:

– Он встречает таких же фанатиков, и однажды… Лоран Брак – это заказ. Вот почему он убил мужчину, вот почему нет сексуализированного насилия. Брака ему заказали его новые друзья.

– Деньги от наркотрафика часто идут на финансирование терроризма, мы знаем множество мелких ячеек, которые так живут. В нашем случае новые друзья легко могли снабдить его сумкой с товаром, которую вы обнаружили, – просто чтобы сбить со следа полицию.

Людивина медленно выдохнула, сцепив пальцы на затылке.

– Значит, все это связано с терроризмом, – тихо проговорила она.

– Это психопат, ставший орудием в руках религиозных фанатиков, – подвел итог Марк.

Внезапно Людивина поняла, что это будет означать для нее.

– Только не вздумай от меня избавиться. Я не отдам дело ГУВБ. Брак – это мой труп, это я установила связь с убийством девушек. Я не уйду. ПО продолжит расследование!

Марк кивнул:

– Мне проще и быстрее будет работать с вами, но ты пока оставь при себе эти выводы. Иначе вмешается отдел С1 – антитеррористический отдел прокуратуры Парижа – и расследование перейдет в руки АТУ[22].

Поняв, насколько плотно страна опутана сетью различных служб – ГУВБ, АТУ, антитеррористический отдел префектуры Парижа, УВРБ французской армии, ОЖБТ, не говоря уже о ГУВНБ, – Людивина задумалась, как вообще можно работать при таком количестве специализированных органов, в атмосфере мелкого соперничества, дележки территорий и ревности. На министерском уровне координация служб существует, но на местах видно, что там куча проблем. Людивина понимала, что пока не вписывается в эту структуру. Достаточно ли она компетентна, чтобы возглавлять расследование? Вроде бы да. Она знает дело, они с Марком сработались, и это может сыграть главную роль.

– Ты думаешь, что-то скоро случится? – тихо спросила она. В ее голосе звучало сомнение.

Марк внимательно посмотрел на нее:

– Надеюсь, что нет, хотя исчезновение Фиссума напрягает. Скорее бы нам узнать хоть какие-то новости, – добавил он и сглотнул.

Людивина поняла, что ему тоже не по себе.

29

Уголовный центр национальной жандармерии, Понтуаз.

Людивина поздоровалась с мужчиной, вошедшим в прямоугольный зал. Генерал де Жюйя был копией капитана Форно, только более четкой: еще выше ростом, еще суше, с почти прозрачными глазами, с еще более открытой улыбкой, с певучим юго-западным акцентом. Генерал руководил УЦНЖ, но Людивина уважала его не только из-за должности, а в первую очередь из-за репутации. Де Жюйя учился в знаменитом институте криминологии в Лозанне, успел поработать почти во всех отделах института криминалистики. Это был один из тех сверхкомпетентных офицеров, кто прекрасно знает свое дело, что отличало его от начальников-карьеристов, которые командовали, не пачкая рук. Его ценили и уважали.

Всем известное добродушие генерала успокоило Людивину, которая немного нервничала.

– Форно предупредил, что вы приедете. Добро пожаловать! Я ознакомился с вашим послужным списком, лейтенант, и, должен признаться, я впечатлен.

Девушка почувствовала, что краска заливает лицо.

– Генерал…

– Нет-нет, это правда. Ваше место здесь, на третьем этаже ЦОКИ[23], в отделе по изучению поведения. Вы никогда об этом не думали? Они работают в парах, офицер судебной полиции и психолог, под национальной юрисдикцией. Имейте в виду на будущее!

Де Жюйя говорил это посмеиваясь, и акцент добавлял теплоты его словам. Несоответствие между радостью жизни, которую он излучал, и грузом его ответственности было огромным. На миг Людивина опешила от столь прямого предложения и поймала себя на том, что не отвергает его. Неужели она и правда могла бы работать в этих стенах? Ей нравилась эта мысль.

Вокруг операторы стучали по клавиатурам, вводя данные, системные блоки работали бесшумно. Помещение было современным, едва ли не футуристическим.

Генерал повернулся к огромному телевизору, к которому был подключен ноутбук.

– Пока мы ждем прокурора по вашему делу, покажу наш новый инструмент, – гордо объявил он. – Называется «Аналитик-стратег».

Взмахом руки он попросил жандарма в форме, который печатал на ноутбуке, чтобы тот продолжал работать. На экране перед Людивиной и Сеньоном появилась карта Франции. На ней виднелись зеленые, синие, желтые и красные точки.

– Мы зарегистрировали и внесли в базу данных программы все преступные деяния за последние шесть лет. Разделили их по категориям: кражи со взломом, сексуализированные домогательства, угон автомобилей и так далее. С помощью специально созданных алгоритмов наш «Аналитик» составляет график событий во времени и, главное, их прогноз по районам.

– Предварительный? – уточнил Сеньон.

– Именно! – обрадовался генерал. – Программа изучает криминальную динамику и составляет карту вероятностей совершения преступлений в зависимости от района. С сезонной преступностью и без того все ясно, а вот в повседневной жизни это отличный помощник для распределения бригад. К примеру, если мы понимаем, что прогнозируется волна краж со взломом в таком-то районе в такое-то время года, мы можем заранее добавить патрули.

Жандарм увеличил карту, и стали видны отдельные села. Некоторые названия были закрашены зеленым, желтое пятно говорило о криминальной активности в одной деревушке.

– Скоро добавим метеорологические данные. К примеру, известно, что в сильную жару и на закате совершается больше преступлений. Постепенно мы введем в программу еще больше факторов, и она станет работать еще точнее.

– Это какая-то научная фантастика, – пробормотал Сеньон.

Де Жюйя широко улыбнулся: он явно гордился творением своей команды.

– Нет, это жандармерия двадцать первого века!

Людивина задумалась о том, что увидела, и вспомнила рассказ капитана Форно о следующих этапах научных исследований, генетических фотороботах, изотопах… В ближайшие лет десять в их работе случится огромный прогресс. Наступит мир, где компьютеры будут учитывать столько параметров, что мы заранее узнаем, где совершится преступление, – мир, в котором преступникам придется бриться целиком, чтобы не оставлять волос, а капли слюны или пота хватит для того, чтобы узнать все о виновном и даже воссоздать его лицо на компьютере. Что в этом мире делать следователям? Противоречивое чувство: опасение, что больше твои услуги не понадобятся, притом что суть твоей работы и есть снижение уровня преступности.

Секретарша сообщила, что приехал прокурор. Людивина, Сеньон и Форно попрощались с генералом, через стеклянный переход добрались до соседнего здания, где располагался НИИ криминалистики, и спустились на нижний этаж. По пути им встретились трое рабочих, демонтировавших подвесной потолок, с которого свисали провода.

– Извините за беспорядок, – сказал капитан, – современные технологии имеют свою цену, нужно постоянно все обновлять. Вот прокладываем сетевой кабель.

Один из рабочих поздоровался и отошел, пропуская их.

Наголо выбрит, словно убийцы будущего, подумала Людивина, глядя на него. Ну вот, она уже проецирует свои мысли на реальный мир. Не здесь ли границы всесилия технологий? Нельзя обвинять человека только по внешним параметрам, без фактов тут никак. Вот почему следователи будут нужны всегда: чтобы вникать в человеческую суть.

– Вы бывали у нас на вскрытии? – спросил капитан.

– Здесь еще нет, – ответила Людивина.

– Вам понравится.

– Это вряд ли, – бросил Сеньон, сворачивая вслед за капитаном в широкий коридор, где свободно могла бы проехать медицинская каталка.

Двери распахнулись автоматически, почти бесшумно, едва капитан поднес бейдж к считывающему устройству. Их встретил ряд современнейших лабораторий. Все спроектировано так, чтобы справиться с любой чрезвычайной ситуацией, включая стихийные бедствия.

– Здесь можно разместить до шестисот тел, – подтвердил Форно, – охлаждаемых отсеков у нас достаточно. Мы ориентировались на размеры «Аэробуса А-380». Решили, что должны справиться даже с крушением самого большого в мире пассажирского самолета.

– Буду думать об этом в следующий раз, когда сяду в самолет, – иронично заметил Сеньон.

Они прошли в зал, где стоял огромный овальный стол, а вокруг него – внушительные стулья. В центре стола мигали панели управления с кнопками и рычажками, вместо окон на стенах висели экраны.

Через другую дверь вошел невысокий человек в очках, в строгом костюме и с тщательно зачесанными набок волосами. Прокурор Беллок.

– Не буду благодарить вас за то, что мне пришлось сюда приехать, – сказал он так, что жандармы не поняли, шутка это или упрек.

– Спасибо, что дали разрешение на эксгумацию, – ответила Людивина.

– Вы меня практически вынудили! В любом случае первичное расследование заканчивается сегодня вечером, дальше появятся судья и следственное поручение. Вы ведь не подпускали меня к делу. Да-да, я не так уж глуп. Я посмотрел на ваш послужной список и решил удовлетворить просьбу, но позвольте дать вам совет, лейтенант: не надо перегибать, знайте свое место. Если вы будете держать в неведении судью, все может плохо закончиться.

Людивина вежливо улыбнулась прокурору, понимая, что он прав. Обернувшись к Сеньону, она отметила, что он тоже согласен с прокурором. Ему не нравилось, как она себя повела.

Капитан Форно сел у панелей управления, пригласил за стол жандармов и прокурора и выдал каждому наушники с микрофоном, которые они послушно надели.

– Но… мы разве не будем присутствовать при вскрытии? – изумилась Людивина, голос которой теперь звучал у всех в наушниках.

Экраны засветились, словно перед ними открылись ставни. На всех виднелась одна и та же картина под разными углами: белый зал, где в свете хирургических ламп сияли стальные поверхности. Два стола для вскрытия стояли рядом.

– Будем, отсюда, – объяснил капитан. – В зале несколько камер, которыми я могу управлять. Естественно, есть и микрофоны, и зум. Наш судмедэксперт прокомментирует процесс; кроме того, мы все запишем. Вы получите компакт-диск со всей процедурой плюс фотографии.

Людивина вытаращила глаза:

– Никогда не видела ничего подобного.

– Во Франции такое оборудование есть только у нас. Будьте осторожны: попробовав однажды, сложно будет вернуться к старому!

На экранах появились врач и ассистент. Последний выкатил из соседней комнаты тела и подвез их к столам для вскрытия.

– Они уже сделали полную томографию обоих тел, – пояснил Форно. – Мы часто действуем по этому протоколу. После вскрытия, как вы знаете, от тела часто остается лишь кровавая каша. По томографии можно заранее понять, что именно мы найдем. К примеру, фрагменты пуль во внутренних органах. Благодаря снимкам судмедэксперт знает, где они, и не станет лишний раз кромсать труп.

Включился один из боковых экранов, появились снимки трупа. Красное тело на черном фоне. Снимки сменяли друг друга, становились все четче и глубже, и вскоре показался скелет. Все это напоминало негативы работ Фрэнсиса Бэкона. Томограф сдирал кожу, слои плоти, вынимал один орган за другим и добрался до самого центра человека, обнаженного в квадрате. Вскрыл ледяную основу смерти.

– Думаю, нас ждет большой сюрприз, – сообщил голос в наушниках.

Судмедэксперт повернулся к камере и поприветствовал их.

– Вы уже видели снимки? – спросил он.

– Здравствуйте, доктор, – ответила Людивина. – Не могли бы вы нам их расшифровать?

– Есть сомнения, – только и ответил он. – Мы проведем вскрытие, но я не уверен до конца.

Тела женщин вытащили из чехлов, переложили на стальные столы, и Людивина вдруг обрадовалась, что видит их через экран. Запах, наверное, ужасный. Одно тело полностью истаяло, скрючилось, сложилось почти пополам, высохло, будто мумия: сухожилия торчали, раскрытый рот в смертной немоте взывал к вечности. Второе тело, напротив, лежало ровно, ноги были еще розовыми, верхняя часть корпуса сгнила и почернела, виднелись белые пушистые круги грибов и отчетливый шов от первого вскрытия, напоминающий зловещую молнию.

– Ах, как же по-разному мы все гнием, – заметил судмедэксперт. – Начинаю вскрытие.

В безжалостном свете хирургических ламп эти слова прозвучали жестоко. Однако скальпели аккуратно прорезали кожу: врач работал с точностью художника, продумывая каждый мазок, чтобы творение было совершенным. Он решил начать с черно-розового тела, поросшего грибами. С тела Элен Триссо. В этом «более свежем» трупе вероятность обнаружить чужеродный биологический материал была выше, но судмедэксперт сразу предупредил, что чуда ждать не следует.

Прокурор взглянул на Людивину.

Труп не кровоточил.

Тело этой женщины давно лишилось жидкостей: часть попала в сифон во время первого вскрытия, все остальное впитала земля.

Судмедэксперт наклонился над животом и аккуратно извлек несколько небольших коричневых комочков с пучками волокон, вязких даже после стольких лет в могиле. В ярком свете комочки казались красноватыми. Вот оно, лоно мира, подумала Людивина. Такое хрупкое, такое слабое, такое… омерзительное. В гнетущей тишине, которую нарушал только шум вентиляции, судмедэксперт положил свою жертву науке на блестящий поднос.

– Это не органы размножения, – уточнил он, – я прокладываю к ним дорогу. Предыдущая операция оставила внутренние органы в… беспорядке, и к тому же со временем они сдвинулись. Но…

Одной рукой он держал зажим, другой ковырялся внутри, отодвигая то, что ему мешало. И покачал головой:

– Половые органы отсутствуют. Именно так я и решил по снимкам.

– То есть? – переспросила Людивина.

– У нее удалили всю половую систему. Это делается все чаще в случае сексуализированного насилия, если вдруг понадобится дополнительная экспертиза, – прозвучал из микрофона голос судмедэксперта.

– И где она теперь?

– Если все было сделано правильно, то, конечно, в хранилище!

Людивина успокоилась. Она решила было спросить у прокурора, может ли он ускорить получение вырезанных органов из хранилища, но ощутила на себе тяжелый взгляд Беллока. Он дал разрешение на две эксгумации для проверки, в которой не было нужды. Теперь именно ему придется сообщить об этом семьям погибших девушек.

Что ж, Людивина настроила против себя прокурора, которого считала одним из самых компетентных. Неверное решение. Слишком поспешное. Она сердилась на себя. Не за то, что навязала свою волю группе, а за то, что всем пришлось смотреть на эти тела, лежащие под жадными глазами камер.

– Бессмысленная трата сил и времени, – твердо сказал Беллок.

Людивина закрыла глаза. К счастью, дело перейдет судье. Для нее еще не все кончено.

– А теперь пора аккуратно зашить эту бедняжку, – объявил врач.

Поняв, что для очистки совести судмедэксперту придется вскрыть и второй труп, Сеньон вздохнул и обреченно прислонился головой к голове Людивины.

– Ненавижу тебя за твои извращенные идеи, – едва слышно прошептал он. – Какая мерзость…

Она по-дружески похлопала его по руке.

Врач уже принялся за второе вскрытие, когда у Людивины завибрировал телефон. Она быстро взглянула на экран и ответила, увидев имя Марка.

– Фиссума нашли, – сообщил он без лишних слов.

– Первая хорошая новость за сегодня…

– На самом деле нет. Он мертв, Людивина. Его убили.

30

Патологическое любопытство.

Стремление увидеть как можно больше, не упустить ни одной шокирующей детали. Такой способ успокоить себя.

Люди столпились прямо у ограждений; для полноты этой гротескной картины не хватало лишь тележки с мороженым и попкорном.

Людивина поработала в толпе локтями, затем помахала удостоверением, чтобы ее пропустили через полицейский кордон, прошла мимо пожарной машины, «скорой» и автомобилей местных властей, владельцы которых возмущались, что их не пускают к месту событий.

Людивина приблизилась к реке, миновала второй кордон, перешла через оцепленную улочку и спустилась к воде по невысокому, поросшему травой берегу.

У склона горячо спорили четверо мужчин и женщина, явно полицейские; один из них не давал пройти остальным.

Марк стоял ниже по склону, у воды, на небольшом участке, который вскоре будут тщательно осматривать специалисты в белых халатах, сотрудники технического и научного отделов полиции. Сунув руки в карманы своей зеленой парки, Марк с потерянным видом смотрел на тело под золотистым спасательным одеялом. Он махнул рукой, и полицейский, никого не подпускавший к воде, позволил Людивине пройти.

– Это Люсьен, наш коллега, – объяснил Марк бесцветным голосом. – Остальные – полицейские, которые будут расследовать дело.

– Кажется, они не слишком вам рады.

– Дело перейдет к ним через десять минут, как только мы уедем.

Он указал на золотистую фигуру в траве.

– Сегодня в полдень Фиссума обнаружили прохожие, – пояснил он. – Он лежал там, лицом в воде, словно молился. Тело частично скрывали ветки, поэтому раньше его никто не заметил. Свидетелей привлек запах. Возможно, он мертв уже давно – как вариант, погиб сразу после исчезновения.

– Как его опознали?

– При нем были документы. Пожарные позвонили полицейским, те внесли его фамилию в базы данных, и нас тут же оповестили. Правда, труп успели увидеть местные дети, и один из них, который ходил в мечеть Фиссума, его опознал. Теперь все всё знают. В толпе у ограждений половина правоверных.

– Стоит опасаться, что все выйдет из-под контроля?

– Главное – не задерживаться здесь, они видели мое лицо, а это плохо. Остальное – проблема копов.

Людивина видела лишь безвольную руку мертвеца, торчащую из-под спасательного одеяла, но и этого было достаточно. Сегодня она уже насмотрелась на трупы. И все же интуиция не давала покоя, подначивала взглянуть.

– Ты его осмотрел, это точно он?

– Вне всяких сомнений.

– Откуда ты знаешь, что это убийство, а не самоубийство?

– Он лежал головой в воде, но на шее остались два хомута, затянутые так сильно, что еще чуть-чуть – и его бы обезглавили.

– Вот дерьмо…

– Не говори. С ума сойти. На кого работает ненормальный, который их убивает? Он грохнул Лорана Брака, а затем Фиссума? Я был уверен, что Брака заказали начинающие джихадисты, что они готовят некий план, но теперь я вообще ничего не понимаю.

Людивина нехотя приблизилась к телу, стараясь не наступать на возможные следы, но заметила, что берег уже затоптан ордами прохожих, пожарных, полицейских, врачей… Она вытащила из кармана кожаной куртки шариковую ручку и приподняла одеяло.

Абдельмалек Фиссум выглядел ровно так, как она и представляла, но был чересчур бледен, что говорило о большой потере крови. Чернобородый, полноватый, в белой джеллабе, с прорезанным до кости горлом. Щеки, губы и веки частично объедены, кожа облезла, плоть изгрызена: после купания в Сене он в буквальном смысле утратил лицо. Людивина скривилась от отвращения.

– Я допросил пару, которая его нашла, – они уверены насчет положения тела, – добавил Марк.

– А это важно?

– Он лежал головой вот сюда. К Мекке. Говорю же, он молился.

На верхней части джеллабы была кровь – меньше, чем если бы он стоял или сидел, когда хомут разорвал сонную артерию. Значит, он истек кровью лежа, причем голова находилась ниже тела, возможно уже в воде.

– Он молился, умирая, – подтвердила она.

Убийца заставил его встать на колени? Осмотрев запястья, Людивина не обнаружила никаких подозрительных следов.

– Его не связывали, – сказала она.

– Знаю, и это странно.

Девушка выпрямилась. Небо было серым, солнце словно растворилось за грозной завесой облаков. Словно средь бела дня наступили сумерки.

Или апокалипсис.

Мозг Людивины строил связи между элементами, всем, что она слышала, читала и видела. Больше всего ей помогали мысли вслух, и она тут же начала размышлять:

– Фиссум сбежал от вас по собственной инициативе. Никто не видел, как его похитили: вы бы такое заметили. Ваш человек, Ишам, говорит, что во время вечерней молитвы у Фиссума был отсутствующий вид, он держался в стороне от своих приближенных. Он готовился. – Она энергично кивнула и обернулась к Марку. – Он хотел умереть. Он сам сдался убийце.

– Зачем ему приносить себя в жертву? Он играл важную идеологическую роль для вербовки в ИГИЛ на нашей территории!

– Именно это и надо выяснить. Но гипотеза об убийце не меняется. Это фанатик. Он убил Лорана Брака и Абдельмалека Фиссума не ради того, чтобы удовлетворить собственные фантазии. Он убил их по заказу. А зная о его новом увлечении, можно утверждать, что он действовал во имя Аллаха.

– То есть у него случилось озарение и он сделал то, что велели голоса?

– Нет, он поступил как религиозный фанатик, удовлетворяющий требования своего духовного отца.

– У суннитов нет никаких духовных отцов.

– Ты меня понял. Он делает то, что ему говорят. Говорит тот, кого он считает голосом Бога или Его посредником.

– Тот, кто играл эту роль, лежит у твоих ног.

– А кто стоит выше в их иерархии?

– Во Франции? Никто… Это такое разнородное скопление, каждая группа сидит в своем углу, а объединяет их экстремистская идеология и ИГИЛ, где-то там, в «стране Шам», как они ее называют. Их единственный глава – Бог.

– Разве у них нет организации с пирамидальной структурой, с настоящими лидерами?

– Нет, в Ираке и в Сирии у них есть халиф, правители и целая толпа стратегов, разрабатывающих военные операции, но здесь все эти титулы ничего не значат. А те немногие заметные представители ИГИЛ, которых мы видим в интернете, не смогли бы так просто приехать во Францию.

– Это невозможно?

– Конечно, они могли бы просочиться через границу, но будем реалистами: эти люди отлично разглагольствуют перед камерой, отлично вербуют, умеют запудрить мозги растерянным подросткам, но совершенно не способны вести партизанскую войну на нашей территории.

– Значит, мы должны признать, что есть еще кто-то. Кто-то очень влиятельный, какая-то теневая фигура. Он сумел ускользнуть от ваших служб, но его слушают радикальные исламисты.

Марк покачал головой. Людивина явно его не убедила.

– И что дальше? – спросила она.

– Мне надо в Леваллуа, начальство ждет подробный отчет. И я их не разочарую… Возвращайся в Париж, я позвоню на выходных.

Марк угрюмо посмотрел на нее. Он был чернее тучи.

Когда Людивина вышла из машины на парковке за казармой, поднялся ветер. Дневной свет казался еще тусклее, чем на берегу Сены.

Будет гроза.

Она не разделяла уныния Марка. Он потерял важную фигуру, которая позволяла следить за целой сетью, он чувствовал, что убийца все усложнил, обвел его вокруг пальца. Но для Людивины все произошедшее имело смысл. Она не до конца понимала, какой именно, но теперь убедилась в том, что убийцей кто-то управляет. Это было единственное разумное объяснение его поведения, а по опыту Людивина знала, что даже серийные убийцы следуют определенной логике.

Она поймает эту гадину. Этого насильника. Этого фанатика. Такова была ее цель. Все остальное – дело ГУВБ.

Единственная хорошая новость пришла, вопреки всем ожиданиям, от прокурора Беллока – он сам ей позвонил. Он запросил вырезанные половые органы, которые действительно лежали на холоде в хранилище, поскольку дела не были закрыты. Из уважения к судьям, ведущим эти дела, а также ради единообразия обработки и интерпретации результатов Беллок отправил образцы в те же лаборатории, которые делали анализы при первом расследовании. Это были частные лаборатории, вполне компетентные, однако работали они дольше, хотя прокурор настаивал на срочности. Людивина не могла опомниться от радости и долго благодарила Беллока, не забыв заодно извиниться.

Входя в казарму, она заметила на бульваре мужчину на скутере и со шлемом на голове, который пристально смотрел на нее, и замешкалась у дверей. Их разделяли ворота безопасности. Она не могла вспомнить, встречались ли они раньше, но его лицо показалось ей знакомым.

Мужчина опустил козырек, нажал на газ и скрылся в потоке машин.

Людивина решила, что это журналист или жандарм, работавший раньше в ПО, имени которого она не запомнила.

Она была точно уверена лишь в одном: это не кто-то из бывших любовников.

Внутри кольнула тревога, но она не поняла почему. И отогнала тревогу прочь.

Как глупо переживать из-за лица, показавшегося знакомым.

Но его взгляд… Тяжелый. Пустой.

Это воображение разыгралось. День был ужасным, особенно после двух напряженных недель расследования. Пора отдохнуть. Выходные пойдут ей на пользу.

Над Парижем прогремел гром.

Будет гроза, вновь сказала себе девушка и зашла в казарму.

Гроза разразилась ранним вечером.

31

Голос и царапанье стихли. Людивину снова окружило черное безмолвие. Так было не лучше.

Где он? Когда снова появится? Станет ли следующий раз последним? Когда он возьмется за нее? Пары ударов электрошокером хватит, чтобы ее усмирить. Первый хомут уже через миг затянется на шее. Он будет ее насиловать, а она почувствует, как хомут с каждым толчком затягивается все сильнее. Затем он затянет второй, чтобы наверняка. Третий хомут она даже не почувствует, но этот подонок потянет за него с нечеловеческой жестокостью, а потом выйдет из комнаты и оставит ее задыхаться в одиночестве, в этом тошнотворном месте.

Людивина жалела о том, что так много знает из судебной медицины. Асфиксия может быть очень долгой. До нескольких минут. Все зависит от давления на горло. Если он постарается, она быстро умрет. В ином случае это может продлиться минут пятнадцать. Почти тысячу бесконечных секунд она будет скользить в небытие. Без надежды на спасение. Впереди лишь неотвратимая смерть. Тысяча секунд ужаса, сожалений, рассыпавшихся надежд.

Она знала, что поступит как те девушки – сорвет ногти, пытаясь поддеть хомуты, раздирая собственную плоть. Зачем? Она не сможет снять их голыми руками. Но, даже зная об этом, она все равно не сможет удержаться. Желание жить окажется сильнее. Жить, несмотря на боль и страдания.

По пищеводу волной поднялась кислота, спазмы в желудке скрутили ее пополам.

Только не язва, только не сейчас!

Ей нужно было думать о другом, но стресс не давал организму покоя, пожирал изнутри.

Людивина со стоном попыталась сменить позу в своей узкой темнице. Она больше не могла оставаться взаперти без возможности двигаться, размять запястья, намертво скрученные хомутами так, что выступили первые капли крови.

Он со мной говорил.

Эти слова пришли внезапно. Людивина ухватилась за них. Да, он с ней говорил.

Как с живым человеком. С ним можно наладить контакт.

Нет, на самом деле он обращался не к женщине, а к предмету, который должен был дозреть и принести ему наслаждение. Он сеял в ее душе страх и этим возбуждал себя.

На самом деле он говорил с самим собой.

Наслаждение.

Вот она, входная дверь. Доставить ему наслаждение. Правильными словами. Коснуться эрогенных зон его больного мозга, чтобы он не захотел сразу ее убить, чтобы она еще какое-то время продолжала его возбуждать.

Людивина вспомнила все, что знала об убийце, его поведении, навязчивых идеях, новой вере и возможных противоречиях из-за этой веры.

Нужно сыграть с ним в игру. Подобрать идеальный тон. Стать канатоходцем, идущим над бездной. Если она потеряет равновесие, пластиковый хомут схватит ее за горло.

И теперь, не отвлекаясь ни на секунду, она обдумывала варианты, как начать, представляла разговор с ним, готовилась избегать ловушек, размышляла, как удержать его, длить его возбуждение, но вскоре поняла, что все это напрасно. Слишком много вариантов. Ей придется импровизировать. Довериться самой себе.

Но главное – у нее нет права на ошибку.

Кто-то поскребся в холодную каменную стену, и она вздрогнула.

Он уже вернулся!

– Ты сухая? – спросил резкий, нездоровый голос. – Совсем сухая? Я наполню тебя, мелкая мразь!

У Людивины свело спазмом желудок, запершило в горле.

Она сделала долгий выдох, чтобы не позволить ужасу одержать верх. Он все еще с ней говорит. Это хорошо. Он еще не добрался до нее и не стал избивать, нужно использовать этот шанс.

Почему он закрыл ее здесь, не изнасиловал сразу?

Потому что он сомневается? Нет… Чтобы овладеть своей жертвой. Он хочет возбудиться сильнее. Поиски, наблюдение, похищение – все это позади. Наступил новый этап наслаждения.

Людивина вспомнила выводы, которые сделала, глядя на тело второй жертвы, Элен Триссо. Он избил ее, когда она уже была мертва.

Все вышло не очень хорошо. Наслаждение оказалось не столь опьяняющим, как он представлял, и он избил ее от ярости, от разочарования…

Он много фантазировал. Слишком много. Но когда доходило до дела, все выглядело совсем не так, как он воображал.

Вот почему он держит меня взаперти. Он знает, что может изнасиловать меня в любой момент, но выжидает, терпит. Это последние мгновения эйфории, ведь она может оказаться не такой, как он надеется. Так что он наслаждается своей уверенностью: он меня изнасилует, он хочет, чтобы все было волшебно, как в мечтах, он пока верит в то, что так и будет, и наслаждение, которое он испытывает в этот миг уверенности, едва ли не сильнее того, которое он получит потом.

– Вы меня изнасилуете? – спросила Людивина, стараясь говорить дрожащим голосом. – Сделаете больно?

Молчание.

– Я знаю, что вы меня… наполните, – продолжала она. – Вы сами так сказали. Вы меня возьмете.

Она ждала ответа, с ужасом думая, что, возможно, лишь приближает собственную казнь.

Тишина.

Людивина решила, что он уже ушел, но тут же убедилась в обратном: за стеной раздался шум. Он пошевелился. Приложил ухо, чтобы лучше ее слышать? Нельзя допустить, чтобы он перевозбудился и больше не смог сдерживаться. Нужно подобрать верную дозу. Она с трудом сглотнула и попыталась найти верный тон: капля дерзости в море страха. Показать, что она не сдалась, но подрывные работы идут как надо и она вот-вот сломается.

– Вы же понимаете, я буду сопротивляться. Я не сдамся.

Людивина хотела повлиять на его фантазии, чтобы он вообразил измененную версию себя, грязную от желаний, и это вынудило бы его ждать, пока она не подчинится, чтобы не испортить все.

– Скажи еще! – зазвучал неприятный голос. – Скажи, что я тебя наполню.

Людивине пришлось за секунду оценить состояние похитителя. Покориться ему и открыть путь неистовству, которое приведет к смерти? Отказаться и разъярить его, рискуя тем, что он набросится на нее? Ей не хватало информации. Она попробовала сделать упор на это слово:

– Я знаю, что вы меня наполните. Вот почему вы ждете, пока я совсем не высохну. Чтобы меня залить.

Использовать его слова, проникнуть в его фантазии, чтобы проще было ими управлять.

– Еще, – потребовал он, как ребенок.

Людивина сжала зубы. Он ничего ей не говорил. Его интонация отчасти терялась за толстой стеной. Но ей точно не хотелось, чтобы он вытащил ее отсюда. Если он ее увидит, если коснется ее, если их ничто не будет разделять, все тут же закончится, он не станет сдерживаться.

– Еще! – рявкнул он, на этот раз уже в ярости.

– Я… я… я мразь, – тут же забормотала она, лишь бы поддержать диалог. – Я ваша мразь. Мелкая шлюшка. Которую вы пронзите своим членом.

На этот раз она старалась казаться послушной, чередуя горячее и холодное. И добавила дрожи в голос:

– Но я не позволю себя убить. У меня больше нет сил кричать, но я стану отбиваться как фурия!

Пусть он почувствует, что она еще не дозрела, еще не выбилась из сил, но уже слабеет. Пусть ему захочется подольше подержать ее в этой дыре, чтобы она изнемогла, чтобы стала сговорчивее. Он не был некрофилом, не хотел насиловать труп, он ценил жизнь, наслаждался властью, жестокостью и ее действием на жертву. Он хотел полностью подчинить ее, хотел, чтобы ее унизительный страх наполнил его всесилием.

– Еще раз скажи эти слова, скажи, что я тебя наполню! – занервничал он.

В его тоне Людивине послышалась лихорадочность… его дыхание стало резче.

Он возбуждается.

Нужно ли продолжать?

Снова послышался шум. Он что, встает?

– Я поняла, что вы изольетесь в меня, – ответила Людивина, боясь, что он может перейти к действиям, если не получит то, чего хочет. – Вы сомнете мою грудь, вцепитесь пальцами в живот, возьмете меня, как собаку.

Часть ее мозга оценивала риск, выбирала тон, а другая часть использовала весь опыт работы с отъявленными извращенцами, чтобы найти верные слова. Она вспоминала всех, кого арестовала, все сообщения в сети, которыми эти психи обменивались между собой или рассылали женщинам, девочкам… Эти сумасшедшие использовали точные грубые описания своих сексуальных отклонений.

– Продолжай, – потребовал он спокойнее.

Людивина сглотнула поднявшуюся желчь.

– Я знаю, что вы в меня ворветесь, раздвинете мне бедра и вонзитесь глубже, а я буду плакать. Я это поняла.

Она не открывала глаза. Кулаки сжимались.

– Да, еще.

– Вы извергнетесь в меня, навалитесь всем весом, мои груди будут качаться от каждого толчка, вы сделаете мне больно, проникая глубоко в мою киску… Сначала я буду сухой, очень сухой, но вы будете наполнять меня с каждым ударом, заставите меня лопнуть, мои складочки раскроются, так сильно вы пробуравите меня…

Она собиралась резко сменить тему, напомнить, что не готова, что бунт разрушит его мечту о полном подчинении, но тут услышала шумное дыхание и поняла.

Он дрочит. Этот урод сейчас кончит!

Если ей удастся довести его до оргазма, она выиграет немного времени, пока непристойное либидо не овладеет им снова.

Вся мерзость этой сцены вдруг обрушилась на нее: она заперта в темноте, израненная и измученная, желудок сводит от ужаса, но при этом пытается добиться ничтожной отсрочки, играя с извращенцем в его больную игру.

Но жизнь того стоила. Хотя бы еще час…

– Вы меня долбите спереди и сзади, – продолжила она, – очень глубоко, и мне будет больно, очень больно, вы ухватитесь за мою задницу, я буду стонать у вас в руках, в моих глазах ужас, но тело подчиняется…

Она запретила себе представлять то, что говорит, сосредоточившись на подборе слов. Он часто говорил «наполнить» и «залить», и она сделала вывод, что эти слова важны: ему хотелось выплеснуться, утопить ее в сперме, то есть в своей силе, в своем могуществе. Она играла с этими образами, подбирала синонимы, старалась описывать их обоих, повторяла, что она будет в его власти. Она добавила унижения, которым он подвергнет ее, словно неживой предмет. Он ненавидел женщин. Она описывала унизительные сцены. Жестокие. Она была для него живой куклой с покорным, испуганным взглядом, стонавшей от боли.

Страшно болел живот, спазмы усиливались.

Он двигался за стеной. Снова и снова.

Хриплый рев дал Людивине понять, что все кончилось.

Она замолчала, с тревогой ожидая продолжения.

Он выдохнул, что-то пробормотал себе под нос.

И ушел.

Людивина уткнулась лбом в колени.

Она выбила себе небольшую отсрочку.

32

Небо над Парижем затянуло пепельным саваном, сквозь который вот-вот должны были прорваться и обрушиться на город потоки слез.

Сеньон, Гильем и Людивина дописывали в своем кабинете последние отчеты, перед тем как разойтись по домам на выходные, как вдруг шум заставил их подскочить с мест. Это был глухой металлический рокот – как они потом поняли, рев мотора, набирающего обороты перед ударом.

Они бросились к окну, выходящему на бульвар.

В ворота казармы врезался «Пежо-208», спереди его приподняло вывернутыми столбами, из-под капота валил дым.

Открылась дверца, водитель выбрался из-под подушек безопасности с длинным предметом в руке, другой рукой ухватился за решетку и перепрыгнул через опрокинутые ворота.

Людивина не успела понять, что происходит, как пули застучали по фасаду рядом с окном. Трое жандармов отпрянули.

Мужчина что-то вопил, но из-за выстрелов слов было не разобрать.

Она увидела лицо нападавшего.

Человек со скутером. Тяжелый, почти пустой взгляд. От стресса ее перевозбужденный ум тут же нашел недостающее звено: она видела его в толпе у тела Абдельмалека Фиссума.

Приближенный имама!

Они перешли к действиям. Террористическая ячейка приняла смерть Фиссума за сигнал. Это и правда был сигнал?

Воздух прошил сухой треск автоматной очереди. АК-47, поняла Людивина. Вот что было у него в руке, когда он вылез из машины.

У ПО не имелось специальной защиты из-за неподходящей конструкции здания: старую казарму, где раньше взимали пошлину за въезд в город, сложно было перестроить. Только простые ворота безопасности и кодовые замки на каждом этаже. Защиту обеспечивали сами жандармы: большую часть времени они носили гражданскую одежду, но были обязаны всегда иметь при себе служебное оружие.

Сеньон уже целился из своего «зиг-зауэра», укрывшись за стеной у окна. Людивина вытащила пистолет и встала по другую сторону. Заметив, что к ним ползет Гильем, Сеньон покачал головой:

– Давай в коридор. Охраняйте там вход!

Стекло разлетелось на осколки, потолок разорвало выстрелами.

Сеньон и Людивина втянули голову в плечи.

– Сколько их? – спросил Сеньон, когда дождь из штукатурки стих.

– Я видела одного. Но он хорошо вооружен.

– Водитель?

Она кивнула.

– Пуленепробиваемый жилет, – бросил Сеньон.

– Они в шкафу, я туда не пойду!

– Нет, у него! Кажется, на нем жилет. Плечи очень широкие. Типа тяжелого тактического.

Сеньон медленно поднялся, чтобы выглянуть в окно, и Людивину охватила паника. Она представила, как его лоб взрывается кровавыми брызгами. Подумала о Летиции, о близнецах и дернула его за воротник обратно в укрытие.

В фасад рядом с ними врезались три пули. Старые толстые стены стойко выдерживали натиск калибра 7,62.

Людивина поймала взгляд Сеньона и помотала головой.

– Этот говнюк войдет в здание! – воскликнул он.

– У него нет бейджа, а двери крепкие.

– Они не выдержат!

Людивина выругалась. Сеньон был прав. Коллеги из бригады по борьбе с наркотиками на первом этаже – ребята не робкого десятка, но все они сейчас в шоке. Она надеялась, что они в безопасности. Бронежилетов у них нет, перед автоматом они беззащитны. Понятно, что им нужно где-то укрыться и лишь потом играть в героев. Особенно если на нападающем тяжелый бронежилет, которому не страшны девятимиллиметровые пули табельных пистолетов. Сам он стрелял из мощного оружия, которое легко крушило гипсокартонные стены: одной обоймы на тридцать пуль хватит, чтобы уничтожить весь отдел.

Если этот человек войдет в казарму, он устроит бойню.

Людивина сделала три коротких выдоха, набираясь смелости, и встала у окна: пистолет СП-2022 как продолжение взгляда, указательный палец на спуске. И телом, и умом она была готова убивать.

Фигура в черном приближалась к входу.

Окна наркобригады располагались за спиной террориста, на линии прицела Людивины. Если она промахнется, кто-то из коллег может угодить под шальную пулю.

Пока она колебалась, мужчина поднял голову и заметил ее.

Не успела она рухнуть на колени, как на голову посыпались бетонные крошки, а вокруг засвистели пули.

Людивина открыла запыленные глаза, сплюнула осколок стекла.

– Он сейчас войдет! – предупредила она.

Сухой хлопок. Он снова выстрелил.

Замок. Он хочет его взорвать!

Вот подходящий момент.

Она вскочила, отыскала внизу черную фигуру, скорректировала траекторию и увидела, как он поднимает на нее глаза и дуло автомата. Прежде чем он успел выстрелить, она открыла огонь. Три раза.

После того как на Францию обрушилась волна исламистских терактов, образ мыслей многих людей изменился: они адаптировались. И прежде всего адаптировались жандармы. Чтобы действовать эффективно. Чтобы выжить. Это чувствовалось во всем, и самой сложной переменой для жандармов старой закалки стала стрельба. Поколениями их учили стрелять в область таза. Парализующие выстрелы. Только в плохих фильмах мы видели, как стреляют в сердце или голову. Жандармерия должна была остановить агрессию, нейтрализовать преступника, но ни в коем случае не убить. Из-за терактов все изменилось, и после каждой тренировки точно в головах картонных мишеней сидели пули. Современные террористы могли надеть пояс со взрывчаткой или спрятаться за спину заложника, поэтому каждый страж порядка был обязан уметь остановить их, пусть даже самым трагическим способом, чтобы предотвратить еще более жуткую трагедию.

Жандармы учились убивать.

Людивина не медлила ни секунды. Она заметила то же, что и Сеньон: выпуклость корпуса террориста. Тяжелый бронежилет. И сдвинула прицел на темную шевелюру нападающего.

Всего три пули. Первая ударилась о тротуар, вторая застряла в керамической бронепластине, защищавшей жизненно важные органы, последняя попала под ворот жилета, в грудь. Мужчина не дрогнул и выпустил автоматную очередь: одна из пуль оцарапала ухо Людивине и вонзилась в оконную раму в паре сантиметров от нее.

Тут же в окнах первого этажа выросли два силуэта, послышались выстрелы. Парни из наркобригады оборонялись. Яростно. Почти в ту же секунду загремело и заполыхало на другой стороне двора: в бой вступили коллеги из имущественного отдела. Затем беспорядочный грохот раздался на верхних этажах.

Жандармы действовали в состоянии шока, спешили, а террорист постоянно двигался, так что больше половины выстрелов не попали в цель. Остальные пули срикошетили от АК-47, попали в бронепластину, в пах, в колено, в руки, в горло, оторвали несколько пальцев. Три пули пробили череп.

За десять секунд воздух наполнился запахом пороха так, что стало невозможно дышать.

Людивина задыхалась.

Живая. Невредимая.

Прижатая Сеньоном к полу.

Они растерянно переглянулись.

– Все нормально? – спросил он.

Она кивнула.

Они поднялись, и ей захотелось рвануться из кабинета, чтобы скорее помочь коллегам. Сеньон остановил ее и указал на шкаф.

– Сначала наденем жилеты! Вдруг найдутся еще кандидаты в самоубийцы. Может, это не конец.

Сеньон был прав. Он сохранил самообладание. Нужно было думать шире. Срочно обеспечить безопасность здания на случай, если в суматохе кто-то решит проникнуть с заднего хода.

На лестнице их встретил мертвенно-бледный Гильем.

– Марко получил две пули в ногу! – воскликнул он. – А Луи – в плечо, не иначе шальная пуля.

– Больше никто не пострадал? – уточнила Людивина, готовясь к худшему.

– Кажется, нет.

– Наверху чисто! – раздался мужской голос.

– На втором этаже тоже, – ответила Магали, выбегая с пистолетом в руках, вся в поту.

Все думали об одном. ПО выстоял.

На крыльце казармы, лицом к небу, открыв рот, лежал труп террориста. Внезапно начался дождь, и лавина крупных, тяжелых капель смешалась с его кровью. Ливень усилился, словно одержимый идеей окончательно стереть это красное пятно.

33

Сотрудники ПО сплотились, как никогда. Подразделение стало практически монолитом – единым целым из человеческих элементов, скрепленных непоколебимой нравственной солидарностью.

Большинство из них жили на территории казарм, в прилегающих зданиях. Они поспешили к своим домашним, чтобы успокоить их и успокоиться самим. Обнимались на лестничных площадках, зарывались носом в волосы детей, молча плакали рядом с женой или мужем, утешали друг друга, смеялись, разговорами прогоняли страх. Казармы редко бывали так наполнены жизнью.

Квартал оцепили, повсюду кишели полицейские, военные, пожарные, политики, журналисты, зеваки, просочившиеся сквозь оцепление, испуганные жители окрестных домов.

Людивина стояла с Сеньоном, Летицией и близнецами. Те не отлипали от отца. Когда в вестибюль вошел встревоженный Марк Таллек, девушка кивнула ему в знак того, что все в порядке. К ее изумлению, он молча обнял ее и долго прижимал к себе. Людивина сначала застыла, но постепенно отдалась его теплу. Ей было хорошо. Раньше ее обнимали и Сеньон, и Летиция, но сейчас она испытывала нечто иное. Чувство, что можно расслабиться, подзарядиться, словно от батарейки. Она вдруг поняла, что внутри пусто, что ей нужен этот контакт, эта поддержка.

И обняла Марка в ответ.

Наутро полковник Жиан вызвал подчиненных в казарму жандармерии в Мезон-Альфоре: ПО был еще закрыт, здание осматривали эксперты. Полковник сделал то, что в такие времена должен сделать военачальник: заверил, что двое их госпитализированных товарищей живы и здоровы, сориентировал по ситуации, сплотил вокруг себя своих людей и объяснил, что дальше. Казарму не будут долго держать закрытой, они скоро вернутся к себе. Впереди ремонт, впереди битва с призраками, которые так или иначе есть у каждого, и капля посттравматического стресса, с которым придется справляться всем вместе. В то же время ПО обязан продолжать работу. Все должны дать показания, ответить на вопросы сотрудников генеральной инспекции национальной жандармерии, ГИНЖ, не теряя при этом головы. Но прежде всего Жиан похвалил сотрудников за быструю реакцию и хладнокровие во время нападения.

– Смерть всегда была частью нашей работы, – прямо заявил он. – На этот раз принести смерть пришлось вам, чтобы защитить себя, спасти товарищей, не подпустить ее к семьям. Как группа вы сделали единственно возможное в сложившихся исключительных обстоятельствах. Как люди вы несете ответственность, но ваши действия были в интересах группы. Не чувствуйте себя виноватыми, не корите себя. Помните: этот человек вынудил вас открыть огонь. Это было его решение, он сам пошел на самоубийство, и, поскольку он был крайне опасен, вы имели право на самооборону. Он заставил вас действовать, и вы, как истинные профессионалы, ответили должным образом. Я не хочу, чтобы вы напрасно себя винили. Примите свои действия, осознайте их такими, какие они есть: справедливыми, законными и необходимыми. С нами работают психологи – призываю всех, кому нужна помощь, обратиться к ним. Не позволяйте экстремисту сбить вас с толку.

Жиан не зря так настаивает на этой мысли, подумала Людивина. Убийство не входит в задачи сил охраны порядка: большинство ее коллег полагают своим долгом, своим призванием защищать людей, а не убивать. Образы, звуки, запахи того раннего вечера навсегда останутся в их памяти как особенно драматический момент в их карьере.

Полковник резко сменил тон, вернулась его обычная уверенность, решимость и властность.

– Нападавший – исламист, в последний год ставший радикалом, – объявил он. – ГУВБ полагает, что он узнал о смерти имама Абдельмалека Фиссума, покровительством которого пользовался, и воспринял его убийство как удар со стороны французского государства. Он проследил за одним из наших сотрудников от места, где было обнаружено тело имама, до казармы и решил, что мы должны за все заплатить.

При этих словах Людивина потупила взгляд. Она знала, что ни в чем не виновата, но террорист проследил именно за ней. Это она, сама того не зная, привела его к зданию ПО. Она сглотнула.

– ГУВБ задерживает всех подозреваемых из окружения имама, – продолжил Жиан.

Наконец-то, подумала Людивина. Дождались, пока двое жандармов едва не погибли, и лишь после этого взялись за дело. Она понимала, каковы ставки в этой игре, знала, как важно держать крупные фигуры на шахматной доске и наблюдать за ними, чтобы проникнуть как можно дальше и выше, но эта игра была чрезвычайно опасной.

– Нам не докладывали о других нападениях, это был единственный случай, – произнес Жиан в заключение. – Аресты могли помешать организоваться остальным членам ячейки. Вероятнее всего, террорист принял решение сам, в порыве гнева. По соображениям безопасности армия направит в казармы несколько человек, так что предупредите семьи.

Он раздал указания на остаток выходных – быть на связи, не покидать город до понедельника, отвечать на запросы ГИНЖ – и распустил собрание.

Затем полковник подошел к Людивине, Сеньону и Гильему, стоявшим рядом, и знаком попросил Магали собрать ее группу. Он подождал, пока зал опустеет и наступит тишина, затем обернулся к семерым жандармам. Напористая Людивина, гигант Сеньон, умник Гильем, Магали с каштановой челкой, высоченный Франк, лысоватый сорокалетний Бенжамен и начальник отдела капитан Меррик.

– Я только что говорил с руководством. ГУНЖ сообщило, что расследованием займемся мы. Будем работать с ГУВБ.

Все переглянулись. Такое случалось не часто. Обычно подобные дела не доверяли жандармам, ими занимались АТУ или полиция под надзором отдела С1 – антитеррористического отдела прокуратуры Парижа, специалистов в этой сфере.

– Подарок, чтобы нас задобрить? – предположила Магали.

– Нет, сотрудники ГУВБ считают, что мы хорошо знаем дело, поэтому не следует терять времени и отказываться от услуг профессионалов.

Людивина подумала о Марке. Связан ли он с этим решением? И если да, то он сделал это по рабочим соображениям или по велению чувств?

Тебя несет, красотка… Он не дурак. Если он в этом участвовал, то лишь потому, что считает такое решение эффективным. Твои прекрасные глаза тут ни при чем.

– Будем работать вместе с ОБТ? – спросил Франк.

– Нет, исключительно под моим начальством. Не радуйтесь понапрасну, ГУВБ остается во главе расследования, мы только помогаем. Наверное, почти все вы уже знакомы с комиссаром Таллеком, он отвечает за связь с ГУВБ. Лейтенанта Ванкер я назначаю руководителем расследования с нашей стороны: она уже хорошо знакома с делом.

Людивина кивнула полковнику в знак благодарности.

– Где мы будем работать, полковник? – спросил Меррик.

– Надеюсь, во вторник или в среду вернемся в свои кабинеты, а если не получится, обоснуемся здесь, пока казарма не будет готова. Но вот на сегодня и завтра у нас нет рабочего места, придется импровизировать.

– Кто допрашивает задержанных? – поинтересовался Меррик.

– Этим занимается ГУВБ. Если они захотят поделиться с вами информацией – хорошо, если нет – обойдитесь без нее.

– То есть мы у них на побегушках, – мрачно подытожил Франк. – Будем подбирать крошки.

– Радуйтесь тому, что нас вообще не отстранили, – бросил Жиан. – Капитан, будете отчитываться передо мной каждый день.

– Да, полковник, – ответил Меррик в спину Жиану, который зашагал к поджидавшим его офицерам ПО.

Меррик был крепким, весьма привлекательным мужчиной с харизмой скорее хулигана, чем военного. Из-за фамилии его за глаза называли «Человек-слон»[24]. Он успел поработать в знаменитой ГНН – группе надзора и наблюдения, элитном подразделении, агенты которого умели внедряться в самые закрытые преступные сети. Его черты носили отпечаток огромного опыта. Он обернулся к Людивине:

– Вы уже работаете с комиссаром Таллеком; позвоните ему и узнайте, что мы можем от них получить. А я пока организую вместе со всеми рабочее место. Расположимся в общих помещениях нашей казармы, в пустом зале на первом этаже корпуса А, где устраивают праздники. Напоминаю, вы все остаетесь на посту: обстоятельства исключительные, так что можете звонить по работе с личных телефонов, но четко по регламенту. Постараюсь достать кое-какое оборудование, прежде чем мы вернемся в казарму. Лейтенанты Дабо и Капелль, вы пойдете со мной. Трин и остальные, вы займетесь поисками мебели для наших рабочих мест.

Времени прийти в себя у жандармов не было.

Людивина дозвонилась Марку только в субботу вечером. Он сдержанно описал происходящее в ГУВБ – его больше заботило, как она себя чувствует.

– Дай нам какую-нибудь работу, – попросила она. – Нам удалось установить личность нападавшего: его зовут Карим. Мы отрабатываем его профиль, звонки, окружение. У нас больше нет оборудования, малейшая проверка тянется неимоверно долго, мы рвем на себе волосы, так что ГУВБ нет смысла заниматься тем же!

– А мы объединим данные. Мало ли, вдруг мы что-то упустили. Продолжайте искать.

– Задержанные говорят?

– Нет, они не из болтливых.

– Вам удалось установить, это волк-одиночка или группа?

– Исламист не может быть волком-одиночкой – это образ для СМИ. У волка-одиночки есть собственная идеология, а джихадисты исповедуют одну идею. Когда джихадист действует в одиночку, мы называем его «обособленным исполнителем».

– Ладно, так он действовал в одиночку или просто опередил своих дружков? Вы всех арестовали?

– Пока трудно сказать. Все люди из окружения Фиссума, за которыми мы следили, уже за решеткой, это точно. Остается узнать, насколько обширна их сеть и всех ли паршивых овец мы обнаружили. Мы ведем допросы – посмотрим, что это даст и был ли у них общий план.

– Ты хочешь, чтобы наша группа сосредоточилась на ком-то конкретном?

– Нет, занимайтесь Каримом. Но попрошу не терять из виду убийцу Лорана Брака и Фиссума. Это для вас главное.

Он был прав. Обстоятельства сдвинули фокус расследования, в хаосе происходящего приоритеты легко менялись, но нельзя было забывать о главном: серийный убийца оставался на свободе.

– Думаешь, он может быть среди подозреваемых, которых вы задержали? – спросила Людивина.

– Вряд ли. В том, что он сделал с Браком и Фиссумом, есть логика, но не та, что у наших задержанных.

– Я сделаю все, что смогу.

Марк на миг замолчал. Она слышала в трубке его дыхание.

– Людивина, я ничего не понимаю. Это все полное безумие. Мне кажется, с нами играют.

– Мы найдем его, поверь.

Марк выдохнул в трубку. Казалось, он смертельно устал.

– Надеюсь. У меня прямо мандраж. Словно что-то вот-вот случится.

34

Джинн умел показать, что он незаменим.

Незаменимых людей не бывает. Таким был только Джинн.

Две женщины, которых он любил больше всего на свете, умерли. Два ориентира, единственные ниточки между ним и человечеством, между ним и любовью. Но они оборвались, и Джинна уже ничто не могло удержать. Ничто не казалось слишком суровым, слишком безжалостным, слишком зверским. Ведь в глубине души он знал, что если смерть наносит удар, пусть самый жестокий, значит так решил Бог. Таков план Господа, недоступный пониманию человека. Люди должны доверять Богу, а не сомневаться и каждый день выбирать путь, помня, что произойдет лишь то, что угодно Всевышнему.

Иншалла.

Его вера, поначалу тлеющий уголек, крепла постепенно, но уверенно. Она помогла преодолеть полный отчаяния отрезок его земного пути. Принять невыносимое, несправедливое, принять произвол судьбы ему было слишком больно. Но когда он думал, что его ласковая мать и Нура умерли потому, что так решил Бог, то мог с этим смириться. С трудом, но все-таки мог. Это означало, что хаос не правит вечностью. Что во всем есть смысл, пусть и недоступный глупому человеку. И что однажды Джинн вновь встретится с ними, его приведет к ним любовь Бога.

Он был отнюдь не из тех радикалов, которых сам считал недостойными экстремистами. Он верил, но со страстью человека, озаренного внутренним светом, без познаний в теории. Бог был везде, и этого было достаточно.

В то же время «Хезболла» поняла, что один из ее атомов изменился. Она сделала его воином, мастером, который с одинаковой сноровкой владел любым оружием, изобретателем, который творил даже в полутемном подвале, создавал сложные химические смеси, мастерил бомбы, как художник пишет картины. Джинн должен был погибнуть под пулями в уличных боях, но уцелел милостью Господа. Одно время его прочили в пантеон мучеников, взрывающих себя в толпе врагов, но его ум и способность быстро адаптироваться к разным условиям натолкнули руководство на другую мысль.

И его стали учить английскому, чтобы испытать.

Он так и не узнал, что его судьбу решили всего несколько недель. Если бы Джинн не проявил редкие способности к языку Шекспира, то попал бы в программу психической обработки, готовящую «волонтеров-самоубийц».

Но Джинн быстро освоился.

Так быстро, что «Хезболла» отправила его учиться дальше. Изучать мир. Культуру, географию, геополитику. Ловушки. Слабые места. Которые он научился обходить. «Хезболла» хотела узнать, станет ли Джинн хорошим лжецом. Он оказался лучшим. Он не лгал, а жил тем, о чем рассказывал. Сжившись со своими словами, он пользовался не творческими зонами мозга, которые отвечают за ложь, а зонами памяти, словно и правда пережил то, что выдумал. Он постиг все тонкости НЛП, нейролингвистического программирования. Он знал, что через позы и жесты тело непроизвольно выдает эмоции, и постарался целиком перепрошить собственную материнскую плату, чтобы всякий жест был продуманным, чтобы ничто не выдавало мыслей без его желания. Джинн анализировал движения глаз собеседника во время разговора: так он понимал, какую зону мозга подсознательно использует человек – творческую или зону памяти. Он стал экспертом в синергологии. Он ничего не принимал за чистую монету, а расшифровывал общую картину – поведение человека, подбор слов, малейшие жесты и взгляды, правша перед ним или левша, какое полушарие доминирует – и делал выводы из своего анализа. Никто больше не мог соврать Джинну. Еще труднее было понять, говорит ли Джинн правду.

Когда «Хезболла» решила, что он способен обмануть знаменитый американский полиграф – «детектор лжи», который используют ЦРУ и ФБР, – его отправили за границу с заданием.

За долгие годы «Хезболла» сумела поставить преданных ей шиитов на ключевые должности в таможне, чтобы контролировать большую часть границ Ливана. Изготовить «настоящие» документы теперь было сравнительно легко.

Поэтому Джинн несколько лет путешествовал под вымышленными именами, достоверно изображая их обладателей. Он воспользовался этой возможностью, чтобы выучить французский язык и довести до совершенства литературный арабский. Джинн, ребенок из скромной семьи, научился мастерски лавировать в мире глобальной экономики.

Спустя годы он стал ключевой фигурой в Партии Аллаха.

«Хезболла» жила на иранские деньги. Шииты помогали шиитам в мире, где большинство – сунниты. Обязательная стратегия выживания. Иран мечтал о расцвете шиизма на всем Ближнем Востоке и испокон веков финансировал «Хезболлу». Но «Хезболлу» беспокоило то, что она подчиняется чужой стране, что этот жизненно важный источник однажды иссякнет, беспокоила зависимость от соседней Сирии, посредника в отношениях с Ираном, через которую поступала большая часть денег и оружия. Поэтому она была одержима идеей получить свои источники дохода, лелеяла безумную надежду на то, что однажды добьется финансовой независимости. Вот почему «Хезболла» сделала все, что могла, с тем, что имела. Купилась на обещание легких денег.

Долина Бекаа, известная тем, что здесь располагались тренировочные лагеря «Хезболлы», стала одной из крупнейших территорий по производству марихуаны. Договор был простым: фермеры неустанно растят коноплю, делают это сами, под свою ответственность на случай полицейского рейда, но продажа идет исключительно через «Хезболлу». Та контролирует таможню, а значит, без труда ежегодно отправляет в Европу гигантские партии наркотика. Больше поставляли разве что из Южной Америки. «Хезболла» быстро нашла общий язык с колумбийскими и мексиканскими картелями и начала переправлять их кокаин в Африку, куда попасть гораздо легче, чем в США или в Европу, без слежки со стороны УБН[25] или, хуже того, американской армии. Наркотики везли через всю Африку до самого Ливана, где подконтрольные «Хезболле» границы открывались словно по волшебству. Затем через ливанские порты, где также хозяйничала «Хезболла» – как минимум имела там влияние, – наркотики беспрепятственно добирались морем до Европы.

Наркотическая зависимость неверных каждый год приносила «Хезболле» многие миллионы долларов.

Джинн служил посредником в переговорах с крупными дилерами. Он знал всю их подноготную. Его паспорта пестрели пограничными штампами всех африканских и южноамериканских стран, Франции, Италии и Германии, где он встречался с шиитской диаспорой, симпатизирующей «Хезболле» и всегда готовой оказать услугу, а заодно и поживиться за счет местных рынков сбыта.

Однако хитроумные руководители Джинна понимали: один источник доходов не может гарантировать выживание в течение долгих лет. Тогда они расширились, создав по всей Африке сети сбыта параллельно с официальными рынками. В первую очередь торговали алмазами. И здесь тоже Джинн налаживал связи и делал их прочными. Он так хорошо лгал, с такой обескураживающей легкостью умел расположить к себе людей, так легко, чуть ли не с первого взгляда, вычислял кротов, что вскоре все хотели вести переговоры только с ним.

Жизнь его проходила в анонимных номерах отелей, в герметичных салонах самолетов. Он следовал по пути «мечетей „Хезболлы“»: так называли шиитские места поклонения, которые частично финансировались Партией Аллаха или находились под ее влиянием, в странах, где она торговала. Оставшееся время он проводил либо в родном Ливане, либо в Сьерра-Леоне, стратегическом центре, откуда он вел свои дела.

Джинн был и добрым гением, и демоном. Теперь он стал призраком.

Холодным, неуловимым.

Как и все призраки, он жил между двух миров, не найдя себе места. Один мир – тот, откуда он родом, арабская культура под влиянием школ «Хезболлы», мир-ловушка, второй – мир излишеств западной культуры: наркотики, секс, изобилие, расточительство под влиянием всемогущего бога доллара.

Вырванный с корнем, измотанный одиночеством, измученный паранойей, постоянно осаждаемый соблазнами, Джинн стал чистым страданием, из которого выковал еще более плотную броню.

С годами он стал человеком, над которым никто и ничто не имело власти. Сострадание стекало с него, как вода.

Его хотели сделать машиной для убийства, но он стал неуловимым бесчувственным шпионом. Жутким существом, которому недоставало лишь идеологии, чтобы стать самой страшной угрозой для западного мира.

Идеологии, которая витала вокруг него, точно пламя вокруг лужи топлива, потрескивая, угрожая, завораживая.

Но приняла она форму встречи.

Встречи, призванной изменить судьбу одного человека.

И судьбу многих других, не просивших об этом.

35

Аромат кофе заполнил длинную комнату без окон, похожую на подвал. Компьютеры, настольные лампы и принтеры были подключены к удлинителям, воткнутым один в другой, вопреки всем правилам пожарной безопасности. На стенах по периметру висели большие флипчарты с десятками заметок. Все расследование было как на ладони.

И прежде всего портрет преступника, составленный Людивиной.

«Мужчина. От 22 до 45 лет (вероятнее всего, от 25 до 40). На первый взгляд интроверт, но в глубине души уверен в себе. Большое самомнение. Техническая специальность, работает в одиночку. Судимость за изнасилование/убийство. На свободе в даты совершения четырех связанных убийств: Джорджианы, Элен, Анны, Лорана. Стал крайне религиозным (исповедует ислам). Три года назад жил в районе Эраньи».

Их небольшой отряд разделил всю работу на две группы. Магали, Франк и Бен продолжали искать Карима, который напал на ПО в условиях, обреченных на провал. ГУВБ ничем не делилось. Ни результатами обысков, ни информацией об окружении. Жандармы должны были работать самостоятельно, просто чтобы наверняка никто ничего не упустил, и данные, собранные обеими службами, согласовывались. Вторая группа в составе Людивины, Сеньона и Гильема продолжала искать Рельсового убийцу. Капитан Меррик управлял всем процессом. Большую часть времени он был в разъездах или разговаривал по телефону, пытаясь использовать свои связи, чтобы ускорить все процедуры. Людивина, как руководительница, оставалась за старшую.

Непривычное рабочее место усложняло задачу: много времени терялось на мелочи, ведь службы поддержки не было. Доступ к файлам, поиск контактных данных или отчета, оставленного в главном здании казармы, который нужен для проверки конкретного места или имени… Все это утомляло.

И все же на выходных царила странная атмосфера – рабочая, но в то же время почти домашняя. Помещение располагалось на первом этаже здания со служебными квартирами, на территории воинской части, и близкие следователей постоянно приносили торты, пироги, пирожные, горячий кофе. Мужья и жены скромно оставляли провизию на столике у двери и молча исчезали, понимая, что отвлекать не стоит. Но едва кто-то из следователей поворачивал голову и замечал новые дары, в комнате становилось теплее, все улыбались, шутили, и напряжение ненадолго спадало.

На столах Людивины, Сеньона и Гильема высились стопки дел насильников. Нужно было тщательно просмотреть каждое. Оставить лишь те, в которых могли быть зацепки. Этой кропотливой работой они занимались все воскресенье допоздна, а в понедельник утром продолжили.

Память о нападении была еще свежа, и всякий раз, когда где-то тарахтела выхлопная труба, все поднимали голову и хватались за оружие, готовые к бою. Они знали, что в качестве меры безопасности казармы патрулируются военными, но рефлекс все равно срабатывал, и сердце выскакивало из груди. Образы, звуки, запахи того дня снова и снова прокручивались в голове, не давая сосредоточиться.

В понедельник утром Людивине лично позвонил капитан из института криминалистики и сообщил, что пришли результаты анализов. Хотя НИИ криминалистики их не обрабатывал, первичное расследование уже завершилось, прокурор Беллок сдал дело, но результаты прислали ему, а он уже переправил их в институт.

Результаты были положительными. В фаллопиевых трубах обеих жертв обнаружили мужскую ДНК. Хотя преступник и вымыл тела, наука все равно одержала верх.

– Скажите мне, что ДНК нашли по базе НБД[26]… Мы знаем имя преступника?

Прежде чем ответить, Форно выдохнул в трубку, подбирая слова.

– Боюсь, что вы удивитесь, – сказал он. – Увы, совпадений нет, зато могу сказать, что у нас ДНК от разных людей.

– Простите, что?

– Да-да, ДНК из тела жертвы номер один отличается от ДНК из тела жертвы номер два.

– Вы уверены?

– Я смотрю в отчет лаборатории.

– Там не может быть ошибки?

– Это надежная частная лаборатория, мы работаем с ними много лет, у них отличная система контроля качества.

Людивина была потрясена.

ДНК двух разных мужчин. Два насильника.

Вся ее теория развалилась. Одна фраза перечеркнула профиль преступника, над которым они трудились немало часов.

Ничего не понятно.

Точнее, понятно одно: они допустили ошибку. Она допустила ошибку. Не смогла заглянуть за пределы очевидного. Людивина была ошеломлена. Уничтожена.

Она молча повесила трубку и закрыла лицо ладонями.

У них ничего не осталось.

Ни одна ДНК не совпала с образцами из базы. Как найти двоих мужчин в стране с шестидесятимиллионным населением?

Людивина какое-то время переваривала эту новость, затем поделилась ею с товарищами.

Гильем указал на стопку дел у себя на столе:

– И что, мы все это бросим? Если да, то мы по уши в дерьме. Мы вернулись к началу.

– Нет, – возразил Сеньон, – не к началу. Мы явно что-то упустили, но в целом наши догадки верны. Лулу, я с тобой согласен: это насильник, которого уже ловили.

– Два насильника, – настойчиво поправила Людивина, все еще переживая из-за своего провала.

– Которые действовали одинаково и в случае с Джорджианой Нистор, и в случае с Элен Триссо? До мельчайших подробностей?

– Они действуют вместе.

– Ты говорила, что он волк-одиночка, интроверт. Разве это не странно?

– В паре серийных убийц один обычно доминирует, а другой подчиняется, – не слишком уверенно сообщила Людивина.

– Они насиловали их по очереди, – предположил Гильем. – А потом подчиненный смог подавить доминанта, и метод сменился. Вот почему убийство Анны Турбери выглядит иначе, чем первые два.

– Но гипотеза о том, что убийца обратился в ислам и стал ревностным фанатиком, просто провалилась, – заметила Людивина.

Гильем пожал плечами. Сеньон кусал губы – его явно раздирали сомнения.

– Насчет этой пары убийц меня многое смущает, – признался он. – Для начала я согласен с Лулу, преступник такого типа, с подробными и четкими фантазиями, нападает в одиночку. Он ни с кем не сможет разделить убийство, настолько заточенное под себя.

– Разве что подчиненный ничего не делает, – возразил Гильем. – Он только подчиняется. Изнасиловал одну из девушек, но в убийстве участвует как помощник.

– Наоборот, – не согласилась Людивина. – Все указывает на человека, уверенного в себе, когда дело доходит до физической агрессии, но в обычной жизни он, вероятнее всего, замкнут. Он не доминант и не подчиненный, он и то и другое, в зависимости от обстоятельств. Не вижу его в паре с кем-то. Что-то не клеится.

– Тогда откуда взялись две ДНК?

Внезапно Людивину осенило.

– Какая же я дура!

Она думала только об убийце. После двух дней сортировки дел насильников она видела лишь то, что искала, не думала об очевидном, о самом простом. Слишком устала, и глаз замылился.

– Кто сказал, что оба человека – убийцы? Один из них – допустим, хотя это не точно. А второй – любовник.

Они молча смотрели друг на друга, пристыженные. В любом подобном деле это была бы основная рабочая гипотеза. Никто об этом не подумал. Они ходили по кругу, измученные, они во всем видели Зло, но не замечали жизни.

– У Элен был парень, – продолжила Людивина. – Попросим у него образец ДНК для анализа и сравним. То же и с Мирко, с которым встречалась Джорджиана.

– Если это они, прокурор сгноит нас за то, что выбил разрешение на эксгумацию, – простонал Гильем.

– Это они, – мрачно отрезал Сеньон. – Иначе хотя бы один образец ДНК совпал бы с НБД. Я на сто процентов за гипотезу о том, что этого насильника уже ловили.

– А если он иностранец? – внезапно предположила Людивина. – Его нет в наших базах данных. Он уже сидел, но мы об этом ничего не знаем.

– Я подам запрос в европейские базы ДНК, – кивнул Гильем. – Остается надеяться, что он наделал делишек в одной из стран, с которыми мы сотрудничаем, иначе все пропало.

– Когда мы получим ответ? – спросила Людивина.

– С большинством соседних стран процедура почти автоматизирована, все пройдет быстро. Через неделю будет полный ответ.

– Скажи, что это срочно, пусть ускорятся. Человек-слон тебя поддержит, у него везде связи. Я позвоню руководителям расследований из обоих РУСП, расскажу им, как идут дела, и попрошу срочно взять ДНК у Мирко в цыганском таборе и у бывшего парня Элен Триссо.

Когда день уже клонился к вечеру, Людивина отпустила коллег. Они явно переработали. Был риск упустить что-то важное или распылиться по всем возможным направлениям, как едва не случилось утром.

По дороге домой она дважды за пять минут проверила телефон. От Марка ничего.

ГУВБ требовало, чтобы ПО оповещал их обо всем, но само даже не пыталось сотрудничать.

Людивина представляла, как они трудятся в поте лица, проводят обыски, в спешке уточняют сведения, ведут допросы «клиентов», которых не так-то легко разговорить. Гудящий улей, где нет места отдыху.

Она соскучилась по Марку. Мечтала получить сообщение. Всего одно сообщение о том, что у него все в порядке, знак внимания, доказательство того, что он о ней думает.

У него есть дела поважнее! Хватит изображать трепетную барышню…

Людивина тут же рассердилась на себя за резкость в его адрес. Их связывали странные отношения, но она явно что-то к нему испытывала. Она радовалась ему, радовалась, когда на экране телефона высвечивалось его имя, ей нравилось просыпаться рядом с ним. Не любовь, конечно, но толика счастья, которая делает жизнь немного легче, которая расцвечивает день красками. И она ничего для этого не делала. Ни о чем не просила, ничего не пыталась добиться. Марк сам вернулся к ней. С первой ночи он вел себя так, словно у них начались настоящие отношения. Словно все было всерьез.

Есть человек, который видит себя рядом с ней.

Он казался разумным. Человеком здравомыслящим в лучшем смысле слова: повидавшим жизнь, со своими недостатками… Иными словами, нормальным. Редкая птица. И Людивине казалось, что оба они по-своему дополняют недостатки друг друга. Хорошая основа для долгих отношений.

Остановись. До этого еще далеко.

Но искра надежды уже загорелась. Совсем крошечная, но все же. И эта надежда, какой бы эфемерной она ни казалась, радовала Людивину. Ей хотелось лелеять эту искру, беречь ее, чтобы она не угасла. Кто знает, что из нее получится со временем? Праздничный костер до небес?

Или страшный пожар.

Подходя к дому, Людивина заметила фургон перед воротами и выругалась. Она никуда не собиралась на машине, но, если вдруг понадобится выехать, придется сигналить на весь квартал.

Она вошла в сад, зимой казавшийся очень печальным. Придется поработать над ним следующей весной, когда будет время. Надо посадить кустарники и растения, которые выглядят повеселее в межсезонье. Сейчас казалось, что она идет по кладбищу среди скелетов растений, торчащих из могил.

Она погрузилась в свои мысли, отвлеклась, обдумывая бытовые хлопоты, как вдруг из-за угла, от лестницы, ведущей в погреб, показался человек. От неожиданности Людивина заметила лишь собачий поводок, который тот держал перед собой.

– Извините, я ищу свою собаку, – заявил он, пока она стояла оторопев.

Едва услышав эти слова, даже не попытавшись рассмотреть лицо, скрытое под козырьком кепки, она все поняла.

Ее рука метнулась к висящему на боку «зиг-зауэру».

Поводок щелкнул, словно кнут, и ударил девушку по запястью, отвлекая ее внимание от другой руки.

Удар электрошокером.

Все мышцы Людивины напряглись, нервы свело судорогой, в голове сверкнула белая вспышка.

Что-то упало, ее рот накрыли влажной, чем-то пропитанной тряпкой, и все вокруг закружилось.

Дурманящий запах пробрался в самое горло. Она попыталась задержать дыхание, но чуть не задохнулась. Попыталась сопротивляться, но руки и ноги не двигались, словно залитые гипсом. Тогда она рефлекторно, желая выжить любой ценой, сделала резкий глубокий вдох.

Все, в чем она была уверена, пошатнулось, и ее поглотил мрак.

36

Сеньон склонился над раковиной, плеснул в лицо водой и принялся наблюдать в зеркале, как по щекам cтекают капли. Глаза у него были красные. Тяжелая ночь.

Летиция его замучила.

После нападения на казарму жена умоляла его уйти из жандармерии. Бросить все и уехать на юг, к солнцу. «И кем я буду работать? – спросил он. – Охранником в супермаркете? Или в ювелирном магазине? И в конце концов схлопочу пулю от недоноска, который вообразит себя Робертом Де Ниро из боевика? Нет, серьезно, Лети, ты правда хочешь, чтобы я бросил всю свою жизнь, карьеру, все, что я люблю?..»

Они уже вели этот разговор полгода назад, когда Летиция очутилась в том жутком автобусе. На этот раз Сеньону казалось, что она слишком драматизирует.

Он ударился об угол аптечки и про себя обругал ванную комнату, где такому гиганту, как он, было слишком тесно.

Летиция ждала его в коридоре, держа в руках пеструю серую толстовку с крупной надписью: «ПЛОХИШ».

– Держи. Та, что на тебе, не подходит к штанам.

Она хотела помириться. Сеньон знал ее лучше всех – это был ее способ сказать: «Видишь, я подошла к тебе, я забочусь о тебе, так что не сердись и тоже постарайся» или что-то еще более длинное и запутанное. Летиция никогда ничего не делала наспех, особенно когда речь шла о примирении.

– Я думал, красный с зеленым – хорошее сочетание, – признался Сеньон, стараясь говорить как можно мягче.

Летиция покачала головой:

– Ты прав. Оставайся следователем, там ты, во всяком случае, звезда.

Они молча смотрели друг на друга в полутьме коридора. Сеньон провел по ее лицу широкой ладонью. Она притянула его к себе.

Он очень любил жену и всем сердцем надеялся, что она не станет и дальше уговаривать его бросить работу. Ведь он сделает что угодно, лишь бы сохранить их счастье.

Сеньон пришел на работу последним: так происходило с тех пор, как он решил раз в два дня отвозить близнецов в школу. Точнее, он думал, что придет последним, пока не заметил, что Людивина в кабинете отсутствует.

– Лулунатора еще нет? – удивился он.

Так они называли ее за глаза – гибрид уменьшительного имени и Терминатора. Сама Людивина терпеть не могла это прозвище, полагая, что оно совсем не отражает суть, и умоляла придумать что-то другое, ну хоть поженственнее.

– Не-а. Мыши в пляс… – хмыкнул Гильем, копаясь в интернете с электронной сигаретой в руках.

– Ты уже перебрал все свои досье?

– Нет, морально готовлюсь к рабочему дню. Я уже сдох.

– Сколько у тебя сейчас?

– Человек десять, и все примерно подходят. По крайней мере, во время первого убийства все жили в парижском регионе, в Вексене или в Эре. То есть не на другом конце страны. А у тебя?

– Примерно столько же, двенадцать-тринадцать, но я еще не закончил.

Сеньон взглянул на стол Людивины и отметил, что коллега отобрала всего восемь человек, но стопка дел на разбор довольно высокая. Людивина продвигалась очень медленно: боялась упустить что-нибудь важное.

Четверть часа спустя в дверях показался Марк Таллек. Он растерянно оглядел временный кабинет.

– Вас нелегко найти, – сказал он и бросил Сеньону пакет с круассанами, который тот поймал на лету.

– Днем переезжаем обратно, – сообщил Гильем, протянув руку к пакету. – Спасибо, это так мило.

– Все остальные в казарме, составляют отчет, – добавил Сеньон.

Марк выглядел ужасно. Под красными глазами обозначились черные круги, а хипстерская небритость превратилась в неряшливую бородку.

– Я решил вас задобрить – простите, что так и не принес новостей. Просто с той субботы только сейчас заехал домой, помылся и переоделся. Людивина в казарме?

– Еще не приехала.

– Она не берет трубку. Обижается?

Сеньон покачал головой:

– Может, у нее будильник сломался. До чего вы докопались в Леваллуа?

– Задержали кучу народа, но все молчат. Зато мы разговорили пару мобильников и компьютеров. Пока связали с Каримом троих – мелкое хулиганье, не слишком умные. Они околачивались рядом с Фиссумом, все указывает на то, что они подумывали перейти черту.

– Стать радикалами?

– Это они уже сделали. Нет, я имею в виду, что они собирались действовать. Они искали информацию о том, как изготовить бомбу.

– И вы про них раньше не знали? – удивился Гильем.

– Знали, мы за ними присматривали из-за связи с Фиссумом. Они были из тех, за кем следили пристально. Похоже, нам повезло, что Карим решил действовать в одиночку.

– Он что, не посвятил их в свои планы? – поинтересовался Сеньон.

– Вероятнее всего. Он был самым чувствительным и параноидальным из них. Но самым решительным. Не смог пережить гибель своего драгоценного имама и обвинил государство в том, что это оно его убило. Судя по тому, что нам известно на сегодня, он единственный имел оружие. Стащил автомат у старшего брата, который торгует наркотой в Аржантёе.

– То есть вы взяли всю ячейку? И мы… в безопасности? – спросил Сеньон, думая о жене.

Поджав губы, Марк озабоченно оглядел Сеньона и Гильема.

– Те парни полные придурки, – наконец сказал он.

– Придурки, которые могли перебить кучу народа, – ответил Гильем, набив рот круассаном.

– Да, но есть и кое-что странное. Мы перехватили переписку. Фиссум играл с ними. Накачивал салафитской пропагандой, но в то же время велел ничего не делать и не высовываться.

– Кнут и пряник. Разве это не лучшая тактика манипулирования?

– Нет, тут что-то другое. Судя по тому, что нам удалось обнаружить, их присутствие чуть ли не смущало Фиссума. Главарь их группки даже уговаривал не рассказывать имаму об их планах, чтобы тот не попытался их разубедить.

– Но ведь Фиссум был идеологом, организатором? – вспомнил Сеньон. – Может, он ждал подходящего момента, достойной цели? А они казались ему бешеными псами… которых он не мог удержать.

Марк развел руками:

– Это нам и предстоит узнать. Ладно. Скажите Людивине, что я заходил, и передайте привет от меня. Я возвращаюсь в чистилище.

– Таллек! – позвал Сеньон, когда он уже был в дверях. – Как думаете, будут еще нападения?

Марк глубоко вздохнул и приподнял брови.

– Мы взяли не всех, в этом я уверен. Фиссум не был истинным вдохновителем, а дурачки, которые сидят у нас, не доросли как исполнители до уровня имама. Есть еще что-то, но я не понимаю, что именно, и от этого мне не по себе. Я уверен, что убийца, которого вы ищете, – это связующее звено, и он объяснит, что происходит.

С этими словами он вышел из кабинета.

Но через пятнадцать минут его имя высветилось на экране мобильника Сеньона.

– Она не отвечает на звонки, и ее нет дома, – сообщил Таллек. – У нее всегда распахнута калитка в сад?

Озадаченный серьезным тоном Марка, Сеньон пробормотал:

– Мм… Не знаю. Ее точно нет внутри?

– Я обошел дом, тут никого.

У Сеньона часто забилось сердце. От природы он был спокойным, не любил воображать невесть что, но события последних четырех дней сделали их всех немного параноиками. Он заметался, не зная, что сделать и что сказать, пока инстинкт не подбросил верные слова:

– Ясно, ждите, я еду.

37

Она боялась этого момента. Как могла оттягивала его, была готова пойти на любые сделки, лишь бы он никогда не настал, но понимала, что это неизбежно.

Она чувствовала себя скотиной, которую везут на бойню. Она мечтала, чтобы ее везли вечно.

Но вот фургон остановился, двери сарая распахнулись, и она услышала, как мясники надевают фартуки и точат ножи.

Над головой открылась гробница.

– Выходи, – скомандовал бесцветный голос.

Людивина слегка ошалела от долгого заточения и страданий, ее слепил непривычно яркий свет, в голове все смешалось. Она едва сумела разогнуться – ноги не держали, колени саднило, ягодицы болели, спину свело. Она попыталась встать, но не сумела: мешали стянутые хомутом запястья.

Мужчина схватил ее за руку и рывком вытащил наружу. Он явно силен, отметила она.

Он швырнул ее на холодный бетонный пол.

Из могилы она выбралась, но никогда не была так близка к смерти.

Боль в желудке возобновилась, по внутренностям словно плеснуло огнем, и это ощущение вернуло ей рассудок.

Подвал. Он держит ее в подвале, тут пахнет сыростью.

Органы чувств мгновенно привыкли к новым условиям. Зрение прояснилось, хотя свет и казался слишком ярким после многих часов во тьме. Сколько времени она там провела? Пятнадцать, двадцать часов?

Она увидела небольшое помещение. Стены в темных пятнах там, где облупилась краска. Вентиляционное отверстие заткнуто тряпками и минеральной ватой.

Чтобы приглушить звуки… крики.

Никакой мебели. Ее тюрьма представляла собой крошечную яму под бетонным полом, куда можно было попасть через армированный люк. Сколько времени можно прожить в такой дыре?

Тогда Людивина повернула голову и увидела в противоположном углу грязный матрас. Накрытый прозрачной пластиковой пленкой.

Сердце у нее забилось. Она знала, что все случится здесь. Пленка была чистой, новой.

Это для меня…

Глаза наполнились слезами.

Горло перехватило, когда она заметила пластмассовый короб вроде тех, что используют рыбаки, а рядом с ним – три бутылки отбеливателя.

Вверх по пищеводу рванула горячая кислая волна.

Она заметила хомуты, висящие на гвозде возле матраса, еще не застегнутые, готовые к использованию.

Мужчина отскочил, уворачиваясь от струи желчи, и вскрикнул от омерзения. Обессилевшая Людивина повалилась на пол, стараясь не потерять сознание.

Весь обтянутый кожей, мужчина кружил над ней, пытаясь подступиться. Он голый, вдруг осознала она, и это вызвало очередной прилив кислоты к слабым стенкам желудка. Она застонала.

– Ползи, – скомандовал он, указывая на матрас.

Людивина покачала головой, как собака, которая не хочет слушаться хозяина, ведь то, чего от нее требуют, куда страшнее побоев.

Мужчина встряхнул электрошокером:

– Ползи, не то поджарю тебе киску.

Эти слова ударили ее током. Осознав, что ее ждет, представляя, как именно он станет ее мучить, насиловать, как резко затянет на горле хомуты, чтобы задушить, чтобы смотреть, как она корчится в судорогах, Людивина взяла себя в руки, забыв про изнурение и страх.

Собрать как можно больше информации.

Это единственное, что ей оставалось.

Чтобы выиграть несколько секунд, она перекатилась по полу и поднялась на колени, изображая ужасное страдание, – точнее, изображать ничего не пришлось. Онемение стало проходить, и в конечностях завибрировали мурашки.

Помещение было первым из трех смежных.

В соседней комнате виднелся силовой тренажер, в третьей гудел бойлер.

Лестница наверх там, в самом конце.

Для нее эта лестница была на другом краю вселенной. Пришлось бы ползти, катиться, спотыкаться целую вечность, чтобы увидеть ее хоть краем глаза. Невозможно. Он настигнет ее раньше, чем она доберется до тренажера. Все годы занятий боевыми искусствами сейчас не помогут. Она едва может встать, не говоря уже о том, чтобы удержаться на ногах, а он стоит прямо над ней, словно хищник, готовый броситься на добычу.

Людивина посмотрела на него, на обнаженное тело, вид которого вселял в нее ужас.

От изумления ее едва снова не вырвало.

Она его знала.

Точнее, где-то уже видела его лицо, но не могла вспомнить, при каких обстоятельствах.

Сухощавый. Впалые щеки, широкие темные брови, подчеркивающие ястребиный, безжалостный взгляд. Бритый череп. Незаметная ниточка губ. Из-за сурового вида казалось, что ему лет тридцать пять, но Людивина решила, что на самом деле он чуть моложе. Длинные, жилистые руки, тонкие полосы мышц тянутся вдоль всего скелета, словно прочные эластичные ленты. Он не то чтобы был накачан, скорее носил панцирь, который помогал ему выполнять задания, униформу, которую без устали подлатывал на силовом тренажере в соседней комнате. Его тело должно было овладевать, сражать, подчинять.

Машина для убийства.

– Давай! – рявкнул он. – Ползи! Скажешь то, что говорила ночью. Хочу еще раз это слышать.

Ночью.

По краям минеральной ваты, закрывавшей отдушину, пробивался свет. Был день. Прошло не более суток, это точно, а значит, ей пришлось бороться за свою жизнь в ту же ночь, когда он ее похитил.

Он хотел сразу же взяться за меня… он был слишком возбужден и не мог сдержаться, несмотря на усталость… но всего того, что я ему сказала… хватило… до сих пор.

До утра после похищения. Самое позднее – до полудня, оценила она.

Слишком рано ждать помощи. Друзья, возможно, еще даже не заметили, что она исчезла.

На них никакой надежды нет.

Она умрет в этом грязном подвале.

Если ничего не придумает. Ей остается надеяться только на себя.

– Я… с вами… поговорю, – вымучила она, хотя в горле пересохло от жажды и ужаса.

– Заткнись! Будешь говорить, когда я велю! Иди на матрас.

Людивина знала, что в тот миг, когда ее колени коснутся матраса, решится ее судьба. Он окажется в своей зоне комфорта, запустится его фантазия, а фантазия эта настолько мощная, что унесет Людивину, как цунами – щепку. Что бы она ни делала, ничего не поможет.

Выиграй время!

Она притворилась, что у нее кончились силы, и рухнула на холодный бетон.

Ищи дверь. Вход в его сознание. Завяжи разговор.

Это должно быть что-то не связанное с его желанием: он ее видит, так что нельзя использовать ночную стратегию. Иначе он ее сразу убьет.

А другие слабости? В чем они? Вспоминай все, что о нем знаешь! Найди долбаный вход!

Он пнул ее по ребрам. Людивина подавила крик. Не дать ему этого удовольствия.

– Скорее! – разозлился он.

Она медленно оперлась на один локоть, затем на другой. Каждое движение давало ей отсрочку, дарило еще один шанс отыскать слабину, которая была ей так нужна.

– Я просто хочу помолиться в последний раз, – вдруг сказала она. – Всего раз…

Он пощелкал языком в знак того, что об этом не может быть речи, и ногой указал на матрас.

– Прошу вас… скажите… где юго-восток. Я хочу помолиться…

Повисло молчание. Полное отсутствие звуков. Оба на миг перестали дышать.

– Ты мусульманка? – спросил он.

Тон слегка изменился. В нем слышалось сомнение.

Людивина не ответила.

Вот она, слабина. Противоречие между недавно обретенной, но сильной верой и болезненными запретными фантазиями.

– Я просто хочу помолиться… потом делай все, что захочешь, Бог за мной присмотрит.

Она перешла на «ты», чтобы сократить дистанцию.

Он молчал. Пытается склонить Бога на свою сторону, догадалась Людивина. Хочет оправдать свои действия.

Она задумалась о том, почему он ее похитил. Он выбрал ее не случайно. Он знал: она идет по его следу.

Где я видела его лицо?

Вряд ли среди досье насильников – на распечатках не было фотографий.

Он взялся за меня, потому что я подобралась слишком близко.

Как он узнал?

Теперь он убивает не ради удовлетворения своих желаний! Он убивает, чтобы служить…

Он явно чему-то служит, подтверждение тому – Брак и Фиссум. Он точно не ведет религиозную войну, христианский фанатик против радикальных исламистов – это не про него, Фиссум добровольно последовал за ним, а он убил его, пока тот молился, повернувшись к Мекке. С Браком было иначе: он все тщательно спланировал, чтобы отвлечь следователей. Нет, он тоже мусульманин.

Вид пленки, ждущей ее в трех метрах, лишал Людивину всяких иллюзий. Он убьет во имя Господа, но воспользуется убийством, чтобы дать себе волю, удовлетворить извращенные фантазии… ведь именно они – основа его нынешней личности. Как он истолкует изнасилование и казнь, чтобы оправдать их? У него нет ни единого повода… кроме как защититься от нее. Но это уже не истовая вера, это эгоизм, он действует, чтобы выжить. Весьма хлипкая позиция.

– Замолчи и иди туда! – повторил он, на этот раз спокойно.

С тех пор как он глубоко уверовал в Бога, он убивал, чтобы повиноваться. В перерыве под руку попалась Анна Турбери – своего рода переходный этап, последний бесконтрольный порыв. Но после этого он служил делу более великому, чем он сам.

Он повинуется, потому что это соответствует его духовным убеждениям и личным потребностям.

Почему он взялся за Людивину? Так велел его господин или просто он понял, что она взяла его след? В первом случае он ее уничтожит. У него нет выбора, его действия оправдывает приказ свыше. Но если он похитил ее по собственной инициативе…

Над ней сверкнул электрошокер.

– Я тебе киску поджарю! – раздраженно крикнул он.

Он в нетерпении, он пришел за мной, потому что снова возбужден, а я все порчу.

Людивина поняла, что он скоро сорвется. Побои, ярость, а дальше два варианта: либо он даст себе волю и пойдет до конца, либо устанет и, не желая испортить величие момента, бросит ее обратно в могилу еще на несколько часов.

Слишком рискованно.

Нужно зайти с другой стороны, заставить его сомневаться. Заставить метаться между истовой верой и убийством. Погрузить в мучительные переживания о добре и зле, и пусть они вытеснят из головы всякое стремление к насилию.

– Бог меня защитит, Он примет мою душу, – выдавила она, едва ворочая языком.

– Заткнись.

– Он откроет мне двери, потому что знает, что я – жертва Зла.

Порывшись в памяти, которая обострилась от стресса, Людивина вспомнила слово, которое бывший коллега-мусульманин использовал, рассказывая о том, что запрещает его религия.

– Убивать меня – харам, – прибавила она. – Ты ответишь перед Ним за свой поступок.

– Молчи!

– Если ты изнасилуешь и убьешь мусульманку, то навлечешь на себя Его гнев и…

Он прижал к ее руке электрошокер и ударил током. Людивина выгнулась, тело пронзила молния, зубы стиснулись до боли.

– Заткни свой рот! – заорал он.

Людивина задыхалась, скорчившись на полу. Она его спровоцировала, он ответил, а значит, она нащупала чувствительную струну, заставила его свернуть с рельсов фантазии. Она на верном пути, но этот путь смертельно опасен: одно неверное движение – и на горле затянется пластмассовый хомут…

– Если ты меня изнасилуешь, – выдавила она, – ты изнасилуешь Бога.

Новая порция сильных пинков по ребрам.

– Он повсюду, – стонала она, – Он все знает, Он все ви…

– Ползи, сука!

Пятка врезалась Людивине в губы, и ее отбросило назад. Она ударилась головой об пол и почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Она сопротивлялась. Боролась со всей силой, с упорством человека, понимающего, что умрет, если сдастся. Вкус крови помог ей не отключиться.

– Я знаю, что с тобой происходит, – морщась, выговорила она. – Твои непристойные желания борются с твоей верой. Я все знаю. Бог говорит мне обо всем.

Ее скрутило от нового удара током. Один нескончаемый разряд.

Затем мужчина встал и пошел прочь. Он издал вопль – крик дикого зверя, крик ярости и боли.

Людивина, едва живая после экзекуции, собрала крупицы сил, чтобы держать глаза открытыми, хотя бы наполовину… Она захлебывалась в крови, вонзала ногти в ладони. Но лицо ее кривилось в жестокой усмешке.

Он сорвался. Возбуждение прошло. Теперь он либо убьет ее, либо выждет, пока гнев не уляжется, пока он вновь не обретет самообладание и власть над ней… пока сексуальное желание не пересилит сомнения, вину перед Богом.

Он подошел к ней, схватил за лодыжки и грубо потащил к темной яме.

– Великий джихад. Я должен совершить великий джихад! – произнес он себе под нос, словно пытаясь себя убедить. – Да, да, чтобы перейти к малому джихаду. Он велел вершить догму! Он велел забрать с собой как можно больше людей! Эта кафир – одна из них! Одна из них!

Люк закрылся, и Людивина вновь оказалась во тьме, которая теперь несла ей успокоение.

Она выиграла еще несколько часов.

В следующий раз он найдет способ заткнуть ей рот раз и навсегда.

Она сделала глубокий вдох, чтобы вновь ощутить свое тело. Она была жива. Пусть ненадолго, но ей удалось одержать маленькую победу над временем.

Без паники…

Чтобы забыть страх, нужно на что-то отвлечься.

Этот человек… где я его раньше видела?

Болело везде, она дрожала и плакала, хоть и не желала это признавать. Но сдаваться на милость этого чудовища она не собиралась.

Она погрузилась в себя, ушла как можно глубже и принялась искать в памяти его лицо.

38

Старенький «порше-бокстер» Людивины дремал в гараже.

Сеньон оторвался от пыльного окошка. Он почти никогда не видел ее за рулем этой машины. Зачем покупать себе такую игрушку, если ездишь на ней раз в год?

– Что там? – спросил Марк Таллек от ворот.

– Машина в гараже.

Сеньон подошел к Марку, и они вместе зашагали через сад, оглядывая дом.

– Она часто так поступает? Исчезает, никому ничего не сказав? – спросил Марк.

– Иногда она куда-то срывается, если ей вдруг что-то приходит в голову. Но обычно предупреждает. А после нашего последнего крупного дела она точно не устроила бы такого.

– Может, она еще спит?

Сеньон посмотрел на часы:

– Почти полдень. Вряд ли.

– Какие-то семейные дела?

– Нет, на работе аврал, она не бросила бы расследование без веской причины и точно бы позвонила.

– Может, она потеряла телефон или он разрядился…

Марк пытался убедить себя самого.

– Вы можете войти к ней в дом? – спросил Сеньон.

– В смысле?

– В смысле, что вы из ГУВБ и у вас наверняка есть приборчик, который незаметно откроет любой замок.

Марк тяжело вздохнул:

– Конечно нет. Хватит уже дурацких стереотипов. Может, она кому-то оставила ключи?

– Кажется, был дубликат в казарме, у нее в столе.

Марк внимательно взглянул на жандарма:

– Скажите честно. Вы тоже беспокоитесь?

– В обычных обстоятельствах я не стал бы переживать, но после того, что произошло в пятницу вечером…

– Можете съездить за ключами?

Сеньон покачал головой.

– А вдруг у нее и правда неприятности? Не хочу терять еще полчаса, – заявил он и двинулся к длинной террасе.

Вытащив из кармана джинсов складной ножик, он просунул его в замок раздвижной двери, и та сразу подалась.

– Я же велел ей поставить другой замок! – с досадой ругнулся он. – Хотя бы сигнализацию!

Они двинулись вперед, осматривая дом, и через несколько минут оказались у подножия кованой лестницы.

– Она не ночевала дома, – тревожно сообщил Сеньон.

– Откуда вы знаете?

– Одежды, в которой она была вчера, нет ни в корзине для белья, ни в спальне, ни в ванной.

Марк нахмурился:

– Сеньон, спрошу прямо: может, у нее кто-то есть?

Сеньон сглотнул, но Марк не отставал:

– Вы же явно догадались, если она сама не рассказала, что мы с ней переспали. Но мы не клялись друг другу в верности. Я большой мальчик и переживу, если узнаю, что у нее несколько любовников.

– Сейчас уже нет. Раньше она и правда многое себе позволяла, но это в прошлом. Теперь ей нужны прочные отношения. И у нее уже несколько месяцев никого не было.

Марк провел рукой по волосам и стиснул зубы.

– Я был бы почти счастлив услышать обратное, – признался он. – Ладно, куда она собиралась вчера вечером, после работы?

– Я бы тоже. Она ушла домой. Сказала, что ей нужно на пробежку.

– Но пробежки не было, поскольку вы не нашли ее вчерашнюю одежду. Она ходит в спортзал?

– Нет, переодевается дома и бежит. У нее свои привычки.

– Вот черт…

Сеньон позвонил Гильему, чтобы узнать, нет ли новостей от Людивины, не видел ли ее кто-нибудь со вчерашнего вечера. Безрезультатно.

– Я опрошу соседей и владельцев магазинов на пути от дома до казармы. Вы со мной? – спросил он.

Марк тут же согласился.

Они начали с соседей. Всякий раз, застав кого-то дома, спрашивали, знают ли те Людивину, видели ли ее в последнее время, и всякий раз Сеньона обуревали сомнения. Может, они делают из мухи слона? Может, она вот-вот появится и все им объяснит?

Никто из ближайших соседей Людивины ничего не знал, и Сеньон уже представлял, что, если так дальше пойдет, им придется потратить весь день на разговоры по пути к казарме. Но вдруг девочка-подросток, которая слушала разговор своей матери с Марком, подала голос:

– Это вы про ту красивую соседку? Которая весной была в новостях? Ну, короче, полицейская, которая что-то там сделала… Я иногда вижу ее на улице или у нее в саду.

– А вчера вечером видела? – насторожился Сеньон.

– Ну как бы нет, но видела в саду какого-то чела. Так жалко, он вроде собаку потерял…

При этих словах Сеньон схватил Марка за руку и сжал. Изо всех сил.

Весь парижский отдел расследований помогал Сеньону и Гильему искать Людивину. Магали, Франк и Бен разделили оставшиеся дела насильников и искали тех, кто ближе всего к составленному профилю. Ив и наркобригада изучали историю звонков коллеги, пытаясь ее геолоцировать. Отдел по вопросам причинения вреда имуществу и отдел экономических преступлений работали на улице – опрашивали всех на пути, по которому Людивина шла накануне вечером, в надежде собрать информацию. Девочка, видевшая мужчину в саду, не могла составить фоторобот, она лишь вспомнила, что это был человек среднего роста, в темной одежде, в кепке, возможно, коротко стриженный или лысый, с поводком в руках. Он вроде бы что-то искал: озирался по сторонам, затем толкнул калитку, как будто увидел свою собаку в саду у следователя.

Сеньон не сомневался: это он. Слишком похожий почерк. История с потерянной собакой была отличным прикрытием. Преступник оставался незамеченным или не вызывал подозрений, пока осматривался и убеждался в том, что его никто не видит. С такой легендой он мог проникнуть куда угодно.

Никто не говорил об опасности, грозившей Людивине, если она и правда попала к нему в лапы. Никто не хотел даже представлять, через что она может пройти. Нужно было удвоить усилия, сконцентрироваться, работать в тысячу раз эффективнее. Время от времени их тревожные взгляды пересекались, они ободряюще хлопали друг друга по спине, приносили кофе, а Франк обнимал Магали, когда та падала духом, думая о подруге. Известие о том, что Людивину похитили, словно накрыло ПО свинцовым колпаком, таким тяжелым и плотным, что все сотрудники оцепенели от ужаса.

Марк оставил Сеньона и поехал в Леваллуа посмотреть, что он может сделать со своей стороны. Новостей от него не было весь день, а вечером он позвонил узнать, есть ли успехи.

За это время пришли результаты срочных анализов ДНК: образцы, взятые у бывшего парня Элен Триссо и у Мирко, не совпадали с образцами ДНК из фаллопиевых труб жертв.

– Не может быть! – в ярости крикнул Сеньон. – Хотя бы один анализ должен был совпасть!

– Нет, – повторил Гильем, – результат отрицательный.

– Все свидетели подтвердили, что Элен Триссо была не из тех, кто ходит налево. И весь табор знал бы, будь у Джорджианы Нистор кто-то на стороне, кроме Мирко!

– Мы вернулись к гипотезе о двух насильниках.

– Да нет же, мы от нее уже отказались. – Сеньон стукнул кулаком по столу от бессилия и злости.

Они уже ничего не видели, брели во тьме среди бесконечных неудач, во тьме настолько плотной, что сквозь нее не пробивался свет фар и глохла надежда на будущее. В данном случае будущее Людивины.

Скрепя сердце они вернулись в свои прежние кабинеты. Фасад казармы был исцарапан пулями, стекла еще не заменили, даже на потолке в их кабинете сохранились шрамы от нападения, несколько заметных следов. Ворота накрыли синим брезентом, рядом постоянно дежурили двое военных в форме.

Капитан Меррик сидел в кабинете вместе с ними и с озабоченным видом изучал результаты анализов.

– Может, они ошиблись при взятии образцов? Или в лаборатории? Такое уже бывало.

Сеньон бросился к телефону и позвонил в институт криминалистики. Его тут же переключили на Форно, и он попросил:

– Капитан, мне нужен еще один анализ ДНК.

– Прокурор одобрил?

– Одобрит, дело срочное.

– Хорошо, конечно. Если вы объясните, в чем дело, постараемся сделать быстро. Получите результаты завтра днем.

– Нам надо сегодня. Прямо сейчас.

– Но это невозмо…

– Тот метод, который вы разработали для анализа ДНК менее чем за два часа, – тот, о котором вы на днях рассказывали, – он ведь работает?

– GendSAG? Да, но мы используем его в особых случаях, когда нужно обработать много образцов: например, если произошла авиакатастрофа или…

– …если пропала коллега. Речь идет о жизни жандарма, капитан. Результат нужен прямо сейчас.

Форно выдохнул в трубку.

– Скажите, чем я могу помочь, и все тут же будет сделано, – заявил он.

– Фаллопиевы трубы обеих жертв еще у вас? Мне нужен повторный анализ.

Сеньон решил не называть имя Людивины, боялся встревожить капитана, но он и сам не осмеливался произнести его вслух, чтобы не сломаться. Он не мог представить, каково ей прямо сейчас, – у него тут же голова шла кругом.

Опрос соседей ничего не дал. Никаких свидетелей, кроме девочки, которая толком ничего не помнила. Ни единой камеры наблюдения. Криминалисты не собрали на месте происшествия никаких улик. Мобильный телефон Людивины замолчал ранним вечером воскресенья, вскоре после того, как она вышла из казармы.

Сеньон метался по кабинету, как зверь в клетке. Он с трудом мог читать дела насильников. А если прямо сейчас кто-то из них измывается над его подругой?

Шли минуты – тяжелые, жуткие. Всякий раз, когда стрелка настенных часов двигалась по циферблату, Сеньон словно умирал, вновь и вновь. Он боялся позвонить жене, рассказать ей, раскрыться, снять броню – пусть даже на краткий миг…

За окнами неумолимо темнело.

Они отобрали двадцать четыре дела насильников, находившихся на свободе в момент совершения убийств, подходящих по возрасту и живших не более чем в часе езды от цыганского табора в то время, когда погибла Джорджиана Нистор.

Полковник Жиан ходил туда-сюда между кабинетами, где работали группа Магали и Сеньон с Гильемом.

– Двадцать четыре! – причитал он. – Сужайте дальше! ГВНЖ и ОНОВ[27] могут взять всех разом, но мы не сможем их всех обработать! Мы не можем арестовать их одновременно, и у нас нет времени собирать подмогу и всех инструктировать на случай, если преступник удерживает у себя лейтенанта Ванкер… Я не стану так рисковать. Пока не стану. Нужно сузить круг. Работайте!

Сеньон и Гильем взяли профили подозреваемых и прогнали их все через доступные базы данных. Более тридцати баз, куда всякий раз нужно было вводить полную информацию о преступнике.

Минуты шли и превращались в часы.

Жива ли еще Людивина?

Сеньон не хотел об этом думать. Ни секунды.

Предполагать самое ужасное он просто не мог.

Они сузили круг поиска и отобрали шестерых мужчин, живших в непосредственной близости от цыганского табора. Всем было от двадцати пяти до сорока – идеальный возраст. Все имели технические профессии или работали в одиночку.

Сеньон боялся упустить преступника, ограничив поиск так сильно. Психологический портрет вообще нельзя было считать безошибочным методом, а их окончательные критерии казались слишком узкими. К тому же файлы, на основе которых они отбирали подозреваемых, тоже оставляли пространство для ошибки, поскольку многие давно не обновлялись.

– Мы зашли в тупик, – взволнованно бормотал он себе под нос.

Гильем помахал перед ним листком бумаги:

– Этот мне нравится, он безработный, времени у него полно, а нашему парнишке время нужно.

– Продавец кухонного оборудования может составить удобное расписание, – заметил Сеньон. – И сантехник тоже. И программист-фрилансер. Даже мусорщик заканчивает работу довольно рано и тут же может браться за дело.

В кабинет заглянул полковник Жиан:

– Как успехи? Я уже мобилизовал ГВНЖ. Они в Сатори, готовы начать по нашему сигналу.

– Работаем мы, работаем, – сердито бросил Сеньон.

– Я не стану ждать еще одну ночь, мы слишком многое знаем об этом извращенце. Нужно что-то делать. Сообщите, как будете готовы. Мне нужны имена, адреса и краткие сведения о том, почему вы отобрали именно этих людей.

Опасная игра, думал Сеньон. Если они потратят все силы и то небольшое время, которое у них есть, чтобы попытаться спасти Людивину, идя по ложному следу, он никогда себе этого не простит. Его воротило от мысли, что они рискуют жизнью подруги, ткнув пальцем в небо, не имея убедительных доказательств, без единой наводки… Он заставил себя вернуться к делу, чтобы двигаться вперед и не думать о худшем.

Сеньон взял в руки досье тридцатилетнего актера и отложил в сторону. Не то. Почему-то не то, и все. Интуиция подсказывала. Дважды разведен, двое детей, серьезная судимость – развратные действия, изнасилование. Но семья у него была, а значит, он способен поселиться с женщиной. Но жил он в Гризи-ле-Платр, в десяти минутах езды от цыганского табора. Сеньон не решался исключить его из списка подозреваемых.

– Офигеть! – воскликнул Гильем, глядя в монитор. – Проверь почту, пришли результаты от Форно. Он все сделал сам на этой вашей штуковине, GendSAG.

Сеньон ухватился за эти слова, как канатоходец хватается за шест, скользя над бездной. Он слушал, не в силах спросить, что же дальше, оцепенев от ужаса при мысли о том, что Форно ничего не нашел.

– Он пишет, что его результаты не совпадают с результатами лаборатории, – продолжал Гильем. – Он получил в обоих случаях одинаковую ДНК! Слышишь? Одну и ту же! Меррик был прав: лаборатория ошиблась…

Зазвонил телефон. Высветился номер НИИ криминалистики. Естественно, звонит Форно, сказать, что все им отправил и у него важная информация.

Не поднимая трубки, Сеньон судорожно замахал Гильему:

– Дальше, дальше!

Слишком невероятно, чтобы быть правдой. Ошибка лаборатории? В двух анализах? Сомнительно.

Гильем принялся читать дальше под звон телефона:

– Он пробил по базе НБД и… нашел совпадение! Результаты анализа ДНК совпали, он нашел имя!

Гильем наклонился, вглядываясь в монитор, энергично кивнул, порылся в стопке дел и вытащил папку.

– Он в нашем списке! Сеньон, мы его нашли!

Только теперь Сеньон поверил и с грохотом вскочил с места.

39

Мир ускорился. Пейзаж исчезал быстрее, чем появлялся, размытый, неосязаемый, и даже фары других машин, огни фонарей и фасады домов уплывали на край кадра – окна полицейского фургона, где сидел Сеньон.

Включив сирены и мигалки, чтобы расчистить путь, они прорезали поток машин, словно лезвием рассекая монотонность вечерней пробки. Едва завидев брешь, мотобригада кидалась в нее, водитель фургона давил на педаль, мотор ревел, и поток тут же смыкался позади них.

– Мы ставим все на одну карту! – бросил с заднего сиденья полковник Жиан. – Вы уверены, что правы?

– На сто процентов, полковник, – ответил Сеньон. – У Антони Бриссона есть судимость с нужными параметрами, и он живет там, где жили первые две жертвы. Он программист.

– И так сумел подменить результаты анализа ДНК? Только не говорите, что он взломал НБД, она за семью замками!

– Нет, полковник, не взломал. Слушайте дальше. Гильем вот только прислал последние новости: Антони Бриссон работал в айти-компании, которая обслуживала НИИ криминалистики после переезда в новые здания в Понтуазе. Они там настраивали часть сети. После этого Бриссона уволили, но у него мог остаться список частных лабораторий, которые делают анализ ДНК. Форно говорит, что во время переезда такое вполне могло произойти: повсюду стояли коробки, валялись дела, список лабораторий тоже было легко найти.

– А потом? Его же не могли нанять во все эти лаборатории?

– Нет, но Гильем считает, что он их взломал. Их сайты защищены хуже, чем наши, это ведь просто лаборатории, а не военные или юридические учреждения. Генетическая экспертиза лишь небольшая часть их работы, не требующая какой-то специальной защиты. Все проходит через секретариаты, которые получают данные от лаборантов и раз в неделю вносят их в НБД. Результаты обычных анализов вносятся гораздо чаще. Гильем оценил их систему защиты, сам он не хакер, но кое-что понимает. Он считает, что Бриссон вполне мог поставить на компьютеры секретарей какую-то свою программу.

– Во всех лабораториях? – Жиан присвистнул от удивления.

– Во Франции всего пять крупных лабораторий. Бриссон взломал их, установил мини-программу собственного изобретения, которая отслеживает внутреннюю сеть и отправляет ему уведомление, если появляется генетический профиль с теми же аллелями, что у него, – а уж свои он должен знать, это несложно. Тогда он быстро входит в систему, меняет четыре аллели до того, как результаты отправят в НБД, – и все, никакой связи его ДНК с преступлением.

– То есть он мог взломать даже нашу систему? Систему НИИ?

– Нет, точно нет. Может, он и пытался, но у нас стоит защита военного уровня. Проблема в том, что мы не проводили анализы сами, их отправляли в частные лаборатории по решению прокурора, который хотел повторить изначальный протокол действий. Три четверти генетических анализов выполняют частные лаборатории.

– Бриссон настолько компетентен?

– Гильем утверждает, что, если у Бриссона есть бэкдор, так сказать, потайная дверь, он может войти в информационную систему конкретной лаборатории. Для него это детская игра, он может сделать это даже со своего смартфона за пару минут.

Полковник Жиан покачал головой:

– Неужто настолько хитроумный тип?

– Извращенец, каких мало. Он продумывает еще более сложные комбинации, когда выбирает, выслеживает и похищает своих жертв. Молчу уж, как он потом запутывает следы. Этот тип просто зациклен на ДНК. Это точно он, полковник, у меня нет никаких сомнений.

Сеньон вспомнил наклеенные ногти, чужие волосы, запах хлорки, врезавшиеся в плоть пластиковые хомуты.

Он представил Людивину в агонии.

И прогнал от себя этот образ.

– ГВНЖ уже в пути? – едва сдерживая тошноту, спросил он.

– Мы должны прибыть одновременно. Но помните: никаких глупостей, когда мы окажемся на месте. Я понимаю, что речь идет о Людивине, но мы все равно останемся позади, работу выполнит ГВНЖ. Вы меня поняли?

Сеньон кивнул, глядя в окно.

Ему казалось, что пейзаж за ним движется слишком медленно.

Наступила ночь. В оранжевом свете уличных фонарей хорошо вооруженные люди в бронежилетах и черной униформе наводнили вестибюль небольшого жилого дома в западном предместье Парижа. Входную дверь в подъезд выдавили пневмодомкратом, и группа тут же рассредоточилась, выставив перед собой пистолеты-пулеметы НК-МР5 и защитив фланги помповыми ружьями «ремингтон». Два снайпера с винтовками FR-F1 с оптическим прицелом «Schmitt & Bender» прикрывали снаружи фасад и три окна квартиры.

Сеньон стоял поодаль с другими жандармами, оцепившими улицу, и ждал новостей по рации, которую держал полковник Жиан.

Он не услышал ни единого выстрела. Не было ни ослепляющих вспышек, ни грохота шумовых гранат. Только невыносимая тишина.

Вдруг рация ожила и затрещала:

– Все чисто, в квартире никого.

У Сеньона защемило сердце.

40

Они поторопились. Жизнь Людивины висела на волоске, так что они ворвались в квартиру, не установив перед этим наружное наблюдение, не опросив соседей. Они ринулись по адресу подозреваемого, ослепленные желанием скорее вызволить коллегу, вытащить ее из ада.

Сеньон понимал: если убийца действует так же, как и всегда, Людивина уже мертва. Но не хотел в это верить.

В бессильной ярости он резко надавил на экран мобильника:

– Гильем? Это я.

– Вы его взяли?

– Нет, в квартире пусто. Что у тебя?

– Продолжаю искать. Магали с ребятами мне помогают, мы проверяем все, что нашли, уже разворошили всю его жизнь, узнали про всех его знакомых. Он ничего не арендует – ни гаража, ни дачи. Я не вижу никаких сумм, которые он регулярно снимал бы со счета, чтобы, например, заплатить наличными…

– Другого адреса нет? Ты уверен?

– Мы ничего не нашли.

– Он работает на себя – может, что-то где-то арендует?

– Мы уже все перепроверили, его фирма зарегистрирована по его домашнему адресу.

Сеньон застонал от отчаяния.

– Мы проверяем его окружение – хотим узнать, вдруг кто-то дал ему ключи от сарая или склада, но дело гиблое, – признался Гильем. – Он почти ни с кем не общается, друзей нет…

Сеньон прижал телефон ко лбу. Он терял надежду.

Прошли уже сутки с тех пор, как она исчезла.

– Он никогда не оставляет их в живых так надолго, – пробормотал он.

– Что? О чем ты говоришь?

Сеньон взял себя в руки.

– Ни о чем, без вас мы не справимся, продолжай, – бросил он и дал отбой.

Жандармы из ГВНЖ вышли из дома под взглядами жителей, которые начали волноваться и высунулись из окон и с балконов.

– Всех допросить! – приказал Жиан. – Начиная с ближних соседей. Осмотреть подвал. Сеньон, вы занимаетесь квартирой, сейчас приедут криминалисты и ее осмотрят. Я хочу знать все!

Сеньон опасался, что у преступника есть сообщник. Не обязательно подельник, просто доброжелатель, думавший что-то вроде: «Смерть фликам, не знаю, брат, что ты там натворил, но хочу предупредить, что они торчат у тебя в квартире». Зазвонил телефон. Марк Таллек. У Сеньона не хватило сил ответить, ведь сейчас все равно нечего было сказать. К дому подъезжали все новые машины, синие отблески мигалок отражались в глазах зевак. Военные из ГВНЖ уже грузились в минивэны с тонированными стеклами, место действия заняла толпа жандармов в гражданском.

У Сеньона вновь зазвонил телефон.

– Таллек, не время сей… – рассердился он и увидел имя на экране.

– Его мать умерла четыре года назад! – на одном дыхании выпалил Гильем. – Никаких следов продажи дома, с тех пор в нем никто не живет, он меньше чем в трех километрах от вас, в довольно пустынном районе, лови адрес.

Сеньон оглушительно свистнул.

41

Покосившийся, пыльный музей славы былых времен. Пластиковый стол, холодильник восьмидесятых годов, ламповый телевизор, накрытый вязаной салфеточкой, потрескавшийся линолеум, старомодные обои – ничего не изменилось за годы в домишке из песчаника, который стоял в конце переулка на опушке леса.

Ружья военных обшарили каждый уголок. Обе группы двигались очень быстро, обследуя дом со скоростью опытных спецназовцев.

Ведущая группа спустилась в подвал и тут же заметила преступника в дальней из комнат: в резком свете свисающей с потолка лампочки стоял голый мужчина.

Он заметил их в тот же миг.

У его ног лежало тело. Женщина, которую он бросил еще на несколько часов в могилу, чтобы взять себя в руки, вернуть уверенность в себе, снова ощутить желание – и окончательно ее измучить, чтобы она прекратила сопротивляться. Но все же, когда он внезапно распахнул люк, она закричала.

Это был крик человека, который понимает, что сейчас умрет, что настал последний час и этот час будет кошмарным. Затрещал электрошокер, его голубая искра несколько раз осветила яму, и женщина наконец замерла. Дьявол у нее в глотке навеки замолк. Теперь он сможет ее сломать. Это точно.

Тогда он с трудом вытащил ее из ямы и бросил на бетонный пол.

Грязный матрас был накрыт пластиковой пленкой. Больше всего на свете голого мужчину возбуждал один-единственный звук – скрип пленки под тяжестью тел, раздававшийся при каждом движении бедер, при каждом совокуплении. Резкий, сухой, глухой звук – звук столкновения искусственного с естественным, пластика с воздухом, господина и подчиненного, звук трения влажной плоти, вытекающей жидкости, шлепков кожи, звук его хриплого дыхания, их жалобных стонов. Звук заполнения. Наводнения. Полного обладания.

Вот что он подготовил для Людивины.

Заметив страшные черные силуэты, голый мужчина метнулся к ящику для рыболовных снастей возле бутылок с отбеливателем.

Пулеметы НК-МР5 выстрелили всего трижды. Две пули вошли ему в корпус, взорвали его таз и изрешетили кишки. Он упал на колени, держа руку в коробке, где поблескивал револьвер. Боль была скорее посланием, не ощущением, он еще оставался в плену фантазий, потребуется несколько секунд, прежде чем он поймет, что его кости раздроблены, а внутренности изорваны в клочья. Но голый мужчина не терял этих драгоценных секунд. Он крепко сжал в руке револьвер.

Направил дуло на тело у своих ног.

Совершить догму, забрать эту кафир с собой…

Его лицо взорвалось, мозг разлетелся по стенам вместе с последними мыслями, рисуя алые арабески смерти, и он рухнул прямо на Людивину.

42

Людивина дважды сумела выбить себе отсрочку.

Всего на несколько часов.

Несколько часов, благодаря которым она проживет дольше, чем остальные. Несколько часов, которые позволили ГВНЖ ворваться в подвал всего через пять минут после того, как голый мужчина долго бил ее током, а затем вытащил из ямы.

Все произошло очень быстро.

Удары электрошокером чуть не остановили ее сердце, но Людивина была выносливой, спортивной, закаленной множеством испытаний. Она пережила и это – безусловно, худшее из всех. Она почти потеряла сознание, едва слышала вдалеке выстрелы, словно орущий соседский телевизор, и даже не понимала, что это реальность, что пришли за ней.

Когда голый мужчина наставил револьвер на Людивину, спецназовцы открыли по нему огонь, на этот раз целясь в голову, понимая, что живым они его не возьмут. На кону стояла жизнь коллеги.

Из черепа голого мужчины вылетели все мозги, тело отбросило назад, а потом странная биомеханическая реакция швырнула его вперед, прямо на жертву.

Но он успел выстрелить. Последний нервный импульс. Удар пальцем по курку. Последний рефлекс тела, довершивший то, чего сам голый мужчина уже не мог хотеть.

Блестящий револьвер несколько раз отскочил от пола и лег, ствол дымился.

Крупный калибр.

Красная волна щедро залила светлые волосы Людивины. Ее разбитый лоб. Ее выжженные, размазанные по бетонному полу глаза среди кровавых ошметков серого вещества.

Любовь родителей, крошка в родильном отделении, агукающий младенец, милая девочка с косичками, упрямая, но красивая девушка-подросток, уверенная в себе молодая женщина, влюбленная, пережившая предательство, страстная, профессиональная, всегда и во всем сомневающаяся, любящая… каждое мгновение тридцати лет жизни перечеркнула пуля в голове. То, какой она была, превратилось в воспоминания, в массу остывающей плоти. Скоро природа сожрет и поглотит ее, растворит в круговороте жизни. Едва погибнув, она уже гнила изнутри.

Спецназовцы прошлепали через лужу ее крови, убедились, что похититель мертв, и только после этого позволили врачу подбежать. Тот упал на колени в жиже, стекавшей прямо в яму.

Людивина Ванкер.

Мертва.

Ему хватило одного взгляда, чтобы убедиться в этом. Никакой надежды. Она умерла, как только пуля вылетела из ствола. Ни секунды передышки. Она уже получила свои несколько часов, а от этого чудовища не стоило ждать и их. Вот и все, чего она сумела добиться.

Ни секунды больше.

Ни. Секунды. Больше.

Людивина.

Разбитый лоб. Выжженные, размазанные по бетонному полу глаза.

Она улыбалась.

Она умерла, но улыбалась. Словно смеялась над ужасом.

Или передавала последний привет всем, кто ее любил.

Ни. Секунды. Больше.

Людивина.

В омерзительной кровавой каше.

С улыбкой.

43

Сеньон подскочил на месте.

Стерильный коридор. Полутьма. Приглушенный больничный свет. Чей-то шепот неподалеку. Запах средства для дезинфекции. Мерное пиканье приборов.

Он встал со стульев, которые составил вместе, чтобы немного вздремнуть.

Вязкий кошмар.

Дверь в палату открыта, за окном напротив входа чернеет ночь, в центре – больничная кровать.

На ней, сомкнув веки, лежит Людивина.

Глаза ее целы, надежно укрыты, лоб чистый, на светлых кудрях ни капли крови.

Кошмар. Просто мерзкий кошмар.

Они приехали вовремя. Людивина отвоевала у преступника не просто отсрочку в несколько часов – она отвоевала у него жизнь. С точностью до минут. Спецназовцы сразили убийцу в тот же миг, когда тот выстрелил. Пуля прошла в десяти сантиметрах от Людивины. Нет, она здесь, живая. Физически невредима.

Сеньон потер лицо руками, чтобы прогнать страшные картины, избавиться от остатков ужаса и скорее вернуться к реальности. Не так уж часто явь оказывалась приятнее и счастливее сна.

Он подошел и коснулся щеки подруги.

На этот раз он улыбался.

И плакал.

Комната наполнилась жизнью и радостью. В небольшой палате толкались Сеньон, Летиция, Гильем, Магали и даже Марк. Полковник Жиан, майор Рено и капитан Меррик только что вышли от Людивины, удостоверившись, что коллега идет на поправку.

Сотрясение мозга, два треснувших ребра, множество ушибов, несколько ссадин, ничего непоправимого. Казалось, что Людивина еще не до конца все осознала. Очнувшись, она с рыданиями обняла Сеньона – как накануне вечером, в «скорой», увозившей ее в больницу. Когда она выплакалась, к ней вернулась уверенность в себе, но какая-то тревожная.

Гильем рассказал, как они за несколько часов вычислили Антони Бриссона.

За те несколько часов, которые она отвоевала.

Летиция, несмотря на протесты Людивины, сообщила, что освободит для нее комнату близнецов. Пусть поживет у них неделю, пока не придет в себя.

Все говорили с ней, хотели ее успокоить, приласкать.

Сеньон воспользовался тем, что жена стала всех угощать яблочным пирогом, и наклонился к Людивине:

– Как ты себя чувствуешь?

– В целом нормально.

– Я имею в виду, что ты обо всем этом думаешь?

Людивина пожала плечами и поморщилась от боли.

– Мы его видели, – сказала она.

– Кого?

– Антони Бриссона, убийцу. Я где-то видела его лицо. Но не сразу вспомнила, где именно. Один из рабочих, которые тянули кабели в НИИ криминалистики, помнишь? Он тогда отошел, чтобы нас пропустить, и взглянул мне прямо в глаза.

– Судя по всему, он оказывал услуги в этой области. И нам в том числе. Был отличным айтишником, особенно в нелегальной сфере. Хакером. Гильем обнаружил его программу в пяти частных лабораториях, занимающихся генетическим анализом. Это крупнейшие лаборатории страны. То есть он отслеживал две трети профилей, которые отправлялись в НБД. Программа предупреждала его всякий раз, когда после убийства всплывала его ДНК, и он с помощью своей разработки менял ДНК так, что она становилась неузнаваемой. Когда мы в первый раз делали экспертизу фаллопиевых труб, программа сработала, и мы обнаружили две ДНК, которые не нашлись в базе. Но когда я попросил капитана Форно, он сделал анализ в НИИ криминалистики, так что этот говнюк уже не мог вмешаться и мы сразу же получили его имя.

– Его внесли в НБД за изнасилование?

– Совершенное десять лет назад, ты оказалась права. Видимо, он выискивал любую возможность поработать в судебных учреждениях, везде, где вершится правосудие, и установить свою программу. Удивительно, что он прошел проверку на судимость…

– Ты же знаешь, как работают бюрократы. Бумажки, бумажки, миллионы бумажек, что угодно можно упустить. Или это был человеческий фактор. Пробраться в НИИ криминалистики, пусть чтобы лишь проложить кабель, оказалось подарком судьбы для этого урода. Он был помешан на контроле, его несказанно радовало работать рядом со своими преследователями.

Сеньон понял, что поведение Людивины внушает ему тревогу.

– Не надевай броню.

– Не беспокойся, – улыбнулась она.

– Я не шучу. Вспомни, как уже было, как ты спряталась под защитным слоем, как трудно было выбираться…

– Я не спрячусь. Как ты думаешь, почему я рыдала у тебя в объятиях, словно младенец? И это не последний раз, обещаю…

– Я всегда рядом. У тебя есть полное право плохо себя чувствовать. Имей в виду, мы все это понимаем. Никто не удивится, если ты возьмешь несколько недель, чтобы…

– Сеньон, прекрати, я попросила выписать меня сегодня же, хочу вернуться в строй. Я сообщила полковнику, он выслушал мои доводы и сказал, что разрешит работать, если я хорошо отвечу на вопросы ГИНЖ и смогу сама передвигаться. Я слишком много знаю об этом деле, хочу завершить начатое – проверки, отчеты, доделать все это. Мне так будет лучше. Я не стану прятаться в бункере, обещаю.

– Хотя бы сходи к психологу.

– Непременно.

Сеньон взял ее за руку:

– Черт тебя возьми, Лулу… ты их как будто притягиваешь…

Девушка взглянула на него с усталой улыбкой:

– Да уж, начинаю набирать некий опыт. Как думаешь, извращенцы выпускают карты лояльности для таких девушек, как я, которым каждый раз удается ускользнуть?

Сеньон позволил себе рассмеяться.

Когда все вышли из палаты, чтобы дать Людивине одеться, она знаком попросила Марка остаться.

– Подвезешь меня домой?

– Я за этим и приехал.

– Спасибо, что привез чистую одежду. Как ты попал в дом?

– Спроси у того здоровенного парня в коридоре…

Людивина жестом попросила его отвернуться, стянула больничный халат и начала одеваться.

– Он со мной говорил, – сообщила она в спину Марку. – Прежде чем убить меня, этот урод со мной говорил. Мне удалось загасить порыв изнасиловать меня.

– Что он сказал? – с интересом спросил Марк, сдерживаясь, чтобы не повернуться.

– Он говорил о «великом джихаде», который позволит ему перейти к «малому джихаду». Есть идеи, о чем это?

– Великий джихад – это внутренняя борьба со своими пороками. Духовная борьба за очищение, чтобы ступить на путь истинный, подготовиться к малому джихаду – тому, про который мы знаем из СМИ: к священной войне против неверных. Почти все джихадисты должны пройти через этот этап, побороть внутренних демонов. Лишь после этого они смогут достойно служить своему делу.

– Теперь все ясно. Я напомнила ему, что извращенные желания противоречат его вере. Поэтому-то он и бросил меня обратно в яму. Ему нужно было время на борьбу с собой…

– Он еще что-то говорил?

– Я… кажется, он кого-то упоминал.

– Кого именно? – еще сильнее насторожился Марк.

– «Его». Он так и сказал, словно говорил о Боге: этот «он» велел ему вершить догму, но мне показалось, что «он» – все же не Бог.

– Вершить самопожертвование.

– Самоубийство?

– Нет. На диалектах стран Персидского залива «догма» означает «кнопка». Вроде той, на которую нажимаешь, чтобы взорвать пояс смертника или машину с бомбой. Джихадисты используют это слово, говоря о самопожертвовании, о смертнике, который убивает не только себя, но и как можно больше куффар.

– Да-да, он называл меня похожим словом.

– Кафир? Это единственное число. Означает «неверный». Для них любой кафир заслуживает смерти.

– Мы все правильно поняли, Марк. Он стал исповедовать радикальный ислам.

На этот раз Марк, не сдержавшись, обернулся к Людивине, стоявшей в джинсах и бюстгальтере.

– Я начал искать все, что связано с этим Антони Бриссоном, – сказал он, понизив голос. – Мы почти уверены, что он встречался с Фиссумом. Доказать это пока нельзя, но мы узнали, в какую мечеть он ходил. Судя по нашим схемам, она связана с мечетью, где проповедовал Абдельмалек Фиссум.

– Как именно связана?

– Через человека из списка радикалов, салафита-квиетиста. Это довольно мирная версия, но есть подозрение, что он превратился в салафита-активиста, который призывает использовать оружие. Этого человека видели в нескольких мечетях, в том числе и в мечети Фиссума, и в той, куда ходил Бриссон. Возможно, он их и познакомил. Мы изучаем звонки Бриссона, смотрим, где он бывал, идем от более поздних звонков к более ранним. Хотим проверить, нет ли совпадений с геолокацией Фиссума.

Людивина надела мохеровый свитер, который ей привез Марк.

– И что вырисовывается в целом? – спросила она. – Фиссум в центре, у него знания, харизма, он зачаровывает, вербует, обрабатывает неокрепшие умы. Он знакомится с серийным убийцей Антони Бриссоном, который явно нездоров. Как думаешь, Бриссон пришел рассказать о своих демонах? Попросить о Божественной помощи? Или Фиссум сам догадался, что тот скрывает больные фантазии? В любом случае Фиссум разглядел его истинную сущность. И направил его умения в нужное русло, сделав радикалом. Затем Фиссум встретился с Лораном Браком, когда в исламистской вселенной резко увеличился объем коммуникации. После этого они расстались навсегда, никто не знает почему. Затем Бриссон убил Брака и Фиссума. Получается, что серийный убийца слетел с катушек и ополчился против своей новой семьи?

Марк мрачно взглянул на нее и покачал головой:

– Нет. Смерть Брака была инсценировкой, чтобы мы отвлеклись на наркодилеров и не занимались собственно жертвой. Серийный убийца не меняет своих методов за один день, он убивает как умеет. Фиссум через свои связи снабдил Антони Бриссона наркотиками и запутал нас. Брак сыграл в чем-то важную роль – они не хотят, чтобы мы об этом знали.

Людивина кивнула, помня, какие выводы сделали они с коллегами. Марк продолжал:

– Фиссум добровольно пошел за убийцей, он не сопротивлялся, а Бриссон позволил ему помолиться перед смертью. Он его уважал. Фиссум пожертвовал собой, чтобы не раскрыть тайну. Уверяю тебя, Фиссум и есть тот самый «он», о котором говорил Бриссон. Это Фиссум велел ему вершить догму. Стать смертником, чтобы не оставить следов. Понимаешь, к чему я веду?

– Они кого-то защищают.

– Да, того, кто, по их словам, готовится свершить великое дело. Общение джихадистов не случайно активизировалось, когда Брак и Фиссум познакомились. Имам дал Браку задание, а когда оно было выполнено, велел убить его, затем себя, и наконец палач должен был пожертвовать собой. Какова была роль каждого?

– Фиссум – вербовщик, Бриссон – убийца, а Брак… – Людивина показала жестом, что у нее нет вариантов.

– Посредник! – подсказал Марк. – У Фиссума были свои люди, но из-за паранойи и осторожности или потому, что заметил слежку, он не мог лично общаться с ними, иначе мы бы их засекли. Поэтому он нашел посредника, и тот их предупредил. Этим посредником был Лоран Брак.

– Ах ты ж блин… – выдохнула девушка, поняв, что может случиться худшее.

– Это террористическая ячейка, Людивина. Они создали ячейку и сожгли все мосты, чтобы мы их не выследили. Понимаешь, что это значит?

– Они перешли к финальному этапу своего плана.

Марк с тоской кивнул:

– Скоро они начнут действовать.

44

Абдалла Авад аль-Казим.

Само имя звучало как стихи.

Если отец научил Джинна думать, а мать научила любить, Абдалла Авад аль-Казим научил его ненавидеть.

Они познакомились в медресе, исламской школе, в Египте, куда Джинн приехал на рабочую встречу. Аль-Казим сразу же заметил ум и потенциал этого необычного чужестранца с сомнительными знакомыми и пригласил его на чай со сластями в небольшой задней комнатке. Аль-Казим был улемом – богословом, получившим образование в престижном мусульманском университете Аль-Азхар в Каире. Он говорил неспешно, длинными, пьяняще-сложными предложениями, каллиграфическими письменами, которые постепенно сжимались вокруг собеседника кольцами удава, пока тот не оказывался в полной власти его слов. Его борода внушала уважение, его открытый, пронзительный взгляд сквозь маленькие круглые очки – покорность.

Он заворожил Джинна в первый же миг. И он сам, и его слова. Аль-Казим знал и мир, и Коран: никто лучше старого улема не умел объяснить мир через Коран. В те времена Джинн начал уставать от бесконечных разъездов, от однообразия, ему хотелось перемен. Его тело работало, разум следовал по накатанному пути, но сердце и душа томились без дела. В первую же встречу аль-Казим сумел их пробудить. Он говорил с душой Джинна. С тем, кем тот был глубоко внутри, за пределами человеческого, за пределами убеждений, – он обращался к тому, что определяло весь путь Джинна, всю его сущность: с арабо-мусульманскими корнями.

Аль-Казиму было совершенно ясно: хотя отец Джинна и сделал его шиитом, мать-суннитка гораздо больше влияла на его дух. Эта двойственность не должна сбивать Джинна с толку, напротив, ему нужно черпать из нее богатство, гордиться ею. Джинн цеплялся за веру в Бога, чтобы смириться с потерей своей ласковой матери и верной жены, но после встречи с аль-Казимом смыслом всей его жизни стал Бог. Старик с обезоруживающей легкостью разговорил его, а под конец привел примеры из Корана и хадисов, точно отвечавшие внутренним убеждениям.

Шли месяцы. Джинн находил все новые поводы для поездок в Египет: там он шел слушать старика, открывался ему, а тот всегда умел подобрать верный тон для ответа.

Со временем аль-Казим стал ему духовным отцом.

И Джинн, сам того не понимая, вступил на путь обращения. Он отвернулся от отцовской веры, веры холодного, твердого человека, и приблизился к вере матери, жаждая, чтобы его душа и сердце соединились в одно под влиянием улема.

Сам того не заметив, Джинн стал суннитом.

Идеологический разрыв с Партией Аллаха произошел так же постепенно: Джинн не выдал себя. Он продолжал работать на «Хезболлу», но уже без былого рвения. Он отдалился от борьбы, которую вела Партия, подобно тому как мужчина отдаляется от женщины, с которой уже давно не занимался любовью.

На каждой встрече Абдалла Авад аль-Казим сеял несколько зерен ненависти легким, почти незаметным движением – замечание вскользь о западном мире, о разложении, о ереси – и поливал их теплым дождичком религии или истории. Так он все крепче укоренял свою теорию, готовил почву для будущей зловещей жатвы.

Любимой мишенью старика оставалась глубинная сущность Джинна, его арабская, мусульманская природа, благороднейшая из благороднейших, его кровь, квинтэссенция его культуры. Он подолгу говорил о былом величии или об умме, мусульманской общине в целом, выходящей за рамки отдельных наций, излучающей сияние великой цивилизации. Аль-Казим любил повторять неизменный вывод: великая тысячелетняя мусульманская империя пришла в упадок в XIX веке, в период масштабной колонизации Востока, и это подчинение Западу стало возможным из-за гибели фундаментальных ценностей мусульманского мира. Этот мир был могущественным во времена строгой арабо-мусульманской империи, в основе которой стоял чистый, если не сказать жесткий, ислам. Все рухнуло, когда мусульмане отдалились от традиционных ценностей: умма ослабела и Запад захватил над ней власть.

В конце аль-Казим повторял, как важен возврат к традиционному исламу, исламизация мусульманской мысли, создание политической и общественной систем исключительно на основе законов шариата. Тогда умма вернется к жизни, объединится под знаменем религии с ясными заповедями, будет следовать четким правилам, и арабский мир вновь укрепится, сплотится и приумножится, восстанет и будет сам вершить свою судьбу, насаждать свою веру и уничтожать неверных, дабы те не успели окончательно развратить все живое.

Мало-помалу Джинн начал разделять каждую мысль, каждую идею аль-Казима, каждую его мечту. О том, как во имя Господа установить прочный порядок для его угнетенного, несчастного, падшего народа.

О том, чтобы воплотить идеологию в орудии войны.

За два года поездок в Египет душа Джинна исполнилась верой, как никогда прежде. Он начал верить, чтобы принять смерть, он научился поклоняться, чтобы понять жизнь, и от этого смерть стала еще более достойной уважения и восторга. Он видел, как по всей планете страдает его община, как арабский мир перенимает современные западные ценности, коррупцию, пороки, как зависит от денег Запада, как теряет свои богатства, а подчас и независимость, как мусульман уничтожают в бывшей Югославии, на Кавказе, как европейцы и американцы унижают их в Персидском заливе.

И чем глубже проникала Божья любовь, тем сильнее рос его гнев. Куколка, обреченная на трансформацию, чтобы выжить, расправила крылья ненависти.

Всякий раз, когда Джинну становилось нехорошо, он спешил приехать к учителю, и они без конца говорили о любви Бога, о слабости мусульман, которых пора пробудить, о том, как именно это сделать, о влиянии Запада, который действует, как телевизор на ребенка, гипнотизирует невинные умы своими яркими посланиями, сбивая с пути истинного, отупляя, чтобы легко навязать им свой разврат, свои товары, повести их по пути потребления, а не к Богу.

Два потрясения окончательно сформировали новую личность Джинна.

Американское присутствие на священной земле Мекки и Медины и целая армия крестоносцев, которые строили военную базу на земле Пророка с позволения Саудовской Аравии. Святотатство. Строительство этой базы совсем рядом с мусульманскими святынями, несмотря на все внимание и уважение, Джинн расценил как объявление войны. Тогда он понял, что его жизненный путь обрел смысл. Его закалка, его опыт бойца, подпольщика, посредника – все это задумал Бог с конкретной целью. Это не случайно, и отныне Джинну придется вести безжалостную борьбу против неверных, пятнавших святое имя Аллаха, он должен стать беспощадным солдатом, вершить джихад.

Аль-Казим помог ему совершить большой джихад, разобраться в себе, примириться с собой, понять, что жизнь – это путь к смерти и раю и что смерть наступит, когда того пожелает Господь. Иншалла.

Теперь он был готов к малому джихаду – джихаду плоти, бомб и страха.

Но аль-Казим вновь его удержал. Джинн может принести куда больше пользы, чем просто жестокое самопожертвование. Каждый моджахед – воин веры – обязан служить Богу всем, чем может, по способностям. Способности Джинна были огромны.

Ему придется задействовать свои связи, чтобы создать облако сторонников, чтобы вербовать, организовывать. Он невидим для врага, а это уникальное преимущество. Однажды, когда он почувствует, что час пробил, он активирует ловушку, а когда будет поздно его останавливать, раскроет свое лицо.

Джинн повиновался и продолжил в качестве прикрытия играть в игры «Хезболлы», но при этом внутренне рос, вынашивал планы, плел сети, закладывал основу – по-арабски аль-каиду.

11 сентября 2001 года стало для него примером.

Тогда он удвоил усилия и усердие в создании собственной паутины. Не сотрудничать напрямую с другими джихадистскими организациями и прежде всего не выдавать свое прикрытие. Ждать, наблюдать за их действиями, оценивать преимущества и брать пример, учиться на ошибках, но не раскрывать себя. Бен Ладен, аз-Завахири, аз-Заркави, а затем и аль-Багдади: все они внушали ему уважение, но он никогда не приближался к ним, чтобы не рисковать и не попасться на глаза врагу. Истинный хищник не станет показываться добыче.

С годами решимость Джинна не ослабевала. Наоборот, ее усилила американская оккупация мусульманских земель, таких как Афганистан и Ирак, а также влияние на другие страны с целью подчинить себе правоверных.

Он следил за всеми событиями, изучал каждый промах, искал лазейку. Не такую, которая позволила бы взорвать колонну военных машин с крестоносцами, – нет, другую, более глубокую, чтобы ударить в самое сердце мира неверных. Джинну не нужна была драка, он не хотел ранить самолюбие врага – он жаждал крупной победы. Он мечтал всколыхнуть весь мир, мечтал совершить нечто символическое, что останется в памяти людей и будет иметь серьезные последствия. 11 сентября привело мир в XXI век, в эпоху терроризма. Джинн стремился к такому же масштабу, который впоследствии назовут поворотным моментом этой религиозной войны. На это требовалось время. Много времени. Особенно когда с появлением ИГИЛ он растерял часть своей сети. Кого-то из соратников запугали, арестовали или убили ЦРУ и иностранные спецслужбы, но Джинн сохранил крепкую базу, связи во многих странах.

Вторым потрясением, которое дало Джинну старт, оказалась смерть Абдаллы Авада аль-Казима. Улем прибыл в «Исламское государство», чтобы продолжить свою миссию в качестве духовного наставника. При бомбардировке здания, которое французы приняли за склад боеприпасов, погибло шестеро детей, две женщины и аль-Казим.

Разорвав Джинну сердце, Аллах указал цель. Французы. Божественное послание было ясным. Государство неверных в самом центре Европы, с многочисленным мусульманским населением, полным сомнений. Он говорил на их языке. И сосредоточил на Франции все свое внимание.

За долгие годы Джинн скопил небольшое состояние – комиссионные, подкупы, оплата услуг. На жизнь он тратил мало и большую часть денег откладывал. Военная казна, призванная оплатить его стратегию.

Он принялся изучать каждое движение противника на международной арене, каждую реакцию, каждое заявление, даже его намерения.

И медленно, но верно обнаружил лазейку. Ту самую, которая позволила бы ему совершить грандиозный поступок.

Тот, что навсегда изменит образ мыслей людей во всем мире.

Оставалось лишь пробудить свою базу, чтобы найти там подходящий элемент, точку входа.

Ключ к его плану.

45

Враг подобен шайтану, дьяволу: он может все узнать.

Он все слышит. Все видит.

Джинн трезво оценивал возможности врага, его этому научили. За телефонами легко могли проследить, даже компьютеры представляли собой реальную опасность, интернет-соединение взламывалось без проблем, и весь поток, проходящий через него, – сайты, ключевые слова и, конечно, полученные или отправленные сообщения – оказывался в руках спецслужб.

Удаленное общение стало головной болью для всех, кому хотелось остаться незамеченным. Настоящий посредник – это рискованно, поскольку он устанавливает физическую связь между людьми. Если за ним следили, он мог привести шпиона к своим контактам. Кроме того, это был слишком долгий метод, зависел от расстояния, и простая встреча могла требовать сложной организации.

Конечно, был еще даркнет – параллельная сеть, которую невозможно контролировать, но если замечали, что человек ею пользуется, это само по себе говорило о его стремлении быть невидимкой и привлекало еще больше внимания. К тому же требовалась компьютерная грамотность, которой не всегда хватало сообщникам Джинна.

Всем этим способам Джинн предпочитал простой и эффективный метод черновика.

Он подключался к заранее подготовленному почтовому ящику в интернете, отключался от сети, чтобы никто не смог его выследить, писал сообщение и сохранял в черновиках, никому не отправляя. Информация не покидала его компьютер. Собеседнику достаточно было войти в тот же ящик и отключиться от интернета, чтобы никто не смог прочесть черновик одновременно с ним. Сообщение ждало в папке, ни на один ящик его не отправляли. Просто черновик вне каналов информации, которые отслеживаются. Двое собеседников, одна почта и ничего больше. Операторы врага, которые анализировали все входящие и исходящие, не видели ничего, только взрыв.

И последнее сообщение было предельно ясным: Джинн хотел еще одной личной встречи со связным. Он нарушил свое же правило: не встречаться дважды с одним и тем же человеком, чтобы не попасться, если за тем следят. Но на этот раз Джинн считал, что риск невелик. Операция еще не началась, контакт был через связного, чтобы увеличить дистанцию между основными игроками.

Момент был слишком важным, чтобы довольствоваться черновиком «мертвого» письма. Джинн хотел, чтобы каждое его слово отпечаталось в душе связного. А еще хотел его оценить. Проверить его решимость.

Джинн припарковался на подземной стоянке торгового центра, на нижнем уровне, там, где ни один телефон не ловит сеть. Держаться подальше от технологий. Просто из осторожности. Американцы умеют прослушивать разговоры через телефон, даже когда тот выключен. Они могут незаметно следить на расстоянии. Джинн полагал, что французы тоже это умеют. За ним никто не следил, в этом он был уверен, но все равно действовал по старой привычке. Чрезмерная осторожность сохранила ему жизнь и помогала до сих пор оставаться незамеченным.

В конце подъездной дорожки показался связной. Он медленно ехал на мопеде, пока Джинн не махнул ему через открытое окно. Попутно мелькнула мысль, что пора сменить машину. Особенно после двух встреч с одним и тем же связным. Он пообещал себе заняться этим сегодня же.

Человек на мопеде остановился возле машины и заглушил мотор. Поднял забрало шлема.

Он кивнул Джинну, помня, что тот запретил любые намеки на их религию, даже приветствие на арабском.

– Они готовы? – спросил Джинн.

– Да. И собраны.

– Хорошо. Поезжай в какой-нибудь рабочий квартал Парижа и купи мобильные телефоны. Зайди в магазин, который тебе порекомендуют, такой, где принимают наличные и не слишком усердно ведут учет, понял? Если все же потребуют удостоверение личности, покажи фальшивое.

– Ясно. Все просто.

– Купи по телефону для каждого, с предоплаченной симкой, следов не оставляй.

– Старые модели безо всяких наворотов?

– Нет, купи современные, но доплати, чтобы их перепрошили, тогда с ними можно делать что угодно. Установи на каждый приложение SnoopSnitch.

– Что это?

– Оно оценивает безопасность сетей, к которым подключается телефон. Если там поддельный ретранслятор, который службы разведки используют для прослушивания разговоров, значит телефоном пользоваться нельзя!

– Понятно.

– Передашь мне их номера через черновик, затем раздашь им телефоны, но разрешишь пользоваться только в последний момент. И не раньше, ты понял?

Джинн смотрел на связного так пристально, что тот не смог ответить, лишь кивнул.

– Время пришло? – сглотнув, спросил он.

Джинн словно гипнотизировал его своими огромными зрачками.

– Да.

Человек на мопеде сделал глубокий вдох. Он ждал этого момента с нетерпением, но и с некоторым страхом.

– Раздай им телефоны, – продолжал Джинн, – проинструктируй и скажи, чтобы они ехали в укрытие, которое себе выбрали. На этом ваше общение закончится, ты не должен за ними следить, не должен знать, куда они переедут.

– Значит, началось… – повторил связной самому себе.

– Не храни никаких следов этих телефонов, не храни их номеров, они тебе не понадобятся. Вас ничто не должно связывать.

– Когда все случится?

– Я почти готов, я сам подам им сигнал.

– А я? Как я узнаю? Что мне делать, когда все начнется?

Джинн накрыл его руку ладонью в перчатке:

– Ты почти выполнил миссию. Но прежде чем мы перейдем к главному, тебе придется еще раз нам помочь.

– Конечно. Что нужно сделать?

– У тебя остался пистолет, который ты мне предлагал?

Связной помедлил и с некоторым стыдом признался:

– Я еще не успел от него избавиться…

– Оставь его у себя и внимательно выслушай все, что я скажу.

Джинн придвинулся ближе и прошептал несколько слов. Связного словно бросило в жар. Он задрожал, сердце заколотилось.

Сделав глубокий вдох, он наконец кивнул:

– Обещаю.

Пот градом катился по его лицу.

46

Звякали бокалы с шампанским, перекликаясь, – хрустальный перезвон праздника.

Промышленники в пошитых на заказ костюмах и шелковых галстуках обменялись поздравлениями и выпили под радостные аплодисменты. Чуть поодаль тихо беседовали другие посетители. Многие прогуливались, красуясь в этом оазисе роскошной жизни – террасе отеля «Барьер ле Фуке» на авеню Георга V. Стекло и камень, сплав старого и нового мира, приглушенный свет: все здесь ласкало чувства, приглашало к неге. И гости не могли устоять перед этим зовом.

Полномасштабное потребление любви. Брачный наряд, соблазнение, да – нет, и они уходили в ночь навстречу разочарованию или к волне оргазма.

Эти церемонии не укрылись от Людивины. Ей было почти неловко среди женщин, разряженных то ли для светского приема, то ли для вульгарной вечеринки – это как посмотреть. Казалось, что ее принимаются оценивать, едва она встает с места, изучают ее формы, оценивают перспективы и присваивают балл. Это было невыносимо.

– Почему мы здесь? – спросила она у Марка.

– Я подумал, что тебе не повредит немного жизни.

– Жизни или пародии на нее?

Усмешка в ответ, пристальный взгляд.

Надежды Людивины сегодня не оправдались. Она хотела сразу вернуться к работе, но ее задержали сотрудники ГИНЖ, которые жаждали знать все в мельчайших подробностях. Генеральная инспекция национальной жандармерии должна была получить от нее показания в соответствии с процедурой, а также нужна была внутренняя проверка, чтобы определить, может ли Людивина продолжить работу в своем прежнем качестве. Но ГУВБ настаивало на том, чтобы она срочно вернулась к расследованию, поэтому обычные протоколы безопасности были отброшены и ей сообщили, что она может приступить к работе на следующий день.

Пока Людивина ждала разрешения, Сеньон сообщил ей о находке, сделанной у Антони Бриссона. В дальнем углу сада при доме его умершей матери.

Труп.

Судя по всему, он пролежал в земле не более двух недель, а то и недели.

Убийца очень старался его обезобразить. Вскрытие подтвердило, что кости черепа были переломаны. Более того, труп засыпали негашеной известью. В большинстве случаев с помощью извести быстро растворяют ткани и маскируют запах разложения, чтобы он не привлекал внимание. Иногда таким образом жертве искажают лицо, чтобы труп нельзя было опознать: похоже, в данном случае это и пытались сделать, поскольку особенно сильно изуродовали именно лицо.

– Есть идеи, кто это? – спросила Людивина по телефону.

– Нет, он был без одежды, сама понимаешь, в каком состоянии. Просто жуть. Кожи вообще не осталось, повсюду раздутая плоть.

– Мужчина?

– Да, спасибо, что хоть это очевидно.

– В доме не нашли улик? Удостоверение личности, права?

– Обыск еще идет, скоро узнаем. На подмогу приехали полицейские из ГУВБ. Они следят за всем, что мы делаем, но на вопросы не отвечают, приятного мало.

– Вечером я увижусь с Марком, спрошу, не нашли ли они чего.

И вот она сидит перед ним в этом месте, слишком напыщенном для нее.

– Видишь толстого усача у меня за спиной? Сидит во главе стола, – сказал Марк. – В сером костюме. Это Зинеб Разаф. Не разглядывай его, он нервный. Бизнесмен из Туниса, близок к нынешнему правительству, ключевая фигура зарождающейся демократии. Знает всех, буквально всех, как среди президентского большинства, так и среди самых политизированных и враждебных салафитов. Если Разаф исчезнет, неформальный диалог между всеми этими партиями прекратится. Даже в стране, где началась арабская весна, положение очень шаткое, там столько чувствительных мест, что все ходят по тонкому льду.

– Я поняла, что этот Зинеб важная птица, но мне он зачем?

– От наших друзей в ГУВНБ мы знаем, что Зинеб Разаф, помимо прочего, поддерживает «ливийскую сеть», тайно финансирует торговлю фальшивыми документами и визами, которую ведет его страна и их нестабильный сосед. Он выдает тунисские паспорта беженцам из Ливии, потому что Европа проверяет тунисцев чуть менее тщательно, чем ливийцев или иракцев. Но главное, он отправляет оружие революционным исламистским группировкам из Бенгази: ведет переговоры с недобросовестными продавцами и оплачивает поставки. По этой причине к нему приковано внимание всех салафитов Туниса: они знают, что он втайне поддерживает их дело.

– Почему же тогда вы его не арестуете?

– Вспомни, с чего я начал разговор. Зинеб – ключевая фигура в шахматной партии, которая разыгрывается в Тунисе. Без него демократия пошатнется. Порой лучше знать врага в лицо и видеть доску целиком, чем убрать пешку и получить непредсказуемые последствия. В любом случае ГУВНБ решило внимательнее взглянуть на недавние дела Зинеба. Возможно, у них есть крот в его организации, но я предпочитаю не вникать. Они хотят узнать, не помогал ли он кому-нибудь за последний год перебраться в Европу. Возможно, крупный деятель мирового терроризма прибегнул к его услугам, чтобы тайком попасть сюда, или обратился за помощью, чтобы перевезти своих людей. Таких зинебов разафов полно. ГУВНБ проверит всех, к кому сможет незаметно подобраться. Я слабо верю в результат, но лучше перебдеть.

– То есть этот мерзавец снабжает пушками террористов, провозит их в нашу страну, а мы молчим? И пусть спокойно шастает по роскошным отелям?

– Тут нужна оценка с разных сторон. Вот почему я пригласил тебя сюда. Понимаешь, ты оказалась в сложной вселенной. Я уже говорил, что порой приходится идти на компромиссы, видеть лес за деревьями. Нужно уметь выпить рядом с человеком, про которого знаешь, что он загубил множество жизней, и смириться с тем, что ты ничего с ним не сделаешь – по крайней мере, пока.

– Скажу честно, компромиссы – не мой конек.

– Поэтому тебе нужно привыкать. Если хочешь работать со мной, я должен знать, что могу на тебя положиться. Что ты помнишь о нашей цели. Мы должны действовать эффективно, идти до конца, не отвлекаясь на детали.

– Ты говоришь о законности?

Марк снова усмехнулся:

– Нет. Я говорю о том, что тебе придется общаться с людьми, которые тебе не понравятся.

Людивина поняла, к чему он клонит. Они не станут брать под арест всех, с кем столкнутся. И ей многое не понравится. Короче, цель оправдывает средства.

Она кивнула:

– Переживу, учитывая, что поставлено на кон.

– Ты знакома с основными понятиями? Я уже говорил, что салафизм – это «путь древних». Салафиты – это мусульмане-фундаменталисты, выступающие за возврат к традиционному, жесткому исламу. В основном это квиетисты, непримиримые, но все же пацифисты, не смешивают политику с религией. Правда, некоторые политизируются, и с ними посложнее, они всегда готовы переступить черту, по крайней мере на словах, чтобы оправдать то или иное действие. Наконец, есть еще третья группа, самая малочисленная: это джихадисты, те, кто воплощает свои политические убеждения в жизнь. Они и есть наша цель.

– Это я уяснила.

– Прекрасно. Ключевые слова просты. Не путай «исламский» и «исламистский». Первое – все, что связано с исламской цивилизацией, к примеру искусство ислама, а второе – все, что связано с религиозным радикализмом. Первое прекрасно, второе страшно. Наконец, исламизм означает приход к власти исламских фундаменталистов.

– Понятно.

Слушая краткий курс «Терроризма для чайников» в столь помпезной обстановке, рядом с человеком, финансирующим террористов, Людивина несколько растерялась. Она предположила, что таков план, способ проверить ее решимость и готовность, и постаралась сосредоточиться.

– Еще в наших службах полно вулканологов.

– Прости, кого?

– Мы ведем что-то вроде сейсмического мониторинга, отмечаем малейшие движения и их ускорение, чтобы предотвратить землетрясение. Помнишь, я рассказывал о прослушке? Что у нас есть сеть общего наблюдения? В целом мы мониторим информационную среду: сомнительные или откровенно пропагандистские форумы, размещенные за рубежом, соцсети, мессенджеры подозреваемых, их электронную почту и звонки. И конечно, наблюдаем за реальными встречами людей, которых подозреваем в радикализации. На самом деле мы забираемся куда глубже. Нас интересуют даже изготовители поддельных документов или традиционные преступники. К примеру, если поддельщики принимаются искать бланки паспортов, мы настораживаемся: может, им нужно ввезти в страну нелегалов? Потенциальных террористов? Если растет число нападений на инкассаторов, возможно, ячейка копит деньги, чтобы устроить теракт. Если мы обнаруживаем торговцев крупнокалиберным оружием, то думаем, не снабжают ли они ячейку, чтобы та нанесла удар? В этом и сложность: надо понять, где обычная преступность, а где признаки скорого землетрясения. Для этого у нас есть вулканологи. Ищем пики среди фонового шума. Сопоставляем их с уровнем активности каждого, проверяем форумы или «Фейсбук» на предмет внезапных странных сообщений, закодированных писем, если растет количество эсэмэс или звонков, а мы не понимаем логику. Короче, если уровень активности вдруг повышается, мы говорим о «сотрясении» или «шуме». А когда шумит, это очень плохой знак.

– И этот шум вы заметили, когда познакомились Фиссум и Брак.

– Именно. Вот только с тех пор все спокойно.

– Затишье перед бурей?

Марк жестом подтвердил, что она права.

– Еще один повод для беспокойства. Нешуточный.

Марк смочил губы своим виски «Хибики» семнадцатилетней выдержки, вкуса которого не чувствовал, увлекшись своими мыслями.

– Главная опасность – это межгосударственный терроризм, – продолжил он. – Когда игра ведется на несколько стран. Если ячейка активируется из-за границы и наносит удар по соседней стране, это полная жесть. Частенько подводит медлительная бюрократия. К примеру, из Сирии приходит приказ активировать группу в Германии. Даже если его перехватят американцы, до Германии информация может дойти слишком поздно: задержки, проволочки, сомнения, а раскрывать ли, что у нас такое-то средство прослушки, такой-то внедренный агент и так далее. Или еще хуже: если поступил приказ ударить по Франции, то, пока американские или немецкие службы предупредят нас и поделятся всем, что знают, джихадисты уже окажутся на нашей территории, заметут следы или совершат задуманное. Часто им хватает всего нескольких часов. В нашем случае, если это межгосударственный терроризм, может потребоваться много времени. Пока мы проведем проверки, пока получим разрешения, пока нам отправят нужные данные…

– Если вы не знаете исполнителей, почему нельзя начать с вершины пирамиды и спуститься к основанию? Обнаружить заказчиков нелегко, я согласна, но все же возможно!

– Если об атаке не заявлено, клубок не распутать. Как ты понимаешь, заранее о таком не сообщают. Террористическая сеть не зря зовется сетью. Мы имеем дело не с одной известной организацией, это было бы слишком просто. Это десятки, сотни групп, порой независимых, которые объединяет лишь общая цель: желание поработить или уничтожить нас во имя своей веры. Некоторые враждуют, например, из-за политических взглядов. Группы быстро образуются и так же быстро рассыпаются, а их члены переходят в другие организации. Они объединяются, разбегаются, ссорятся и мирятся по каким-то своим причинам. Можно сказать, что это такой сложный водоворот. Возьмем, к примеру, «Аль-Каиду» и ИГИЛ – самые крупные и известные группировки. У них абсолютно разная структура, задачи, средства, методы, хотя цель более или менее одна – бороться с неверными. Но если завтра они добьются успеха, поверь мне, они тут же передерутся. И это лишь две крупные сети. А там еще такое количество ячеек, что они путаются между собой, и мы оказываемся в настоящем аду. Если те, кого мы ищем, связаны с такой вот ячейкой помельче, дело плохо: чем меньше организация, тем меньше точек входа, а значит, информации.

– Если исламистская сеть пришла в движение и ваши вулканологи заметили шум, это явно не крошечная ячейка…

– Это ничего не значит. Может, пропала пара элементов, остальные перестроились и начали общаться. Волна поднялась – можем назвать ее арабским телефоном, как угодно, – и резко схлынула. Либо говорить было не о чем, либо всем велели замолчать.

– Но ведь мы знаем, что сейчас у нас под носом что-то явно происходит.

Марк кивнул:

– Мир исламистов не так-то прост, в нем редко бывает черное и белое, нужно приспосабливаться, быть гибким, терпеть мерзости, чтобы подобраться к настоящему ужасу.

– Я готова.

Марк высказал еще несколько геополитических соображений, которые счел важными для понимания мусульманского мира, – в частности, рассказал о жестоком противостоянии суннитов и шиитов и углубился в подробное описание населения стран Персидского залива. Он хотел, чтобы Людивина осознала проблемы и трудности ситуации, от которой европейцы были очень далеки. С одной стороны сунниты, с другой – шииты и алавитский режим, захвативший власть в Сирии и получающий поддержку от иранских аятолл. Шиитское большинство, восставшее в Ираке, где долгое время правило суннитское меньшинство во главе с Саддамом Хусейном, после чего все суннитские общины соседних стран взялись за оружие, желая защитить своих братьев. Огромное влияние Саудовской Аравии и явная неоднозначность ее положения: это и священная земля с Меккой и Мединой, и стратегический и экономический союзник американцев, и колыбель ваххабизма, одного из самых жестких вариантов исламского фундаментализма, в силу чего союз с США многим представляется полным безумием. Господство ИГИЛ в Ираке и Сирии. Преследования курдов, а это тридцать или даже сорок миллионов человек без собственной территории, пытающихся воспользоваться ситуацией и захватить земли, которые они считают своими, но сталкиваются с осуждением, а порой и ожесточенным сопротивлением заинтересованных стран. А посреди этой пороховой бочки – космополитичный, нестабильный Ливан и, конечно, Израиль и Палестина. И все это на участке земного шара площадью не больше Европы, меньше чем в трех часах лета от Парижа. Пороховая бочка? Нет, скорее целый военный арсенал, готовый взорваться и уничтожить добрую половину планеты. Как поняла Людивина, поэтому Европа и обязана вмешаться в происходящее. Просто чтобы выжить.

Она подавила зевок. Никто из окружающих не смог бы догадаться, что всего сутки назад она лежала в темной яме и ждала смерти. Даже ей эти события казались далеким прошлым. Она не пыталась отдалиться от переживаний, ей просто так казалось. Череда кошмаров, приглушенных памятью.

Но мурашки на руках подсказали, что тело помнит все очень живо. Резко потемнело в глазах, все внутри перевернулось от ужаса, от далеких отголосков криков и выстрелов. Людивина решила, что ее скудный ужин сейчас окажется прямо посреди этой шикарной террасы, но сумела взять себя в руки и скрыть минутную дурноту.

Она сосредоточилась на происходящем здесь и сейчас. Марк заканчивал повествование. Она залпом выпила остывший чай, чтобы избавиться от кислого привкуса.

– Все это очень интересно, лекция полезная. Спасибо тебе, – сказала она, склонившись к Марку. – Но ты мне показывал, как исламисты тренируются в парке, а сегодня привел меня к тому, кто их финансирует. Когда мы уже начнем действовать? Я подустала от теории.

Марк дружески похлопал ее по руке.

– Потому я и прочитал лекцию именно сегодня, – ответил он. – Завтра начнется движуха.

47

Офицеры, проводившие обыск, были специалистами по «разводилову» – так они называли умение преступников скрывать все, чтобы ничего нельзя было найти, при случае «нагибать» силы правопорядка и выходить сухими из воды.

Но спецназовцы ГУВБ отлично знали «Камасутру» своего лучшего врага.

Квартиру имама Фиссума перевернули вверх дном. Словно постель в страстную ночь любви. Но не сразу, а в несколько приемов.

Начали нежно, с прелюдии. Смотрели, ласкали, слегка касались, чуть приближались, начинали возбуждаться, ставили себя на место партнера, ощупывали, медленно тянули то тут, то там – стоя, на коленях, а иногда и вниз головой. Они фотографировали, но лишь поначалу, пока объект выглядит презентабельно, иначе потом черты смажутся, а волосы растреплются.

Затем ускорились, возможно, ощутили первые уколы разочарования. Они проникали, двигались все сильнее, все резче. Переворачивали, бросали.

Наконец громкий финал: все полетело в разные стороны. Они крушили, ломали, бесчинствовали.

Настоящее разводилово состоит в том, чтобы не дать партнеру кончить.

Но на этот раз офицеры, проводившие обыск, достигли нирваны. В этом им помог искривленный плинтус. Царапины на паркете говорили о том, что его часто сдвигали с места. За плинтусом, в дыре, лежал блокнот в черной обложке.

Линии цифр. Счета. Несколько разрозненных заметок.

Последние две страницы были вырваны.

– Спорим, что здесь было главным? – буркнул один из офицеров и передал блокнот товарищу.

Тот поднес к глазам последний листок блокнота, чтобы проверить, нет ли заметного оттиска.

– Гляди-ка, он на всякий случай выдрал сразу два. А использовал явно только один. Так мы ничего не разберем.

И блокнот исчез в пронумерованном пакете.

Лаборатория. Облицованные белым кафелем стены, яркий свет.

Рука в перчатке положила блокнот на стол, аккуратно отрезала канцелярским ножом последнюю страницу. Лаборант поднял страницу пинцетом и переложил на пластину из пористой меди – рабочую поверхность ESDA, прибора не больше и не намного симпатичнее сковородки. Лаборант осторожно накрыл страницу полиэфирной пленкой толщиной в несколько микрон и включил вакуумный насос.

Зашумел вентилятор, отдаваясь эхом от кафельных стен.

Страницу и пленку присосало к пластине.

Отработанным движением лаборант принялся водить по документу лампой, передавая и бумаге, и пленке электростатический заряд, затем насыпал мелкий серый порошок, поляризованный тонер для принтера. Тот распределился по всей странице, задержавшись в углублениях, едва видневшихся на бумаге.

На белом фоне проступили прямые и округлые линии.

Лаборант был опытным, он знал, что этот метод позволяет распознать написанное по третьей-четвертой странице снизу, ведь стержень ручки продавливает бумагу на несколько слоев, что не всегда заметно.

Насос отключился, лаборант поднял пластину и принялся рассматривать результат в ярком свете ламп.

То, что минуту назад невозможно было разобрать невооруженным глазом, теперь легко прочел бы любой человек.

Размашистый почерк. Разборчивые буквы.

Имя и сумма.

48

Обервилье. Треугольник улиц, утыканных витринами магазинов, настоящие торговые каньоны. Каждый магазин – прихожая большого склада, занимающего несколько кварталов. Мир оптовиков, где в основном заправляют китайцы, где проходу мешает бесконечная толчея грузовиков и фургонов, где полчища грузчиков без конца заполняют тачки и тележки, а электропогрузчики «фенвик» с вилками наперевес ни с того ни с сего выкатываются из невидимых пакгаузов.

Марк предупредил: придется пройтись пешком, парковаться прямо там не стоит.

Людивина увернулась от груды коробок, которую кто-то тащил, пошатываясь, и юркнула в утреннюю толпу, стараясь прикрывать все еще болевшие ребра. На витринах в основном была выставлена одежда, миллионы вещей у прямых посредников между Китаем и продавцами во Франции, но вообще здесь можно было найти все. Людивина заметила нескольких оптовых торговцев париками, косметикой, украшениями, изделиями из кожи. Некоторые переулки заканчивались тупиком с сомнительными ходами, в которых виднелись витрины с непонятными надписями, загадочные вывески «импорт-экспорт» – вселенная, закрытая для простых смертных. Людивина предполагала, что, даже если она предъявит удостоверение жандарма, эти двери вряд ли распахнутся перед ней.

Марк потянул ее под навес, во двор, заставленный горами поддонов с китайскими иероглифами, затем в нишу, забитую объемистыми холщовыми мешками. Они прошли вдоль склада и зашли внутрь, хотя Людивина не заметила ни одной вывески, которая могла бы подсказать, что они там обнаружат.

Здесь было гораздо темнее и тише, чем снаружи. Просторное помещение, наполненное запахами.

Свет проникал через грязные слуховые окошки, выстроившиеся наверху вдоль потолочной балки. Косые лучи освещали высокие стеллажи со всевозможными коробками и ящиками, от которых шел сильный запах. В центре было свободнее, там стояли ряды мешков, образуя параллельные проходы. Мешки были наполнены финиками, арахисом, фисташками, курагой, чуть дальше – сушеными острыми перцами и специями всех цветов: вот почему на складе пахло, как на восточном базаре. Целый угол занимали груды марокканских бабушей, сумок из верблюжьей кожи – тоже с сильным запахом – и горы ковров.

Молодой североафриканец встретил их у входа, но Марк не взглянул на него, он явно прекрасно здесь ориентировался. Людивина проследовала за ним сквозь бисерную занавеску в еще более темную комнату, где с потолка свисало больше десятка мухоловок с неподвижными черными гроздьями мух. Вероятно, они уже давно покачивались здесь на сквозняке. Пол покрывали два больших ковра. Убранство комнаты составляли стул и газовая плитка, в углу виднелся небольшой телевизор с переносной антенной.

В небольшом дверном проеме показался полноватый усач лет пятидесяти, очень похожий на молодого человека со склада. При виде Марка он нахмурился и что-то пробормотал сквозь зубы.

– Привет, Фарид, давно не виделись, – начал Марк.

– Что тебе нужно?

– Передать тебе привет.

– Я тебя знаю, ты приходишь, только если тебе нужно что-то узнать.

Марк указал на Людивину:

– Ладно тебе, Фарид, не груби при моей новой напарнице.

Торговец переминался с ноги на ногу. Спустя несколько мгновений он что-то крикнул по-арабски и пригласил их сесть.

– Фарид, не мог бы ты объяснить коллеге, у которой мало опыта в наших делах, что такое хавала?

Людивина отметила, что Марк правильно произнес арабское слово: она уже не впервые это замечала и задумалась, знает ли он арабский.

Фарид шумно выдохнул и мрачно взглянул на Марка.

– Не только мы этим занимаемся! – вскипел он. – Узкоглазые тоже так делают, они это называют чоп!

– Не мне, Фарид, – ей объясни.

Торговец сглотнул и после долгих раздумий повернулся к Людивине:

– Хавала значит «я обещаю». Это способ передать деньги от одного человека другому, из одной страны в другую, не делая перевод.

– Как такое возможно? – удивилась Людивина.

– Для этого нужны два торговца, которые работают вместе. Например, я здесь и мой напарник в Алжире.

– Или в Багдаде, – иронично заметил Марк, и Фарид бросил на него еще более раздраженный взгляд.

– Представьте, что кто-то хочет передать из Алжира своей больной матери во Франции тысячу евро, но не хочет идти в банк, потому что банк берет большую комиссию, а матери во Франции придется платить налоги с этой тысячи. Он идет к одному из моих поставщиков апельсинов и просит оказать услугу за небольшое вознаграждение. Дает ему тысячу евро, поставщик звонит мне и говорит, что в следующем счете сумма, которую я ему должен, уменьшится на тысячу евро, но взамен я отдам эту тысячу евро человеку, который придет и скажет пароль. Для поставщика апельсинов это пустяк, тем более что он все равно получает свою тысячу евро – не от меня, так от этого парня в Алжире, да еще и комиссию сверху. Для меня это тоже ничего не меняет: какая мне разница, кому платить – поставщику или тому, кто живет здесь. Это и есть хавала. Взаимовыручка.

– Иными словами, – подхватил Марк, – это удобный способ обращения больших денег без возможности их отследить. Все делается втихую, в стороне от банков и компьютеров. Мы не знаем, куда поступают деньги и в каких количествах. Отдельно отмечу, что такой способ очень выгоден для террористической сети, которая хотела бы незаметно получать финансирование.

В комнату вошел молодой человек с подносом, поставил на стол мятный чай и исчез.

– Ты понял, зачем мы пришли? – спросил Марк без тени дружелюбия в голосе.

– Мне нечего тебе сказать, – так же сухо ответил Фарид.

Марк поставил перед собой стакан с чаем, к которому не притронулся. Он склонился к торговцу и с угрожающим видом очень тихо произнес:

– Если мне надо будет тебя достать, я натравлю налоговиков и свору бухгалтеров, и они разберут всю твою фирму на кирпичики. Не пройдет и полугода, как ты, твоя жена и пятеро детей будете хлебать говно в сточной канаве. Ты этого хочешь?

Фарид ненавидел офицера из ГУВБ всеми фибрами души – это явно читалось на его лице. Он облизнул губы, опустил глаза, взял со стола свой стакан, от которого шел пар.

– Что ты хочешь узнать?

– Расскажи обо всех своих хавала за последние полгода. Не про мелочь, которую ты передавал свояченице или кузену твоей племянницы, на них мне плевать. Мне нужны все операции с незнакомцами, о которых ты ничего не знаешь и не захотел знать. Мы давно знакомы, Фарид, у тебя нюх, ты за километр чуешь неприятности. Вот что мне нужно. И уж поверь, лучше ты дашь мне несколько имен и они сгинут из твоего поля зрения, чем не дашь ничего интересного, я рассержусь и ты огребешь по самые помидоры.

– Я не сделал ничего дурного…

– Фарид.

Марк поднял подбородок и твердо взглянул на собеседника.

– Серьезно, там не то, что ты хочешь. Просто деньги за наркотики, я сразу почуял.

– Дилеры?

– Именно.

– Все равно давай имена, адреса, суммы и имя поставщика, который просил об услуге.

– Но…

– Если ты сам не передавал денег сомнительным людям, то могли передать твои приятели из Уйя или Мант-ла-Жоли. Я хочу, чтобы ты навел справки.

– Но у меня будут неприят…

– Ты уже в дерьме, Фарид. Ты пока еще можешь дышать, потому что оно доходит тебе до шеи, но, если ты продолжишь играть со мной в дурачка, вся твоя семья нырнет следом за тобой и вы все захлебнетесь.

Фарид отшвырнул свой стакан, и горячий чай разлился по столу.

Марк поднялся:

– Мне нужны имена к концу недели. Иначе я спущу налоговиков.

Они шли к машине под серым ноябрьским небом. Людивине было немного стыдно. Еще до того, как разговор с Фаридом окончился, ей пришлось бежать в туалет: ее вырвало всем, что она сумела впихнуть в себя на завтрак. Холодный пот. Паника. Ощущение, что она задыхается, что ее медленно накрывает саван смерти. Людивина хваталась за стены, чтобы не упасть, она задыхалась. Мало-помалу она с собой справилась, но тут же рухнула на крышку унитаза и разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. Все смешалось. Ужас от воспоминаний о голом мужчине, эйфория оттого, что ей удалось спастись, нравственные компромиссы, на которые ей пришлось пойти. Ей казалось, что она чуть ли не продалась, чтобы выжить. Людивина в целом приняла это, но иногда ее охватывало чувство вины. В конце концов смятение прошло, Людивина вытерла покрасневшие глаза и, пряча взгляд, вышла к Марку.

Марка было не так-то легко провести. Он удивленно взглянул на нее, встал между ней и Фаридом и вывел ее на улицу. Когда они остались вдвоем, он ничего не сказал, словно не хотел поддаваться слабости или считал, что Людивину спасет действие и ничего, кроме действия.

– Деньги – движущая сила любой войны, даже у террористов, – пояснил он. – Террорист-одиночка может работать за гроши, например за пять минут получив потребительский кредит. Денег хватает на его перемещения, поэтому достаточно сложно это проследить. Но крупная операция требует больших затрат. Покупка фальшивых документов, тяжелого вооружения, материалов для изготовления бомб, все для выбора места, аренды складов, машин и так далее. Тут нет места импровизации, нужна уйма денег, а способов их добыть не так уж много. Их может привезти курьер – но он рискует попасться на таможне с мешком налички. И вообще, курьеру нужно куда-то ехать, а это не всегда просто устроить. Другой вариант – организованная преступность, которая часто служит террористам источником самофинансирования, но рисков еще больше, хотя не грех обокрасть неверного, раз его деньги послужат делу ислама. Есть даже соответствующие фатвы, краткие практические решения, основанные на догмах Корана. Но если террористы связаны с организацией масштаба ИГИЛ, ворочающей миллиардами, то все гораздо проще: нужно лишь, чтобы их посредник на той стороне – в Ираке, в Сирии, в Турции – связался с местным экспортером, а их там пруд пруди. Дальше дело делает хавала.

– Я и не подозревала, что такое существует. Это так просто…

– Вот именно. Мы пытаемся вербовать людей, чтобы отслеживать такие операции, вроде Фарида, но все напрасно. И даже если здесь обнаружить мутные транзакции, деньги могут прийти откуда-то еще. Пакистанцы занимаются этим постоянно, их лондонская община пользуется так называемым хунди, но по сути это одно и то же. Денежные переводы поступают отовсюду каждую неделю, ими невозможно управлять, их невозможно контролировать. Как только деньги попадают в Англию, их можно вмиг перевезти к нам на поезде «Евростар». Мы считаем себя очень умными, у нас есть компьютеры, система оповещения о денежных переводах, современные примочки для налогов и слежки, но эти ребята изобрели торговлю тысячи лет назад, это их культура, они всегда найдут способ обдурить нас. Они над нами смеются. Но нам приходится это делать. Фарид – наш главный источник.

– Тебе обязательно было так на него орать?

– Таких людей можно заставить сотрудничать, только если сильно надавить.

– А ты пытался попросить его по-хорошему? Всего раз, просто ради интереса?

Марк остановился перед машиной и повернулся к Людивине:

– Пару лет назад два идиота хотели взорвать детский сад под предлогом, что это детский сад крупной американской компании. Их схватили, когда они покупали оборудование. Знаешь, откуда они взяли деньги?

– От Фарида? Да, но он ведь не знает, куда на самом деле идут деньги. Он просто оказывает услугу, он же сам сказал. Это его культура. Он виноват только в том, что пассивен.

– Только не держи его за дурака. Он прекрасно понимает, что, если его турецкий поставщик просит передать восемь-десять тысяч евро двум бородатым парням, которые никогда не улыбаются, эти парни не собираются потратить деньги на новую вставную челюсть для своей бабули.

– Его никогда не судили?

Марк пожал плечами:

– Правосудие не всегда забирается так далеко.

– Но ведь ты о нем знал… А, ну да! Ты забыл упомянуть Фарида в отчетах и теперь держишь его за яйца.

Марк ослепительно ей улыбнулся:

– Ты догадлива.

Помедлив, он внимательно вгляделся в глаза Людивине:

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

– Скажи честно. Этот вопрос тебе задает не сотрудник ГУВБ, а мужчина, который обнимает тебя по вечерам. Как ты?

Людивина сделала глубокий вдох и выдавила неестественную улыбку.

– Время от времени меня накрывает, ты сам видел, но я держусь, правда, – ответила она с гордым видом, словно аятолла, и Марк бесцеремонно сгреб ее в охапку, прижал к себе, запустил руку в волосы.

Ей не сразу удалось расслабиться, но в итоге она перестала бороться с собой и уткнулась лбом ему в плечо.

– Мне было страшно, – тихо призналась она.

– Знаю.

– Извини за то, что случилось у Фарида… я не сумела взять себя в руки. Обещаю, это больше не повторится. Уж точно не на работе.

Он снова обнял ее, но через миг она мягко отстранилась. Ее настроение изменилось. Она снова излучала уверенность в себе. В глазах блестела решимость.

– Что теперь?

Марк оценивающе взглянул на нее и кивнул:

– Теперь мы поговорим с настоящим злодеем.

49

У Марка без конца жужжал телефон. Всякий раз он внимательно выслушивал собеседника и отключался, не говоря ни слова. Так продолжалось с раннего утра.

Накануне вечером он отвез Людивину домой, но она решила провести ночь в одиночестве. Ее разрывало между желанием ощутить успокаивающее присутствие Марка и мыслью о том, что надо самой разобраться с травмой, не прячась в объятиях мужчины, которого, по сути, совсем не знаешь. Едва ее голова коснулась подушки, как в полумраке спальни возникло худое лицо голого мужчины. И его нецензурщина. Всякий раз, когда Людивина пыталась отвлечься, сердце принималось неистово колотиться, возвращая ее к жизни, возвращая к смерти, которой чудом удалось избежать.

Худшие мысли всегда приходят ночью, когда от них не спрятаться, сердито подумала Людивина и выпила целую таблетку лексомила. Вот тебе и разборки с травмами.

Когда наутро Марк заехал за ней на своем седане, она на миг задержала его в объятиях, зарылась носом ему в шею, чтобы вдохнуть его брутальный парфюм, и поняла, что скучала по его коже.

– Я не спрашиваю, хорошо ли ты спала, – сказал он.

– Не спрашивай.

– Надо было вчера остаться у тебя.

– Я часто спала с первым встречным, просто чтобы не оставаться наедине с собой, – искренне призналась она. – Мне нужно доказать себе, что это в прошлом. Особенно после того, что произошло.

– Если хочешь, я каждый вечер буду переодеваться разными людьми.

Она рассмеялась. Искренне, самозабвенно.

– Не торопись, выжди, сколько нужно, но когда тебе захочется, чтобы я был рядом – пусть даже просто охранял твой сон, – дай мне знать.

– Это так мило…

– Это нормально.

– Я про «не торопиться». Мужчины не часто так говорят.

– Время – язык, которым Бог говорит со вселенной. Бесконечное слово, недоступное человеку. Дыхание творения.

– Честно говоря, я не знаю, красиво это или безумно. Ты верующий?

– Мог бы им быть.

– Упустил шанс?

– Примерно. Так говорила о времени моя бывшая жена. Ей почти удалось сделать из меня верующего, но все же я так и не добился главного.

– Не сумел поверить?

– Не сумел погрузиться в веру с головой.

– То есть?

– Отбросить сомнения. Целиком отдаться Ему. Если Он существует… Вот видишь… Как только я говорю о Боге, сразу начинаю сомневаться.

– Твоя жена очень религиозна?

– Это часть ее культуры. Она из франко-марокканской семьи. Мусульманка. Выросла в среде, где важную роль играют традиции и вера.

– Ого…

Неожиданное открытие. Порой Людивина видела Марка полицейским, слегка ожесточившимся из-за работы по выслеживанию исламистов. Ей казалось, что он скатывается в цинизм, делает поверхностные выводы и почти никогда не доверяет иностранцам, особенно из Магриба. Теперь ее предположение разлетелось вдребезги. Это открытие убедило ее в том, что в нем нет предубеждения.

– Как раз поэтому я и стал специалистом по исламскому терроризму: я десять лет варился в мусульманской культуре, немного знаю арабский, так что ГУВБ оставалось лишь обучить меня азам фундаментализма, но в целом я и без того представлял для них интерес.

– Поэтому вы с женой и расстались? Потому что ты боролся против радикалов ее веры?

– Нет, плод уже был с гнильцой. Поначалу ей даже нравилось, что я, как она говорила, «навожу порядок в ее религии». Ловлю тех, кто пятнает ислам. Но на самом деле все было гораздо сложнее. К тому же мы больше не были влюбленными подростками, как в начале отношений. Мы были обречены.

– Ты считаешь, что они отдаются вере целиком? Те, кого мы преследуем?

– Вере? Несомненно. Думаю, некоторым так легче жить: когда целиком чему-то подчиняешься, то снимаешь с себя ответственность, ведь на все Его воля. Другие отдаются вере, потому что не могут принять себя, для них это способ самоотрицания. Еще кто-то верит, потому что боится жизни: вера придает смысл смерти, которую они начинают ценить. Еще кто-то верит по глупости и делает все, что скажут. И так далее…

– То есть террористов, отдающихся Богу по любви, не существует?

– Способных взорвать полтора десятка человек из одной любви к Богу? Нет. Те, кто просто любит Бога, довольствуются аполитичным фундаментализмом, не переходят к действиям. Если тебе попадется джихадист, рассуждающий о любви к Богу, это наверняка обманутый муж, пытающийся убедить себя, что еще любит жену, которая принесла ему столько горя, хотя он уже ненавидит ее сильнее всех на свете. О любви к Богу говорят лишь слепцы, которых переполняет ненависть. Люди, с которых при жизни сорвали кожу, жаждут смерти.

Тут машина затормозила. Приехали, догадалась Людивина. Она так углубилась в свои воспоминания о том, как началось это утро, что не обращала внимания на дорогу и теперь не знала, где они. Ясно было одно – это какой-то рабочий пригород Парижа. Серая улица, запруженная машинами, забитая крошечными магазинчиками, застроенная разномастными, но одинаково уродливыми домами в два-три этажа.

Марк подтолкнул ее к кебабной с яркой зелено-желтой витриной. Людивине и правда уже хотелось есть, но она точно не собиралась обедать в этом заведении, воняющем горелым маслом. Она уже хотела заявить об этом Марку, но он, остановившись на ступеньках, предупредил:

– Помнишь, я говорил, что мы встретимся с настоящим злодеем? Оба хозяина этого места – бывшие преступники. Старшего подозревают в том, что он сжег дом и семью инкассатора, который не открыл машину его дружкам и не дал ее обчистить. Из-за процессуальных нарушений и недостатка улик его не смогли приговорить к пожизненному. В тюрьме Френа он обрел веру. Вышел год назад. Второй не лучше: сутенерство, торговля наркотиками, драки, вооруженные ограбления. Иными словами, если ты не проявишь к ним уважение, они порежут тебя на кусочки и скормят своим клиентам.

– Ты с ними знаком?

– Никогда не встречался лично, но мне только что описали их по телефону.

– Они знают, что мы придем?

– Нет.

– Они хотя бы на месте?

– Да, мне это подтвердили, пока мы ехали.

– Ясно, отлично. Так зачем мы здесь?

Марк огляделся в поисках чего-то и с удовлетворенным видом снова повернулся к ней:

– Увидишь. Разговаривать буду я, ты можешь вмешаться, если захочешь, но лучше будет, если ты помолчишь, – так тебе не в чем будет себя упрекнуть.

– Не в чем себя… Ты меня пугаешь! Почему…

Но Марк уже повернулся к ней спиной и толкнул дверь кебабной.

Трое клиентов обедали картошкой фри и жареной бараниной за столом возле стойки, у которой стоял коренастый мужчина лет тридцати, с бритой головой и черной густой бородой. Едва Марк и Людивина вошли, он оглядел их с головы до ног своими темными глазами, и на щеках под тонкой кожей заиграли желваки. Явно понял, что перед ним представители сил правопорядка.

Марк подошел прямо к нему:

– Мы хотим увидеть Селима.

– Его нет.

– Он в подсобке, его машина стоит за домом.

– Он пошел пешком в магазин.

– Значит, мы подождем у входа, пока он вернется, и выставим удостоверения, чтобы порадовать ваших клиентов.

– Чего вам надо от него?

– Просто поговорить.

Не скрывая злости, мужчина медленно обошел вокруг стойки и исчез за небольшой дверью. За ними, держа в руках длинный нож, наблюдал повар, высокий худой человек с отсутствующим взглядом.

– Что, если он сбежит? – одними губами спросила Людивина.

– Не сбежит.

Марк явно был уверен в себе.

Появился великан. Такой же бородач, как и его коллега, но в белом камисе и вязаной куфи на голове. Он встал перед Марком, не обращая внимания на Людивину:

– Что вам от меня нужно?

Марк указал ему на дальний стол.

Великан не шелохнулся, и Марк вытащил свое удостоверение сотрудника ГУВБ.

– Уделишь нам пять минут? Или сразу перейдем к жестким мерам? – с угрозой в голосе спросил он.

– Я хочу увидеть ее удостоверение, – процедил Селим, не глядя на Людивину.

– Можете попросить у меня напрямую, – ответила она, показывая документ.

– ГУВБ и жандармерия? Вы что, заблудились?

– Раз мы действуем вместе, значит тебе пора сообразить, что ты по уши в дерьме. Иди.

Марк подтолкнул его к скамье чуть поодаль, Людивина села рядом с напарником.

Двухметровый Селим, даже сидя, смотрел на них свысока. Людивина обратила внимание на его квадратные плечи, натренированное тело, огромные мозолистые ладони. Если он разъярится, им придется действовать молниеносно, иначе они не сумеют его удержать.

– Как ты связан с Абдельмалеком Фиссумом? – начал Марк.

– Не знаю такого.

Он смотрел полицейскому прямо в глаза, без колебаний, едва ли не с подозрением.

– Не ври мне.

– Я не понимаю, о ком вы.

– Об имаме Фиссуме. Я прекрасно знаю, что ты был с ним знаком.

– Я о нем не слышал.

– Тогда почему он записал твое имя в своем драгоценном блокноте, а потом выдрал страницу?

– Не знаю, надо было спросить у него, пока он был жив, да пребудет с ним мир и благословение Аллаха.

– То есть ты с ним незнаком, но знаешь, что он мертв?

– Об этом пишут все газеты.

Марк выдохнул и поставил локти на стол.

– Так вот. Фиссум прятал блокнот, но не слишком удачно – мы нашли его при обыске. В блокноте была его личная бухгалтерия – та, которую он вел вместе с официальной бухгалтерией мечети. Ты знал, что имам забирал часть пожертвований? Не себе, этому нет доказательств. Возможно, он финансировал менее… законные действия. Твое имя связано с этими деньгами.

Селим покачал головой:

– Я ничего об этом не знаю.

– Докажи. Пока не поздно. Заметь, мы пришли мирно поговорить, не стали громить твое заведение, не стали надевать на тебя наручники, не стали тебя вязать при всем честном народе. Мы даем тебе шанс обо всем рассказать лично, чтобы всем сэкономить время. Но если тебе больше нравятся жесткие методы, я только рад, а вот эта красотка, которую ты с самого начала пытаешься не замечать, будет рада унизить тебя, вывихнув тебе руки и упихнув в полицейскую машину на глазах у твоих ребят.

Селим даже не пытался скрыть отвращение к собеседнику. Он в ярости сжал кулаки.

– Имам вырвал страницу с твоим именем и суммой, которую хотел тебе предложить: пятьсот евро. Значит, он точно не хотел, чтобы мы вышли на тебя. Но он зря старался, потому что мы умеем читать все. Твое имя и сумма денег – в секретном блокноте Фиссума. Селим, ты попал!

Селим молчал. Марк продолжил:

– Если придется взять тебя под стражу, твое имя окажется в деле. Сам знаешь, что тебя ждет, учитывая твои прежние подвиги и нынешние убеждения. Если в наше-то время в деле о терроризме всплывет имя салафита, пусть и квиетиста, особенно с таким послужным списком, сам понимаешь, к чему это приведет. Судья тебя не выпустит.

– Я уважаю своих братьев из других стран, но не разделяю их методов.

– Если это все твое оправдание, мне не терпится услышать приговор.

– Я не связан с имамом Фиссумом. Он приходил поговорить со мной, но я отказался.

– Когда?

– Месяца два назад.

– О чем он тебя просил?

– Кое-кого найти.

– Кого?

– Он не сказал.

– Он попросил тебя кое-кого найти, но не назвал имя? Ты издеваешься?

– Я же говорю: я отказался. Я только знаю, что это был кто-то особенный. Он успел сказать, какого роста этот человек, как выглядит, хотел показать фотографию, но я сказал «нет». Я не хотел в это лезть. Мы тут все знаем, с какими людьми водился имам. Я его уважал, но не хотел нарываться на неприятности.

– У тебя что, репутация? – иронично заметил Марк.

– Ты хочешь все знать? Ладно, – разозлился Селим. – Если бы он пришел по-братски, попросил бы оказать ему услугу во имя уммы, я бы не отказал. Но он сунул мне под нос пачку наличных и стал говорить, что нужно сделать. Я этим больше не занимаюсь. Меня нельзя купить, тем более на закят из мечети.

– Чем занимался человек, которого он хотел найти?

– Не знаю. Он говорил, что этот человек одинок или живет один, но я его больше не слушал.

– Беглый преступник? – вмешалась Людивина.

Селим не ответил. Марк указал ему на коллегу:

– Что, даже не ответишь даме?

Селим нехотя выдавил, не сводя глаз с Марка:

– Не знаю.

– То есть ты вообще ничего не знаешь? – вскипел Марк.

– Я никак не связан с имамом Фиссумом.

– К кому он обратился после тебя?

– Не в курсе. Я его больше не видел.

– Ты точно в курсе, ты знаешь тут всех. Дай наводку, иначе придется тебя задержать и помариновать в клетке, а потом сожрать с потрохами.

– Я не знаю. Но может быть, он пошел к парням из Аржантёя, у мечети. Там полно шпаны, бери не хочу. Имам там всех знал – братьев, сыновей, кузенов. Скорее всего, к ним и ходил.

– Тогда почему он сначала пришел к тебе?

– Потому что меня знают.

– Ты что, звезда?

– В свое время я мог найти кого угодно.

– И всех сжигал?

Черные зрачки полыхнули ненавистью.

Марк поднялся:

– Исповедь окончена. Если хочешь что-то добавить, пока есть время, сделай это сейчас.

Селим грубо заговорил по-арабски. Марк тут же парировал, и Людивина впервые с начала разговора заметила, как броня великана треснула от удивления.

Едва они вышли из кебабной, она спросила:

– О чем вы говорили?

– Да так, сказали друг другу пару ласковых. Он начал терять терпение. Наверное, собирался нас выставить с помощью дружков.

– Было бы неплохо держать меня в курсе, что вы нашли во время обыска у Фиссума.

– Прости, Людивина. Все время что-то прилетает, куча всего, в основном ерунда, голова кругом. Но ты права. Обещаю за обедом подробно обо всем рассказать.

Внезапно две машины, ехавшие по улице, резко рванули к ним. Людивина схватилась за кобуру, но Марк удержал ее за руку.

Обе машины тормознули перед кебабной, из них выскочили пять человек с оранжевыми повязками «Полиция» на рукаве и бросились в заведение.

– Твои коллеги? – догадалась Людивина.

– Да.

– Ты соврал Селиму?

– Естественно. На этот раз все слишком серьезно, чтобы закрывать на это глаза. Он отправится под стражу. Но мы выиграли время, всего за пять минут вытянув из него то, что он знал. Теперь мои коллеги оформят это официально. Идем.

Они уселись в седан, и Марк принялся нервно постукивать пальцами по рулю.

– Надо больше узнать о человеке, которого искал Фиссум. Если тот был готов отдать деньги из пожертвований, значит этот человек нам нужен. Имам точно знал, кто это, что он живет один на отшибе. Скрывается? Или предатель, который собирался их сдать? Частая проблема радикальной молодежи, когда они вдруг понимают, что дело зашло слишком далеко, они не знают, как повернуть обратно, с кем связаться, их затягивает в водоворот, и они не могут выбраться. Может, этот человек просто сбежал.

– А может, мы его уже нашли.

– В смысле? – удивленно спросил Марк.

– Что, если Фиссум и его банда все же сумели его поймать?

– Кого ты имеешь в виду?

– Я имею в виду неопознанный труп, над которым пришлось поработать Бриссону. Ведь Бриссон был приспешником имама.

– Тогда скрестим пальцы и будем надеяться, что интуиция тебя подвела. Иначе мы потеряем единственный серьезный след.

Марк включил передачу и выжал газ.

50

Сэндвич и бутылка диетической колы на переднем сиденье машины с видом на стоянку у супермаркета – таким обедом угостил ее Марк. К счастью, его рассказ о том, что удалось обнаружить в ходе обыска у Фиссума, оказался куда более замысловатым. ГУВБ начало большую чистку. Марк сумел найти верные слова и встревожил свое начальство: теперь там всерьез относились к выявленной угрозе. Массовые аресты, череда допросов, бесконечные обыски, горы документов для анализа – и все это требовало соответствующей бумажной работы.

Итак, имам Фиссум прятал за плинтусом в спальне черный блокнот – тайные счета, весь закят, пожертвования от верующих. Часть он направил на неизвестные цели. Несколько разрозненных заметок, горстка имен, с которыми уже поработали – правда, тщетно, – вырванная последняя страница. И все, лишь унылая пустота в комнате, словно имам, вдруг засомневавшись, решил, что не оставит никаких записей, хотя и не смог уничтожить то, что уже существовало. Марк думал, что это он со злости вырвал страницу с именем Селима и суммой в пятьсот евро с вопросительным знаком – словно имам сомневался насчет суммы, которую собирался предложить.

У ГУВБ пока не было ничего более конкретного, и Марк пообещал Людивине, что впредь будет сразу сообщать ей обо всем, что узнает сам.

Она уже не в первый раз замечала в нем эту двойственность. Только что он обаятельно улыбался, а в следующий миг с суровым видом угрожал тем, кто ему сопротивлялся. Легкость, с которой он естественно и уверенно переходил от одного состояния к другому, обескураживала.

Задняя дверь, с которой они не спускали глаз, наконец открылась, и Людивина отложила недоеденный сэндвич. На улицу вышел Ишам, стукач ГУВБ из мечети, в которой проповедовал Фиссум. Он повозился с замком и отстегнул свой велосипед.

– Быстро он поправился, – с иронией в голосе заметил Марк.

– Извини, что?

– Он без костыля. Глупо, костыль был хорошим прикрытием.

Людивина собралась вылезти из машины, но Марк ее остановил:

– Подожди. Хочу убедиться, что никто не сел ему на хвост.

– Ты о ком? О террористах?

– Вряд ли, учитывая то, какие меры предосторожности они принимают, чтобы оборвать все связи с внешним миром. Но вдруг они прислали посредника, кто знает. Вдруг они раскрыли Ишама.

Увидев, что Ишам уезжает на велосипеде и его никто не преследует, Марк наконец завел мотор и пристроился за ним.

Ишам почти сразу же заметил их и несколько раз обернулся, чтобы проверить.

– Ты уже понял, что это мы, останавливайся давай, – буркнул Марк и прибавил скорость, чтобы поравняться с велосипедистом.

Но тот вдруг свернул влево и бешено закрутил педали. Он промчался между двух бетонных блоков и ринулся прочь, к перпендикулярной улице, выходившей к крытой галерее, где заканчивалась дорога и начиналась пешеходная зона.

– Чертов придурок!

Марк резко затормозил, Людивина выскочила из машины и кинулась вдогонку за Ишамом. Тот едва увернулся от детской коляски, прибавил скорость и помчался на другой конец галереи. Людивина на миг засомневалась: она знала, что по классике в таком квартале полагается отпустить беглеца, чтобы тот случайно не попал под машину и тем самым не спровоцировал десятидневные беспорядки. Но решила, что велосипед не мотоцикл и что ставки слишком высоки.

На параллельной улице взвизгнули шины – это Марк пытался отыскать главную улицу.

Людивина вспрыгнула на мусорный бак и взобралась на плоскую крышу галереи, вскрикнув от боли в ребрах. Она стрелой промчалась по крышам, спрыгнула с другой стороны и рванула к насыпи. Если Ишам решил сбежать, на другом конце пешеходной улицы у него будет два варианта: вернуться на парковку, где его встретит Марк, или поехать сюда.

Велосипед показался чуть впереди. Ишам притормозил, чтобы оглянуться, и Людивина бросилась к нему.

Едва заметив ее, он нажал на педали, набрал скорость и покатил к грунтовой дорожке.

Людивина выверяла каждое движение. Она скользила по улице, словно львица, – касалась земли одними носками, контролировала дыхание, руки двигались в такт ногам. Поначалу было непросто, тело все еще не оправилось от повреждений, но, согревшись на бегу, оно словно расплавилось, и Людивина свыклась с болью настолько, что перестала обращать на нее внимание.

Ишам обернулся, с ужасом обнаружил погоню и как бешеный помчался вперед.

Но львица не сдавалась.

С каждой секундой она все больше отдалялась от него и потому рассчитывала путь заранее, старалась как можно точнее откорректировать траекторию. Ишам же так не мог, он изо всех сил крутил педали, мчался куда глаза глядят, в последний миг объезжал препятствия, притормозил перед группой подростков, возвращавшихся из школы, пробуксовал в грязи.

Людивина неотступно следовала за ним. Она бежала чуть позади, не спуская с него глаз, глубоко, размеренно дыша.

Параллельной улицы здесь не было, и она задумалась о том, сумеет ли Марк их найти, но тут Ишам резко повернул и выехал на узкую парковку перед высоким и длинным зданием, похожим на склад. Открылась дверь, выпустив человек десять. Ишам подкатил прямо к ним, так что они подпрыгнули от неожиданности, чуть не упал с велосипеда, ринулся прямо на людей, растолкал их и нырнул в здание без окон.

Людивина метнулась следом сквозь группу и оказалась на плохо освещенной лестнице. Наверху в полумраке она заметила Ишама и с трудом перевела дух.

Она слышала, как неистово бьется сердце в груди. Воздух начал обжигать легкие. Ребра вздымались с болью.

Не бросать начатое. Боль – лишь послание, которое можно игнорировать.

Морщась и обливаясь потом, она ворвалась в огромный полутемный зал. Кинотеатр. По экрану побежали титры, публика, к счастью малочисленная, начала двигаться к выходу, к ней.

Ишам мчался вниз, перепрыгивая через несколько ступенек.

Ему удалось немного оторваться.

Людивина снова бросилась вперед, сосредоточившись на движениях. Она знала, что надо держать темп, пусть быстрый, но ровный, и равномерно дышать. Она спортсменка, добежит, успокоила она себя.

Наверху показался охранник с мусорным пакетом в руках и сделал Ишаму знак, что туда нельзя, но беглец отпихнул его и бросился за противопожарную дверь.

Людивина выскочила в центральный коридор здания: бордовый ковер, бесконечная череда афиш и номеров кинозалов. От усталости ее поле зрения сузилось, периферическое зрение почти пропало, и она принялась быстро вертеть головой. Вправо. Влево.

Дверь с огромной цифрой 6 рядом на стене плавно закрылась на автоматических петлях.

Он там. Он может быть только там.

Она рванулась внутрь и оказалась еще в одном гигантском кинозале, где шел фильм.

В полутьме она едва различала сидящие силуэты, неподвижные, словно манекены.

На лестнице никого. Он не успел бы добежать до другого конца зала или до выхода внизу экрана.

Прячется?

Людивина хотела крикнуть, чтобы включили свет, спросить у зрителей, не заметил ли кто вбежавшего человека, но передумала, не желая сеять панику.

Она медленно пошла вниз по ступенькам, вглядываясь в темноту в поисках знакомой фигуры. Как он там выглядел?

Ее шумное дыхание раздражало зрителей, сидевших у прохода, сильнее, чем то, что она стоит над душой. Она слышала их ворчанье.

Внезапно ее осенило: она на несколько секунд задержала дыхание и прислушалась.

Ничего.

Она спустилась ниже и сделала то же самое.

Сердце колотилось прямо в ушах.

И вдруг, уже собираясь набрать полные легкие воздуха, она услышала прерывистое, приглушенное дыхание чуть дальше в ряду.

Ишам спрятал нижнюю часть лица в вороте толстовки, чтобы сидеть как можно тише.

Она подошла ближе, пытаясь опознать его по звуку.

Одинокая фигура рядом ниже, лицом к экрану. Просто зритель?

Людивина двинулась по ряду над ним.

Одним прыжком он вскочил на спинку сиденья перед собой и с цирковой ловкостью пошел по рядам вниз, к запасным выходам.

Людивина сделала то же самое, внимательно глядя под ноги, чтобы не оступиться и не упасть.

Он был совсем близко, в трех рядах.

Уже в двух.

Внезапно он оступился и нырнул головой вперед.

Людивина прыгнула и приземлилась прямо на Ишама. Тот попытался ее оттолкнуть.

Это он зря.

Людивина ухватилась за протянутую руку, сомкнула хватку и четким движением вывернула ее из сустава, вынудив Ишама подчиниться, чтобы не переломались кости от локтя до ключицы.

Спустя три секунды он был в полной ее власти.

В зале слышались крики и ругань.

– Конец! – сообщила Людивина, едва переводя дыхание. – Это новый эксперимент, кино прямо в зале. Надеюсь, вам понравилось.

Ишам у ее ног стонал от боли и ярости.

51

Зимним вечером сад Людивины словно превращался в театр теней.

Здесь шел зловещий спектакль. В бледном свете луны на ночном ветру танцевали то скрюченные пальцы, то скелетообразные конечности. Существа без головы. Без души. Узники собственных наваждений.

Прямо как религиозные экстремисты.

Людивина сидела в темноте, в кожаном кресле, закутавшись в плед. Она подумала, что далековато зашла с этой метафорой. Бедный сад…

Ишам испугался за свою жизнь.

Не когда убегал от Людивины, а за два дня до этого, когда к нему заявились трое салафитов и сказали, что говорить с полицией нельзя, что никто не должен помогать полицейским. Имам погиб по вине полицейских, сказали они. После допроса выяснилось, что этих троих в числе прочих «приглашали» для беседы в штаб-квартиру ГУВБ в Леваллуа. Радикалы. Пока не опасны, но точно не друзья французского государства. Марк сомневался, что они связаны с делом, поскольку теми же словами запугивали всех правоверных, ходивших в мечеть погибшего имама. Но допросы продолжались.

Ишам сбежал, потому что боялся всего и всех.

Марк без труда его разговорил. Он хотел узнать, кто встречался с Фиссумом, а потом исчез.

В жалкой памяти Ишама удержался с десяток имен – завсегдатаи мечети, истово верующие, но со временем отдалившиеся от имама.

День клонился к вечеру. Марк завез Людивину в казарму, по пути продиктовав список имен коллегам в Леваллуа. Это был странный день. Неприятное чувство собственной ненужности, беспомощности при расследовании – вплоть до побега Ишама, когда ей наконец удалось взять инициативу в свои руки. Ей понравилась погоня. Адреналин. Никакого страха. Только действие. Каждый миг погони словно отпечатался внутри. Стоит ли так переживать? Вряд ли. Ей всегда нравилась оперативная работа…

Марк производил на нее странное впечатление. Эта его двойственность… Ей очень нравилось, что он был заботлив, вел себя так, словно они стояли на пороге серьезных отношений, хотя на деле только начали узнавать друг друга. Но иногда животное начало проявлялось в нем с такой силой, что ей становилось не по себе, почти страшно. Плюшевый медвежонок вмиг обращался в холодную, расчетливую рептилию: было ясно, что вот-вот появится хищный зверь, выпустит когти и вцепится в шею при первой же возможности. Что это – профессиональная деформация? Метод работы, чтобы всегда добиваться своего? Непонятно, и Людивина не знала, как это может отразиться в будущем.

Она отчиталась перед полковником Жианом, обойдя молчанием не самые человеколюбивые методы Марка, и заглянула в свой кабинет, чтобы наскоро обсудить все с Сеньоном и Гильемом.

Новая игрушка из киндер-сюрприза на этот раз ждала ее на столе.

– Имейте в виду, если я поймаю этого шутника раньше, чем он сам признается, я ему целый год буду портить жизнь! – притворно разъярилась она.

Теперь ее это даже забавляло. Она видела, что коллеги явно помогают автору детской шалости.

Они обменялись новостями, договорились вместе пообедать, и Людивина отправилась домой, убеждая себя, что все в порядке, что ей нужно побыть одной, что только так правильно переваривать нападение, а не использовать других, чтобы спастись от дискомфорта.

Ей было на удивление спокойно. С момента освобождения прошло всего два дня, но она уже приняла случившееся. Ни рыданий, ни приступов паранойи, ни ночных кошмаров. Редкие вспышки воспоминаний о голом мужчине над собой, пара слезинок, краткие мгновения стресса, но в целом ничего сверхъестественного – придется жить с этим, пока не привыкнет.

Все хорошо. Да. Именно поэтому ты сейчас одна дома, в темноте, сидишь лицом к террасе, чтобы не терять сад из виду… но все в порядке.

Мысли о расследовании занимали ее целиком, давали то, в чем она нуждалась больше всего: отдых от всепоглощающих воспоминаний о пережитом кошмаре.

Чей труп обнаружили в саду Антони Бриссона? Сначала Людивина решила, что этот человек мог быть хорошо знаком с Рельсовым убийцей. Убийство по личным мотивам. Начав свою кровавую охоту, Бриссон заодно свел и личные счеты. Но теперь она не была в этом уверена. Вскрытие провели днем, пока Людивина гуляла с Марком по предместьям Парижа. Отчет прислали Марку на почту, они вместе прочли его в машине, склонившись над телефоном. Не особо интересно. Людивине запомнилось, что на изувеченном лице обнаружили волокна ткани. Убийца зарезал жертву, изуродовал тупым предметом, вероятно кувалдой, но перед этим накрыл лицо тканью. И волокна застряли в плоти. Затем убийца снял ткань, обработал труп негашеной известью и закопал.

Если убийца стыдится того, что делает, он закрывает лицо жертвы. Так же поступают те, кто знаком с жертвой, кто не осмеливается смотреть, как она умирает. Антони Бриссон не любил убивать. Он убивал, потому что иначе было нельзя, потому что не хотел попасться, потому что хотел себя защитить. Новые правоверные друзья сделали его личным головорезом и указывали жертву, но все же ему не нравилось убивать. То же верно и в случае с неопознанным трупом мистера Икс. Его убил Бриссон. Убил, потому что его попросили, но сделал это против воли – поэтому накрыл жертве лицо. Он действовал из преданности. Он выполнял приказ силы, во много раз превосходящей его.

Это же касается и посредника, Лорана Брака, и основного координатора, Фиссума. С той лишь разницей, что мистер Икс был убит так, чтобы его не опознали.

Потому что он мог привести прямо к террористической ячейке?

ДНК расскажет о нем, если только он есть в базах данных.

Нет, его там нет. Если они пошли на такие меры предосторожности, то уж точно не совершат столь грубую ошибку.

Должно быть что-то еще.

Ее внимание привлекло движение на улице перед домом. Тень. Человек.

Прямо у меня под окнами.

Сердце заколотилось. Где ее табельное оружие?

Не в кобуре, нет, прямо здесь, у бедра.

Она и правда еще не совсем оправилась.

Зазвонил телефон. Марк.

– Алло?

– Я перед твоим домом.

– Ага.

Людивина выдохнула с облегчением, но не испытала никакой радости.

– Один из парней, которых назвал Ишам, не выходит на связь.

– То есть?

– Мы не сумели его задержать, нигде не можем найти. Понимаешь?

– Мм… Кажется, да.

– Это наш террорист номер один, Людивина. Впустишь меня?

52

Абель Фремон.

Двадцать пять лет. Отец из Пикардии, мать из Алжира. Вырос в пригороде Парижа, в школе ничем не выделялся, судимостей нет, с местной преступностью тоже не связан, обычный парень, скромный, почти невидимый. Его засекли в интернете: он задавал вопросы о религии на специализированных форумах, причем вопросы все более острые. Он не защищал терроризм напрямую, но признавал, что не готов его осуждать. Из-за парижских знакомых на него завели «дело S», но затем его след затерялся, он исчез из интернета и перестал встречаться с друзьями-салафитами из Восемнадцатого округа. И не случайно: он познакомился с имамом Фиссумом, мечеть которого находилась рядом с его домом, и стал более скрытным, так что ГУВБ засекло его только сейчас. Один из двадцати тысяч человек, на которых в ГУВБ были заведены «дела S» и за которыми невозможно было следить постоянно, внезапно всплыл на поверхность.

– Свежий отчет, только получил, – пояснил Марк, раскрыв тонкую папку, и выложил на стол фотографию.

Они пили чай на кухне у Людивины, сидя на высоких табуретах за барной стойкой. Она наклонилась, чтобы рассмотреть грубоватые черты лица парня, настолько неприметного, что в толпе студентов он бы затерялся без проблем. Заурядный человечек, стертый ластиком жизни, пока религия не одарила его яркими красками, о которых он так мечтал.

– Родители у него ненапряжные, – рассказывал Марк. – Настолько, что вообще не напрягались насчет сына. В школе Абель учился так себе, но не критично, в спорте был не очень, но старался, пробовал учиться разным профессиям, но ничем не увлекся. Завел пару приятелей у себя в районе, но настоящих друзей не было. Короче, все делал наполовину и жил по инерции. Но вдруг он открыл для себя ислам во время уличного спора. Это религия его матери, его бабки и деда, которых он любил, так что он стал слушать. Тот разговор его зацепил. Человек, не знавший, что делать со своей жизнью, внезапно понял, что ислам все объяснит, даст ответ на все бытовые вопросы. И все стало гораздо проще. Мало того, чем больше он отдавался религии, тем больше его уважали. Абель знакомился с единомышленниками, и они не смотрели на него как на пустое место. Разве от такого откажешься? Очень скоро он попал в струю и стал практиковать строгий ислам по священным книгам, а друзья окончательно превратили его в истого салафита.

– Готового совершить теракт? – изумилась Людивина.

Марк покрутил в руках чашку. Посмотрел своими пристальными глазами. Она поняла, что он готовится перейти к сути.

– Думаешь, террористы считают себя чудовищами? – спросил он. – Они называют себя террористами, потому что им навязывают это определение, но в душе они ощущают себя истинными героями. Вот ты смотрела «Звездные войны»?

– Фильмы? Да, но помню плоховато…

– Это история о хороших повстанцах, которые сражаются с Империей, захватившей власть во всей Галактике и стремящейся подчинить себе все живое. Наши террористы считают себя такими повстанцами. Империя – это западная цивилизация, которая развращает человека и пытается подчинить, играя на его пороках. Помнишь, как повстанцы взорвали гигантскую Звезду Смерти, секретную базу злодеев размером с планету? Террористы часто используют эту аналогию при вербовке: они знают, что «Звездные войны» популярны среди молодежи. Ты еще не раз увидишь, что они преспокойно используют нашу «нечестивую» культуру, когда им удобно… Так вот, они говорят, что на строящейся базе таких размеров жили и работали тысячи гражданских, многие с семьями, но повстанцы все равно ее взорвали. В саге этот великий момент даже празднуют. Потому что цель важнее всего остального. Важнее «сопутствующего ущерба». Террористы рассуждают точно так же. Либо ты грязный неверный, который заслужил смерть, либо ты невинная жертва, но тогда тебя ждет рай с вечными дарами Аллаха.

Марк отхлебнул чая и продолжил:

– С их точки зрения, хорошие именно они, ведь именно их озаряет свет истины. Ну а мы – угнетатели. Они противостоят нашим империалистическим ценностям, которых не разделяют или перестали разделять. Если молодым людям представляют все в таком свете, многие загораются идеей стать героями, защитить правое дело. Им дают оружие, загоняют в подполье. Все это так захватывает. Вербовщики нащупывают к ним подход: видеоигры, фильмы, реконструкция боев, образы доблести и отваги. А под конец идеологической обработки досыпается щедрая порция духовности, потому что – вот она, изюминка! – все их действия станут шагом на пути к вечным райским наслаждениям.

– Натуральное промывание мозгов, – вздохнула Людивина.

– Для кого-то да, для кого-то нет, попадаются и люди с убеждениями. Они, конечно, экстремисты, но не все получились в результате манипуляций.

– И Абель, судя по тому, что ты мне рассказал, из числа вторых.

– По крайней мере, он был таким вначале. Вербовщики знают свое дело, они работают с эмоциями, а не с разумом, и подопытные кролики реагируют нутром, не мозгами. Не думать, а чувствовать – более прямое и глубокое воздействие, выйти из этого невозможно, как минимум на первом этапе. А потом может стать поздно. Им рассказывают об ужасах, которые происходят с братьями-мусульманами в Сирии или Ираке, показывают отлично сделанные, бьющие прямо в сердце пропагандистские фильмы, где страдают женщины и дети, замученные злодеями Коалиции. В общем, бессмертная классика вперемешку с чтением Корана, где написано, что идущие по пути Аллаха всегда могут поступить правильно.

– Когда я смотрела новости после терактов, меня всякий раз изумляло, что многие террористы – французы. Для некоторых быть французом уже ничего не значит: они прежде всего мусульмане, религия превыше национальности. Неспособность нашей страны доказать свою значимость, создать истинную идентичность, объединиться вокруг общих ценностей доказывает, что наша нация, как и многие другие, утратила самую суть того, что называлось патриотизмом.

– Хуже того, эти экстремисты ненавидят страну, в которой выросли. И пусть ультранационалисты не хотят даже слышать об этом, но когда человек так ненавидит родину, в этом не только его вина, значит родина сделала что-то плохое. Государство тоже несет ответственность. Да, заблудшая молодежь находит ответы в исламе, но, кроме того, правительства держат граждан за идиотов. Постоянное вранье американцев перед вторжением в Ирак, чтобы скрыть свои провалы и ужасы войны… Их поддержали англичане и все европейцы, Франция вторглась в Ливию, в Мали – короче, на мусульманские территории. В итоге эти молодые люди оказались пленниками исламистской пропаганды, собственной неустроенности и родины, которую они ненавидят. Они борются за ислам, за спасение мусульман, против лжи, за светлое завтра.

Людивина чувствовала себя подавленной. Беспомощной перед проблемой такого масштаба. Она предпочитала думать о том, что можно сделать самой.

– И как же нам теперь быть? – поинтересовалась она.

– Наши службы проверяют окружение Фиссума как можно шире и как можно глубже во времени. Я бы взялся за бывших последователей, которые отвернулись от имама, ведут более «западную» жизнь и ушли от салафизма, – прежде всего тех, кто пьет алкоголь и бывает на вечеринках…

– Для меня исламские террористы выглядят совсем иначе.

– Одиночки – да, они действительно живут религией. Но террористическая ячейка, имеющая цель, действует по-другому, особенно если она была создана уже давно. Она усиленно готовит удар, иногда годами, а ее члены, желая остаться незамеченными, практикуют такию. Изначально так называли искусство скрывать веру, чтобы избежать преследований, а сегодня это военная стратегия проникновения в стан врага, даже если придется ради достижения цели попрать законы ислама. Во имя такии террористы могут курить, пить, встречаться с женщинами и так далее, пока не выйдут из тени и не послужат великой цели. Я уверен, что так они и поступили, чтобы уйти с наших радаров или вообще на них не попадать.

– Ты считаешь, что те, кто сейчас сидит у вас в камерах, не из ячейки?

– Почти уверен. С какого-то момента все слишком четко просчитано. Они все где-то там, на свободе, ждут сигнала.

– Есть мысли насчет их цели?

– Никаких. До Рождества меньше месяца, это было бы весьма символично, но мне кажется, все случится раньше. Обратный отсчет начался со смерти Лорана Брака, а с тех пор прошло уже три недели. Боюсь, у нас очень мало времени.

Людивина накрыла ладонью руку Марка.

Сегодня вечером дом казался необычно холодным. Ей хотелось, чтобы Марк остался. Она могла себе это позволить, это уже не было бегством, напротив, отношения стали для нее прочной опорой, на которой можно и отдохнуть.

– Хочешь остаться на ночь?

Его лицо, суровое, пока они обсуждали столь мрачные вопросы, вмиг преобразилось. Морщины разгладились, глаза засияли, губы сложились в полуулыбку.

Он кивнул и провел рукой по ее щеке.

Обратный отсчет.

Людивина гнала от себя эти слова. До утра нужно пожить для себя, не думать о будущих жертвах.

У завтрашних призраков будет целая вечность на то, чтобы ее преследовать.

53

Фермерский дом стоял среди бескрайних полей. Полный обзор на триста шестьдесят градусов в радиусе нескольких сот метров. Не подойдешь даже тайком, не став живой мишенью для опытного тренированного стрелка.

Джинн быстро нашел идеальный дом. Подыскать жилье во французской сельской местности не составляло труда. Он занялся этим сам, не мог доверить столь тонкую задачу посреднику, никто не должен был знать, где находится его база. Никто. Даже бойцы, ожидающие его приказа.

Выбор места имел важнейшее значение.

Джинну нужно было убежище подальше от города, от посторонних глаз. В агентстве не стали вдаваться в подробности, там были только рады получить арендную плату за полгода. Джинн умел притворяться, лгать, располагать к себе людей, его этому учили, он занимался этим много лет… Никто не догадался бы, кто он и что планирует. Такия во всей красе. Джинн выдал себя за менеджера рок-группы, музыканты которой решили пожить с полгода в тихом местечке и сочинить новый альбом.

Сельскохозяйственные угодья вокруг фермы играли ключевую роль: поставки не должны были выглядеть подозрительно.

Он без проблем сделал заказы в интернете. Удобрение, аммиачная селитра с высоким содержанием азота, ничего необычного, во Франции каждый год производят и потребляют миллионы тонн таких удобрений. Главное – не хранить в одном месте более тысячи двухсот пятидесяти тонн, иначе пришлось бы заявить о них в мэрии, но Джинн оформил заказы у нескольких продавцов и неделю обустраивал амбар за домом, так что снаружи не было видно, что происходит внутри. Даже если властям когда-нибудь удастся подсчитать все его квитанции на заказы, на это уйдет столько времени, что Джинна на ферме уже никто не застанет.

Мазут тоже привезли вовремя. Джинн попросил заполнить цистерну до краев, «чтобы точно хватило на зиму», как он сказал доставщику.

Джинн заказал поилки для коров и установил их в амбаре, чтобы делать в них смесь.

Эта операция была под силу любому начинающему химику. Все дело в пропорциях: пропитать, но не перелить. Нужно было залить мазутом шарики удобрения и оставить до образования густой массы.

Ничего сложного.

Получался относительно недорогой продукт, взрывная сила которого была на двадцать пять процентов выше тротилового эквивалента, а стабильность лучше, чем у нитроглицерина.

Случайно ли, нет ли, но смесь, изготовленная Джинном, была давно известна. В 1947 году в порту Техас-Сити взорвался французский корабль, погибло пятьсот семьдесят шесть человек, более четырех тысяч получили ранения. Теракт в административном здании в Оклахома-Сити в 1995 году. Случайный взрыв на французском заводе азотных удобрений AZF. И так далее…

Самая доступная из всех самодельных бомб. И самая опасная.

Она разрывает в клочья тела и разбрасывает ошметки на сотни метров. Тела мужчин, женщин, детей, без разбора, без колебаний. Огонь не знает пощады. Вот почему он так завораживал Джинна. Добрый гений или демон.

Он и сам не знал жалости. Не знал сострадания. Не колебался. Он сам был смертоносным огнем.

Все куффар, все неверные.

Они разрушают мир, извращают ценности, не питают уважения к творению, к человечеству. Миром правит культура неуважения, порнографии, обмана, излишеств, транжирства… Раньше миром правили мусульмане, любил повторять аль-Казим. Они дали миру великое множество открытий, сделанных благодаря Аллаху. Но они отдалились от исконных принципов, от шариата, умма ослабла, ее раздробленность позволила Западу подчинить ее, захватить, поставить доллары на место Бога. Всего за столетие западный мир сумел заразить своим разложением весь земной шар. Вселенная на грани падения в хаос.

Каждое слово, произнесенное аль-Казимом, навеки врезалось в память Джинна. Он знал, для чего и почему все это делает.

Чтобы восстановить мусульманский закон. Чтобы вернуть своему народу былое величие.

Но прежде всего потому, что ему так велит Бог.

Этому научил его аль-Казим, так было написано в книгах, такова была священная цель правоверного мусульманина!

Как мусульманин, Джинн обязан установить исламский закон – это его долг, так начертано свыше. В исламе нет выбора: ты или принимаешь его, или нет. Фундаментализм – не один из вариантов, а единственный вариант. Верить или не верить в Бога. Если в человеке живет вера, значит он обязан слушать Его слова – все Его слова, не выбирая удобные. Слово Божье – не меню. Умеренных мусульман не существует, они не правы, они заслуживают такого же наказания, что и другие неверные. Смерть.

В этом Джинн каждый день черпал новые силы. Он знал, что его направляет Господь. Отныне все в его жизни имело смысл: даже худшие страдания были посланы, чтобы сделать его тем, кем он стал.

Моджахедом.

Тем, кто вынашивал свой план так давно, что тот стал безупречным.

Джинн снял защитную маску, закрывавшую лицо от токсичных паров. Оставалось изготовить детонаторы из кнопочных мобильников и с помощью вибрирующих устройств пустить судьбоносный электрический ток. Ничего сложного. Главное – сосредоточиться.

Он оглядел амбар и поилки, заполненные смертоносной смесью. Вздрогнул от удовольствия, расплылся в улыбке.

Чтобы взорвать жилой дом, достаточно пяти-десяти килограммов. Он изготовил больше двух тонн.

54

Амфитеатр быстро опорожнился сверху вниз, точно сток в раковине, куда утекли все полученные за утро знания.

Профессор Хасан собрал вещи, лежавшие на столе в луче видеопроектора, и выключил компьютер.

Марк и Людивина представились и попросили уделить им несколько минут. Марк только что в ответ на свои запросы получил от ГУВБ новое уведомление. Три имени: бывшие соратники Фиссума, известные своими радикальными или строгими взглядами на ислам, но со временем отдалившиеся от имама. Первый сидел в тюрьме и должен был выйти через несколько месяцев. Второй явно отошел от радикального исламизма, встретив любовь: он строил жизнь заново, в гармонии с исламом и со своей родиной. Он жил на острове Реюньон, и ГУВБ установило за ним усиленное наблюдение на случай, если он полетит на материк. Третьим оказался занятный молодой человек тридцати лет, который прилежно учился, но впал в салафизм, поскольку это была идеология его времени, – так в семидесятые годы двадцатого века студенты бредили крайне левыми революционными идеями. Следователям, которые допрашивали его полтора года назад, он сообщил, что перерос свое увлечение. Получив небольшое наследство, доставшееся после смерти родителей, он возобновил учебу в университете Сержи-Понтуаз по магистерской программе европейских и международных отношений.

Автомобиль ГУВБ тайно припарковался у его дома, а Марк начал опрашивать его окружение. Очень быстро выяснилось, что подозреваемый мало с кем общался даже в университете; была пара приятелей-студентов, но настоящих друзей он не завел. Единственным человеком, который знал его чуть лучше, был преподаватель арабского языка господин Хасан.

– Имя Муса Бакрани вам о чем-нибудь говорит? – спросил Марк.

Преподаватель обеспокоенно кивнул:

– Конечно. Очень хороший студент. У него неприятности?

– Как вам кажется, его можно считать радикалом по убеждениям?

– Радикалом? – изумился Хасан и едва не рассмеялся – настолько невероятным показалось ему это предположение. – Нет. Конечно, он спорщик, у него есть четкие убеждения, но он не радикал. Он вступает в дискуссию всякий раз, когда речь заходит о стереотипах или когда мы обсуждаем те или иные понятия фундаментализма. Я веду курс по культуре стран Персидского залива, он на него тоже ходит. Он человек страстный, но умеренных взглядов, я в этом даже не сомневаюсь.

– Он говорит о религии на занятиях? – спросила Людивина.

– Да, конечно. Эта тема его явно интересует, но не то чтобы слишком.

– То есть, по вашему мнению, господин Бакрани вряд ли мог оказаться по другую сторону идеологического барьера?

– Поймите…

Внезапно в глазах профессора промелькнула тревожная мысль, и он словно утратил толику уверенности в себе.

– О чем вы думаете? – тут же уточнила Людивина.

– Мм… нет-нет, ни о чем, кое-что вспомнилось…

– Связанное с Бакрани? – не сдавался Марк.

– Да. Несколько месяцев назад мы обсуждали на занятиях теракты и роль ислама в них.

– И как? Он участвовал в разговоре?

– Я думаю, то был единственный раз, когда он вел себя довольно… как сказать? Закрыто. Да, именно так.

– Можете рассказать подробнее? – попросила Людивина.

– Я уже плохо помню, это был долгий разговор о последних терактах. Я говорил, что ислам не может снять с себя ответственность, заявив, что теракты – не его рук дело, потому что мусульмане так себя не ведут.

Марк оперся рукой на стол и внимательно слушал.

– Бакрани не согласился? – спросил он.

– Вначале он промолчал. Я продолжил объяснять. Террористы заявляют о том, что верят в Аллаха, любят Его, подчиняются Ему, а затем убивают. Фактически они используют свою веру для оправдания убийства. Не следует забывать про ИГИЛ и подобные структуры – «Аль-Каиду», АКИМ[28] и так далее, – которые действуют по Корану, оправдывая свои бесчинства вырванными из контекста сурами… Я счел недопустимым то, что мусульманская община отказывается видеть в этом проблему собственно ислама. По моему мнению, она должна осознать свою причастность и ответить перед обществом. Если я ничего не путаю, Муса тогда молчал на протяжении всей дискуссии. Обычно он горячо спорит, но в тот раз не стал вмешиваться. Это показалось мне странным.

– Вы думаете, дело было именно в теме? В ответственности мусульман за теракты и за рост исламистских настроений?

– Я в этом уверен. Но почему вы задаете мне эти вопросы? Надеюсь, с ним ничего не случилось?

– У него хорошие оценки? – осведомилась Людивина.

– Да, прекрасные. Я начинаю беспокоиться. У него неприятности?

Людивина поморщилась и шагнула к профессору:

– Сколько вы его уже не видели?

– Неделю.

Марк выпрямился:

– Он часто пропускает занятия?

– За последний год он еще ничего не пропускал.

Марк и Людивина переглянулись: они думали об одном и том же.

В глубине души оба были уверены, что узнали имя террориста номер два.

Студенты бродили по коридорам университета, уткнувшись в мобильники, с которыми как будто срослись. Но ведь так и есть, осознала Людивина. Это отросток для общения. Все, что нельзя сказать в лицо, можно легко и быстро сообщить в соцсетях. Лайки, комментарии, репосты, фотографии – все эти повседневные ритуалы составляют язык параллельного мира. Интересно, сколько студентов предпочитают жить в интернете, а не в реальности, где есть тело и чувства.

– Не будем пороть горячку. Давай для начала проверим – вдруг у него бабушка заболела и он сейчас где-нибудь в глуши, – прервал ее размышления Марк.

– Согласись, что такое совпадение по времени вряд ли случайно.

– Соглашусь. Мы разузнаем о нем все, что сможем. Мне он кажется очень и очень подозрительным.

– Давай подведем итоги. Фиссум вербует людей, промывает им мозги, а когда понимает, что их уже не сбить с верного пути, отдаляет их от себя. Таков был первоначальный план, и он какое-то время придерживался его, когда вы на него вышли. Потом, пять месяцев назад, все ускорилось. Фиссум познакомился с Лораном Браком, и тот стал посредником. Брак – человек, за которым вы не следили, потому что ни в чем не подозревали. В это же время Фиссум встретил Антони Бриссона, у которого было совсем плохо с головой, и решил сделать его своим карманным головорезом. Возможно, Бриссона привели к имаму, когда тот метался между духовностью и желанием смерти. Имам указал ему путь, подыскал для него роль. Бриссон стал его чистильщиком. Два месяца назад Фиссум хотел выследить кого-то конкретного и попытался нанять хорошего сыщика. Удалось ли ему отыскать того человека? Возможно, да, и его труп нашли в саду у Бриссона. Затем мы выходим на финишную прямую: пора сжигать мосты. Фиссум велел убить Брака – тот выполнил свою задачу, какой бы она ни была, – а затем принес себя в жертву идее, пошел на смерть, чтобы мы не заставили его говорить, если поймаем.

– Да. Мы априори обнаружили двух членов ячейки. Абель Фремон и Муса Бакрани, два человека, которых радикализировал Фиссум. Затем они притворились, будто придерживаются умеренных взглядов, и сгинули черт знает куда.

– У тебя есть другие источники? Есть на кого еще надавить?

– Мы с тобой всех опросили, – ответил Марк и лишь затем заметил тон Людивины. – Думаешь, я себе слишком многое позволяю?

– Я все понимаю про обстоятельства и ставки. Но… Ты им всем угрожал – и Селиму в кебабной, и Ишаму, твоему главному источнику, и даже торговцу из Обервилье. Ты не думаешь, что подтверждаешь стереотипы о преследовании, которыми они оперируют, вербуя новую паству?

– Мы работаем в спешке, чем-то приходится жертвовать. Поверь, будь у меня иной, но столь же эффективный метод работы, я бы использовал его. Но у нас нет возможности спокойно все обсудить за чашкой чая.

– Но ведь ты мог бы поговорить с ними по-арабски, это бы как-то смягчило…

– Зачем? Чтобы они поняли, что я не расист? Чтобы решили, что я одержим мусульманами? Это моя работа, Людивина. Я преследую исламских фундаменталистов. Не фашистов в гитлеровской Германии. Не партизан из Красных бригад. Не марионеток из Еврейской бригады или других экстремистских движений. Нет! Моя задача исключительно в том, чтобы ловить исламистов, желающих убивать во имя Аллаха. Я не виноват, что мусульмане перевирают суры Корана и оправдывают ими свои бесчинства. Если через двадцать лет террористы, которыми кишит наша страна, станут убивать во имя Будды, я буду бороться с революционерами-буддистами, и плевать, если они решат, будто я расист, или подумают, что я мог бы обращаться с ними повежливее. Вопрос не в этом, и да, я действительно не всегда с ними нежен, но мне важен результат. Я не стану начинать каждый разговор с оправданий и уточнять, что десять лет прожил с мусульманкой, принял мусульманскую культуру, до сих пор люблю ее и ею восхищаюсь! Это было бы нелепо…

Людивина не настаивала. Она понимала, какой выбор стоит перед Марком, хотя и не во всем была с ним согласна. Все, что связано с религией, так просто не решается. К теме ислама во Франции трудно найти правильный подход – учитывая большую мусульманскую общину, колониальную историю, интеграцию, с которой сама Франция справилась из рук вон плохо, пропасть, отделившую последнее поколение французских мусульман от их родных стран, из-за чего они лишились ориентиров и веры в себя. Кто они – французы, поскольку родились и выросли здесь? Или они связаны с культурой стран, из которых приехали их родители, хотя сами нигде не жили, кроме Франции? Какую родину им выбирать – ту, где к ним относятся предвзято, или ту, о которой они знают лишь по традициям? Сколько молодых людей сегодня задают себе эти вопросы? Оторванность от корней способствует тому, что человек определяет свою идентичность по религиозной принадлежности. Он не чувствует себя полноправным гражданином той или иной страны – зато везде его считают мусульманином. Прежде всего мусульманином. Это острая, сложная тема, у всякого немусульманина она вызывает желание извиниться, много раз повторить, что ему интересна эта культура, что он исполнен к ней уважения, и лишь затем перейти к сути вопроса, осмелиться на критику. Немусульманину приходится осторожничать, иначе его сочтут нетолерантным или расистом. А при расследовании, особенно если нужно действовать быстро, это вечная дилемма.

Исламские террористы лезут в эту брешь, расширяют ее с каждым терактом, роют яму, в которую должен рухнуть весь мир. Это хорошо продуманный план, чтобы заставить не слишком далеких людей обвинять ислам, с каждым терактом все больше и больше, создать путаницу, настроить друг против друга две части общества. В результате мусульмане чувствуют себя все более изолированными и стигматизированными, все менее свободными в рамках собственной веры. Подчас это приводит к исходу – или к священной войне. Вот он, план исламистов. В глубине души они знают, что никогда не выиграют войну в Ираке или в Сирии, что территории, подвластные ИГИЛ, рано или поздно придется оставить. Но если все мировые государства начнут рвать друг друга на части, то умма вновь сплотится, обретет мудрое руководство, вооружится и установит халифат во всем мире.

Каждый несет ответственность. И мусульмане, которым нужно осудить экстремизм, утверждающий, что он является порождением их религии, и остальные жители Земли, которым нужно научиться уважать ислам, при условии, что тот станет уважительно относиться ко всем религиям мира.

Прекрасная утопия, мечта о гармоничной жизни, с горькой иронией подумала Людивина.

И заметила, что Марк говорит по телефону. Он резко оборвал разговор и схватил ее за руку. Сжал. Очень крепко.

Его зрачки блестели в свете неоновых ламп.

– Мы нашли главного, – тихо сказал он.

55

Конференц-зал здания ГУВБ в Леваллуа был как две капли воды похож на любой другой конференц-зал любого учреждения по соседству: длинный стол, экраны на стенах, холодный свет, полное отсутствие декора.

Людивина села рядом с Марком, напротив двух мужчин в брюках и рубашках, выглядевших так, будто они не спали дня три.

– Мы действовали следующим образом, – сразу начал объяснять один. – Нанесли на карту все точки, в которых засекали телефон Антони Бриссона. Его геолокация в хронологической последовательности.

Второй включил свой компьютер, и на экранах в зале появилась карта Парижа и окрестностей. Программа увеличивала карту, пока не остался только запад парижского региона. Стали появляться красные точки, затем стрелки, указывающие перемещения, в углу одновременно прокручивались даты, часы и минуты.

– Вы видите, что большую часть времени он проводит в ограниченной зоне, – продолжил первый агент, – у себя дома или у клиентов, которых ему удалось найти. Нас же интересовали отклонения от курса, когда он выезжал, обычно ненадолго, за пределы своей зоны комфорта. Обнаружено несколько таких «выбросов», как мы их назвали. Мы провели расследование и отбраковали большинство. Но один «выброс» показался важным.

В этот момент из дома Бриссона в Париж одна за другой побежали стрелки. Красная точка пульсировала на месте около часа, судя по тайм-коду, после чего стрелки повели Бриссона обратно.

– Он ездил на вокзал Сен-Лазар. Ну и что такого, скажете вы. Но мы изучили его квитанции и обнаружили, что в тот же день, за шесть часов до поездки, ему звонили с предоплаченной симки, которая использовалась для этого единственного звонка. Звонили откуда-то из района канала Сен-Мартен в Париже.

При этих словах четверо следователей обменялись многозначительными взглядами. Таких совпадений не бывает. На подобные предосторожности мог пойти только явный параноик… или террорист.

– Мы с Луи раздобыли все записи с камер наблюдения на вокзале Сен-Лазар за тот день, когда там побывал Антони Бриссон. Железнодорожники хранят видео две недели, и нам повезло, что мы так быстро ими заинтересовались, – еще пара дней, и мы бы остались ни с чем. На записях мы и нашли его.

– Он с кем-то встречался? – спросил Марк.

Компьютерщик кивнул, едва не лопаясь от гордости.

– Вот он, выходит из поезда.

На экранах появилось цветное изображение в хорошем разрешении. Плотная толпа заполнила платформы и недавно отремонтированный вестибюль вокзала Сен-Лазар. Картинка застыла, курсор указал на худощавую фигуру.

Людивина тут же узнала его, и сердце бешено заколотилось. Она сжала кулаки.

Включилась новая запись чуть дальше от станции, сбоку от трехэтажного торгового центра с длинными галереями вдоль огромного пространства. На экране вновь появился Антони Бриссон – на него указывал курсор. Он двигался в толпе, глядя по сторонам, словно кого-то искал. К нему подошел мужчина и повел к эскалатору, а затем под арку бутика. Незнакомец держался за спиной Бриссона. Картинка снималась с трех ракурсов, следующих друг за другом, один из них слишком удаленный, ничего нельзя было разобрать. Нигде не было видно лица собеседника Бриссона: воротник пальто поднят, кепка низко надвинута, чтобы скрыть верхнюю часть лица.

– Не ищите, ничего лучше все равно не найдете. Рост примерно метр восемьдесят, вес около семидесяти килограммов. Европеец, североафриканец, возможно азиат. Они простояли там меньше двенадцати минут и разошлись. Бриссон поехал домой на поезде, этот второй вышел на улицу, где мы потеряли его след. Но это он, руководитель ячейки.

– Почему вы решили, что это руководитель? – спросила Людивина.

– Антони Бриссон приехал только для встречи с ним и сразу после этого убил Абдельмалека Фиссума. Тот не сопротивлялся, – вероятно, Бриссон передал ему инструкции с самого верха. Бриссон выполнял приказ, иначе он никогда бы не напал на имама-салафита. Кроме того, ваше похищение – затея рискованная, даже отчаянная. Похоже на задание: последнее, самоубийственное нападение. Кто мог иметь такое влияние на нестандартную личность вроде серийного убийцы Антони Бриссона? Тот, кто стоит во главе ячейки. Тот, кто руководит, командует, кто называет себя посланником, несет слово Божье своим моджахедам. Тот, кто может приказать пожертвовать собой, и вы беспрекословно подчинитесь.

Людивина кивнула. Рассуждения показались ей вполне разумными.

– К тому же этот человек – мастер своего дела. Ни на миг не забывает о камерах наблюдения, заранее изучил их расположение. Ни одного лишнего движения, ничего не трогает, не оставляет следов. Мы попытались проследить за ним до прибытия на вокзал или после того, как он вышел, но ничего не нашли. Он идет через мертвые зоны, выбирает пути, где нет камер, а в сумке у него на плече наверняка запасной комплект одежды, чтобы его не сумели опознать. Профи такого уровня – редкость. Даже у нас. Он прошел серьезную подготовку. Бывший сотрудник иракской разведки, которыми кишит ИГИЛ? Возможно. В любом случае он иностранец или, по крайней мере, долго находился в тренировочном лагере. Это лидер. Это НТ.

– НТ? – переспросила Людивина.

– Нулевой террорист. В случае эпидемии медики выявляют нулевого пациента, с которого все началось. НТ – источник нашей проблемы. Устранив НТ, мы устраним корень зла. После этого проще будет найти тех, кого он заразил, – членов ячейки.

Марк кивнул:

– Это он. Тот самый ублюдок. Качество не очень, – может, повысить разрешение и сделать снимок?

– У нас нет годного угла съемки, чтобы улучшить изображение. Он все время прячется! И часть лица между воротником и кепкой практически черная. Нереально.

– И нам не поможет программа распознавания лиц?

– Ни черта не поможет. Простите.

– Все равно вы немало сделали. Молодцы, ребята!

– Мы знаем его общий облик, – подытожила Людивина, – и знаем, что он прошел обучение в лучших тренировочных лагерях. Возможно, работал в разведке. У вас хорошие отношения с коллегами из стран Персидского залива?

Марк догадался, к чему клонит Людивина.

– Мы передадим данные в ГУВНБ, – сказал он, – но не стоит обольщаться: никто не опознает его по нескольким мутным снимкам, а спецслужбы наших «союзников» в странах Залива редко выдают своих бывших сотрудников. Хотя, конечно, попробовать стоит.

– Я отправлю данные в УВРБ, – заявил первый компьютерщик, – у них есть связи на местах.

Марк встал:

– Людивина, я поеду следить за допросом всех подозреваемых, которых мы взяли. У ключевых фигур сегодня последний день задержания. Если они что-то знают, вытрясти надо сегодня. Вы с командой изучили дело Лорана Брака лучше нас. Я бы хотел, чтобы вы продолжили работу над ним. Узнайте, какую роль он играл, в чем конкретно посредничал, почему убийца сделал все, чтобы отправить нас по ложному следу искать наркотики. Займешься? Не то чтобы я приказываю…

Людивина криво усмехнулась и бросила на него многозначительный взгляд:

– Приказывай мне, пока можешь.

Она возвращалась домой. В парижский отдел расследований.

В свое убежище.

56

Каждый предмет в кабинете был кирпичиком поддержки в стене, на которую опиралась Людивина. И кружка «Нью-Йорк джайантс» – память об Алексисе, и книги по криминалистике, и ароматическая свеча с запахом амбры, и даже коллекция игрушек из киндер-сюрприза, выстроившаяся на полках за спиной. Все эти вещи успокаивали Людивину, особенно в такие моменты. Она довольно быстро оправилась после похищения, но понимала, что отчасти ее поддерживал адреналин ежедневной работы. Как только первичное расследование закончится, дни вновь станут привычно тягучими и у нее появится время на размышления. Тогда ей понадобится помощь. Психолог? Нет, это не совсем для нее. Может, поговорить с Сеньоном… Или снова поехать в горы, к Микелису и его семье, в их тайную обитель, где нет места людскому безумию.

В ПО Людивину встретили как нельзя хуже: смотрели на нее кто печально, кто с гордостью, кто неловко, а кто и с состраданием. Все старались поддержать ее словом, жестом, советом, но это не помогало Людивине – наоборот, вновь наполняло ее ужасом, разбивало ее броню. В конце концов она довольно резко всех растолкала и уединилась, чтобы перевести дух и отогнать подступившие слезы. Взяв себя в руки, она напустила на себя уверенный вид, отправилась к коллегам и полковнику Жиану обсудить текущие вопросы, а затем заперлась в кабинете с Сеньоном и Гильемом для мозгового штурма. Работа, только работа. Они распечатали фотографии Абеля Фремона и Мусы Бакрани на листах формата А3 и прикрепили к стене. Взгляды этих холодных глаз – а у Абеля еще и пустых – было трудно выдерживать. Казалось, что этих людей никогда не образумить.

Когда они дошли до обсуждения роли, которую мог сыграть труп в саду Антони Бриссона, Людивина позвонила капитану Форно в институт криминалистики:

– Капитан, нам нужен ваш ясный ум.

– Неужели мрак, в который вы погрузились, столь беспросветен?

– Все зависит от того, на что вы способны. У нас есть неопознанный труп, его ДНК не внесена в базы данных, часть кожи и плоти разъело известью. Несколько лицевых костей сломано. Нам нужно узнать имя этого человека.

– Что ж… Я уже говорил, что на основе ДНК биологический отдел может сделать выводы о базовых приметах этого человека: цвет кожи, глаз, цвет и фактура волос, пол. Если поработать чуть дольше, мы сможем примерно оценить форму носа, подбородка, ушей.

– И больше ничего?

– Насколько это срочно?

– Очень срочно.

– У меня будет доступ к телу?

– Я получу разрешение судьи.

– В таком случае я заберу голову и сварю ее в бульоне.

Людивина вспомнила жуткую процедуру, которую всеми силами старалась стереть из памяти. Уголовные антропологи отделяли голову от неопознанного трупа и варили ее в огромной скороварке, пока вся плоть не отставала от костей и не вываривалась из черепа. Чтобы запах смерти не заполнил весь отдел, в скороварку обычно добавляли бульонные кубики. Людивина узнала об этом методе, приехав в лабораторию с одним судьей: тот удивился, почуяв в коридорах приятный запах. Шутник-судмедэксперт предложил судье заглянуть в кастрюлю и оценить блюдо. Бедный судья мчался в туалет быстрее гепарда.

– Насколько это будет эффективно? – дрогнувшим голосом спросила Людивина.

– Когда череп очистится, я отправлю его в сканер, вроде большой микроволновки. У нас есть программа, которая очень детально анализирует износ мышечных креплений, чтобы более-менее представить, как человек выглядел при жизни. На основе результатов мы составим 3D-модель его лица.

– Достоверную?

– В целом да. Мы не зацикливаемся на мелких деталях. Мы пришли к выводу, что точный портрет хуже цепляет. А вот общее выражение лица, наоборот, работает куда лучше: вызывает какие-то воспоминания, люди начинают думать и, если они и правда были знакомы с человеком, в конце концов узнают его.

– Наш труп ударили кувалдой по лицу.

– Ничего страшного – если понадобится, мы соберем пазл. Я озадачу еще и биологический отдел, пусть изучат ДНК и дадут дополнительную информацию. Тогда мы составим серию портретов с разными вариантами внешности. Дайте неделю, максимум десять дней.

Людивина повесила трубку со странным чувством, вроде того, что испытала, когда настояла на эксгумации тел, чьи половые тракты ждали своего часа где-то в хранилище. Может, она слишком торопится? Стоит ли и дальше уродовать этого несчастного? Может, его уже пора оставить в покое? Предать земле?

Но под каким именем? Не лучше ли пожертвовать частью земной оболочки ради того, чтобы вернуть телу имя?

Она взяла телефон и набрала номер судьи.

Судья дал согласие. Повесив трубку, Людивина потерла ладонями щеки, повторяя себе, что все сделала правильно. Затем вернулась к приоритетным задачам группы. Отметив, что Гильем и Сеньон, каждый в своем углу, вяло возятся с бумагами, она хлопнула в ладоши:

– До сих пор мы считали, что Лоран Брак играл роль посредника между Фиссумом и его бывшими последователями. Но, возможно, он делал что-то еще. Что еще имам мог ему доверить?

– Забрать оружие? – предположил Сеньон.

– Да, или смастерить взрывчатку, – добавил Гильем.

– Судя по его образованию, он в таких делах не разбирался.

– Сегодня все образование идет через интернет, а у Брака руки явно росли из нужного места. Белоручкой он точно не был.

Людивина соединила кончики пальцев обеих рук: получилась клетка. Клетка для мыслей.

– Во время обыска у него дома находили чеки на необычные товары? – спросила она. – Особенно в больших количествах?

– Мы не обыскивали его дом, – ответил Гильем.

– Ты шутишь?

– Нет! Мы были у него, но, если ты помнишь, решили не настраивать против себя вдову. Мы посмотрели по верхам – компьютер, бумаги, – но глубоко не рылись. Счетов не помню, но мы могли их не увидеть, особенно если они были среди вещей жены.

Людивина вздохнула. Тогда она приняла поспешное решение. И волки сыты, и овцы целы… верно ли она поступила, выбирая возможную откровенность вдовы и не проведя полный обыск?

– Все равно сейчас никакой обыск не поможет, – вмешался Сеньон. – Если даже Брак что-то прятал, вдова наверняка от всего избавилась. И потом, вряд ли такие подготовленные люди могли оставить следы.

– Если в Париже что-то взорвут, а СМИ узнают, что мы не провели обыск у одного из террористов, нас распнут! – всполошился Гильем.

– Тогда он считался жертвой убийства, – перебила Людивина, – и мы проявили уважение к его вдове. В любом случае расследование ведут не СМИ. Я попрошу Меррика отправить людей для обыска – лучше поздно, чем никогда. Начнем сначала. Брак – посредник Фиссума. Возможно, он помогает с оружием или взрывчаткой. Что еще?

– Если его убили, значит он слишком много знал, – заметил Сеньон. – Можно предположить, что он знал террористов лично, знал, где они прячутся. Может, сам подыскал убежище.

– Неплохо. Нужно проверить все его перемещения, просмотреть звонки и выплаты, хоть отдаленно похожие на комиссию или залог. Что еще? Думайте, парни!

– Геолокация? – предложил Гильем.

Людивина указала на него пальцем:

– Можно попробовать. Посмотрим на его перемещения и проверим, не было ли на пути интересных точек. Гильем, среди его вещей был мобильник, ты сумел его взломать? Нашел что-нибудь? Может, фотографии?

– Ничего особенного не видел, но могу перепроверить.

Людивина встала и принялась ходить по кабинету, то есть без конца мерить шагами крошечное пространство между трех столов.

– О чем ты думаешь? Мечешься, как львица в клетке.

– О налаженности.

– Чего?

– Их методов работы.

Сеньон с Гильемом переглянулись.

– Что ты имеешь в виду?

Людивина остановилась и пояснила:

– Это террористическая группа, которой руководят из-за границы; по крайней мере, их лидер, НТ, как его называет ГУВБ, нездешний. Они готовятся давно, не меньше года. За это время разведка успела выйти на Фиссума, что не помешало операции, поскольку у них все четко разделено. У каждого есть конкретная роль, все максимально непрозрачно. Брака наняли в качестве посредника, но…

Людивина размышляла вслух, высказывая мысли по мере того, как они приходили в голову.

– Но? – переспросил Гильем.

– Всего один уровень безопасности между Фиссумом, стоящим в центре структуры, и исполнителями на местах!

– В смысле? Не понимаю, к чему ты клонишь…

– Они все делают строго по правилам, принимают все меры предосторожности, действуют медленно и терпеливо. У них отдельно пешки, отдельно тот, кто отдает приказы, отдельно координатор, головорез, связной, отдельно ячейка, которая нанесет удар. Но в последний момент Фиссум оказывается всего в одном шаге от собственно террористов. Оба конца цепи соединяет единственное звено безопасности. Разве такое возможно?

– Но их же не семьдесят человек. Не так легко найти тех, кто готов предать свою страну и убить мирных людей во имя какой-то там религии.

– В одной только Франции «дела S» заведены на десять тысяч исламистов! Когда ты так хорошо организован, как Фиссум, когда в запасе куча времени, точно наберешь столько людей, сколько душа пожелает. И потом, ему не нужны сотни – всего с десяток человек, включая обычных последователей. До конца пойдут трое или четверо – ну, надеюсь, что не больше.

– Ладно, допустим. И что ты думаешь? – спросил Сеньон.

– А вдруг Браку поручили нанять еще одного посредника? Человека, которого не видели в компании Фиссума, которого не в чем заподозрить. Он бы передал членам ячейки информацию, чтобы их активировать. Второй слой защиты, на всякий случай. Они настолько осторожны, мне просто не верится, что Брак сам играл столь важную роль. Фиссум же наверняка подозревал, что находится под наблюдением ГУВБ, пусть даже и временным. Им нужен был невидимка. Кто-то из удаленного круга. Кто никогда не встречался с Фиссумом.

– Хорошо. Но кто? У Брака почти не было друзей. Мы собирались опросить его окружение, но поняли, что он общался только с женой.

– Брак общался с другими верующими в своей мечети. Кто-то же познакомил его с Фиссумом.

– Только он был бы явно связан с обоими, это неразумно, – заметил Гильем.

– Тюрьма! – воскликнула Людивина. – Там он и обратился в ислам! Гильем, достань список заключенных, с которыми он сидел. В камере и в блоке. Мне нужны все имена. Затем позвони в тюрьму и спроси у сотрудников, с кем он тусовался во дворе. Они должны знать, кто его радикализовал. А мы с Сеньоном пробьем по базам имена, которые ты узнаешь, и посмотрим, что нам удастся найти.

– Не сбрасывай со счетов тех, кто еще не вышел, – заметил Сеньон. – Лучший связной – это заключенный, который передает информацию в комнате для свиданий.

Меньше чем за три часа они выделили из списка два имени. Двоих заключенных, с которыми был близок Лоран Брак. Они тоже исповедовали ислам и оказали на него сильное влияние. Оба уже отсидели свой срок.

– Первого я нашел, – без особой радости объявил Сеньон. – Четыре месяца назад он попал в серьезную аварию на мотоцикле, ноги парализованы, сейчас в реабилитационном центре в Нормандии. Вряд ли это он.

Людивина покачала головой:

– А второй?

– Вот адрес, – сказал Сеньон, повесив трубку, и показал им стикер.

– Что на него есть?

– Ничего с тех пор, как он вышел десять месяцев назад. Не попадался на глаза органам правопорядка. Я позвонил в ФСИП[29] и в полицейский участок по его официальному адресу, но нигде ничего не сказали. Похоже, они вообще не знают, кто это.

– Безработный?

– Он встал на учет на бирже труда, как и положено после выхода из тюрьмы, но с тех пор о нем ничего не было слышно. Подал заявление в соцслужбу, чтобы получать пособие. И все.

– Пособие получает?

– Вроде да.

– Значит, он хотя бы жив.

– Живет по прежнему адресу? – спросил Гильем.

– Нет, – ответил Сеньон. – Оставил в полиции адрес какой-то глухой дыры.

Гильем поморщился:

– Если его никто никогда не видел, откуда мы знаем, что это он раз в месяц получает пособие?

Людивина вытащила свой пуленепробиваемый жилет.

– Давайте подышим воздухом, – предложила она.

– Засада вечером в пятницу? – скривился Сеньон. – Ты уверена?

– Не засада, мой дорогой, у нас на это нет времени. Скорее встреча. Вопрос в том, кто откроет нам дверь.

57

В болезненном свете грязных прожекторов на спортивной площадке вдоль дороги дети играли в футбол. Небольшой спальный район с другой стороны шоссе таращил глаза-фонари, следя за своими солдатами.

Конец дня, конец недели, конец всяких сил: прохожие тащились по домам, глядя под ноги, ссутулив плечи. Лишь некоторые аномальные элементы бодро шагали, улыбаясь.

Сеньон припарковался в сером темном переулке. Трое жандармов вылезли из машины и застегнули куртки, прикрывая свои пуленепробиваемые жилеты. Они почти час добирались по пробкам до Вильжюифа. Уже стемнело, холод поднимался от земли, словно последний вздох умирающего зверя, и пробирал до костей.

Гильем сверился со своим айфоном и указал на перпендикулярную улочку:

– Вон там, в ста метрах.

Старые облупленные дома, неухоженные сады, убогие гаражи, новая многоэтажка, будто случайно оказавшаяся в этих местах, – район жил с перебоями, фонари стояли редко, у многих были разбиты лампочки, и целые участки улицы оставались во мраке. В сегодняшнем мире то, чего не видно, не существует. Это правило действует с тех пор, как появились интернет и господь-телевизор: быть на свету или вовсе не быть. Сид Аззела жил в современном небытии.

Гильем остановился перед хлипкой приоткрытой калиткой, за которой виднелась дорожка, поросшая редкой травой. Дом с кривыми ставнями точно отвернулся от квартала, пристыженный. Казалось, что эта хибара вот-вот развалится и рухнет.

– Он тут живет? Ты уверен? – спросила Людивина.

– Он указал этот адрес.

В доме было так же темно, как и на улице.

Трое жандармов настороженно двинулись вперед – руки наготове, все чувства начеку.

Когда они подошли ближе, не осталось никаких сомнений, что дом заброшен. Облезший фасад украшали бесконечные граффити, сломанные жалюзи на втором этаже едва держались, разбитые окна открывали всем ветрам нутро когда-то вполне приличного особняка.

Людивина бесшумно поднялась по ступенькам крыльца и носком толкнула дверь, давно не запертую. Вытащила из кармана фонарик и осветила белым лучом растрескавшуюся напольную плитку, заплесневелые стены прихожей. Она вошла внутрь, следом Сеньон и Гильем со вторым фонариком.

– Никого, – тихо прошептал Сеньон.

Людивина не ответила и прошла дальше. В доме отчетливо пахло сыростью, но было и еще кое-что…

Ароматный шлейф… Пахнет едой!

Она постучала пальцем по носу, указывая коллегам на то, что заметила. Здесь кто-то жил или недавно сюда заходил.

Справа две комнаты, заваленные хламом и строительным мусором. В свете фонарей блеснули пластиковые шприцы. Груда рваной, заношенной до дыр одежды среди банок, бутылок и картонных коробок, сложенных вместо матраса. Неподалеку валялись использованные презервативы – кожа змеи порока после линьки, свидетели того, как красота обернулась уродством.

Никого.

Людивина вернулась в прихожую, откуда шла наверх покосившаяся лестница; хлипкая дверь сбоку вела в подвал.

Указав пальцем на потолок, она дала коллегам понять, что хочет подняться с Гильемом, и жестом велела Сеньону оставаться на месте. Тот энергично покачал головой.

– Мы больше не делимся! – категорично прошептал он. – Хватит глупостей!

Ступеньки ужасно скрипели при каждом шаге, череда язвительных смешков превратилась в хохот безумной ведьмы, когда Людивина решила ускориться.

Поздно прятаться.

Лестница вывела их на просторную площадку, куда выходило пять закрытых дверей.

Людивина чувствовала, как бьется ее сердце – ровно, но быстрее обычного. Она старалась внимательно следить за всем, сохранять спокойствие, видеть все, но не упускать из виду главное – безопасность каждого из них. Если на них с криками выскочит наркоман, они не имеют права утратить самообладание, думая, что перед ними террорист.

Она поняла, почему ей не по себе. Воспоминание о том, как на нее напали в собственном саду, еще не стерлось – удар электрошокером, легкость, с которой Антони Бриссон подчинил ее… Для нее он навсегда останется голым мужчиной. Тем, кто толкнул ее на словесную проституцию, чтобы выжить. Тем, кто вытащил ее из ямы, чтобы изнасиловать и убить. Ублюдком, чудовищем.

Сеньон внезапно хлопнул ее по плечу, возвращая к реальности. Он указал на низ одной из дверей: под ней мерцал тусклый свет. Словно там горела свеча.

Все дружно положили ладонь на табельное оружие, но не стали пока доставать пистолеты из кобуры. Стараясь не шуметь, они приблизились к двери. Сеньон встал справа от проема, Людивина – слева, Гильем – по центру. Людивина собралась было крикнуть: «Жандармерия!», но в последний момент оттолкнула Гильема вбок. Никого не ставить по центру. На всякий случай…

– Жандармерия! Назовите себя и откройте дверь! – приказала она громко и четко.

Спустя мгновение дверь пробили порох и расплавленный свинец. Смертоносный ливень взорвал гипсовую лепнину, изрешетил деревянные брусья, расшвырял щепки и пыль. Выстрелы гремели, словно крики ярости.

Людивина съежилась, втянув голову в плечи, и выдернула из кобуры свой «зиг-зауэр», стараясь не закрывать глаза в наступившем хаосе. Сеньон прижался спиной к окну, держа у лица свой полуавтомат. Людивина не увидела Гильема, но поняла, что пули летели как раз туда, где он стоял, пока она его не отпихнула.

Она с ужасом заметила, что Гильем лежит на полу, ошеломленный. Похоже, он остался цел, но сильно испугался. Она жестом велела ему не двигаться.

Стрельба прекратилась. Людивина медлила. Стоит ли броситься вперед или лучше отступить и сообщить в ГВНЖ? Как они будут удерживать сумасшедшего, пока не подоспеет подмога? Что, если элитное подразделение будет добираться час, а стрелок выйдет с автоматом Калашникова и прошьет их пуленепробиваемые жилеты, точно скальпель – живую плоть? Что, если он взорвет себя?

Сеньон вопросительно качнул подбородком, спрашивая у Людивины, что она думает делать. Он указал на дверь.

Она помотала головой.

Слишком опасно.

Она чувствовала, что одна непременно решилась бы. Но не с Гильемом и Сеньоном. Это безумие. Да она и не могла больше вести себя безрассудно. Необдуманные решения остались в прошлом.

Отступить и оцепить периметр.

Она услышала шум в комнате, затем узнала характерный щелчок зажигалки.

Он что-то поджег!

Первое, о чем подумала Людивина, – фитиль. Он их всех взорвет.

– На улицу! – крикнула она коллегам.

Едва они дернулись с места, как за дверью раздался выстрел. Один. Затем сильный удар. Что-то упало.

И тишина. Из-за двери больше ни звука.

Сеньон и Людивина переглянулись. Они думали об одном.

– Черт с ним, – бросила она, развернулась и двинулась к двери.

Сеньон мощным ударом ноги вышиб и без того еле державшуюся створку, выставил перед собой пистолет.

Их встретило плотоядное дыхание ада, заставившее отпрянуть.

Языки пламени уже лизали стены на уровне человеческого роста, заполняя комнату удушающим жаром. На полу валялись три пустые канистры – судя по запаху, из-под бензина. Огонь неистово пожирал то, что еще недавно было спальней и кухней.

В центре комнаты, в жадных объятиях огня, лежало тело. Алая гвоздика пробила дыру под нижней челюстью, из нее капала кровавая слеза. Прямо в мозг. И пистолет все еще у него в руках.

Сид Аззела поджег дом и покончил с собой.

Людивина хотела броситься в комнату, схватить труп, вытащить его из огня, но пламя неистовствовало, словно ревнивая любовница, кидалось ей прямо в лицо. Сеньон оттащил ее назад.

Они ничего больше не могли сделать.

Им оставалось лишь смотреть на творение дьявола.

58

Мигалки пожарных машин освещали улицу и собравшихся зевак. Особняк потрескивал, накаляясь, ленты пламени исступленно рвались к небу из каждого отверстия, словно прославляя неведомое, всеми забытое божество.

Слишком поздно, сообщил старший пожарный. Они обильно заливали пожар водой, чтобы не дать огню распространиться, но здание и его содержимое уже нельзя было спасти.

Людивина стояла на пустыре, заменявшем придомовой сад, в стороне от работавших пожарных, чтобы не мешать. Сеньон, уперев руки в бока, зачарованно смотрел на огонь. Гильем с потерянным видом сидел на пне.

– Ты спасла мне жизнь, – прошептал он. – Если бы я остался перед дверью, словил бы пять-шесть пуль, не меньше.

– На тебе был жилет, – попыталась успокоить его Людивина.

– И что с того… Он мог попасть мне в горло, в бедренную артерию – и все.

Людивина положила руку ему на голову:

– Получается, мы квиты?

Гильем поднял на нее глаза, но не смог улыбнуться.

– Он нас ждал, – едва слышно сказал Сеньон.

– Ждал или нет, но он был готов. Он знал, что рано или поздно к нему придут.

– Ты все правильно поняла. Лоран Брак должен был найти доверенного человека, который сделает самую грязную работу. И вот он, этот человек, догорает у нас на глазах.

– Он тоже выполнял приказ, – вмешался Гильем.

– Почему ты так думаешь?

– Из-за выстрелов. Как только он услышал, что мы копы, начал палить как сумасшедший, а потом облил все бензином и выстрелил себе в голову. Четкая последовательность действий, будто он давно готовился. Дождался, когда пламя доберется до него, и только потом застрелился. Приказ был ясен: поджечь нас, если получится, но главное – не попасться нам в руки живым. И да, он немного поторопился.

– Дилетант, – подытожил Сеньон. – Если бы он постарался, мог бы обставить все получше и грохнуть всех нас.

– Да. Он все делал быстро, стремился успеть главное – убить себя. Чтобы мы ни при каких обстоятельствах не смогли заставить его говорить.

Сеньон шумно выдохнул. Он был расстроен и зол.

– И он справился с задачей…

– Нужно забрать труп и взять ДНК, – решительно заявила Людивина. – Найти родственников Сида Аззелы, взять образцы ДНК для сравнения, убедиться, что сгорел именно он. Мы разберем по кирпичикам всю его жизнь. Восстановим маршруты, расходы. Это он создал ячейку по приказу Брака. Он – последнее звено на пути к ним. Дело срочное и важное, так что мы возьмемся за него завтра же, несмотря на выходные. Жаль, что вы не побудете с семьями, но делать нечего.

В глубине души Людивина мало на что надеялась. Все было подготовлено так тщательно, что можно было не рассчитывать на ошибку. Но проверить стоило. Больше ничего не оставалось.

Сеньон мрачно кивнул, не сводя глаз с пожарища.

Поздно вечером позвонил Марк узнать, как дела. Людивина уже часа два смотрела салафитские пропагандистские видеоролики, пытаясь лучше понять, с кем имеет дело, и ей уже это осточертело, она была подавлена. Предложила Марку заехать к ней, они поговорили, поднялись в спальню и медленно, нежно занялись любовью. Людивина этого опасалась. Да, голый мужчина не успел ее изнасиловать, но его мотивы и близкая смерть не шли из головы: она боялась, что от прикосновений Марка только содрогнется и расплачется. Но вышло иначе. Она с удивлением поняла, что сполна отдалась наслаждению, отвлеклась от всего мира, отдавая себя и забирая обратно, и кончила, в первый раз тайком от Марка, словно на пробу, а потом еще раз, вместе с ним. Сладкая умиротворяющая ночь, в которой жар любви сменила зимняя прохлада, заставившая их плотнее прижаться друг к другу, слиться во сне, дышать друг другом, а утром, едва встав с постели, они ощутили, что уже скучают, что им снова хочется прикосновения.

Утром, пока Марк на кухне готовил кофе, в гостиную вошел Сеньон.

– Гильем поехал в институт судмедэкспертизы, проследить за взятием образцов ДНК, – сообщил он. – Мне кажется, он хотел взглянуть на труп. Чтобы переварить свой страх.

– Он поехал один? – забеспокоилась Людивина.

– С Магали.

– Вам удалось что-то найти на месте? – спросил Марк.

– На пепелище работают криминалисты. Наши коллеги из ПО, Бен и Франк, тоже там. Скоро узнаю подробности, но вряд ли они что-то найдут, там все сгорело дотла.

– Вы будете проверять окружение погибшего?

– Мы с этого начнем. Он оставил в ФСИП и на бирже труда свой номер телефона, мы изучим его звонки, сообщения и онлайн-активность, может, найдем что-то интересное. Но я ни на что не надеюсь.

– Знаете название его мобильного оператора?

– Я еще не смотрел, а что? – ответил Сеньон.

– Будем надеяться, что он из тех, кто позволяет проверить их базовые станции и узнать, подключался ли к ним конкретный номер. Тогда, даже если он никому не звонил, мы геолоцируем его маршрут за последние недели.

Людивина кивнула, но тут же заметила:

– Все члены группы Фиссума принимали меры предосторожности – вряд ли этот человек допустил промах.

– Он не прошел обучение у Фиссума, его нанял Брак. То, как он вчера спешил, говорит о том, что он не профессионал. В любом случае нам нужно немного везения, иначе ничего не получится. Я займусь его телефоном, пока вы работаете на месте.

Людивина и Сеньон кивнули, допили кофе и вышли на улицу, под свинцовое небо. Осень долго собиралась, но теперь хотела наверстать упущенное и рассыпала повсюду намеки на суровую зиму.

Чуть дальше по бульвару деревья уже украсили к Рождеству, и Людивина подумала, что у них совсем мало времени. Марк боялся, что ячейка начнет действовать до праздников, а Людивина считала, что конец года – самое подходящее время для теракта, самое символичное. Взорвать бомбу в Рождество. Разорвать всем сердце.

Стены домов на бульваре были оклеены предвыборными плакатами, большинство оказалось исписано провокационными и расистскими лозунгами.

– Это все плохо кончится, – с досадой пробормотала она.

– Нет, Лулу, мы доберемся до них раньше.

– Я не об этом. О нашей стране, обо всем мире.

– Что такое?

– Разве ты не видишь параллели между исламизмом, пришедшим к власти, и замученными политикой европейскими странами? Возьми сторонников ИГИЛ или салафитов, кричащих о том, что арабские мусульманские страны уже все перепробовали, от колониального рабства до демократических режимов, свободных, но извращенных современными ценностями, или диктатуры, – и ничего им не подходит. Единственный период в истории, когда их народы процветали и даже доминировали в мире, – это эпоха, когда они подчинялись основным ценностям Корана. Поэтому исламисты и твердят, что силу имеет только их конституция. Создав ее, они меньше чем за два столетия завоевали территории от Индии до Атлантики. Меньше чем за двести лет – во времена, когда люди передвигались верхом… Вот о чем вспоминают исламисты. Их сила – Коран, и ничто иное. «Вернитесь к основам, и Бог снова нас защитит». А что в это время происходит в Европе? Процветают крайне правые партии. И что они говорят? Ровно то же самое! Они утверждают, что мы все перепробовали, что ни один подход – ни левый, ни правый, ни даже центристский – не годится, что пора решиться на настоящие перемены, смело вернуться к истокам западных ценностей. Да сколько можно? Это сходство меня бесит. В обоих случаях всем правит не разум, а страх и разочарование. Мы – очевидцы столкновения культур, и каждый реагирует одинаково: мы замыкаемся в себе. Различия нас не обогащают, нет, – с каждым новым терактом они все больше отталкивают нас друг от друга, но всем на это плевать.

– Ничего подобного, есть те, кто открыто говорит о братстве, взаимопонимании, толерантности, любви… Вспомни многотысячные демонстрации после терактов! Если это не коллективное послание…

– Шок действительно заставляет шевелиться, но дай обыденности время, и она вновь вступит в свои права. Просто дождись выборов… Вот правда, Сеньон, наш мир теряет ориентиры. Он гибнет от страха!

Темнокожий гигант приобнял ее за плечи, как старший брат:

– Ты испортила мне весь настрой, спасибо.

День оказался таким же, как и это мрачное утро. Хмурым, бесконечным и неплодотворным. Они нашли отца Сида Аззелы – мать давно умерла – и сообщили, что, предположительно, его сын погиб накануне ночью. Казалось, эта новость не слишком его расстроила. Они с сыном не общались, отец вел себя крайне сдержанно, без эмоций. Жандармы взяли у него мазки изо рта, чтобы сравнить его ДНК с ДНК обгоревшего трупа, а затем, с его согласия, осмотрели квартиру. Ничто не указывало на то, что старик делил кров с кем-то еще. Затем следователи связались с четырьмя братьями и сестрами Сида Аззелы и встретились с тремя из них. Те проявили куда больше эмоций, чем их отец. Людивина настойчиво повторяла: они лишь предполагают, что Сид мертв, но не уверены на сто процентов. Заодно следователи задали несколько вопросов. Никто из братьев и сестер не поддерживал его религиозный экстремизм, хотя один из братьев вполне понимал Сида. В последнее время дела у того как бы наладились, он начал снова ходить в обычной одежде, а не только в джеллабе, стал более открытым, но для тех, кто знал его с рождения, было ясно, что с ним что-то не так. Такия, подумала Людивина, искусство скрывать, которым Сид не владел в совершенстве, так что родные все про него понимали. Ни один из членов семьи толком не общался с ним после тюрьмы. Он заходил в гости из вежливости, но и только. В последние месяцы он замкнулся, чувствовал себя не на своем месте: это было очевидно, несмотря на его попытки выглядеть по-западному. Никто не знал, как ему помочь, что сделать, все лишь молились, чтобы это прошло, хотя и сами не могли вырваться из цепких лап повседневных забот.

Одна из сестер на прощание сунула жандармам коробку восточных сладостей, которые сама испекла. Людивина собралась было выбросить их, выходя из дома, но Сеньон ее остановил:

– Ты серьезно, Лулу? Она старалась, пекла, а ты выбросишь все в помойку? Это неуважение!

– С каких пор мы принимаем подарки от свидетелей?

– Это не подарок, а гостеприимство, она просто щедрая. Марокканцы все такие, голодными не отпустят! – пошутил он.

– А если она притворяется? Если она тоже придерживается радикальных взглядов и решила убить пару копов? Кто тебе сказал, что она не подмешала в тесто яд?

– Это уже паранойя. Дети ели это у нас на глазах. Дай коробку, я умираю с голоду. Если ты помнишь, мы еще не обедали.

Людивина с ужасом смотрела, как Сеньон поглощает выпечку. Они продолжили работу в недовольном молчании.

Сид почти не встречался со старыми приятелями из своего района, с которыми дружил, пока не попал в тюрьму за торговлю наркотиками. Жандармы нанесли им пару визитов вежливости, но большинство не стремилось откровенничать с представителями правопорядка.

Поиски среди знакомых Сида Аззелы ничего не дали.

Когда они вечером вернулись в казарму, полковник Жиан приказал им взять выходной в воскресенье. Они ходили по кругу. Им нужно было отдохнуть, хотя бы немного, и взглянуть на дело свежим взглядом.

В тот же вечер Сеньон и Летиция пригласили Людивину на ужин, настояв, чтобы она пришла с Марком. Они позвали Гильема и Мод, выпивали и жарили мясо на пьерраде, поджидая Марка, который приехал с извинениями в середине ужина. ГУВБ не сдается, только и сказал он.

Тихое воскресенье, утренняя прогулка по рынку, свежие овощи на обед, отдых у камина, книга, музыка, ожидание: днем Марк получил сообщение и уехал в Леваллуа, обещав Людивине держать ее в курсе.

Он вернулся к вечеру, мрачный. ГУВБ пришлось отпустить последних подозреваемых, против которых не выдвинули никаких обвинений. Шесть дней ареста, допустимых в случае опасности теракта, подошли к концу.

– Можно задать дурацкий вопрос? – спросила Людивина.

– Давай.

– Французские спецслужбы применяют пытки?

– Ты шутишь? Мы же не в кино. Конечно нет. Ну, не то чтобы ГУВБ время от времени не грубит клиентам, порой мы нагоняем на них страху, но не более того.

– Даже если на кону жизни сотен граждан Франции?

– Пытки все равно ничего не дают. Вообще ничего. От боли человек признается в чем угодно, даже в том, чего не делал, лишь бы страдания прекратились. И потом… мы ведь не психопаты, – добавил Марк. – Я такой же полицейский, как и ты, просто работаю в спецслужбе. Не воображай себе всякие ужасы, в жизни такого не существует.

Людивина успокоилась – насчет Марка и насчет всей страны. Она не смогла бы мириться с тем, что порой Марк может быть другим – совершенно другим, начисто лишенным гуманности. Только не он.

Они так и не обнаружили ни единой зацепки.

Теперь ГУВБ беспокоил один вопрос: стоит ли обнародовать фотографии Абеля Фремона и Мусы Бакрани, предать это дело гласности, рискуя подтолкнуть террористов к действию? Зная, что полиция идет за ними по пятам, они могут ударить раньше намеченного срока. Или лучше держать расследование в тайне и надеяться, что полиция найдет ячейку прежде, чем та совершит теракт?

Было решено действовать тайно еще несколько дней. Предполагалось, что этот метод работы так или иначе себя оправдает.

Людивина уснула с трудом. Не могла отключиться. Невозможно расслабиться, зная, что поблизости люди готовятся убивать, сеять ужас, что жизни висят на волоске, который может оборваться от малейшего просчета любой из сторон.

Ее разбудил мобильный Марка.

ГУВБ.

– Они что, никогда не спят? – буркнула она.

Марк выслушал собеседника и, как часто бывало, молча повесил трубку.

Но тут же встал с постели.

– Одевайся, – сказал он. – Кое-что случилось.

59

Тот же конференц-зал, тот же изможденный дуэт.

Компьютерщик ГУВБ подключил ноутбук к экранам, на которых появилась все та же карта Парижа и окрестностей.

Аналитик заговорил хриплым от усталости голосом:

– Вот данные о телефонных переговорах Сида Аззелы. На первом снимке отмечены места, где он получал звонки или сообщения либо сам кому-то звонил или писал.

Аналитик жестом попросил переключить на следующее изображение, и на экране возникли точки другого цвета – их соединяли стрелки, указывая траектории движения: десятки, а затем и сотни. Цифры на счетчике, указывавшем дату и время, то и дело принимались мелькать с бешеной скоростью, демонстрируя все новые данные.

– Это его перемещения. Каждая точка – момент, когда его телефон ловил сеть того или иного оператора. Это не звонки, а именно перемещения телефона. Естественно, мы предполагаем, что телефон лежал в кармане Сида Аззелы, а не кого-то еще.

Людивине показалось, что у нее дежавю: та же карта, что и в случае с Антони Бриссоном. Она вдруг поняла, как сильно связана с технологиями жизнь современного человека. Мобильный телефон больше не игрушка и не аксессуар, это ключ доступа к виртуальному миру, существующему параллельно, к миру интернета, электронной почты, социальных сетей, которые за короткое время стали таким же естественными и реальными, как тень от нашего тела. Аналогия показалась Людивине удачной. Означает ли это, что для нее жизнь – свет, а виртуальный мир – тьма? И все-таки забавно, насколько люди зависимы от мобильников. Даже преступники. Если у человека нет мобильного, если он не «в контакте», это само по себе подозрительно, словно говорит о злом умысле.

– Сид приближался к местам или к людям, которые есть в нашем деле? – спросил Марк.

– Мы пока толком не знаем, чем он занимался, кроме того, что много перемещался с места на место. Вы и сами видите. Очень много. Отслеживать его жутко заморочно. Он занимался разведкой? Мы отметим все траектории, соотнесем со временем, которое он провел в каждой точке, чтобы понять, нет ли там вероятных целей или укрытий. Но это адская работа.

В разговор вмешался компьютерщик:

– Тут вот что интересно. Есть два случая, когда сигнал пропадал: вот… и вот. Здесь он был с перерывом в несколько дней, в первый раз в девяносто третьем департаменте, во второй – неподалеку от Руасси.

– Аэропорт? – спросила Людивина.

Цель, которую вполне могла выбрать для удара террористическая ячейка.

– Почти. Мы уточнили координаты, и нам удалось определить торговый центр «Аэровиль».

Еще одна вероятная цель.

– О чем конкретно говорит то, что сигнал пропадал? – настойчиво спросила Людивина. – Он отключал телефон?

– Да. Оба раза мы теряем сигнал примерно на час.

– Возможно, у него просто сел телефон.

– Конечно. Но мы обязаны убедиться, что он не отключал его намеренно, чтобы не светиться.

– Откуда вы знаете, что он оставался в этих местах, а не уходил за этот час куда-то еще?

– По фотографиям.

Компьютерщик постучал по клавишам, и на экране появились четыре видеозаписи.

– Мы вычислили радиус перемещений Аззелы, пока его телефон был отключен, – продолжил аналитик. – Команды на местах собрали записи с камер наблюдения. Это уличные камеры, камеры на банках, на магазинах и так далее. Мы изучили все записи за эти два часа, расширяя зону наблюдения по мере продвижения.

– Вы знаете, что он делал? Он попал на видео? – восхитилась Людивина.

– Увы. Вероятнее всего, он уходил туда, где нет камер, и маршрут разрабатывали заранее. Но в этой массе данных мы обнаружили совпадение. Сами знаете, мы тут совпадений не любим.

– Какое именно?

Компьютерщик загрузил ролики. Виды улиц, в основном плохо кадрированные, в низком разрешении: камеры должны хранить сотни часов записей, а жесткие диски не способны вместить изображения хорошего качества, поскольку те занимают слишком много места.

– Вот!

На экране застыла небольшая серая легковушка. Во втором ролике, который включили рядом, появилась та же машина в другом месте, на выезде с парковки.

– Первая запись – зона, где мы в первый раз потеряли сигнал телефона Аззелы, в девяносто третьем департаменте. Вторая запись…

– Сделана через несколько дней, когда он ездил в Руасси, – догадалась Людивина. – Машина та же.

– Именно. И в ней не он.

– Насколько вероятно, что человек, не связанный с нашими террористами, дважды за несколько дней проедет рядом с Сидом Аззелой в двух разных местах?

– Такая вероятность существует, но она очень мала.

– Вы уже проверили, не следила ли за ним полиция. Вдруг это бригада по борьбе с наркотиками?

– Мы проверили – не следила.

Людивина потерла руки. Забавно, но Сид Аззела, не желая засветиться, сам же и привел их к тому, что они не должны были видеть.

– Когда этот человек выезжает с парковки, лицо видно? Или он прячется? Есть другие изображения?

– Нет, он очень осторожен, его нигде не видно.

– А хоть на одной записи виден номер машины? – спросила Людивина, внезапно засомневавшись. – Похоже, он не французский.

– Номер толком не разобрать, он заляпан грязью. Мы думаем, что нарочно. Но с помощью специальной программы мы увеличили картинку и слегка улучшили разрешение. Конечно, не как в кино, но хватило, чтобы с некоторой погрешностью прочесть номер. Для фрагментов, где ничего не видно, мы выбрали тридцать семь вариантов номера. Прошерстили их как следует и выявили тот самый.

– Чей он? – нетерпеливо спросил Марк.

– Итальянский прокат авто. Город Бари.

Это был НТ. Нулевой террорист. Лидер, идеолог. Это мог быть только он. Бари – порт на юге Италии, перевалочный пункт, торговый город. Идеальное место для того, чтобы незаметно высадиться с корабля, прибывшего из Турции, Египта или даже Ливии. В серой машине сидел руководитель террористической ячейки, дававший Сиду Аззеле последние инструкции.

– Великолепная работа, парни, – похвалил коллег Марк.

– Мы только проверяли, а впахивала команда Микаэля. Они не вылезали отсюда со вчерашнего утра.

– У вас там есть контакты с фликами? – спросила Людивина, которой уже не сиделось на месте.

– Уже связались. Знаете, мы частенько критикуем сотрудничество европейских спецслужб, но иногда все получается легко и быстро. Иногда. Сотрудника проката, который сдал эту машину, вызвали в тот же день, и он сразу ответил на наши вопросы. И нам отправили ксерокопию прав, предъявленных при аренде.

– А фото есть?

Людивина подозревала, что столь предусмотрительный и осторожный человек использовал фальшивые права, что имя ничего не даст, но вот фотография была заветным ключом к его личности. Им нужен был прорыв.

– Прокатчик попытался составить фоторобот, но он мало что помнит. Камера ничего толком не записала, наш преступник все время держится от нее в стороне или спиной.

– Хорошо, а что с копией прав?

– Это права женщины.

– НТ – женщина?

– Права выданы на имя девушки из Сербии. Мы их проверили – фальшивка. Но прокатчик сказал, что приходил мужик. Он смутно помнит, что клиент торопился, его жена искала потерянный чемодан, очень расстроилась и не смогла сразу подойти к ним. Договор аренды он все равно составил, но жена не появилась, а клиент так спешил и переживал, что прокатчик просто выдал ему ключи.

– Ах ты ж паскуда… – выдохнула Людивина, пряча лицо в ладонях.

– Он самый. Наш герой облапошил этого агента, разыграл карту женской истерики, мужской солидарности и вот это все. Молодец, что уж.

– Это он, точно, – подвела итог Людивина. – Таким пронырой может быть только НТ. То есть у нас ничего нет?

– О нем? Ни малейшей зацепки, кроме того, что описание в целом совпадает с нашим. Рост, телосложение. Прокатчик вроде бы помнит, что он был загорелым. То ли Средиземноморье, то ли Ближний Восток.

– Он оплатил аренду картой?

– Да, но счет зарубежный, в Сьерра-Леоне, изучить его будет непросто, а поскольку наш парень профессионал, владелец счета окажется фальшивым. Но мы все равно этим занимаемся. Стараемся ничего не упустить.

– А машина? Что с ней стало? – поинтересовался Марк.

– Ее вернули с неделю назад в прокат в аэропорту Шарль-де-Голль. Ключи бросили в ящик, договор оставили в машине, но не заполнили.

– Свидетели, камеры? Что там есть на месте?

– Там сейчас были шесть наших сотрудников, но, поскольку этот тип до сих пор не выдал себя, они вряд ли что-то найдут. Естественно, он вычистил всю машину, и к тому же ее после этого арендовали снова.

– Нужно проверить все такси в том районе. На чем-то он должен был уехать.

– Уже в процессе. Камеры общественного транспорта – тоже, только непонятно, кого искать: неприметных парней в кепках полно. И этот хитрец явно изменил внешность. Каждый раз он нас разводит.

– А что можно отследить, пока он ездил на прокатной машине?

– Жду сведений от агентства – все их машины оборудованы GPS-трекером.

– НТ его уничтожил, я даже не сомневаюсь.

– Проверим пункты оплаты дорог, – продолжил аналитик, – дорожные камеры и все прочее, но это бесконечный ад, придется начинать наобум, так что будет долго. Очень долго.

– Я подключу таможню, пусть проверят рамки эконалогов, – добавил компьютерщик.

Марк повернулся к Людивине и пояснил:

– Помнишь рамки для сбора эконалогов, которые установили на некоторых трассах?

– С которыми ничего не вышло? Водители вышли на протесты и правительство отказалось от этой идеи? И они теперь не используются?

– Они должны были фотографировать номера грузовиков, чтобы рассчитывать маршрут и размер налога. Ты не задумывалась о том, почему эти рамки до сих пор не разобрали?

– Неужели они нужны вам?

– В основном таможне. Они мониторят фуры с подозрительным грузом. Проверяют маршрут, присутствие на дороге. Таких рамок в стране порядка ста семидесяти, таможенники их слегка модифицировали под себя.

– Мы дадим им номер машины, – сказал компьютерщик, – и они проверят, не засекали ли ее рамки. Проверка автоматическая, это быстрее, чем просматривать тысячи часов видеозаписей.

– Когда они смогут прислать результаты? – спросила Людивина.

– Даже мы не можем творить чудеса в час ночи с воскресенья на понедельник. Но скоро.

Людивина провела рукой по волосам, закрыла глаза, откинулась на спинку кресла.

Они приближались к нему. Шаг за шагом.

Они дышали ему в спину. Не настолько же он неуловимый, в конце концов. Так не бывает. Один человек не может вечно противостоять всем службам страны.

Еще немного, и его возьмут, в этом она не сомневалась.

Еще немного времени.

Столь ценного для сотен, тысяч жизней.

60

Секрет успеха – в разделении. В разделении участников, в разделении мест.

У Джинна была база, шлюз, запасное убежище. Шлюз был ритуалом. Обязательным. Если приходилось выбираться из уединенного фермерского дома, он всегда проезжал через шлюз. Обычно эту роль играла парковка с двумя выездами. Он составил целый список таких парковок в местах, куда собирался ездить. Заезжал внутрь и тут же выезжал с другой стороны, а затем запоминал, какие машины выехали следом. Он следил, чтобы ни одна не поехала за ним дальше. Если бы он делал все по уму, в каждом шлюзе стояла бы вторая машина: так он мог бы запутать следы. Но не было времени незаметно купить несколько машин и расставить по всей округе – это риск, а он не хотел рисковать и довольствовался одним этим маневром. Его команда действовала по той же схеме. База и запасное убежище.

Срок приближался, и Джинн решил, что пришло время доставки.

Он ехал больше двух часов и свернул на узкую улочку в северном предместье Парижа, где была назначена встреча. Он приехал сюда в четвертый и последний раз. Ему не нравилось, что пришлось повторять встречу, тем более не нравился посредник, но выбора не оставалось. У него были средства и возможность изготовить бомбу, не привлекая к себе внимания. Его команда должна была исчезнуть, сойти с радаров, чтобы в любой момент перейти к действию. Снова разделение. У каждого своя роль.

И все же им надо было встретиться – для доставки. Больше никаких посредников, их и так уже было достаточно. На этот раз дело было слишком важным, он не мог доверить его никому. Кроме того, Джинн считал, что они ушли далеко вперед и их уже не поймают. Никто не знал, кто он и где скрывается его команда. На всякий случай он планировал удвоить бдительность и принять еще более серьезные меры предосторожности. Начинался последний этап его плана, пора было готовиться.

Джинн припарковал пикап метрах в двадцати от раздвижной двери старой автомастерской. Предстояло многое выгрузить, так что он подъехал поближе. Он знал, что в самой мастерской места нет, фургон туда не поместится.

Едва он приехал, навстречу вышли трое молодых людей: они были готовы.

В кузове пикапа, просевшем под тяжестью груза, плотно стояли штабеля картонных коробок. Все они были пронумерованы от руки, чтобы проще было пересчитать после разгрузки, а главное, ничего не забыть, все подписаны маркером: «Кухня», «Спальня», «Гостиная». Так груз не вызовет подозрения у случайных прохожих. Нет ничего обыденнее, чем молодые парни, переехавшие в другой дом.

Они молча взялись за дело и меньше чем за час все перетащили. Все вспотели: в каждой коробке лежало несколько килограммов взрывчатой смеси.

Абель опустил длинную раздвижную дверь, закрывая за собой вход.

– Теперь вся взрывчатка у вас. Я уже выдал вам детонаторы, – сказал Джинн. – Это та самая машина?

Часть гаража занимал белый фургон, рядом с ним блестела новенькая «БМВ».

– Да, – ответил Муса. – Жилеты и оборудование для дорожных работ уже внутри. Уложимся за четыре ходки.

– Абу Юсеф готов? – спросил Джинн.

– Марко? Он сделал все, что вы хотели. Мы восемь месяцев его обрабатывали, но теперь все отлично, он пахал как лошадь, показал, на что способен.

– Работодатели ему доверяют?

– Не то слово. Он с ними выпивал, чтоб они расслабились. Он им нравится, они его ни в чем не подозревают.

– Ориентиры?

– Я ж говорю, нормально все. Он все подготовил, дал инструкции, у нас есть оборудование, начинаем сегодня днем. У нас есть рабочая одежда, знаки, все для спектакля. Марко, то есть Абу Юсеф, выдал бланки приказов, если вдруг станут проверять, но это вряд ли. У мусоров есть дела поважнее, чем проверять дорожные работы. Фургон готов, в полу у него раздвигается люк. Нужно просто припарковаться над канализацией – мы знаем, какие открыты и как ехать. Спускаемся, встаем в цепь, расставляем заряды.

Джинн был доволен, как четко и подробно ребята знали план, но хотел снова услышать все детали и убедиться, что они ничего не забудут. В столь сложном деле важна каждая мелочь.

– Не забудьте поставить сверху коробки с зарядом и пропитать их аммиаком, – напомнил он. – Тогда собаки-ищейки не отличат взрывчатку от мусора из канализации.

– Да, мы помним. Потом сожжем фургон в поле подальше от Парижа, чтобы не оставлять следов. Мы все сделаем как надо. Остается только молить Аллаха, чтобы все получилось.

– Об этом не беспокойся. Французы слишком предсказуемы. Они сделают ровно то, чего мы от них ждем. Вы дали Абу Юсефу оружие, чтобы он мог поступить как должно, если его выследят?

– Да, мы все сделали. Живым его не возьмут.

– А вы сами?

– У нас все есть. Ахмед встречался со своим поставщиком, забрал оружие и патроны, их привезли с Балкан, канал налаженный, товар хороший.

– Когда вас проверяли?

– Полгода назад, как мы и планировали.

– Хорошо. Если бы тогда за вами установили слежку, вас бы сегодня здесь не было.

Абель поднял руку, словно на уроке:

– Мм… а мы точно попадем в рай? Мне казалось, Коран запрещает самоубийства…

– В Коране не говорится о самоубийстве, но хадисы говорят, когда умираешь во имя Аллаха и забираешь с собой куффар, то не совершаешь самоубийство, а становишься шахидом. Ты знаешь, что мучеников ждут в раю семьдесят две юные девы. «Никто из тех, кто войдет в Рай, не пожелает возвращаться в мир дольний, даже если предложат ему все, что есть на земле, никто, кроме шахида, ибо, увидев, какая честь ему была оказана, он захочет вернуться и быть убитым еще десять раз»[30]. Твоя жизнь – испытание, лишь смерть будет вечной великой наградой тем, кто ее заслужил. Зачем ждать и грешить, зачем рисковать попасть в ад, если можно открыть двери к вечному блаженству? Ты сделаешь это ради себя, ради уммы, ради братьев-мусульман, ради того, чтобы спасти наших детей от гнета западного мира, который есть творение шайтана, дьявола, ради процветания законов ислама, ради их соблюдения. Ты сделаешь это ради Господа. Неверные называют вас террористами, радикалами, но на самом деле вы избранные – вы осознали, что происходит в мире, и подчинились истинному закону, шариату. Вы стали моджахедами. Гордитесь этой честью, заслужите ее – идите до конца! Тогда вы выдержите испытание жизнью на земле, и Аллах одарит вас своей вечной милостью. Докажите, что если неверные любят жизнь, то мы любим смерть.

Казалось, Абеля успокоили эти слова. Он живо кивнул, но тут же задал новый вопрос:

– А… я хотел узнать… вы сами где будете? Когда мы отправимся в рай.

– Когда вы, воины Аллаха, посеете ужас в телах и душах неверных, я стану лучником, что вонзит стрелу прямо в сердце врага. А теперь, братья, преклоним колени во имя общего дела.

Муса охотно согласился. Абель словно в чем-то сомневался. Он несколько раз поджал губы.

– Думаете, у нас все получится? – наконец выпалил он.

Джинн одарил его своей змеиной улыбкой – льстивой, гипнотизирующей.

– Конечно, друг мой. У нас все получится, и куда лучше, чем у множества наших предшественников. Более того, мы откроем путь сотням последователей. Наше дело велико, мы обязаны действовать, чтобы его поддерживать. Было одиннадцатое сентября, теперь – мы. Образец, источник вдохновения, больше того – необходимость, которая подтолкнет толпы наших нерешительных братьев. Сложное, символичное деяние ободрит сотни «одиноких волков», как они сами себя называют, и их бесконечные удары посеют бесконечный ужас. За это нас будут прославлять до скончания веков.

Юноши обняли друг друга за плечи, вдохновленные словами и тоном Джинна. Он с улыбкой наблюдал за ними. Затем Муса указал на угол мастерской:

– Мы будем счастливы помолиться вместе с вами.

Джинн взглянул на часы. По его меркам он слишком задержался, но юноша настаивал, и он согласился. Они виделись в этом мире в последний раз, он мог позволить себе насладиться этим моментом. К тому же им следовало возблагодарить Бога за Его милосердие, пообещать Ему, что скоро все они будут рядом с Ним.

Они прославят Его имя, Его величие словами, начертанными кровью.

Его имя столь прекрасно, что для его прославления не хватит крови во всей стране.

61

Ночь издевалась над нею, норовила вырвать из рук тонкую нитку сна, чуть только Людивине удавалось ее ухватить. Нить скользила сквозь пальцы, и Людивина мысленно бежала и бежала вперед, пытаясь ее поймать.

Шли часы, и вот уже за окном медленно зашевелился рассвет. Окончилась бессонная ночь.

Черная ночь.

Под цвет мыслей.

– Не можешь заснуть? – прошептал Марк, лежавший с открытыми глазами.

– Прости, я слишком много верчусь?

Он сжал губы, словно показывая, что это не имеет значения.

– Не думаю, что я смогла бы делать твою работу, – тихо призналась она. – Это постоянное давление…

– К нему привыкаешь.

– Не знаю… Только я отвлекаюсь от работы, как чувствую вину. Словно бегу от самой себя… Если эти психи начнут действовать, если погибнут люди, я никогда себе не прощу.

– Ты за свою карьеру уже выслеживала уродов, и они убивали, пока ты их искала. Ты смирилась. Это не твоя вина, хотя ты всегда можешь упрекнуть себя в том, что не успела им помешать. Но ты их искала и сумела остановить. Я часто думаю о том, сколько жизней не спас. В такие минуты я пытаюсь представить, сколько жизней я все-таки спас. Это нелегко, но такова моя роль. Для защиты общества нужны люди вроде нас с тобой.

Людивина знала, что он прав. Она и сама считала себя Ночным Стражем, который хранит простых смертных от Зла, пока те живут обычной жизнью, даже не подозревая о том, что ходят по краю пропасти.

Она повернулась и уставилась в потолок.

– Мои психи мне нравятся больше, чем твои. Я их лучше понимаю.

– Террористы в большинстве случаев не психи, что еще страшнее. Маргиналы, неудачники, жертвы манипуляций, разочарованные, идейные – но не безумцы. Помимо отдельных терактов, у них есть штаб, есть план, общее видение, стратегия.

– Ты словно говоришь о войне.

– Через несколько десятков лет в учебниках по истории напишут, что третья мировая война началась 11 сентября 2001 года.

– Третья мировая война? Серьезно? Ты правда так думаешь?

– Она не похожа на прежние войны, но да. Военные действия идут в Ираке, Сирии, Мали, Сомали, Йемене… Плюс точечные атаки – во Франции, Бельгии, Англии, Испании, США, Ливии, Индонезии, Афганистане, Пакистане и так далее. Мы живем в условиях постоянной осады, и мы уже привыкли. Армия патрулирует наши улицы, вокзалы, охраняет школы. Как только мы решаем где-то собраться, нас обыскивают, и это кажется нормальным. Мы знаем, что в любой момент в любом месте может раздаться взрыв, мы думаем о терактах, когда едем в метро или в поезде, идем за покупками или на праздник. Поначалу страх сидел где-то глубоко внутри, но со временем мы к нему привыкли – как привыкают жители воюющей страны. Мы живем с ним. Человек удивительно легко привыкает. Мы живем так, как живут во время войны. Говорим так, как говорят во время войны. Даже террористы утверждают, что они лишь сопротивляются оккупации Запада…

– Да, но не третья же мировая…

– Сегодня наши враги – это «Исламское государство» в Ираке и Сирии, «Боко харам» в Центральной Африке, «Аш-Шабаб» в Африканском Роге, АКИМ в Магрибе. Есть еще «Талибан», о котором меньше говорят, но он постоянно действует в Афганистане и Пакистане, «Кавказский эмират» близ России, «Абу Сайяф» в Азии и так далее… Формируются небольшие исламские государства, сотни тысяч вооруженных мужчин и женщин по всему миру. В нашу коалицию, призванную им противостоять, входит порядка шестидесяти стран, которые воюют уже много лет, и этой войне не видно конца. Сначала «Вооруженная исламская группа», потом «Аль-Каида», теперь ИГИЛ, завтра кто-то еще: меняются лишь названия, идеология остается. Я вижу противостояние мирового масштаба, в котором с обеих сторон участвуют целые армии и от которого страдает гражданское население. Кто знает, к каким результатам оно приведет?

Людивина разглядывала пятно на потолке, слушая тихие слова своего партнера. Чем дольше она смотрела на пятно, тем больше оно расплывалось. В какой-то момент на белом потолке осталось только оно.

– Думаешь, они могут расширяться? – шепотом спросила она.

– Не знаю. Даже если удалось бы решить проблему на месте военным путем, а это непросто, нынешний конфликт объединяет тысячи джихадистов во всех уголках планеты. Даже если мы уничтожим ИГИЛ и их союзников, эти люди никуда не денутся. Некоторые выжившие вернутся в родные страны, обычно отсидев в тюрьме, а кто-то доберется тайком, – так вот, эти выжившие будут опасны для мирового сообщества. Они останутся экстремистами и продолжат свою подрывную деятельность. И я уверен в том, что возникнет целая сеть, база данных членов этой сети – вроде той, которую создал бен Ладен во время афганской войны, база данных боевиков-джихадистов со всех концов света. Она и породила «Аль-Каиду». Еще раз повторю: мы вряд ли сможем победить военным путем, а если вдруг сможем, проблемы отнюдь не исчезнут. Просто появится «Аль-Каида II» или ее аналог, возможно более сильный, модернизированный, который рассеется по планете и в любой момент ударит каким-то новым способом. И если мы ничего не предпримем, они так и продолжат планировать атаки на своих базах, вербовать новых людей с помощью отлаженной пропаганды и расширяться.

– Это никогда не кончится…

– Это точно продлится долго. И нам придется быть сильными. Поскольку, как следует из названия, цель терроризма – терроризировать, ужасать, разобщать, заставить нас реагировать нутром, руководствоваться страхом, а не разумом. Чем больше на нас нападают, тем настойчивее придется бороться с этим инстинктом. И тем будет сложнее. Именно этого они добиваются. Они хотят сбить нас с пути. Раздробить, сделать легкой добычей.

Людивина стиснула зубы. Она едва не разрыдалась от слабости и усталости. Травма от нападения обострила чувствительность к тревогам, внезапным, словно лавина. Голый мужчина, смерть, психологическое насилие – силы уходили на борьбу с этим, и теперь, в момент откровенности, навалились другие страхи, более актуальные.

Она вытерла щеки ладонью, но ком в горле остался. Нужно было его выплеснуть.

– Иногда я чувствую этот страх, о котором ты говоришь… я боюсь, что этот конфликт кардинально изменит наше общество. Двадцать первый век начинается с глобального кризиса – экономического, социального, демографического, миграционного, кризиса идентичности… под угрозой оказалась даже целостность нашей планеты. Я боюсь, что все эти страхи заставят нас наделать много глупостей. Если говорить только о терроризме, то какие страны меньше всего от него страдают? Диктатуры. Государства, где не утруждают себя поиском доказательств, где достаточно малейших сомнений, чтобы устранить угрозу, противника, где можно бросить в тюрьму или уничтожить любого, кто вызывает подозрения, где законы нужны не для того, чтобы защищать свободы граждан, а для защиты системы, где во имя безопасности допускаются любые виды слежки, любые методы. И сегодня, в столь тревожное время, как бы население демократических стран не решило, что перед лицом безжалостного противника нам следует стать жестче, избрать авторитарных глав государств, а те не побоятся заявить, что должны обеспечить безопасность любой ценой. Я не говорю, что это случится завтра, но в этом и состоит знаменитый принцип лягушки: если бросить ее в кипящую воду, она выскочит и спасется, но если опустить ее в холодную воду, которая станет постепенно нагреваться, то лягушка поймет, что вода кипит, когда будет уже поздно. Сейчас и крайние правые, и крайние левые получают невиданную поддержку, уровень их одобрения растет. Идеологический и экономический контекст этому способствует… Не все законы, направленные на слежку за населением, плохие, но важно контролировать их распространение, а вместе с этим и рост репрессивной повестки. Найти золотую середину, справедливую умеренность, и начать со страхов, из-за которых мы творим невесть что.

Марк посмотрел на нее. Она на одном дыхании выпалила все, что не давало ей покоя, – будто впервые за целую вечность нашла собеседника, которому могла излить душу. Все потрясения последних месяцев наконец-то оформились в слова, в конкретный страх. Все шлюзы открылись.

Он погладил ее по щеке. Она восприняла этот жест как приглашение отбросить тревоги и добавила:

– Мы должны вести себя как образованные люди, которые понимают расклад, сложности и тонкости происходящего и умеют рассуждать без страха. Думать обо всей стране, а не об отдельном человеке. Нужны деньги, нужно финансировать образование и социальную систему в целом. Но все усложняется, когда общество лежит в руинах и при этом нужно защищать страну. Сейчас решающий момент в истории наших демократий, ведь они могут рухнуть.

Марк не нашелся что ответить. В каждую эпоху, начиная с рождения цивилизаций, человечество переживало кровавые войны, трансформацию стран, менталитетов, людей. Разве можно надеяться на то, что этот век будет иным? Разве люди начали учиться на своих ошибках?

Оставалось лишь надеяться, что да и что человечество это докажет.

62

Кольцо сжималось.

Наконец-то.

Марк Таллек выступал на собрании в конференц-зале на втором этаже ПО. Напротив сидели Людивина и двое ее коллег, а также полковник Жиан, Магали, Франк, Бен и начальник отдела Меррик. Все благоговейно слушали Марка, а он водил шариковой ручкой по карте Франции на стене.

– Рамки эконалога засекли арендованную машину в нескольких местах после появления на территории Франции, потом еще трижды на одной и той же прямой, вот тут, на шоссе N2, между Тьё и Сен-Мар. Машина двигалась к департаменту Эна.

– И к Бельгии, – заметил Франк.

– Да, только у наших бельгийских коллег на эту машину ничего нет. К тому же ячейка действует в Париже, и мы думаем, что он не стал бы уезжать так далеко от зоны комфорта.

– GPS-маяк прокатной конторы ничего не дал? – осведомилась Людивина.

– Нет, как мы и предполагали, НТ его снял и переставил на другую машину.

– Он трижды проехал через эту рамку? – задала вопрос Магали.

– Да, прежде чем сменил машину. Все подсказывает, что его убежище где-то в том районе. В глуши.

Гильем скептически возразил:

– Это же деревня, там знают друг друга в лицо, нельзя остаться незамеченным…

– Поэтому остается два варианта. Первый: их разместил у себя неизвестный сообщник, и на этот случай мы ведем масштабный поиск по базам данных и проверяем радикалов из этого района. Второй: они прячутся на природе, в укромном месте. Это может быть хижина, ферма, заброшенный дом, даже вагончик для кемпинга, палатка в лесу, что-то такое.

– И часто они прячутся на природе? – забеспокоился Меррик.

– В последние дни перед атакой довольно часто. Они собираются вместе, психологически готовятся перед ударом.

Жандармы в тревоге переглянулись. Марк поднял руку, привлекая их внимание, и продолжил:

– Еще одна гипотеза: им нужна была настоящая база для тренировок и чтобы изготовить взрывчатку. Так что спросите по бригадам в этом районе, не поступало ли жалоб на странные выстрелы.

– В сельской местности, в сезон охоты? – саркастически заметил Франк.

– Именно. Фермеры легко отличат выстрел из карабина от выстрела из автоматического оружия. Заодно спросите про звуки взрывов. Они точно прячутся в глуши, подальше от всего.

Полковник Жиан кивнул.

– Мы, со своей стороны, работаем с поставками удобрений, – продолжил Марк. – Рецептов взрывчатки не так уж много, особенно с нуля. Нитраты и перекись водорода можно получить из моющих средств, гербицидов, дезинфицирующих средств. Или из удобрений. Спросите у коллег на местах, не было ли случаев кражи химикатов из супермаркетов, спецмагазинов, с заводов, из лабораторий, с садоводческих предприятий, из ветеринарных клиник и так далее. ГУВБ займется проверкой крупных магазинов в регионе. Если члены ячейки вели себя осторожно, они наверняка покупали вещества понемногу и мы их не обнаружим. Но лучше перепроверить. Еще мы для очистки совести проверим квитанции на доставку удобрений, то есть просмотрим тысячи заказов.

– У нас на это нет времени!.. – возмутилась Людивина.

– Выбора тоже нет. Так что я на вас рассчитываю.

Марк произнес это очень серьезно, и не было сомнений, что нужно действовать быстро.

Шли часы. Зловещий обратный отсчет, который, как казалось всем в ПО, мог завершиться в любую минуту.

Телефонные звонки, входящие сообщения по факсу, электронные письма с документами, которые нужно распечатать, зарегистрировать, расшифровать… всякий раз следователи непроизвольно косились в угол экрана, проверяя, много ли времени прошло.

Когда все случится? Сегодня? Этой ночью? Завтра? На этой неделе? Сколько будет раненых? Сколько погибших? Сколько оборванных жизней, убитых горем семей?

Следователи работали с тревогой в сердце, осознавая, что продвигаются к цели слишком медленно. На сколько их обошла ячейка? Знают ли ее члены о том, что ПО идет по их следу? Естественно, после нападения на здание ПО и самоубийства Сида Аззелы СМИ принялись вынюхивать сенсацию, искать связи, прикидывать, что за операцию ведут жандармы, предполагать, что была безуспешная попытка ликвидации. Парад фотокамер перед разбитым фасадом казармы рассосался лишь дней через десять.

Марк позвонил в конце дня и попросил Людивину включить громкую связь.

– Мы нашли третьего, – мрачно сообщил он. – Ахмед Менуи. Серьезное преступное прошлое. Все говорит о том, что он из фанатиков, которые находят в религии утешение, искупление ошибок прошлого, но верят с той же слепой решимостью, с той же яростью, с которой раньше вершили свои незаконные дела. Он был связан с незаконной торговлей оружием и за нее попал в тюрьму. Через него террористы вполне могли добыть автоматы и любое другое оружие.

– Как вы на него вышли? – поинтересовалась Людивина.

– Через единственный лаз, который они нам оставили: Сида Аззелу и его благословенный телефон. Мы сравнили его поездки и долгие остановки с данными, указанными в делах радикалов, о которых известно нашей службе. В частности, с их домашними и рабочими адресами, если кто-то из них работает. Сид трижды побывал в районе, где живет Ахмед Менуи. Мы отправили людей проверить, но Ахмед пропал пять дней назад. В прошлый четверг он не вышел на работу, никто не знает, где он, его телефон не подает признаков жизни.

– И что, за ним вы тоже не вели наблюдение? – разозлился Гильем. – На него заведено «дело S», у него километровая судимость, а он живет себе и в ус не дует?

– Мы полагали, что он одумался. У него появилась постоянная работа, подружка, он часто бывал на людях, курил, время от времени выпивал. Он больше не посещал подпольную мечеть. Да, задним числом понятно, что он обвел нас вокруг пальца, но, если бы мы следили за каждым салафитом, в том числе бывшим, понадобилась бы вся армия Франции, и этого…

Почувствовав, что обстановка накаляется, Людивина перебила Марка:

– Его подружка что-то знает?

– Мы ее задержали, но вряд ли. Он ее тоже обдурил – хотя, возможно, она нам зубы заговаривает. Но он точно не сказал ей, куда едет.

Вмешался Сеньон:

– А есть шанс, что волшебный телефон Сида приведет в их логово?

– Я бы сказал, он нулевой. Сид был самым неопытным, всего лишь посредником, они не стали бы так рисковать, у них все четко разделено. Мы вытянули из него все, что могли. А вы до чего докопались?

– Мы собираем сведения от коллег на местах, – ответила Людивина. – Сортируем в зависимости от полезности. Завтра с Сеньоном поедем туда и проверим самое интересное.

– Есть серьезные зацепки?

Тишина. Откровенность, надежда и, наконец, горькая правда.

– Вряд ли, – после паузы призналась Людивина. – Но ничего лучше у нас нет, так что все равно посмотрим.

И тут Гильем решился задать вопрос, которого все боялись:

– Они пропали пять дней назад – значит уже скоро?

Из динамика мобильного послышался треск. Марк тяжело вздохнул и ответил:

– Мы передали информацию в министерство, в стране только что объявили максимальный уровень террористической опасности. Это случится в любой момент.

В тот вечер Марк не приехал ночевать к Людивине, и она долго гнала от себя призрак сна, пока наконец изнеможение не победило.

Наутро, когда она в казарме готовилась к поездке в департаменты Эна, Уаза и Марна, на экране мобильного высветилось имя Марка.

Едва увидев его, она поняла, что это не личный разговор. Внутри словно что-то оборвалось, по телу побежали мурашки.

Она боялась того, что сейчас услышит. И с трудом заставила себя ответить.

Он скороговоркой бросил в трубку:

– Мы нашли убежище. Готовься, мы захватим тебя по пути, выезжаем на место.

63

Они мчались в черном минивэне, мигая фарами, чтобы водители освобождали дорогу, и окружающие машины чуть не вздрагивали, когда минивэн пролетал мимо.

Людивина говорила по телефону. Прижав трубку плечом к уху, она повернулась к Марку:

– Полковник спрашивает, нужно ли вызвать ГВНЖ?

– Не сегодня. ГОР[31] уже в пути, следом приедет ПСВР.

Сеньон, в последний момент попросивший взять его с собой, спросил:

– Как вы нашли убежище?

– Все перекопали. Но мы ни в чем не уверены. Мы попросили всех производителей удобрений, содержащих потенциальные компоненты для взрывчатки, прислать накладные на доставку любого объема в нашем районе за последние полгода. Квитанций было так много, что мы бы проверяли до конца жизни. Тогда возникла идея начать с поставок новым клиентам. Их было гораздо меньше. И все в районе сельхозугодий, вроде бы ничего подозрительного. Но из них три дома были сданы в аренду недавно, а один из этих трех получил в общей сложности более тысячи двухсот пятидесяти килограммов от разных производителей. И декларацию в мэрию не подал. Это было всего три недели назад. Вроде брал для пшеницы. Мы навели справки и выяснили, что азотистые удобрения обычно вносят в почву в конце зимы, а не в начале декабря.

– Насколько вероятно, что это наши террористы?

– Я бы сказал… пятьдесят на пятьдесят. Совпадений и правда много. Но мы можем наткнуться на начинающего фермера, который не соблюдает правила и заранее запасается удобрениями. Хотя это нелогично, особенно для новичка, – в сельском хозяйстве не то чтобы огромные прибыли.

Последние километры тянулись дольше всего. Постоянное ощущение, что они действуют слишком медленно, упускают главное.

Безрадостная сельская равнина расстилала свои охряные поля и бледные луга – лишь облетевшие рощицы, рассыпанные то тут, то там, придавали унылому пейзажу немного глубины. Ферма, амбар, конюшня в конце грунтовки, и больше ничего. Когда вдали показался небольшой лес, минивэн притормозил, и Людивина заметила три похожих автомобиля в стороне от дороги, в подлеске. Рядом ходили люди в черной спецназовской форме, в черных балаклавах, с автоматами на плечах.

Один из спецназовцев подошел к ним и открыл боковую дверцу еще до того, как минивэн остановился.

– Отдельно стоящая ферма, – объявил он без вступления. – Вокруг широкое открытое пространство. Нас заметят за двести метров. Нужен вертолет прикрытия с тепловизором и рентген-камерой, чтобы заглянуть внутрь. Надо знать, чего ждать, иначе мы рискуем попасть в кораль О-Кей[32].

– Движение заметили? – спросил Марк.

– Ничего с тех пор, как мы приехали.

– Люди на ферме есть?

– Мы никого не видели.

Марк вылез из минивэна. Его поджидали коллеги из ГУВБ – высокий крепкий рыжеволосый Джей Би и Фарид, мужчина лет тридцати с пронзительным взглядом. Сеньон и Людивина последовали за ними.

– Нужно опросить соседей, жителей ближайшей деревни и окрестных ферм, – предложила Людивина. – Вдруг они знают, кто тут сейчас живет.

Из соседнего фургона выбралась невысокая полноватая брюнетка в роговых очках. В руках она держала три телефона.

– Это их убежище! Совершенно точно.

Марк подошел к ней:

– Рассказывай.

– Я только что говорила с девицей из агентства недвижимости. Она сдала ферму высокому красавчику, менеджеру музыкальной группы, он собирался здесь писать новый альбом в ближайшие полгода.

– Музыканты закупили две тонны удобрений? Да, они. Соседей не опрашиваем, времени нет. Я хочу знать, почему там тихо: они прячутся или их там нет? Во втором случае дело швах.

Начальник ГОР покачал головой:

– Я не отправлю своих парней в чистое поле на двести метров без поддержки и бронетехники.

Марк стиснул зубы в бессильной ярости.

– Если я вызову вертолет, а их там нет, но они заметят его на обратном пути, они сбегут, и нам конец.

– Тогда подождите хотя бы, пока нам привезут оборудование.

– Сколько на это уйдет времени?

– Два, от силы три часа.

Марк кивнул. Рисковать жизнями спецназовцев нельзя. Он повернулся к девушке с тремя телефонами:

– Татьяна, как его описала сотрудница агентства по недвижимости?

– Симпатичный брюнет, средиземноморский тип, стройный, лет сорок с лишним или пятьдесят, хорошо сохранившийся. Прекрасно говорит по-французски, но с акцентом, – правда, она не смогла определить, с каким именно. Я попыталась узнать подробности, особые приметы, но она ничего больше не сказала. Она общалась с ним по телефону и электронной почте, видела его всего раз, когда он подписал документы и получил ключи.

– Он не осматривал ферму, прежде чем снять?

– Кажется, нет, он был в «заграничном турне», попросил выслать детальные фотографии дома и обеспечить его музыкантам инкогнито. Девушка не особо распространялась, но я уверена, что он хорошо ей заплатил за молчание.

Людивина подошла к Марку:

– Так что же мы будем делать?

– Будем ждать, выбора нет.

Она шепотом выругалась.

Они подошли с юга, вверх по ручью, журчащему в крошечной канаве, залегли в мокрой траве и, передавая друг другу бинокль, принялись рассматривать дом и амбар. Никаких признаков жизни, нет даже дыма из трубы. Еще страннее то, что не видно ни одной машины, хотя, конечно, машину могли спрятать в амбаре.

Тем временем привезли оборудование для ГОР, подъехали ПСВР, несколько легковушек, грузовиков и целая армия специалистов в устрашающем обмундировании. Марк потребовал, чтобы они быстро спрятались в ближайшем лесу и на соседней ферме, но ни в коем случае не выходили на узкие проселочные дороги, где их сразу увидят. Он уже боялся, что о них знает вся округа и террористы тоже узнают, если все еще будут здесь болтаться. Людивина не разбиралась в иерархии сотрудников ГУВБ и в том, насколько они самостоятельны, но ей показалось, что операцией руководят Марк и девушка в очках.

Людивина увидела в бинокль почтовый фургон. Он подпрыгивал на ухабах дороги, ведущей к ферме.

Силы поддержки находились рядом и были готовы рвануть на помощь из ближайших укрытий в двух-трех сотнях метров.

Напряжение росло. Воздух стал разреженным, птицы умолкли. Все ушло на задний план, остался только желтый фургон на дороге.

Подъехав к импровизированной парковке у входа, он притормозил и остановился в слепой зоне, чтобы по нему было сложно попасть из окон. До сих пор все шло по плану.

Людивина нервничала. Она знала, что спецназовцы прекрасно натренированы, умеют действовать и выживать в куда более сложных ситуациях, но сердце колотилось в ожидании выстрелов.

Она увидела, как боковая дверца фургона со стороны, дальней от дома, открылась и оттуда высыпало восемь фигур в черном с оружием в руках. Все сгруппировались и спрятались за машиной.

Марк взял рацию и переключил канал.

– На дороге никого? – спросил он.

– Никого, мертвая тишина, – ответил чей-то голос.

Они не стали перекрывать дороги, чтобы лишний раз не напоминать о своем присутствии, но все пути в их сектор оставались под контролем, на случай если террористы решат вернуться.

Людивина увидела в бинокль, как спецназовцы, разбившись на группы по четыре человека, выбрались из укрытия, бесшумно двинулись к дому и заняли позиции по сторонам от входной двери. По бокам фермы дежурят четыре снайпера ПСВР. У нее не было рации, и Людивина знала лишь о том, что видела в бинокль.

Издалека спецназовцы напоминали современных ниндзя. С помощью маленьких зеркал на телескопических палках они заглядывали в окна. Переговаривались знаками. Вторая группа обогнула дом, чтобы тем же способом проверить остальные помещения, а первая группа тем временем детальнее обследовала входную дверь.

Прошла бесконечная минута.

– Приближается машина, – тявкнула рация Марка, – с севера. Остановить?

– Сколько внутри людей?

Тишина. Затем:

– Двое. Мужчина и женщина. Старики.

– Да, – приказал Марк. – Задержите их, пока мы тут закончим.

На ухе у Марка был закреплен наушник, от которого шел проводок к другой рации, лежавшей в кармане: так он в режиме реального времени следил за происходящим на ферме. Людивина кивком спросила его, что там происходит.

– Они считают, что дверь заминирована, – ответил он.

– Вот черт… – выдохнул Сеньон, лежавший в траве рядом с коллегой.

Людивина увидела в бинокль вторую группу спецназовцев: они двинулись к амбару, который тщательно осмотрели, держа на прицеле. Казалось, что каждый их шаг длится вечность. Людивина задалась вопросом, почему они не могут влезть в окно, хотя в глубине души и сама знала ответ. Она теряла терпение, устала бояться внезапной стрельбы снайперов, которых никто не мог заметить.

Спустя некоторое время вторая группа вернулась к первой у входной двери.

– Отправляйте саперов, – бросил Марк в воротник куртки.

На дороге показался бронированный грузовик. Быстро преодолев расстояние до фермы, он остановился рядом с почтовым фургоном. Два человека во взрывозащитных костюмах вылезли через заднюю дверь и подошли к дому.

В ужасе оттого, что она увидит, как ее коллеги взлетят на воздух, Людивина передала бинокль Сеньону. Его потряхивало от нетерпения.

– Не могу на это смотреть, – сказала она. – Скажешь, когда все закончится.

Она считала секунды. Прекратила, досчитав до ста двадцати.

Справа, на краю глинистого поля, она разглядела двоих спецназовцев, которые прятались в траве за папоротником. Снайпер и наводчик. Они напоминали скульптурную композицию – незаметное расплывчатое пятно.

Способные нести смерть, оставаясь незамеченными.

Людивина выждала еще несколько минут.

– Они заходят, – вдруг бросил Сеньон.

Людивина вернулась на место и подняла голову, пытаясь что-нибудь разглядеть невооруженным глазом. Она увидела, как тени входят в дом. В горле пересохло.

Сейчас раздадутся выстрелы.

Непонятно, ждет она выстрелов или нет. Да, возможны потери, зато они перехватят одного или нескольких членов ячейки. Иначе все та же тишина и ноль уверенности.

Из дома вышли два сотрудника ГОР, один поднял руку и помахал в их сторону.

Марк выпрямился: он явно был разочарован.

– Пусто, – только и сказал он.

Людивина уже жалела о том, что вокруг так тихо.

64

Дом, безжизненный изнутри.

Все самое необходимое, никаких украшений, никаких признаков того, что здесь кто-то жил. Повсюду – и на кухне тоже – идеальная чистота. Безукоризненный порядок в спальне, кровать застелена так аккуратно, будто в ней никогда никто не спал. Людивина считала, что дом часто отражает сущность его обитателя. В данном случае так и было. В этом доме жил призрак.

Людивина, Марк, Сеньон, Джей Би и Фарид осматривали помещения. Сотрудники ГОР стояли на посту снаружи, а окрестности оставались под наблюдением на случай, если кто-то из террористов сюда вернется.

– Тут всего одна спальня, – отметила Людивина.

– Остальные могли спать в гостиной, – предположил Фарид.

Все казалось застывшим во времени. Людивина с трудом могла представить, что тут действительно жил человек, не говоря о целой группе.

– А если это приманка? – вдруг осенило ее. – Наживка, которую они нам кинули, чтобы мы потратили время впустую?

– Не стоит преувеличивать, – ответил Марк. – Они очень осторожны, прекрасно организованы, но это не значит, что они способны предугадать каждый наш шаг. У них были задачи поважнее.

– Взрывчатка на двери предназначалась для подрыва дома, – вмешался Джей Би. – Они не стали бы тратить ее впустую.

– Вы ведь ее не уничтожили? – забеспокоился Сеньон.

– Нет. Риск для саперов, к тому же по бомбе можно понять, как именно ее сделали. У групп бывают характерные методы изготовления детонаторов. И есть надежда обнаружить отпечатки пальцев или следы ДНК.

– Вы их не найдете, – возразила Людивина, успев осмотреть дом. – Этот тип безупречен. Он не оставил ни следа. В мусорном ведре ни единой бумажки, туалет пахнет хлоркой. Держу пари, он даже не спал на здешних простынях, чтобы не оставить волосков или частичек кожи. У него наверняка был спальный мешок и коврик. И он никогда не снимал перчаток.

– Ну не настолько все-таки, – пробормотал Фарид.

Людивина указала на пульт от старого телевизора:

– Вокруг пульта слой пыли. И так с каждым предметом в доме. Он ничего здесь не трогал, ну или почти ничего. Этот дом был для него раковиной, прикрытием, пока он готовил взрывчатку из удобрений. Здесь точно жил НТ, и он сюда точно не вернется.

– То есть это даже не убежище всей ячейки, – разочарованно протянул Сеньон.

– Получается, этот человек – подрывник, – подытожил Марк. – Не знаю, где его обучали, но он не любитель. Иностранец, знает все методы маскировки, у него была сеть сообщников, позволившая создать ячейку, он безупречно врет, может притвориться добродушным, умеет располагать к себе людей, обладает финансами и знает, как изготовить взрывчатку и детонаторы. Спецслужбы. Но чьи? Иракские? Сирийские? Алжирские? Черт, да мы о нем вообще ничего не знаем!

– Все еще хуже, – добавила Татьяна, входя в дом. Очки в роговой оправе она держала в руке. – В амбаре полно поилок с остатками смеси… Это жуть какая-то. Воняет топливом, повсюду разбросаны пустые мешки от полусотни килограммов аммиачной селитры. Он изготовил не меньше двух тонн взрывчатки.

Марк провел рукой по лицу.

– Это много, да? – тревожно спросил Сеньон.

– Достаточно для того, чтобы взорвать целый квартал в Париже, – мрачно ответил Фарид.

У дома резко затормозили два седана. Из них высыпали люди в деловых костюмах. Начальство ГУВБ, кто же еще, подумала Людивина.

Марк подобрался и приказал Джей Би и Фариду:

– Пройдитесь по округе, соберите как можно больше сведений о том, кто здесь жил. Соседние фермы, местный продуктовый, отделение банка, ближайший халяльный магазин, а еще лучше – все халяльные магазины по пути в Париж. Опросите всех. Татьяна снова поговорит с девушкой из агентства по аренде недвижимости. Найдите о нем хоть что-то.

– ПО можно посадить на телефонную линию в этом районе, – предложила Людивина. – Проверим все звонки и сравним список с номерами, на которые мы вышли с начала расследования.

Марк кивнул.

Он был сух, резок. Авторитет и эффективность без намека на эмоции.

– Идем наружу, нет смысла загрязнять дом. Пришлите криминалистов, плевать на сохранение тайны. Пусть проверят каждый миллиметр. Если здесь остался хоть один отпечаток в трещине паркетной доски, я хочу его получить.

Жандармы и их коллеги остановились в мотеле у шоссе в десяти километрах от фермы. На парковке минивэны ГУВБ стояли среди фур. Двери комнат в конце коридора оставались открытыми, все переходили из номера в номер с телефоном около уха и блокнотом, обменивались обрывками информации, вносили ее в ноутбуки, сидя прямо на кроватях среди завернутых в пленку бутербродов для ужина.

Жандармерия отправила на ферму отряд ОНОВ для ночного наблюдения, просто на всякий случай. Никто всерьез не верил в то, что НТ вернется.

Обстановка в мотеле была рабочей, но мрачной. Настроение у всех было угнетенное. Казалось, что бы они ни сделали, все равно опоздают. НТ был слишком опытным. Он готовился загодя и не допустил ошибок – это сводило следователей с ума. Нельзя быть таким безупречным. Особенно учитывая непредсказуемость ситуации. Просто невозможно. Он словно какой-то сверхчеловек.

В течение дня Людивина и Сеньон собирали информацию. Ничего нового, помимо того, что они и так уже знали от девушки из агентства: обитатель фермы ездил на небольшой серой машине, скорее всего «пежо» – модель 207 или 208. Одна из самых распространенных во Франции. Про номер никто не мог сказать ничего конкретного.

Они держали связь с коллегами из ПО, но проверка телефонов пока не дала результатов.

Людивина заснула в половине первого ночи под стук клавиш ноутбука. Марк, сидя на кровати рядом с ней, все еще что-то писал.

На тонком матрасе спалось плохо; ночь была беспокойной. И слишком короткой.

Около пяти утра в дверь постучали, и Марк встал, чтобы открыть.

В проеме стояла осунувшаяся, растрепанная Татьяна с красными от усталости глазами. Она так и не сняла ботинки: явно еще не ложилась. Она предъявила Марку ноутбук. В коридоре мелькали тени. Все куда-то собирались.

– Ближайшая заправка, – сказала Татьяна, демонстрируя Марку снимок с камеры наблюдения. – Восемь дней назад. Вот серая машина, «Пежо-208», а вот наш террорист.

На экране показался высокий, худощавый мужчина в кепке, старающийся держаться спиной к камере.

– Ты уверена? – спросил Марк.

Все, что случится дальше, зависит от ответа Татьяны, вдруг поняла Людивина.

– Я провела там всю ночь, так что уже ни в чем не уверена. Но я проверила номер – он зарегистрирован на автомастерскую в районе Суассона, покупатель еще не оформил документы, а может, в систему внесли фальшивые данные, я пока не поняла. Я передала данные в Леваллуа, и мне только что перезвонила Доми. В понедельник утром в Сен-Дени водителю этой машины выписали штраф. У меня есть адрес.

Марк кивнул и повернулся к Людивине. Та уже успела выбраться из постели.

– На этот раз нам понадобится ГВНЖ.

65

Страна постепенно просыпалась.

Загорался свет в окнах. Появлялись силуэты на тротуарах, многие торопились. Выезжали с парковок машины, вливались в поток на шоссе, а тот с каждой минутой делался плотнее.

Электрички, автобусы, трамваи наводняли улицы. Офисные здания освещались квадрат за квадратом в туманном тетрисе современных стеклянных фасадов. Каждый заступал на работу, становился крошечным винтиком в огромном механизме повседневности.

По улочке неподалеку от центра Сен-Дени прогуливались несколько мужчин и женщин. Пытаясь выглядеть как можно непринужденнее, они внимательно осматривали каждый угол, заходили в подъезды, аккуратно выбирали кого-то из прохожих и осторожно задавали вопросы о районе и его жителях, прежде всего о тех, кто поселился здесь недавно.

Марк, Джей Би, Фарид, Татьяна, Людивина и Сеньон собрались там же, где водителю автомобиля НТ был выписан штраф.

Фарид заговорил первым:

– Хозяйка булочной утверждает, что недавно в старой автомастерской, вон там, обосновалась группа молодых парней. Довольно замкнутых.

– И местный мне это подтвердил, – заметил Сеньон.

– И мне, – объявила Татьяна.

Марк повернулся к Людивине:

– Что с ГВНЖ?

– Едут по кольцевой.

– Поставь их у выездов из Парижа, пока мы не узнаем больше. Начнем сейчас же, дело срочное, мы должны понять, где террористы. Солнце встанет через полчаса, – возможно, они как раз молятся, если, конечно, они еще там. Джей Би, вызывай ГОР, мы заходим. Пусть ПСВР оцепит квартал.

Сотрудники группы оперативного реагирования ждали приказа в машинах, припаркованных в трех улицах от мастерской. ПСВР тоже предупредили – их машины стояли чуть дальше, чтобы не привлекать внимания.

Не прошло и четверти часа, как улицу перекрыли, в каждом подъезде стояло по полицейскому, а к железным воротам крошечного старого гаража, куда едва поместились бы две машины, двинулись с двух сторон колонны людей в черном.

В квартирах дома напротив, реквизированных в срочном порядке, заняли позиции снайперы, нацелив на серый домишко стволы и оптические прицелы.

Людивина, Марк и Сеньон, в тяжелых бронежилетах, двигались вдоль стен на почтительном расстоянии от одной из колонн. Джей Би и Фарид точно так же следовали за второй колонной.

На земле валялся навесной замок; цепь даже не обмотали вокруг столба, чтобы закрыть ворота, и она болталась. Оперативники дернули вверх раздвижную дверь и ворвались внутрь с криком:

– Полиция!

Лучи фонариков скрещивались в темноте мастерской, дула автоматов обследовали каждый угол. Быстрые шаги, взмахи рук, условные знаки пальцами, резкие броски вперед – и финальный крик, от которого все стихает, а напряжение резко падает:

– Пусто. Чисто. Выходим.

Марк, Людивина и Сеньон тут же вошли внутрь и обнаружили довольно заброшенное помещение. Верстаки почти пусты, лишь несколько инструментов беспорядочно валяются в компании оборудования покрупнее – шлифовальная машинка, болгарка… Гараж какое-то время не использовали по назначению, но недавно он явно ожил. У входа показались Джей Би и Фарид, Людивина их остановила:

– Не ходите здесь. – Она указала на длинный след от колес. – Все это может пригодиться.

На чердак, занимавший две трети от площади мастерской, вела приставная лестница. Людивина обнаружила наверху Марка: он кончиком пальца переворачивал брошенные в углу спальные мешки. Девушка сразу заметила пять молитвенных ковриков, разложенных рядом.

– Спальных мешков тоже пять? – спросила она.

– Да.

– Теперь мы хотя бы знаем, сколько их. Осталось идентифицировать всего двоих.

– Троих, – поправил Марк. – НТ тут не ночевал. Он параноик, он крайне осторожен, общался с ними только перед самой атакой. Пятеро парней, живших здесь, – это его ячейка. Абель, Муса, Ахмед и еще двое. НТ скрывался на ферме. Теперь он наверняка прячется в какой-нибудь дешевой гостинице неподалеку. Все случится очень и очень скоро…

– Нужно изучить следы шин на первом этаже, я могу срочно вызвать команду экспертов, – сообщила Людивина, вытаскивая телефон из кармана.

Едва она окончила разговор, как ее позвал Сеньон:

– Ты должна это увидеть!

Она обнаружила его внизу, на корточках перед грудой разбросанных инструментов. Он указал на механический пресс, стоящий на верстаке:

– Они недавно штамповали номерной знак, но не убрали матрицу с буквами и цифрами. Мы знаем номер их машины.

– Отлично! Я вызову Филиппа Николя, он привезет команду криминалистов и все здесь осмотрит.

– Наверху есть оружие?

– Нет.

– Черт. Значит, это не основное убежище.

– Но эту ночь они провели здесь. Там спальные мешки, упаковки от продуктов, пустые бутылки из-под воды.

– Если у таких ребят нет оружия, значит они взяли его с собой.

– Или у них специальный тайник, хотя я с трудом могу представить, что они не увешаны оружием на всякий случай…

От входа послышался голос Татьяны:

– Марк! Сюда, бегом!

У нее за спиной переминался с ноги на ногу старик с волосами настолько же белыми, насколько темной была его кожа. Одет он был в потрепанную куртку.

Марк скатился по лестнице вниз и бросился к выходу.

– Этот человек живет по соседству, – объяснила Татьяна. – Не могли бы вы повторить моему коллеге то, что рассказали мне?

Старик облизнул губы и заговорил с сильным акцентом:

– Жильцы уехали сегодня утром. Примерно за полчаса до вашего приезда. Я все видел в окно.

– Сколько их было?

– Кажется, пятеро.

– Они говорили, куда едут?

– Нет, но я бы все равно не услышал. Они были очень… сосредоточены. И спешили! Они не заперли дверь и вроде нервничали.

– Почему вы так думаете?

– Они выезжали так быстро, что помяли свою красивую машину.

Он развернулся и указал на угол соседнего дома, на калитку. На земле валялись осколки стекла. Марк щелкнул пальцами, требуя, чтобы их скорее собрали.

– Вы не могли бы описать машину? – настойчиво попросил он.

– Большая такая, красивая.

Спустя минуту офицеры ГУВБ уже знали, что из гаража выехал черный внедорожник, вроде немецкий, но это не точно.

Татьяна ушла вместе со стариком, и Марк повернулся к Людивине:

– Черт, всего каких-то полчаса.

– Они выехали вместе, не оставив личных вещей, – подвела итог девушка. – Я немедленно объявлю в розыск их номер. Может, это очередная ловушка, но вряд ли. Они нервничали, а их уровень подготовки сильно недотягивает до уровня НТ. Может, это наш шанс.

Марк покачал головой:

– У меня плохое предчувствие. Очень плохое. Все случится сегодня, Людивина.

Его темные глаза скользнули по ее лицу.

– Они уехали ради этого, – убежденно повторил он. – Они нанесут удар.

66

Расследования в области терроризма связаны с огромными массивами данных: каждый день их собирают непосредственно на местах, чтобы можно было эффективно обрабатывать. Такое количество зацепок появляется в результате работы сотрудников ГУВБ, и в первую очередь благодаря цифровой бдительности – прослушиванию телефонов, слежке в интернете, – а также более или менее добровольным показаниям обеспокоенных семей, образовательных учреждений, полицейских и жандармов, соседей, осведомителей, имамов, у которых вызывают подозрения некоторые верующие, а порой и журналистов. И конечно же, благодаря анонимным звонкам и письмам. Трудность состоит не в поиске данных, а в наличии сотрудников и ресурсов, чтобы все это изучить или хотя бы определить приоритеты.

А вот в конкретном деле собрать точные сведения о нужных людях куда сложнее. Круговая порука в неблагополучных пригородах, боязнь высказаться в рабочих кварталах, страх мести, намеренная ложь из сочувствия к подозреваемым или, реже, к их убеждениям: допросы не дают почти ничего, и человеческий фактор уходит на второй план, уступая место технологиям. В мире, который зависит от каналов связи и машин, сплелся со своим виртуальным двойником, технологии стали несравненным, вездесущим следователем, без которого никак.

Обнаруженные в гараже следы колес и осколки фары позволили быстро определить марку автомобиля. Проверка по базам данных производителей шин выявила, на какую модель их можно устанавливать. Радиус поворота и колесная база, рассчитанные по следам, вместе с анализом фрагментов фары – каждый производитель выпускает стекло с определенными параметрами – позволили сузить круг до «БМВ» модели X5. От страха, что не удастся предотвратить теракт, все службы работали как никогда быстро. На полный анализ потребовалось чуть больше часа. Весь этот час агенты на местах сходили с ума от беспокойства, терзались мыслью о том, что драгоценное время утекает.

Когда в мастерскую приехали криминалисты, Людивина потребовала, чтобы Филипп Николя выдал ей комбинезон: она хотела присутствовать. Она была на подхвате, ничего не трогала, но по крайней мере не чувствовала себя бесполезной. Выискивала мельчайшие предметы, помогала снимать отпечатки пальцев, передвигать тяжелые ящики. Под одним из таких грязных ящиков они и обнаружили билет на электричку. Медон – Париж, вокзал Монпарнас.

– Выглядит как новый, – заметил один из криминалистов.

– Покажите, – попросила Людивина, пока билет не убрали в прозрачный пакет.

Не касаясь билета, она принялась его изучать. Билет был прокомпостирован.

– Его использовали неделю назад.

Она тут же вышла из мастерской и, даже не сняв белого комбинезона, подозвала Марка:

– У нас есть кто-то из террористов, связанный с Медоном?

Марк задумался, затем повернулся к Татьяне. Та покачала головой:

– Нет.

Он не успел уточнить, с чем связан ее вопрос: в этот же миг затрещали все рации.

Как только жандармы определили номер машины, ее объявили в розыск со строгим предписанием – не предпринимать никаких действий.

Со временем к номеру добавилось описание марки и модели. Камеры наблюдения на Парижской кольцевой только что засекли эту машину.

Она ехала по внутренней стороне кольцевой мимо метро «Порт-де-Сен-Клу».

Людивина схватилась за телефон, чтобы предупредить бригаду ГВНЖ, дежурившую дальше по ходу движения, у Порт-Дофин. Все бросились к минивэнам.

Но в разгар суматохи Людивина вдруг остановилась, задумавшись.

– Марк! – окликнула она. – Можете забросить нас на вокзал в Медоне?

– Мы едем к «БМВ»!

– А мы нет.

Марк на секунду изумленно замер, затем указал на седан с тонированными стеклами:

– Попроси Ренана.

Захлопали двери, взвизгнули шины, включились мигалки, и две трети армады скрылись из виду.

Сеньон уселся в машину вместе с Людивиной и спросил:

– Почему мы не едем с ними?

– Зачем мы там? Все узнаем по телефону. А я хочу проверить кое-что, есть одна мысль.

– А точнее? Вдруг мы только время теряем.

– Пятеро подозреваемых выехали рано утром. Сейчас их засекли на юго-западе, при этом едут они в нашу сторону. Что они делали все это время?

Водитель резко тронулся. Сеньон ухватился за переднее кресло, где сидела Людивина.

– Откуда мне…

– А если они высаживали террористов по одному? Первого – непонятно где, но явно где-то далеко. Второго – в Медоне… Может, билет на поезд подтверждает, что они ездили туда на разведку?

– А ты не передергиваешь?

– Они сильно нервничают. Готовятся совершить теракт и умереть. При этом они не профессионалы. Даже если НТ ошивается поблизости, он не следит за ними днем и ночью, а сами они не слишком аккуратны. Да и к чему им это? Априори они уверены, что если мы и доберемся до мастерской, это случится уже после того, как они выполнят свой план. Им плевать, что они могут по неосмотрительности оставить следы. Наоборот, даже странно, что следов так мало. Их пятеро. Скорее всего, планируется пять взрывов одновременно, и «БМВ» сейчас развозит их по местам.

Сеньон закусил губу, не зная, что и думать.

– Пригородный вокзал недалеко от Парижа. Что мы будем делать в толпе пассажиров?

– Ничего, просто внимательно посмотрим по сторонам.

– Попроси ГВНЖ выслать подкрепление.

– У них и так достаточно дел с «БМВ». Если спецназовцы полезут в толпу, паника обеспечена. Эвакуировать вокзал из соображений безопасности тоже нет смысла – вдруг опасности нет? А если есть, террорист может взорвать себя или сбежать вместе с толпой, изменить цель, и мы останемся ни с чем. Может, я и передергиваю, как ты говоришь, но хочу во всем убедиться сама. Если мы что-то найдем, вызовем подмогу.

За окном проносились улицы. Водитель включил сирену, прокладывая дорогу через пробки.

Людивина пристегнулась и велела Сеньону:

– Застегни куртку, чтобы никто не заметил твой жилет, когда приедем на место. На всякий случай.

67

Двигатель тонированного «порше-кайен» мерно урчал, дорога становилась свободнее. В автомобиле, конфискованном жандармерией по делу о наркоторговле, а затем переданном ГВНЖ, ехали четверо спецназовцев в полном снаряжении.

Второй внедорожник той же модели ехал следом, за ним на некотором отдалении – три минивэна с людьми и оборудованием.

Они на приличном расстоянии ехали за целью, ожидая приказа.

Руководитель группы, сидящий во втором «порше», только что отчитался о ситуации и о ресурсах, которыми располагает спецназ. Теперь он ждал обратной связи.

В идеале нужно было вынудить террористов свернуть с кольцевой, направить их в оцепленный район, заранее эвакуировав жителей, и приступить к задержанию. Но времени на такой сценарий не было. Кольцевую решили не перекрывать, чтобы террористы не услышали объявлений по радио и не поняли, что их выследили. Все они ехали среди невинных людей, не подозревающих о том, что неподалеку со скоростью семьдесят километров в час мчится настоящий пороховой склад.

Вертолет держался в стороне, ожидая приказа, но на данный момент приближаться было нельзя.

Текущий сценарий был одним из худших: террористов окружало слишком много людей. Но выбора не было, и штаб ГВНЖ на всякий случай разработал собственный план. Безумный план. Соразмерный грозящей опасности.

В таких случаях решение принималось на верху иерархической пирамиды – в Елисейском дворце. Президент прервал официальный завтрак с представителями профсоюзов и присоединился к кризисному штабу, где ему передали всю информацию.

Часть советников предлагала выждать в надежде на то, что террористы сами выедут из людной зоны, и тогда задержать их будет куда проще и безопаснее. Другие, напротив, настаивали на том, что террористы рано или поздно заметят слежку и ГВНЖ лишится преимущества, связанного с эффектом внезапности. Хуже того, учитывая количество взрывчатки, можно считать, что внедорожник заминирован, и будет катастрофой, если его взорвут на кольцевой. Вокруг машины, мотоциклы, автобусы, в том числе и школьные, – в общем, кромешный ужас… Самые опытные военные подчеркивали, что важно остановить «БМВ» на кольцевой, на трассе, где относительно просто задержать преступников; если же они въедут в Париж, то предугадать маршрут и окружить их будет гораздо сложнее. Основная задача состояла в том, чтобы убрать как можно больше гражданских от точки перехвата, но это казалось невозможным на шестиполосном шоссе. Обстановка накалялась, президенту предлагали разные варианты, просчитывали риски, готовили заявления на случай успеха и провала операции; каждая служба хотела применить свой план вместо плана ГВНЖ и предлагала ответы на все возможные вопросы. Тем временем все задействованные подразделения с бьющимся сердцем готовились выступать по приказу.

Решение нужно было принять быстро. Каждая секунда была на счету.

Сидящий во втором «порше» руководитель группы спецназовцев выслушал указания начальства, кивнул и повернулся к подчиненным:

– Терять то минимальное преимущество, которое у нас есть, рискованно. Дан приказ атаковать. Они не должны въехать в Париж.

При этих словах человек за его спиной открыл ноутбук и спросил:

– Сколько у меня времени?

– Они запустили процедуру, у тебя меньше двух километров. Остается молиться, чтобы «БМВ» прямо сейчас не съехал с кольцевой.

Он хлопнул водителя по плечу, и тот рванул вперед.

– Поравняйся с ними. Но медленно, чтобы они ничего не заметили. Парни, готовьтесь.

68

Здание вокзала в Медоне представляло собой некое подобие ар-деко, смешанное с более современной невзрачной архитектурой, и было начисто лишено индивидуальности. Чего не скажешь о Людивине, которая решительным шагом двинулась внутрь. Сеньон неотступно следовал за ней.

Она заметила первую камеру наблюдения, хорошо видимую снаружи. Но прежде чем засесть в кабинете и начать просматривать долгие часы записей, она хотела прочувствовать атмосферу вокзала, обследовать его, особенно входы, понять, что могло заинтересовать преступника, собирающегося совершить теракт. Она ничего не знала о плане террористов. Почему Медон? Почему в сторону Монпарнаса? Она предполагала, что придется сесть в поезд и поискать главную мишень на линии. Может, ветка идет мимо полицейского участка? Или школы? Или храма?

Платформы находились внизу, примерно в десяти метрах. Двое жандармов спустились по лестницам на длинную центральную бетонную платформу, разделяющую четыре пути. Вот уже несколько месяцев, оказываясь на вокзале, Людивине приходилось делать над собой усилие, чтобы прогнать жуткие картины – воспоминания о первом крупном расследовании, которое она вела вместе с Сеньоном и их бывшим коллегой Алексисом.

Настоящий момент. Только здесь и сейчас.

От платформы рельсы охряным языком бежали к горизонту, постепенно исчезая вдали. Ухоженные частные дома, голые деревья, прохожие на улицах: все вокруг напоминало о том, что Медон – довольно зажиточный пригород. Может, как раз поэтому террористы его и выбрали? Хотели ударить по всем слоям общества? Людивина не была в этом уверена, она чуяла что-то еще. Что-то связанное с маршрутом поезда.

– Прокатимся на электричке? – спросил Сеньон. – Ближайшая через пять минут.

– Нет, пока подожди.

Она наблюдала. Рассеянная толпа служащих и студентов ждет поезда. Большая часть с мобильниками в руках, кто-то читает книгу, остальные тихо беседуют или смотрят в пространство.

Было холодно, солнце куталось в одеяло из серых облаков и почти не светило.

Что здесь привлекло ваше внимание? Что имеет для вас символическое значение?

Людивина медленно переводила взгляд с колонн на погасшие фонари, разглядывала провода над рельсами, снова смотрела на пассажиров, но ничего особенного не замечала. Вдали от вокзала пути поднимались, выходили на насыпь.

Почему именно Медон? Зачем уезжать так далеко от убежища? А потом ехать в Париж? В этом нет никакой логики…

Если только их цель не находится где-то рядом. Она вновь осмотрела насыпь и отметила, что из поезда должен открываться хороший вид на частные дома и многоэтажки, стоящие ниже уровня путей.

– Давай все же прокатимся на электричке.

– Уверена?

– Ты сядешь у окна справа, я – слева. Ищем все, что похоже на символическую цель. По пути наверняка есть виадуки или что-то подобное – хорошая мишень. Место должно быть совсем рядом, иначе они бы не вышли на этой станции.

– Да, но стрелять из поезда не так-то просто…

– Не нужно быть метким стрелком, чтобы выбросить из окна взрывчатку. Это непросто, но если высунуть руку и размахнуться, то все получится.

– Эх… Ладно, я сяду справа.

Они медленно пошли вдоль платформы, слушая, как гудят рельсы, – приближался поезд. В конце платформы толпа поредела, пассажиры подошли к краю.

Состав въехал на вокзал, колеса скрипели, как разогретые бритвенные лезвия. Холодный воздух наполнился запахом резины от тормозов.

На последней скамейке Людивина заметила одинокого человека: он не сводил напряженного взгляда с кабины машиниста.

Девушка как можно незаметнее нашарила руку Сеньона и сжала.

Это лицо она бы узнала из тысячи.

До сих пор он был просто фотографией в деле. Но сейчас Абель Фремон сидел всего в двадцати метрах от нее.

69

Спецназовцы молча сидели в тихом салоне «порше-кайен» и сосредоточенно наблюдали за своей целью. Цель ехала прямо перед ними по скоростной полосе.

Ведущий автомобиль принял все меры, чтобы перекрыть дорогу, если «БМВ» решит свернуть с кольцевой. Террористов нужно было удержать на шоссе. Впереди был участок чуть в низине, обрамленный толстыми стенами, а это лучше, чем фасады домов на случай шальной пули.

– Догони их и перестройся вправо, – велел шоферу руководитель. – Нам надо ехать параллельно.

Урчал мотор, готовый в любой миг набрать обороты, но водитель пока щадил педаль газа. Он слегка надавил на нее, машина скользнула вперед и поравнялась с «БМВ».

План заработал. Мобилизовались сотни полицейских, на расстоянии километра заблокировали выезды на кольцевую, чтобы освободить дорогу. Еще дальше полностью перекрыли другую сторону кольцевой, чтобы нельзя было проехать обратно. Комиссар Марк Таллек из ГУВБ подтвердил по рации, что его минивэны заняли позиции перед потоком и замедляют движение, чтобы отделить террористов от мирных. Нельзя было отогнать лишь автомобили, ехавшие перед «БМВ».

Оставалось правильно выбрать момент.

Как только они выедут на пустую часть кольцевой, террористы поймут, что их окружили, и начнут бой. Но действовать раньше, вне безопасной зоны, было нельзя. Все следовало скоординировать с точностью до секунды на участке длиной всего несколько сот метров.

За окнами мелькали дорожные знаки. Между «порше» и «БМВ» протискивались ни о чем не подозревающие мотоциклисты.

– Ну что? – бросил шеф группы программисту на заднем сиденье.

– Я еще не подцепил их блютуз.

– Давай скорее.

– Я стараюсь, но сигнал не доходит.

На съезде с кольца шеф заметил грузовик, якобы попавший в аварию и перегородивший всю полосу. По крайней мере, полиция не действует в открытую. Он скрестил пальцы в надежде на то, что террористы еще ни о чем не догадались.

Еще две минуты. Всего две минуты, молился он про себя.

Окна «порше» были тонированы дочерна, так что снаружи нельзя было рассмотреть пассажиров, но и обзору это мешало. Окна «БМВ» тоже были слегка тонированы, что затрудняло наблюдение.

– Они там двигаются, – сообщил водитель. – Не знаю, что именно делают, но двигаются.

– Может, заметили, что выезд перекрыт, а движение навстречу редеет? Циско, как там твой блютуз?

– Все не так просто, шеф, надо подъехать еще ближе.

Но ближе было нельзя, чтобы не привлекать внимания террористов. Машины ехали бок о бок, их разделяло не более полутора метров.

– Есть! Поймал! Готовьтесь!

Компания «БМВ» предоставила ГВНЖ все коды доступа, и теперь специальная программа проникла через блютуз в информационную систему автомобиля террористов.

– Я на месте, – сообщил Циско. – Но сигнал может пропасть в любой момент, действуем сейчас, или я ничего не гарантирую!

– Только когда окажемся в безопасной зоне! – скомандовал шеф.

Выбранный для операции участок следовал после туннеля, чтобы его не было видно издалека.

Все полагались на эффект неожиданности. Если террористы что-то заподозрят, они откроют огонь и устроят кровавую бойню. Первыми жертвами станут военные в соседней машине.

Ехавшие позади закамуфлированные минивэны ГВНЖ готовились рвануть вперед на штурм. За ними следовали все авто ГУВБ.

Движение по встречным полосам почти прекратилось.

– Они догадаются, что дело нечисто, – бросил водитель. – Не успеем доехать до зоны.

Стрелок, сидящий у него за спиной, за последние десять минут не произнес ни слова: вцепившись в свой НК-МР5, он целился в колеса «БМВ». Стекло с его стороны было модифицировано и падало вниз мгновенно, по нажатию кнопки. Это был единственный стрелок, непосредственно занятый в штурме: он открывал стрельбу. Но в случае контратаки он же становился первой мишенью для террористов.

Шеф группы увидел впереди туннель. Он натянул капюшон, чтобы спрятать лицо.

– Меньше трехсот метров, – предупредил он.

В зеркале заднего вида выстроились остальные машины, готовые к бою.

Встречные полосы почти опустели.

Если террористы взорвут бомбу, все в этой машине погибнут, подумал шеф, но тут же вернулся к расчету времени.

Полутьма, оранжевый свет. Они на месте.

– Прямо перед выездом отключай их, – велел он программисту. – Связь еще есть?

Сердце у него колотилось. Ответа пришлось ждать чересчур долго.

– Да есть или нет, ё-моё?

– Да-да, все норм, я там.

Впереди забрезжил серый дневной свет.

– Давай!

Одним щелчком программа отключила электронную и информационную систему «БМВ Х5».

Приборная панель почернела, двигатель заглох, работали только руль и педаль тормоза.

В тот же миг водитель «порше» рванул вправо, чтобы оказаться как можно дальше от «БМВ».

Позади минивэны перегородили все шоссе. За ними машины ГУВБ выстроились в линию и резко затормозили, парализовав движение.

Окно стрелка упало, НК-МР5 нацелился на правые колеса «БМВ».

Отрывистые очереди, треск пуль, лопнувшие шины, несколько вмятин на кузове.

Застигнутые врасплох, террористы не успели открыть огонь, как их внедорожник уже занесло. Он врезался в центральное ограждение, которое отбросило его на середину дороги.

«Порше-кайен», ехавший параллельно, мощно газанул, вырвался вперед за секунду до столкновения и нагнал своего двойника в паре десятков метров.

«БМВ» пронесло по асфальту и по инерции опрокинуло. Автомобиль перевернулся раз, другой, высек из мостовой сноп искр и упал на крышу среди битого стекла и обломков.

Оба «порше» затормозили в двадцати метрах впереди, минивэны – в тридцати метрах позади «БМВ», боковые дверцы открылись, спецназовцы высыпали наружу и укрылись за машинами или бронещитами.

Из «БМВ» высунулась рука, затем из окна вылез человек, второй выбрался через приоткрытую дверцу. Они что-то искали.

Посыпались призывы не двигаться. На террористов наставили десятки стволов.

Выведя из строя внедорожник террористов, оба «порше» отъехали к противошумовой стене, чтобы не оказаться на линии прицела коллег.

Один из террористов поднял автомат Калашникова, направил его на военных, и тут же оглушительная очередь подкосила его, бросила на спину. Второй террорист наставил на фургоны пистолет и успел дважды выстрелить, прежде чем колени его разорвало и он повалился на землю.

В салоне «БМВ» шевелилась тень: кто-то лез к багажнику.

Снова послышались приказы жандармов – немедленно сдаться, не двигаться.

Запах пороха, вонь бензина, растекавшегося по асфальту, напряжение – от всего этого невозможно было дышать.

Человек в «БМВ» по-арабски выкрикнул слова, прославлявшие Аллаха.

Взрыв извергнул сотни искр, полыхнул чудовищным огненным шаром, разорвал в клочья пассажиров «БМВ». Взрывной волной смело дорожные знаки, расшвыряло людей, выбило окна в машинах. Прямо к небу поплыл черный гриб дыма.

Черный гриб ненависти.

70

Абель Фремон закрыл глаза. Он что-то шептал себе под нос.

Он что, молится? – подумала Людивина.

Сеньон готовился запрыгнуть в стоящий перед ними поезд, если нужно, и поднять тревогу.

Абель вытащил из кармана телефон и бегло взглянул на экран – похоже, проверил, который час.

Он ждет условленного момента. Наверняка их атака скоординирована. Все ударят одновременно.

Абель больше не смотрел на поезд, он изучал свои ботинки.

Людивина жестом велела Сеньону вернуться на платформу. Сейчас ничего не будет. Он ждет другого поезда.

Когда поезд тронулся, жандармы, чтобы не привлекать внимания, отошли подальше и сели на скамейку.

Людивина хорошо понимала, что лучше дождаться оперативников, которые займутся Абелем. Но если он попытается подойти к поезду и захочет сесть, она возьмет его на мушку. Затем она вспомнила, что на нем может быть пояс смертника.

– Возвращайся на вокзал, – тихо сказала она Сеньону. – По пути позвони Жиану и Марку, пусть срочно вышлют подкрепление. Перекрой доступ на платформы, затем останови движение поездов. Главное – никаких объявлений! Нужно задержать его здесь, но так, чтобы он ничего не заподозрил.

– Я не оставлю тебя с ним одну.

– Выбора нет! Нужно обеспечить безопасность пассажиров, нельзя никого сюда пускать!

Сеньон сжал кулаки.

В тот же миг у обоих зазвонили телефоны.

– Операция здесь завершена, – сообщил Марк Людивине, – мы нейтрализовали по крайней мере троих. Еще двое где-то болтаются, нужно отыскать их, пока они не…

– Абель Фремон сидит в пятнадцати метрах от меня на вокзале в Медоне.

Марк ответил после долгой паузы:

– Если у него при себе смартфон, он все быстро поймет, СМИ уже лезут к нам со всех сторон. Мы едем, но он не должен уйти, слышишь? Ни в коем случае.

– Я знаю.

– Держитесь.

Ни в коем случае. Слова Марка отдавались эхом в голове Людивины.

Сеньон тоже повесил трубку. Гильем рассказал ему обо всем.

– Я перекрою все подходы, – бросил Сеньон и зашагал прочь как можно быстрее, но так, чтобы не вызывать подозрений. Людивина взглянула на Абеля Фремона, одиноко сидевшего на скамейке.

Тот беспокойно вертел в руках небольшой металлический предмет.

Детонатор?

Он не станет подрывать себя прямо здесь, когда вокруг никого нет, это бессмысленно. Интересно, почему он не ждет в середине платформы, там, где наверняка больше потенциальных жертв?

И тут Людивина догадалась, что за предмет он вертит в руках. Ключ от дверей в поезде. Он что, собирается открыть их во время поездки? Чтобы легче было размахнуться и бросить бомбу в цель? Это рискованный план, вокруг будут другие пассажиры, они могут помешать, а то и вытолкнуть на рельсы! Даже в первом вагоне он все равно не будет оди…

Людивина закрыла рот рукой: она все поняла.

Нет, на нем, скорее всего, нет пояса смертника. Он не понадобится. Бомба – это сам поезд.

Он сядет в первый вагон, чтобы открыть своим ключом дверь в кабину машиниста. Он убьет машиниста и сам будет управлять поездом…

Людивина представила, какой ущерб может нанести электричка, на полной скорости врезавшаяся в здание вокзала Монпарнас… Кровавая бойня. Кошмар. Все пассажиры, все, кто окажется в зале, будут раздавлены, изорваны в клочья…

Этот человек ни за что не должен сесть в поезд. Если ему удастся запереться в кабине машиниста, Людивина вряд ли сумеет его остановить – хотя она и вооружена.

Ему нельзя даже приближаться к следующему поезду. Нельзя допустить и малейшего риска, что он уйдет.

Ни в коем случае.

Сколько времени понадобится оперативной группе ГВНЖ, ПСВР или даже БПР[33], чтобы добраться сюда? Двадцать минут, полчаса?

Людивина повернулась к табло и с ужасом обнаружила, что следующий поезд прибудет меньше чем через десять минут. Сеньон сделает все, чтобы поезд не въехал на вокзал, чтобы десятки, даже сотни невинных людей были в безопасности.

Абель все поймет. Это точно.

Людивина осмотрела ближайшие платформы. Человек двадцать. Слишком много.

С того места, где сидел Абель Фремон, можно стрелять даже по прохожим на улице.

Он не должен понять, что его раскрыли. Людивина должна нейтрализовать его раньше.

Она инстинктивно поднесла руку к кобуре.

Сеньон успел только подняться в здание вокзала. Он наверняка увел за собой всех пассажиров, которых смог предупредить, не привлекая внимания.

На вокзале оставалось слишком много людей.

Никто, даже сам Абель Фремон, не понимал, что сейчас произойдет.

Он читает молитву.

Людивина знала, что и Сеньон, и железнодорожники сделают все, что нужно: на экране появится объявление о том, что поезд задерживается на десять минут, это объяснит, почему электричка отсутствует, позволит выиграть время. Но как эвакуировать всех пассажиров?

Абель снова взглянул на экран телефона.

Их стратегия не позволит продержаться до прибытия специалистов. Если Абель прочтет новости в смартфоне, если получит сообщение о том, что его подельники не сумели воплотить задуманное, ситуация может выйти из-под контроля. А ведь есть еще пятый террорист, он на свободе, он тоже может догадаться, что их план провалился, и позвонить Фремону.

Абель вытащил из кармана коробочку и проглотил ее содержимое. Людивина знала, что он делает. Она читала, что террористы чаще всего поступают так прямо перед атакой.

Коктейль из болеутоляющих. Он готовится. Он принял таблетки, чтобы действовать как можно дольше, даже если его ранят.

Людивина нервно раскачивала ногой, не в силах успокоиться.

Вдруг Абель встал.

У девушки сильно забилось сердце.

Он помедлил и направился к ней, в сторону вокзала.

Почему он меняет позицию? О чем-то узнал от сообщников?

Если он пройдет мимо Людивины, то окажется ближе к пассажирам, ожидающим поезда. Она не может этого допустить. Слишком опасно. Он может взять заложников, может ранить невинных людей, если вдруг у него граната…

Ни в коем случае.

Надо что-то делать. Нужно принять решение.

Может, он просто решил купить воды, сходить в туалет…

Решайся! Если он пройдет мимо, все пассажиры окажутся в его власти!

Людивина одним движением распахнула куртку, выхватила пистолет, прицелилась:

– Жандармерия! Абель Фремон, не двигайтесь!

Молодой человек замер от изумления, держа руки в карманах.

– Выньте руки из карманов и медленно поднимите их над головой. Выполняйте! – рявкнула Людивина.

Потухший взгляд юноши словно загорелся: краткая вспышка где-то в глубине черепа будто соединила его с внешним миром. Все синапсы электризовались. Он пытался понять.

– Быстро! – настаивала Людивина; за ее спиной слышались крики: люди в панике отбегали подальше.

– Как вы догадались? – спокойно спросил Абель.

Если на нем пояс смертника, то он стоит ко мне слишком близко… Может, он сейчас его подорвет!

Людивина пыталась овладеть собой. Стрелять нельзя ни в коем случае. Если она его убьет, но при нем ничего не обнаружат, у нее не будет оправданий. Если она промахнется или если он не погибнет сразу, то может выстрелить в ответ, подорвать свой пояс… Хуже того, ее пуля может попасть во взрывчатку.

Выиграй время. Сними напряжение.

– Мы нашли билет на поезд у вас в мастерской, – ответила она уже спокойно, но все так же сурово. – Теперь вынь руки.

Абель пожал плечами, и Людивина чуть не нажала на спусковой крючок, но в последний миг остановилась.

– При мне нет бомбы, – с обескураживающей прямотой заявил он.

Он может врать!

– Ты собирался врезаться на поезде в здание вокзала Монпарнас?

Абель нахмурился:

– Вы и об этом знаете?

– Мы знаем обо всем, – заявила она. – У вас не было ни единого шанса. Теперь все кончено. Оставь свои мечты о смерти и сдавайся. В этом мире есть будущее для всех, даже для тебя.

Абель медленно покачал головой. Глаза его запылали отвращением и ненавистью.

– Мое будущее решает Аллах, а не вы.

– Ты хочешь умереть прямо сейчас? Не успев ничего сделать в жизни?

– Я солдат Аллаха, в этом моя жизнь. Я защищаю свою религию от угнетателей вроде вас, от куффар, которые заслуживают смерти. Нет никаких законов, кроме закона Аллаха.

Прекрасно, он отвечает, продолжай, удерживай его внимание…

– Если я пристрелю тебя здесь, ты никому и ничему не послужишь. Хочешь, чтобы после смерти тебя считали неудачником и здесь, и на небесах?

– Я стану для своих братьев символом борьбы! Что вы думаете? Что после нас все закончится? Это только начало, слышите? Только начало!

– «Исламское государство» постепенно ликвидируется в Ираке и в Сирии. Нет, Абель, это конец.

Поддержать диалог. Выиграть время.

Для этого она и перешла на «ты». Чтобы сблизиться.

– Вы ничего не поняли! Мы создадим Халифат на новом месте! Здесь мы заберем себе то, что вы украли у нас там. Братья всегда будут продолжать борьбу. Они запустят по интернету информацию, и тогда мусульмане во Франции и других странах поймут, что так называемая родина хочет превратить их в баранов-атеистов, которыми легко управлять, хотя есть лишь один путь – путь Аллаха! Шариат для всех!

Абель вспотел. Одной рукой он жестикулировал, другая ерзала в кармане пальто. Эта рука не давала покоя Людивине. В чем дело, он просто нервничает? Или что-то замышляет?

Людивина старалась выровнять дыхание, чтобы не сорваться. Чтобы не выстрелить.

– Братья призовут к восстанию разъяренные окраины, – убежденно продолжал Абель, – и начнется гражданская война! Таков план ИГИЛ! Да будет хаос и ненависть! Пусть французы перегрызутся. Пусть из-за страха к власти придут ультраправые! Пусть еще больше стигматизируют мусульман. И мусульмане почувствуют такую ненависть к себе, что им останется только взяться за оружие! Всем! И тогда они вернутся на истинный путь Аллаха, станут моджахедами! Всю Европу охватит война! Тогда в мире восторжествует ислам! Вот как все будет! Говорю вам, это только начало! Да, ИГИЛ отступает там, но мы воцаримся здесь!

Ненависть и религиозное возбуждение овладели им. Отлично отрепетированная тирада, чьи-то слова, врезавшиеся в душу, – он словно успокаивал себя, пытался придать смысл своим безумным поступкам.

Что он делает второй рукой?

Людивина чувствовала, что ее охватывает паника. Указательный палец все сильнее нажимал на спуск, и она успела это заметить в последний момент, едва не выстрелив. Может, снова велеть ему вытащить руку из этого проклятого кармана?

Нет, нельзя терять связь. Контролируй его словами, черт подери!

Нужно было снова овладеть ситуацией.

– Ислам – одна из величайших мировых религий. Столь древняя религия, пленившая столько душ, не может призывать к войне.

Это была сюрреалистическая дискуссия: смерть грозила в любую секунду, любой из них мог погибнуть.

– Да что вы знаете об исламе?

– То, чему меня каждый день учит великое множество мусульман: уважение, терпимость, любовь. Знаешь, что такое дислексия? Это когда человек не может правильно читать, переставляет буквы в словах. Ты и твои друзья – дислексики от религии. Вы неправильно понимаете смысл прочитанного, думаете, что поступаете верно, а на самом деле восприятие сбивает вас с пути.

Абель покачал головой, отвергая ее слова, но Людивина настойчиво продолжала:

– Дислексия – это недуг, но с ним можно жить, его можно вылечить. Ты тоже можешь встать на путь выздоровления. Ислам существует, и твоя вера глубока, но ты ее неверно понял, ты перевернул некоторые значения. Обещаю, ты сможешь найти выход.

– Хватит говорить со мной об исламе, ты его запачкаешь!

Он вдруг так резко дернулся, не вынимая руки, что Людивина вновь едва не спустила курок. Она так больше не могла. Сердце колотилось в висках.

– Мы можем тебе помочь…

– Замолчи!

– Абель…

– Закрой рот!

Поняв, что он впадает в истерику, Людивина повысила голос, стараясь не потерять контроль над собой:

– Ладно. А теперь подними руки и встань на колени!

– Я всю жизнь стоял на коленях и ничего за это не получал, ни благодарности, ни уважения. Лучше умереть, чем встать на колени перед неверующей бабой из полиции! Сдохни!

Он выдернул руку из кармана. Все длилось не больше секунды. Людивина успела заметить, как поездной ключ летит на платформу… Пальцы Абеля сжимали револьвер, направленный прямо на нее.

Людивина не дала себе убить его, установила с ним контакт. Но теперь, когда она заметила в его руках оружие, было слишком поздно.

Абель Фремон первым спустил курок.

По платформам громким эхом раскатились два выстрела.

В щеке Абеля открылась красная дыра, задняя часть черепа разлетелась, выбросив гейзер крови и мозгового вещества.

На другой платформе стоял Сеньон с дымящимся пистолетом в руках.

Людивина рухнула на колени.

Пуля попала ей прямо в сердце.

71

Людивина лишь успела понять, что все кончилось.

Удар в грудь был молниеносным. Пуля врезалась в сердце, ударная волна разлилась по телу, сломав несколько ребер, треснувших раньше, когда ее избивал голый мужчина.

Легкие разом выпустили весь воздух.

В тот же миг ей показалось, будто сердце остановилось.

Девушка отлетела назад, ударилась о столб, опрокинулась вперед, повалилась на колени и отключилась. Теряя сознание, она увидела, как платформа уплывает, а перед глазами маячат черные точки. Грохот взрывов отдавался в барабанных перепонках.

Людивина не могла дышать, грудь сдавило, она впилась пальцами в ребра, словно пытаясь выбраться из этого умирающего тела. Рот широко раскрылся, вбирая пустоту, а может, помогая душе вырваться наружу.

Но все же сердце билось, она его слышала. Не остановилось. Наверняка выкачивает всю кровь из тела; с каждым ударом тело холодеет, скользит в ледяные объятия смерти.

Сеньон перемахнул через пути, вспрыгнул на платформу рядом с Людивиной, перевернул ее лицом вверх. Его охватила паника. Он осмотрел тело, пытаясь понять, куда попала пуля, а поняв, побледнел.

– Держись, моя Лулу, держись!

Он дернул за ремни, поднял что-то тяжелое, стянул с Людивины свинцовую оболочку.

Хлынул воздух, ворвался в легкие, и она выгнулась, задыхаясь. Каждый вдох отдавался болью во всем теле, но она все же могла дышать. Сердце по-прежнему бешено колотилось. Она не чувствовала ни единой открытой раны, из которой бы вытекала ее теплая кровь.

Сеньон бросил пуленепробиваемый жилет, в который попала пуля, и обхватил ее лицо своими огромными ладонями. Он плакал и смеялся одновременно:

– Ах ты черт… Не может быть… Ты жива, жива… Я с тобой…

Она притянула его к себе и крепко сжала в объятиях.

72

Пятый террорист быстро понял, что план провалился: СМИ практически в прямом эфире без конца передавали новости с задымленной кольцевой, рассказывали о выстрелах на вокзале в ближайшем пригороде. В интернете, в соцсетях на все лады склоняли слово «терроризм» – леденящий душу тотем современной эпохи.

Террорист в панике убежал с вокзала в Мезон-Альфоре.

Фотографии троих известных полиции террористов разошлись по всем СМИ сразу после взрыва на кольцевой: один из них все еще скрывался от властей.

Не прошло и часа, как ГУВБ и ПО получили основные показания. Среди сотен звонков со всей Франции о том, что этих людей видели, несколько оказались правдивыми.

Следователи предположили, что план угона поезда был не один: в качестве мишени был выбран и другой вокзал, чтобы убить как можно больше людей. «БМВ» задержали на кольцевой по пути из Медона, и если учесть, сколько времени было у террористов, чтобы высадить двоих в разных местах, первый мог находиться только в восточном или южном пригороде Парижа.

Приоритет отдали показаниям, подтверждающим, что человек, очень похожий на Мусу Бакрани, убежал с вокзала в Мезон-Альфоре. Просмотрели записи с камер и быстро восстановили маршрут его движения.

Вопреки ожиданиям он снова пришел прямо в автомастерскую в Сен-Дени. Вероятно, решил, что кто-то из подельников сумел уйти от полиции, и вернулся обсудить новую стратегию. Никто из террористов не обладал благоразумием, умом и природной недоверчивостью их лидера, НТ. Удача наконец-то улыбнулась органам охраны порядка – ведь они заранее обнаружили это убежище. Если бы Муса Бакрани вернулся на свою первоначальную базу, которую так и не вычислили, он бы ускользнул…

Сотрудники ПСВР, дежурившие у мастерской, схватили Мусу Бакрани так неожиданно, что тот не успел вытащить пистолет. Его повезли в Леваллуа, в штаб-квартиру ГУВБ.

В порядке исключения Людивине, которая лечила сломанные ребра собственным методом – работой, – разрешили присутствовать при допросе. Допрос вел Марк. Бакрани поместили в маленькое помещение, где стоял только стол и два стула.

– Муса, назови имена своих друзей, которые сгорели в машине.

Высокий, крепкий парень замкнулся в себе в первую же минуту допроса, из него нельзя было вытянуть ни слова.

– Пойми, если я не узнаю хотя бы имена, их похоронят как собак, бросят в кучу неизвестных в общую могилу.

Эта мысль явно не понравилась выжившему террористу: он впервые посмотрел Марку в глаза. Марк воспользовался ситуацией и сгустил краски:

– Никто никогда не узнает, кем они были. Кем были эти мальчишки, отдавшие жизнь за Аллаха? Никем. Сам знаешь, как сейчас устроено: если никто не знает твоего имени, тебя будто и не было. Они погибли ни за что. Тупо проделать такую работу, а в результате оказаться в могиле с неверными, или даже с евреями, или…

– Не оскорбляйте их память, они встретили славную смерть, теперь они в раю.

– Только об этом никто не узнает – если, конечно, ты не заговоришь. Они хотели, чтобы о них узнал весь мир, чтобы все поняли, на что они были способны, – и что в итоге? Безымянные трупы. Назови имена, порадуй их хотя бы так, пусть о них скажут по телевизору, напишут в газетах. А родители похоронят их достойно, как мусульман, с именем на могиле.

Марк блефовал с самого начала. Он знал, что идентифицирует всех, когда завершится расследование, но хотел выиграть время, получить подтверждение. К тому же его беспокоил вполне конкретный вопрос, который он берег напоследок.

– Ладно, сыграем по-другому. Абель был на вокзале в Медоне. Ты – на вокзале в Мезон-Альфоре. В машине сидели еще трое. Кто именно? Там был Ахмед, а кто еще?

Муса явно был изумлен. Получается, ГУВБ знало их имена? Тогда зачем его допрашивают?

– Сам видишь, не все неверные такие уж идиоты, – заметил Марк.

Глаза Мусы забегали, словно он пытался что-то понять или уловить какой-то сигнал.

Марк решил, что пора перейти к сути:

– Кто из вас был подрывником? Отличная работа. «БМВ» набили под завязку, взорвался от первой же искры.

– Ахмед, – одними губами произнес Муса.

– Кто?

– Бомбу сделал Ахмед.

Марк не ожидал такого ответа. В этом был какой-то подвох.

– Как он ее сделал?

– Не знаю, вроде из удобрений.

– Где именно? В мастерской?

– Нет, у него было укромное место, но я не знаю где. У нас было правило – ни о чем друг другу не говорить.

Марк подозревал, что Ахмед Менуи снабжал ячейку оружием, которое добывал благодаря связям с преступным миром, но чтобы он же изготовил бомбу… Картинка складывалась, прослеживалась определенная логика, непонятно было одно: где террорист этому научился.

– Откуда он знал, как сделать бомбу? Этому в школе не учат.

– По обучалкам в интернете, нужно просто делать, как там.

Марк поджал губы. Он понимал, что изготовить бомбу по обучающим роликам возможно, хотя и рискованно. А риск террористов не остановит, учитывая их целеустремленность. Он решил проверить, насколько честен задержанный.

– Что вы хотели сделать в «БМВ»?

Муса помолчал. Он явно судорожно раздумывал. Наконец со вдохом признался:

– Изначально мы думали взорвать Елисейские Поля вечером тридцать первого декабря.

– До тридцать первого декабря еще почти месяц! Ты что, издеваешься?

– Нет-нет, реально! Мы уже достали грузовик, чтобы прикинуться дорожными рабочими и пролезть через люки в канализацию. А там положить заряды каждые сто метров, всего больше двух тонн. Собирались установить на этой неделе, пока перед праздниками не нагнали охраны. Мы дождались бы тридцать первого числа, а потом – бабах! Самая красивая улица в мире взлетает на воздух со всеми, кто считает себя выше других.

– Почему вы передумали?

– Мы испугались! Нас чуть не сцапали два раза. Там вечно толпы, мусора дергаются, если ты припарковался больше чем на десять минут. Я почуял, что дело тухлое, и мы отменили. Тут-то Ахмед предложил новый план: набить «БМВ» взрывчаткой и въехать на рождественскую ярмарку в начале Елисейских Полей.

– Вы собирались взорвать машину прямо там?

– Да.

– Почему сегодня?

– Ахмед боялся, что наш грузовик на Елисейских Полях уже запомнили, и мы не могли там светиться. А днем в среду, когда там туристы и дети, очень символично[34]. Бабах – и все тут. Потом мы добили бы из «калашей» всех, кто двигается, приехали бы флики, и мы бы подорвали себя. Ахмед хотел превратить ваши праздники в память о смерти.

– В «БМВ» была не вся взрывчатка. Где остальное?

Муса снова бросил на Марка изумленный взгляд. Снова задумался.

– В грузовике, который мы сожгли.

– Вы сожгли бомбу?

– В итоге нам понадобилось меньше, чем мы думали. И что нам было с ней делать? Две тонны взрывчатки не влезли в машину!

Муса давал признательные показания, так что Марк решил задать ему ключевой вопрос:

– Кто руководил группой?

– Ахмед.

– Уверен?

Две пары черных глаз, не моргая, смотрели друг на друга.

– Вы хотите ответов или еще больше вопросов?

– Почему он?

Муса пожал плечами:

– Потому что он, вот и все. У него бабки, пушки, он знал, как сделать бомбу, он был старше всех, у него было больше опыта, у него была харизма. Понятно?

Ахмед был НТ.

Марк начал видеть картину целиком. Абдельмалек Фиссум – идеолог; Лоран Брак – козел отпущения, для вербовки посредника, неизвестного ГУВБ, Сида Аззелы; Антони Бриссон – уборщик; и наконец, ячейка в составе Абеля Фремона, Мусы Бакрани, Ахмеда Менуи – лидера, нулевого террориста, с которого все началось, – и еще двоих неизвестных.

– Откуда ты знаешь Ахмеда? – поинтересовался Марк.

– Ниоткуда. Я увидел его в последний момент.

Получается, что людей для ячейки отбирал Фиссум.

– От кого он получал приказы?

– В смысле?

– Ахмед приказывал вам, а сам-то он кому подчинялся?

– Никому. Ахмед был особенным… Такие не подчиняются. Вы его не знаете. У него была тысяча жизней, сразу видно. Он все умел. Не знаю, откуда он взялся, он не рассказывал, но я уверен, что он погиб с улыбкой, да пребудет с ним мир и благословение Аллаха.

На этот раз Марк был вынужден с ним согласиться. Именно Ахмед отыскал в «БМВ» автомат и открыл огонь по сотрудникам ГВНЖ, прежде чем его застрелили.

– С ним в машине были еще двое, кто они?

– Почему вы спрашиваете у меня, если знаете все имена?

– Помоги мне все подтвердить, чтобы мы положили тела в правильные могилы.

Муса покачал головой. Он понял, что ГУВБ знает не все. Это был переломный момент. Марк больше ничего из него не вытянул и вышел в коридор, где у полуоткрытой двери ждала Людивина.

– Вот кого мы называем террористами, – устало сказал Марк.

– С ним сложно спорить. Вряд ли получится победить его идеологическую подготовку.

– Да, он верен своим убеждениям. Явно рассказал только то, что хотел. Мы ничего больше от него не добьемся. Даже не пытайся обсуждать с ним его веру.

– Возможно, со временем какой-нибудь имам склонит его к более умеренной позиции.

– Его представления о религии идут от сердца, он не станет даже слушать другую интерпретацию. Мы с ним – две разные цивилизации, которые сидят за столом переговоров и спорят, какое число видят – 6 или 9. Некоторые могут одуматься и признать, что это вопрос точки зрения, но он… он не из таких.

– Он довольно быстро признался, – заметила Людивина.

– Так часто бывает. Им хочется рассказать о фактах, раз уж о религии с нами не поговоришь. Ты не слишком разочарована?

– Из-за чего?

Марк кивнул на задержанного через окно:

– Из-за него. Часто они не такие, какими мы их себе представляем. Мы ждем, что это злые гении с живым умом, с готовыми ответами на любые вопросы, но в большинстве случаев они просто безумцы с промытыми мозгами. Ты же слышала, они отказались от своего масштабного плана, потому что их чуть не сцапали. Елисейские Поля, ишь! А чего они ждали? Думали, им дадут спокойно заложить бомбу? Это же самая охраняемая улица в Париже! Что за идиотизм… К счастью для нас, в большинстве случаев все заканчивается именно так. Поэтому мы их и ловим.

Теперь они медленно шли по коридору.

– Ты говоришь, что обычно они такие же, как Муса. Значит, есть… более проницательные?

– Увы. Есть умные фанатики, которые тщательно готовятся и доводят дело до конца. Это те редкие люди, которые ускользают из наших сетей и попадают в газеты рядом со списками своих жертв. – Сделав еще несколько шагов, он признался: – Я расстроен тем, что мы не взяли НТ живым.

– Но ведь лидеры очень решительны! Ахмед ничего бы нам не сказал…

– Возможно, но мне хотелось взглянуть ему в глаза. Надо будет изучить его прошлое, понять, откуда он взялся, каким был его истинный путь, а не то, что он наплел всем вокруг, и государству в том числе. Не исключено, что это поможет отыскать новые следы, выйти на другие ячейки.

Людивина накрыла ладонью руку Марка:

– Главное – то, что мы сделали сегодня. Мы их поймали. Конечно, будут другие, и весь этот цирк начнется сначала, и мы снова их остановим, если повезет, но пока давай праздновать победу. Война наверняка будет долгой. Нам важно ценить каждый шаг.

Марк кивнул. Но его явно ничто не радовало.

– О чем думаешь? – спросила Людивина.

– Во Франции мы всегда будем ловить только исполнителей. А кто их финансировал? Кто долго работал в тени, чтобы подтолкнуть их к терактам? Этим занимаются люди вроде Зинеба Разафа, тунисца, которого я тебе недавно показывал в баре той шикарной гостиницы. Они ведут двойную игру, в которую вовлечены наши стратегические и экономические интересы, чтобы сделать себя неприкосновенными. Это сильнейшие среди сильных. К ним не подступиться, они так и останутся недосягаемыми, и с этим мы уже ничего не поделаем.

Людивина не нашлась что ответить. Она просто молча слушала.

Марк прав: мир несправедлив, полон разочарований. Но она знала, что в этом мире таятся сокровища, которые делают жизнь яркой и в целом терпимой.

Людивина, как никто другой, понимала, что сама выбрала путь в этой жизни.

Она выбрала надежду.

И цеплялась за нее изо всех сил.

73

Когда Франция узнала, каких чудовищных терактов ей удалось избежать, по стране прокатилась волна возмущения. Взорвать Елисейские Поля, особенно вместе с детьми, врезаться в вокзалы на переполненных электричках – одних этих слов хватило для того, чтобы в воображении французов, хранившем воспоминания о недавних трагедиях, возникли самые жуткие картины. Это было невозможно, немыслимо, недопустимо. В теленовостях крутились видео с кольцевой, забитой полицейскими, посреди которой дымились обломки. Для страны, не оправившейся после предыдущих терактов, новости о провале террористов стали чуть ли не вызовом. В соцсетях появилось множество групп национального единства, и все очень скоро пришли к мысли, что нужно держаться вместе, послать мощный сигнал всему миру, и прежде всего галактике террористов, где бы она ни находилась. Сказать «нет». Всей страной. Фанатики берутся за оружие, чтобы нести ненависть; Франция выйдет на улицы и ответит им братской сплоченностью.

Было решено провести марш свободы в Париже на площади Республики – главной площади народных собраний, символическое название которой словно давало отпор системе несвободы, которую хотели навязать фанатики.

Людивина сомневалась, принимать ли участие в марше. Позволяет ли это сделать ее воинский долг? Пресса подняла такую шумиху, что соберется безумная толпа. Она не была уверена, что хочет там оказаться. Тихая домашняя суббота точно пойдет ей на пользу. Возможно, рядом будет Марк. Она на это надеялась. Она уже думала о будущем. Их отношения начались совсем недавно, но она успела привязаться к нему. Секундный прилив счастья, когда в мобильнике высвечивалось его имя; вечера, когда хотелось петь и танцевать перед встречей с ним; их ночи, то нежные, то бурные, когда она засыпала лишь на рассвете. Ей нравилось все это. Марк вел себя так, словно их отношения были естественными, словно вопрос о будущем был делом решенным, и каждый раз, когда она смотрела, как он утром пьет кофе на кухне, когда он целовал ее, говоря: «До вечера», у нее внутри словно распускался прекрасный цветок. Она была влюблена и знала об этом. Влюблена всем телом, всем сердцем, всей душой.

На этот раз Людивина была готова отдать себя целиком. Она решила испытать судьбу. Раскрыться, рискнуть, пусть даже потом придется собирать себя по кусочкам. Но Марк вселял в нее уверенность – редкое умение для мужчины.

Коллеги из ПО всю неделю окружали ее заботой: они беспокоились из-за того, что ей пришлось пережить, боялись, что для нее это чересчур. Как ни странно, она и на этот раз перенесла все довольно легко. Она умерла, а затем воскресла на руках у Сеньона. Пережила терроризм, фанатизм. А это главное. В первую ночь ей снились кошмары, но потом они не повторялись. Она была уверена, что не последнюю роль в этом сыграли жаркие объятия Марка.

За праздничным пятничным ужином у Сеньона и Летиции собрались Гильем с женой, Магали, Бен, Франк, Людивина и Марк. На этот раз он даже не опоздал. Они вкусно ели и пили, безудержно хохотали, матерились, непременно богохульствовали, смеялись над всеми и вся, чтобы почувствовать себя живыми. Они соблюдали сложившийся групповой ритуал, но помнили, насколько все разные, насколько не похожи друг на друга.

На следующий день, в субботу, Марку все же пришлось оставить Людивину одну. Марш свободы поставил на уши все службы безопасности. Повсюду рамки для досмотра, на каждом углу заграждения из полицейских машин, на крышах – снайперы. Редкий для подобных мероприятий уровень безопасности. ГУВБ работало не покладая рук, за особо опасными элементами заранее установили наблюдение. Невозможно было представить, что в столь знаменательный день что-то пойдет не по плану. На поддержание порядка были брошены все силы. На праздник вышло даже солнце.

Это безумное дело не прошло для Людивины бесследно. Слова обвиняемых иногда звучали в ушах, и она вздрагивала. Она вновь и вновь думала обо всем, что узнала, представляла, что исламисты перестанут воевать в Ираке и Сирии, разработают более хитроумную стратегию, решат подорвать систему изнутри. Много лет будут прятаться с помощью такии, выдадут себя за обычных людей, станут ведущими программистами, полицейскими, военными, техническими специалистами, займут все возможные ключевые посты, а затем, в условленный момент, нанесут удар. А вдруг один из снайперов, защищающих демонстрантов на площади Республики, примется стрелять по толпе во имя своей идеологии? А вдруг программисты отключат основные роутеры, вырубив интернет, или устроят беспрецедентную серию кибератак, которая парализует страну? А вдруг специалисты из «Электроэнергетической компании Франции» отключат электроснабжение, чтобы помочь террористам одновременно устроить как можно больше терактов? А вдруг военный в День взятия Бастилии откроет огонь по президентской трибуне? А что, если социальные службы, работающие в проблемных кварталах, вовсе не гасят там пламя, но лишь раздувают? Делают все для того, чтобы пригороды объяло огнем и жители всей Франции ополчились друг на друга. Чтобы этнические и социальные критерии оказались важнее единства нации. Чтобы к власти пришли крайние партии. Чтобы менталитет пошатнулся, чтобы страна разделилась на два лагеря, вскипела, чтобы люди ополчились друг против друга до полной потери доверия и утраты представлений о добре и зле.

Людивину слишком занесло, воображение захлестнуло ее. Она не могла отрицать, что последствия минувших недель навсегда останутся с ней. Флешбэки на прогулках, внезапная паника в толпе, безумные, тревожные идеи – все это будет преследовать ее до конца жизни, не даст покоя на улицах, на вокзалах, в магазинах, даже в минуты отдыха, в парке или на пляже… Она вспомнила слова Марка и с горечью осознала, что он, возможно, был прав, когда сказал, что психология современного человека – это психология жертвы войны.

Мы мыслим так, словно живем в условиях долгой осады, которая перемежается с молниеносными атаками, а наши войска постоянно ведут бои.

Этой стране, этой исторической эпохе нужно что-то объединяющее. Стойкий символ.

Площадь Республики.

74

На площади бурлил людской поток. Море людей с белой, коричневой, черной, желтой кожей разных оттенков. Волны мужчин, женщин, детей. Гордые надписи на транспарантах, призывы к миру, силе, единству, любви. Со всех сторон к центру изливалась солидарность, словно единый народ восхвалял Республику.

Кто-то пел, кто-то скандировал, кто-то смеялся, кто-то утирал слезы.

Эта толпа была не сборищем незнакомцев, нет, – это было единое существо, возникшее прямо здесь, в порыве единения, голем из плоти и надежды, слепленный, чтобы одолеть ужас, который хотела посеять горстка террористов. Это существо двигалось, крича о своем воодушевлении, о решимости. Теперь оно сплавляло воедино тысячи частиц, призванных стать оболочкой, оберегающей его на пути.

В гуще толпы стоял человек, спрятав руки в карманы пальто. Надер Ансур, беженец из Иордании, во Франции уже три года. Прямой, несколько ошеломленный, он едва ли не гордился тем, что пришел сюда в этой доброжелательной толпе. Сейчас он почти почувствовал, что стал французом.

Его прошлое не было ни примечательным, ни постыдным. Путь человека с палестинскими корнями, который вырос в иорданской семье. Тяжелая политическая обстановка вынудила его бежать, хотя он и так уже пережил множество трагедий, отсидел в тюрьме, потерял родителей, братьев, сестер. Он оказался во Франции, один, в грязном приюте для бездомных на Порт-де-Клиши. Общежития для беженцев были переполнены. Надер не обладал редкой или важной профессией, не имел склонности к какому-нибудь искусству, он просто выживал, и это было главным. Довольствовался малым и, обладая активным, волевым характером, неофициально устроился мойщиком посуды на кухне ресторана в Леваллуа-Перре. Надер был молчуном, но умел слушать и всего за год выучил французский. Затем совершенствовал язык, расширял словарный запас, читая бесплатные газеты, которые раздавали у входа в метро. Вскоре он накопил достаточно денег и вместе с группой ливийцев и эритрейцев поселился в квартире в Клиши. Он был рад уехать из приюта: ни вид на кольцевую, ни запахи и звуки, ни другие приютские обитатели его не слишком прельщали.

Надера часто предавали в жизни – и родные, и женщины, и государственная система. Он никому не доверял, не любил откровенничать, не ценил жизнь в коммуне. Квартиру в Клиши он быстро сменил на другой клоповник, откуда спустя полгода бежал в Женвилье, где ему наконец удалось снять собственное жилье – плохонькую старую студию, которая, однако, полностью отвечала его невысоким запросам. Студию сдавал сварливый старик, без обязательств по ремонту и за наличную оплату раз в четыре месяца. Это вполне устраивало Надера, ведь у него не было ни средств, ни надежды получить что-то более пристойное на законных основаниях. Чем дальше он уезжал от Парижа, от городского смога, тем сильнее ощущал себя самостоятельным, тем выше – так ему казалось – взбирался по социальной лестнице. Он прикрепил к двери туалета старую карту Франции и обвел Бретань, не без доли иронии говоря себе, что однажды доберется туда и поселится у моря, вдали от Парижа, как и подобает знатному господину, каким он к тому времени станет.

Надер ни с кем не общался, менял рестораны в поисках работы мойщиком и мог позволить себе лишь два удовольствия: как только выпадала свободная минута, он кормил голубей в парке у дома, а по пятницам старался не пропускать молитву в мечети.

Тем субботним днем его охватил всенародный энтузиазм, и скорее из любопытства, чем из патриотизма, он отправился на марш свободы.

Мимо него по огромной площади Республики, казавшейся крошечной в человеческом море, прошла группа молодых людей, дующих в трубы. Они подхватили его под руки, стали кричать, что все они – единое целое. Надер расплылся в удивленной улыбке.

Почти робко он пробирался через толпу, чтобы никого не задеть: он был лишь неприметным беженцем. Сколько здесь собралось народу? Двадцать тысяч? Сорок? Со всех сторон подходили все новые и новые участники. Это впечатляло.

Надер отыскал место у скамейки, на которой уже сидели, и принялся разглядывать голубей, примостившихся на фасаде.

Затем перевел взгляд на людей. Вот семьи, которые учат детей французским ценностям. Подростки машут картонными плакатами, изгоняя ненависть. Парочка целуется так, словно они одни в целом мире. Отец с маленькой дочкой на плечах. Двое полицейских неподалеку. Трое парней открыто флиртуют с двумя девчонками гораздо младше их. Профсоюзные активисты в кепках с одинаковыми логотипами и в самодельных футболках с лозунгом «Нет терроризму!». Предприимчивый продавец воды в бутылках, который наверняка потратил целую вечность на проверку товара: меры безопасности на марше были очень строгими. Одинокий мужчина с печальным видом бормочет что-то себе под нос так усердно, что на лбу у него выступил пот.

Надер стоял рядом с ним. Мужчина скорее походил на «простого коренного француза», как порой выражались по телевизору, но говорил по-арабски: Надер сразу узнал родной язык.

Он читал молитву.

Присмотревшись, Надер понял, что его лихорадит, он весь дрожит. Он говорил все быстрее. Что-то с ним явно было не так.

Надер заметил у него в руках мобильный телефон.

Мужчина собирался нажать кнопку вызова. Он закрыл глаза, призвал Аллаха, Его славу и положился на Его милость.

Надер кинулся на него. Мужчина не заметил этого вовремя и повалился на землю под его тяжестью. Они покатились по мостовой, телефон выпал из рук. Мужчина попытался спихнуть Надера, ударил его локтем в бровь, но Надер, не дрогнув, держал его крепко. Мужчина, обливаясь потом, бесился оттого, что его прижали к земле, и бил Надера по лицу снова и снова, пока бедолага не перестал видеть из-за крови, заливавшей глаза. Но не ослаблял хватки.

Он держал вспотевшего мужчину так, словно это был сам дьявол. Навалился на него и старался удержать как можно дольше. Как можно дальше от телефона.

От детонатора.

Толпа вокруг них расступилась, слышались крики. Надер уже готов был отпустить мужчину, он чувствовал, что скоро потеряет сознание, что больше не может ничего сделать, как вдруг двое спецназовцев в черном кинулись на его противника и прижали к асфальту.

Надер собрал все силы, чтобы не отключиться, перекатился на живот и принялся оглядывать землю, хотя из-за крови почти ничего не видел.

Примерно в метре от себя он увидел мобильный телефон и указал на него.

– Это бомба, – произнес он на своем правильном французском. – Бомба!

Крики стали громче. К Надеру кинулись спецназовцы, но слух уже пронесся по площади, и было лишь вопросом времени, когда всколыхнувшаяся толпа причинит ущерб больший, чем граната.

Но Надер Ансур все понял правильно. Телефон и правда был детонатором.

Это и правда была бомба.

Это была беда.

Это был террор.

75

В канализации под площадью Республики обнаружили около двух тонн взрывчатки, готовой сдетонировать от простого звонка с мобильника террориста. Две тонны взрывчатки, которые могли погубить сотни или, скорее, тысячи человек.

Муса Бакрани обманул Марка и ГУВБ. Чтобы выиграть время. Никто не собирался взрывать Елисейские Поля. Они действительно планировали атаковать рождественскую ярмарку и вокзалы, планировали уничтожить как можно больше неверных. Но в итоге все эти атаки имели единственную цель – поднять волну негодования, которой славилась Франция, когда оказывалась избита и изранена. Чтобы затем, по горькой привычке, французы вышли на многолюдный митинг – как обычно, на площадь Республики.

По иронии судьбы митинг состоялся, хотя терактов удалось не допустить. И сущий пустяк предотвратил трагедию, которая унесла бы бессчетное количество жизней, обескровила страну, оглушила на долгие годы. Этим пустяком был Надер Ансур. Скромный, застенчивый, он избегал общения с журналистами, но те все же нашли его. Уже в понедельник его фотография, взятая с удостоверения беженца, украсила первые полосы газет. Национальный герой.

Ничтожный иммигрант стал символом.

Символом смелости, подтверждением того, что борьбу с терроризмом должны вести не только спецслужбы. Нужен всеобщий вклад в победу. От профессионального полицейского до простого гражданина. Полиция не успеет везде, не способна делать все. Это не просто борьба – это война, и в ней участвуют все жители страны, ведь победить Зло можно лишь сообща.

СМИ хотели узнать о Надере Ансуре все: кто он, откуда, чем живет. Человек с клеймом беженца спас Францию. История была слишком хороша, и вскоре он стал героем новостей, а о террористах подзабыли.

Но был и шестой террорист, о котором никто не знал. Последнее звено цепи. Марко Иззени, он же Абу Юсеф, ускользнул от радаров спецслужб, потому что вел обычную жизнь. Он тусовался, пил, гулял с девчонками, устроился работать ассенизатором. С невероятной настойчивостью он добивался этой работы. Это была его мечта, его навязчивая идея, он много месяцев стучался в эту дверь, пока наконец не обрел счастье. Внедрение, достойное спецслужб. Он обладал знаниями и оборудованием, необходимыми для установки взрывчатки в канализационные стоки под площадью. Он был самым незаметным членом ячейки, но именно ему выпала обязанность нажать на кнопку и все взорвать.

Абу Юсеф отказался говорить, он избрал тактику упорного молчания, не вязавшуюся с впечатлением, которое успели составить о нем коллеги, потрясенные тем, как ловко он сумел их обмануть. Ничто не могло заставить Абу Юсефа заговорить, и Марк Таллек понял, что это крепкий орешек, у ГУВБ нет способа его расколоть. Все, что им удастся узнать, они узнают в ходе расследования, не от Юсефа.

Но Франции было все равно. У нее появился новый идол.

Во вторник в газете «Паризьен» появилась фотография Надера Ансура, сделанная украдкой, – тот шел по улице с озабоченным видом, его распухшее лицо было покрыто синяками, – под заголовком «Истинное лицо символа». Этим было сказано все. Надер стал истинным символом современной Франции, которая не уберегла себя от всех опасностей и вынуждена была положиться на своих «незаконных детей». Таково было ее будущее.

Все телеканалы, все радиостанции бились за право взять у нового героя эксклюзивное интервью, но Надер скрывался как мог, не изменяя своим привычкам. Он долгие годы пытался стать как можно незаметнее, а не выставлять себя перед всеми камерами Франции.

Но все же одно приглашение он не смог не принять.

Надер Ансур всегда чтил иерархию, уважал власть – даже если власть преследовала его в родной стране. Так что, когда президент Франции выразил желание принять его в Елисейском дворце и выразить благодарность от имени государства, Надер не смог отказать.

Его, простого иммигранта, примет сам президент. Какой поворот судьбы, какая удача. Его родители были бы самыми счастливыми людьми в мире.

Он знал, что будут толпы журналистов, что его забросают вопросами, что станут фотографировать, но важность события перевесила все эти неудобства. Нельзя отклонять приглашение президента приютившей тебя страны.

Известие о том, что Надер Ансур придет на прием, взволновало общественность и взбудоражило журналистов. Один-единственный человек столько сделал для страны.

Прием назначили на четверг.

В тот день президент принимал всех своих героев. Того, кого все уже знали и хотели видеть, и более скромных профессионалов, которые работали не покладая рук, лишь бы террористы не нанесли удар. В Елисейский дворец позвали в первую очередь руководителей ГУВБ и жандармерии, но Марк Таллек тоже оказался в числе приглашенных. Разумеется, он не собирался светиться в прессе, а то нехорошо выйдет, все-таки он тайный агент. Но любопытство одержало верх, он не мог пропустить такой момент, пусть даже наблюдать из-за кулис.

Он шутливым тоном сообщил Людивине, что побудет личным телохранителем нового символа Франции, проследит за тем, чтобы с ним ничего не случилось. Людивина долго смеялась над ним и его самомнением.

В тот самый день Людивина вместе с коллегами сидела в конференц-зале на первом этаже здания ПО, собираясь посмотреть по телевизору официальное выступление героя Франции. Втайне она гордилась тем, что Марк там, на приеме у президента, и надеялась, что он нет-нет да мелькнет на экране специально для нее.

Вернувшись из туалета, она открыла дверь в конференц-зал и увидела на длинном столе в центре помещения всю свою коллекцию игрушек из киндер-сюрприза.

– Да ладно…

Сеньон, Гильем, Магали, Бен, Франк и даже капитан Меррик выстроились у стола и принялись свистеть и аплодировать.

– То есть замешаны все, – заключила Людивина.

– Это была идея Магали! – тут же проговорился Сеньон.

– Это чтобы тебя повеселить, – призналась та, отбросив со лба челку. – Мы хотели отвлечь тебя, чтобы ты думала не только о работе. После всего, что случилось весной…

– А я доедал шоколад и поправился на два килограмма! – делано запричитал Франк.

Людивина благодарно похлопала их по плечам, а кого-то – по животу. Наконец-то и эта тайна была раскрыта. Затем половина коллег вернулась в кабинеты. Остальные включили новостной канал и увидели ступени Елисейского дворца и стеклянные двери, широко распахнутые, несмотря на сильный дождь. Швейцары в ливреях с золотой каймой готовились принять простых смертных. Сейчас они у президента в одной из гостиных дворца, пояснили двое ведущих.

Людивина бросила взгляд на расставленные игрушки. Такие вот ребяческие, но волшебные знаки внимания и делали команду уникальной. Их объединяло самое жуткое и самое смешное. Людивину охватил прилив нежности, и глаза наполнились слезами.

Не хватало только расплакаться, в шутку обругала она себя.

На самом деле она почти гордилась, что может так открыто проявлять эмоции.

Недавние страхи грозили вырваться из темниц, куда она их заточила. Крики, ощущение недопустимой сделки с совестью, неминуемой смерти, жуткий и в то же время нелепый образ голого мужчины…

Ее спас Гильем, просунув голову в дверь со словами:

– Людивина, звонит капитан Форно. Спрашивает, не хочешь ли ты узнать, что получилось из какого-то там бульона. Я ничего не понял…

– Да-да, переведи сюда звонок, пожалуйста.

На экране все оживились, в любой момент могли появиться приглашенные.

Как не вовремя, подумала Людивина.

– Можешь заодно принести ноутбук? Спасибо!

На столе зазвонил телефон. Она сняла трубку, а Гильем поставил перед ней раскрытый ноутбук.

– Лейтенант, я выслал вам блюдо, приготовленное по нашему тайному рецепту, – весело объявил в трубку Форно.

– Вы довольны результатом?

– Вам решать! Мы выполнили задачу. Обычно изображение довольно точно передает черты жертвы.

Людивина открыла рабочую почту и нашла документ. Сейчас срочности не было, и она не ждала от результатов ничего особенного, но было бы очень полезно опознать обезображенный, изъеденный известью труп, который Антони Бриссон закопал в саду у дома матери.

На экране показалось несколько человек. Знакомое лицо президента с широкой улыбкой, рядом с ним – довольно высокий человек лет пятидесяти, смугловатый, лицо все еще в синяках. «Неприметный иммигрант», как его называли в СМИ, выглядел куда харизматичнее, чем ожидала Людивина, хотя и старался прятать глаза от камер. Ему явно было не по себе. Обоих окружала небольшая толпа. Людивина попыталась отыскать Марка, но тут компьютер пискнул, сообщая, что вложения полностью загружены.

Людивина открыла папку.

– Для начала я составил три портрета, – пояснил Форно, – но, если понадобится, предложу другие варианты причесок, бороды и так далее.

Людивина взглянула на портреты, созданные программой по реконструкции лица. На первом мужчина был лысым, на втором – с короткой стрижкой, на третьем – с волосами подлиннее.

У девушки замерло сердце.

Она перестала дышать.

Рот широко раскрылся от изумления.

Невозможно. Она не могла поверить своим глазам.

76

Марк Таллек старался держаться в стороне.

Глава государства подошел поздороваться, поздравил его наравне с присутствующими сотрудниками ГУВБ, но Марк не хотел оказаться на официальных снимках и следил за каждой камерой, чтобы точно не попасть в кадр. Вся церемония казалась ему сюрреалистической. Сам Надер Ансур как будто был не здесь, не до конца осознавал, где он и что с ним.

Марка удивила непринужденность президента и его команды, все шло легко, естественно. Рукопожатия, несколько слов для каждого, хорошее настроение, обещание всего, что государство может предложить новому герою, который вежливо кивал. Но больше всего Марка удивила та легкость, с которой он попал во дворец. Едва протокольная служба Елисейского дворца сверила его имя с именем на удостоверении, ему разрешили войти сбоку, мимо металлодетектора, без обыска. Вообще без всего. Он мог пронести сюда табельное оружие, и никто бы не заметил. Это казалось ненормальным, но в то же время понятным. Неужели каждого гостя Елисейского дворца станут обыскивать, заставят снять ботинки и ремень, вынуть из карманов все содержимое, сложить в коробку, а затем шагнуть сквозь рамку? В Елисейском дворце все устроено иначе. По протоколу такое запрещено. Даже в случае с простым приглашенным. Надер Ансур вошел свободно как ветер. Равно как и остальные. Предварительной проверки было достаточно, чтобы установить степень опасности, и считалось, что гости уже подтвердили чистоту намерений.

Важен был лишь образ и репутация. Лишь они давали доступ во дворец, гарантировали безопасность. Жизнь каждого гостя заранее досконально анализировали и оценивали.

Первая леди ходила по гостиной с непринужденностью человека, чувствующего себя в своей стихии, и все же Марк заметил в ее глазах намек на сомнение и усталость. Напускная доброжелательность политиков. Сколько подобных церемоний они провели за год? Марк принялся рассматривать само помещение, позолоту, обои, светильники… Сколько исторических событий, сколько тайн они повидали. Гостям подносили шампанское и печенье на серебряных подносах. Все были зачарованы и дворцом, и самой церемонией. Всех переполняла гордость.

Президент попросил тишины. В окружении двух незаметных советников и еще более отстраненных телохранителей он произнес импровизированную, казалось бы, речь, упомянул, что и для него, и для гостей эта церемония станет исключительным, очень личным событием, и подчеркнул, что в столь мрачный час каждый гражданин обязан не терять бдительности ради спасения нации. Франция многое дает своим сынам, но и сама нуждается в их помощи и внимании. Вот основная задача сегодня. Президент подчеркнул парадоксальность того факта, что на фоне растущей нетерпимости к чужакам героем страны стал простой иммигрант, и поздравил с этим присутствующих, а затем поприветствовал Надера Ансура и заявил, что страна не забудет его подвиг. Надер стал символом Франции, и президент собирался воздать ему должное.

После этого советники дали понять, что пришло время продолжить церемонию.

Марк вместе со всеми двинулся к входу во дворец, в зал, стеклянные двери которого были широко раскрыты. Марк и сейчас старался держаться позади, но не терял из виду президента и Надера Ансура. Для него присутствие здесь было личной наградой. Армия фотографов, операторов, журналистов захватила половину большого зала; во дворе хлынул ливень; распорядители выстраивали приглашенных для общих снимков, следя, чтобы президент и Надер оставались в середине группы. Весь процесс, как показалось Марку, был довольно бессистемным и неорганизованным, приглашенных расставляли в зависимости от ранга, но многие пытались локтями проложить себе дорогу к центру событий. Марк шагнул в сторону, став скорее свидетелем, чем участником этого светского маскарада.

Напротив выстроилась армия фотографов, ожидая официального разрешения начать охоту за идеальным кадром. Многие, казалось, были готовы на все, лишь бы ничего не упустить. Один из фотографов без конца передвигал штатив, стараясь встать точно по центру. Нетерпение нарастало, но обстановка все же оставалась сдержанной – по привычке, из уважения.

Зажглись прожекторы, на миг ослепив собравшихся.

Марк отвернулся, чтобы дать глазам привыкнуть.

Рядом стоял крепко сбитый телохранитель в костюме. Окинув его взглядом профессионала, Марк понял, что выпуклость под курткой на спине, в районе пояса, выдает пистолет.

В глубине зала замелькали вспышки фотоаппаратов.

Торжественная церемония началась.

У Марка в кармане завибрировал мобильник.

Украдкой вытащив его, Марк взглянул на экран.

Людивина.

Как-то не очень вовремя. Через секунду он все же ответил на звонок, почти развеселившись.

– Ты же знаешь, где я? – спросил он тихим шепотом, стараясь не улыбаться.

Но тон Людивины его мгновенно насторожил:

– Это он! Марк! Это НТ!

– Что? Ты о ком?

– Надер Ансур! Это НТ! Это его лицо!

– Что?

Не имея всей информации, Марк тем не менее тут же расставил все по местам.

Елисейский дворец. Президент страны. Толпа журналистов. Эти кадры увидит весь мир. Они войдут в историю. Сохранятся на века.

Отсутствие проверки для официальных гостей.

Он повернулся и увидел, что на камерах одна за другой загораются красные лампочки.

Все выходят в прямой эфир.

Отличный момент, чтобы все взорвать.

Это полное безумие. Действовать по наитию. По звонку. По инстинкту.

По одному лишь убеждению.

Полное безумие – действовать прямо сейчас. Нет, нельзя. Он не должен.

Отличный момент, чтобы все взорвать! – заорал внутренний голос. В голове визжала сирена. Волосы на теле встали дыбом. Он весь дрожал.

Красные лампочки камер смотрели на него, на десятки других свидетелей. Глаза судей. Глаза вечности.

Сирена в голове больше не визжала: она оглушила его, череп ломило от боли.

Марк выпустил из рук телефон и кинулся к стоявшему рядом телохранителю. Быстрым, точным движением вытянул пистолет у того из-под куртки. Локтем отпихнул его.

Предупреждающий крик.

Пистолет поднялся в воздух, прямо на президента.

Вокруг паника.

Марк прицелился.

Сдвинул пистолет ровно настолько, чтобы увидеть Надера Ансура.

Тот сунул руку в карман. Что-то бормотал сквозь зубы.

Сейчас он нажмет на кнопку и взорвет пояс смертника.

Тут же раздался выстрел.

Висок Надера Ансура взорвался в прямом эфире, кровь символа Франции забрызгала президента.

К президенту со всех сторон кинулись охранники, прикрывая от выстрелов, выхватили чемоданчик, который внезапно развернулся в пуленепробиваемый щит. Еще два выстрела поразили Марка в грудь.

Агент ГУВБ ухватился за бюст Марианны и рухнул на клетчатый плиточный пол. Рядом с ним разлетелось вдребезги мраморное лицо.

Кровь Марка медленно вытекала на пол, смешиваясь с кровью Надера Ансура, который, казалось, смотрел на него из небытия.

Еще несколько секунд Марк боролся с удушающей силой, тащившей его куда-то внутрь, моргнул, глотая воздух, но что-то в глубине тела неотвратимо затягивало его, и он уступил, отказался от тщетных попыток. Марка Таллека поглотила собственная тьма.

77

Успокаивающий полумрак. Тепло. Сознание растворилось, и ощущается наполненность. Путешествие внутрь себя, два возможных исхода: рассеяться в пространстве или быстро вернуться назад, в телесную оболочку.

Писк приборов, далекий шум вентиляции.

Чья-то ладонь на запястье.

Поцелуй в лоб.

Это присутствие, эта ласка – не случайность, не выдумка.

Марк ухватился за них, как потерпевший кораблекрушение в бурном океане хватается за спасательный круг. Теплое, живое присутствие потянуло его за собой.

И он вынырнул на поверхность.

Непокорные светлые локоны, милое, с хитринкой лицо, встревоженный взгляд сапфировых глаз, очаровательные кривоватые клыки за чувственными губами.

Людивина.

Марк вновь отключился, но неглубоко, и вскоре уже мог говорить.

– Президент? – спросил он.

– В порядке. По крайней мере, невредим.

– А я?

Марк не ощущал тело целиком, какие-то части казались бесконечно далекими, словно набитыми ватой. Он испугался, что парализован.

– Врачи говорят, что тебе крупно повезло, хотя у тебя разорвано легкое и прострелена печень. Охранники не сразу поняли, что ты не нападаешь на президента, а защищаешь. Повезло, что они не целились в голову.

– А он? Надер?

– Это был не настоящий Надер Ансур. Но оба мертвы. Настоящий Надер Ансур погиб несколько недель назад, вероятнее всего от рук Антони Бриссона, по приказу Фиссума. Поддельного убил ты. Помнишь, имам искал конкретного человека, хотел даже нанять для этого дела «охотника»? Он не собирался уничтожать предателя, как мы тогда решили. Ему нужен был двойник. Кто-то, похожий на НТ, и при этом одинокий, живущий в уединении. Человек, чьего исчезновения никто бы не заметил. Они выбрали Надера Ансура, потому что он идеально подошел на эту роль. И внешность, и прошлое – все, что было нужно НТ, чтобы подобраться к президенту.

– НТ заранее знал, что попадет в Елисейский дворец?

– Да, и на площади Республики тоже оказался именно он. Все это было частью их плана. Бомбы под площадью не должны были взорваться, НТ знал, где искать Марко с детонатором. Не знаю, предупредил ли он Марко, но дрались они взаправду. Марко так обработал лицо НТ, что мне кажется – он все знал. Распухшее лицо в синяках было нужно, чтобы НТ казался похожим на Надера Ансура.

– Он был вооружен?

– Пояс смертника. НТ наверняка навел справки и знал, что высоких гостей не обыскивают перед входом в Елисейский дворец. Он как раз собирался взорвать пояс, когда в дело вмешался ты. Это очевидно, если взглянуть на снимки.

Марк на миг закрыл глаза, чтобы все осознать.

Выверенный до секунды, невероятно сложный, коварнейший план. Новоявленный символ Франции убивает президента страны в прямом эфире. Вековые устои рушатся. Оправилась бы страна после такой чудовищной катастрофы?

– Кто такой НТ? – спросил Марк.

– Мы не знаем. Пока не нашли его следов. ГУВНБ подозревает, что он раньше работал на «Хезболлу», а затем обратился против них. Но все это нужно копать, а они не хотят нам помочь. Может, мы никогда не узнаем его настоящего имени. Но утром после приема в редакции всех крупных газет пришло одно и то же письмо. Просто несколько слов.

– И что там?

– «Мы действуем по зову Аллаха. Мы лишь начало». И подпись: «Джинн».

Муса Бакрани обвел спецслужбы вокруг пальца. Ахмед никогда не был лидером. Поняв, что у ГУВБ на них почти ничего нет, Бакрани выиграл для сообщников время, по ходу сочиняя разные способы свалить вину на погибших. Из тюрьмы его уже не выпустят.

– На этот раз все и правда закончилось, – заключила Людивина, целуя Марка в лоб.

Марк почти сразу уснул.

Ему снились сны и кошмары.

В самом ярком кошмаре Марк бежал по пустыне, а за ним гналось полиморфное существо, которое оборачивалось то песчаной бурей, то гигантским столбом пламени, то потоком горячего воздуха. Оно завывало, бегая за ним, но не для того, чтобы сожрать, а чтобы подчинить себе, своей природе.

К великому счастью, так его и не догнало.

78

На кладбище было спокойно, почти безлюдно.

То тут, то там виднелись чахлые деревца, глубоко закопавшиеся корнями поближе к телам. Может, они такие корявые и некрасивые оттого, что питаются человеческими соками, подумала Людивина.

Она стояла поодаль от небольшой похоронной процессии, на которой присутствовало человек пять-шесть, не больше. Людивина чувствовала себя обязанной побывать на повторных похоронах Элен Триссо и Джорджианы Нистор. Сейчас хоронили Джорджиану. Это был вопрос уважения. Именно Людивина забрала девушек из их последнего пристанища просто по наитию, заставила вновь разрезать их безо всякой нужды. Сегодня она пришла на кладбище просить прощения.

Марк пришел вместе с ней. Он приобнимал ее, опираясь на ее плечо. Каждое движение давалось ему с трудом, но его выписали, и он страшно этим гордился.

Священник произнес несколько слов, и на гроб посыпались пригоршни земли. Затем все разошлись, оставив Джорджиану Нистор в вечном одиночестве могилы.

Людивина, как никто, понимала, что довелось пережить этой несчастной девушке. Она вздрогнула от ужаса. Марк сжал ее в объятиях, чтобы утешить.

Она смахнула слезу, прежде чем та успела скатиться по щеке. Людивина стала чувствительнее, открылась эмоциям, отбросив броню, которая так долго ее защищала. Но повседневные горести окупались повседневными радостями.

Они с Марком принялись бродить среди надгробий.

На душе у Людивины было тоскливо. Чтобы покончить с бумажными делами и окончательно завершить расследование, ей пришлось вновь погрузиться в детали. Она многое узнала о террористах, по большей части молодых людях. Как и предупреждал Марк, каждый из них стал фанатиком по своим причинам. Некоторые были изгоями, неудачниками, разочаровавшимися, доверчивыми и поддающимися манипуляции, мечтателями, озаренными светом веры, и так далее. Но были среди них и хорошо образованные, состоявшиеся люди, явно сделавшие сознательный выбор. Они так ненавидели систему, что добровольно встали на путь борьбы. Идеология была для них предлогом. Исламизм стал путем к славе, реваншем, ответом, возмездием. Но их объединяло еще и абсолютное принятие смерти. Они хотели принести себя в жертву. Отринуть то, чем являлись прежде. Отринуть всякую надежду.

Людивина решила рассказать об этом Марку. Он выслушал ее и повел к небольшому холму, возвышавшемуся над кладбищем.

– Что общего у всех этих мальчиков? – спросила она. – Почему они настолько готовы умереть?

– Они верят в то, что им рассказали. В слова Того, кто ждет их там, наверху.

– Это понятно, но что еще? Должно быть что-то более глубокое, что заставляет их захотеть слушать эти рассказы, поверить им.

Марк провел ее через заросли кустарника к вершине холма, где стоял, возвышаясь над кладбищем, огромный мавзолей, окруженный каменной стеной.

– Залезай, – сказал он.

Людивина замешкалась: если взобраться на стену, окажешься на краю пропасти, метрах в десяти от земли.

– Давай, – настаивал Марк.

Собравшись с силами, она вскарабкалась наверх с помощью спутника. Сломанные ребра зверски болели, и она отшатнулась от края, едва не потеряв равновесие.

– Как ты себя чувствуешь?

– Так себе. Зачем все это?

– Ты боишься упасть, когда стоишь на краю тротуара?

– Конечно нет. Даже если я споткнусь, то пролечу всего сантиметров двадцать. Но тут…

– Ты уже большая девочка, прекрасно умеешь держать равновесие. Стена достаточно широкая, по ней можно пройти. Почему же ты вдруг не можешь даже выпрямиться?

– Из страха упасть?

– Ты уже несколько десятков лет ходишь прямо, почему же сейчас ты должна упасть? Обычно, когда ты куда-то идешь, ты ничего не боишься.

– Не знаю, но сейчас мне не по себе. Так к чему ты ведешь?

– Помимо прочего, людьми нас делает способность стоять. Мы прекрасно контролируем внутреннее равновесие. Вообще-то, мы даже не задумываемся о нем, оно дано нам изначально. Я расскажу тебе кое-что любопытное о нас как биологическом виде и о нашей системе в целом. Готова слушать?

– Да…

– Когда мы стоим на крыше дома или на краю бездны, то не боимся упасть. В глубине души мы знаем, что умеем держать равновесие, умеем с самого рождения, ничего сложного в этом нет. Нам страшно на краю пропасти, потому что единственное, что удерживает нас, – это сильнейшее желание остаться в живых. Тебе тревожно, потому что подсознание подсказывает: вся твоя жизнь зависит от того, сделаешь ли ты еще один крошечный шаг к бездне. Если ты ничего не боишься, значит у тебя нет стремления к саморазрушению. Если чувствуешь малейшее опасение, значит где-то внутри тебя прячется сомнение и заставляет задаваться этим вопросом. На самом деле ты боишься вовсе не бездны – ты боишься самой себя.

– Я совершенно не хочу умирать, но мне сейчас очень неуютно.

– В основном мы все такие. С рождения в нас горит искра жизни, но вместе с ней есть и дыхание смерти. Что это – отголосок первобытных инстинктов, природный атавизм, чтобы у нашего доминирующего вида был аварийный предохранитель? В целом так и есть. Тебе сейчас неуютно, потому что бездна нашептывает твоему рептильному мозгу, что все может закончиться прямо сейчас.

Марк протянул ей руку и помог спуститься.

– Каждый из этих мальчиков услышал бездну, каждый поддался искушению. Именно это их и объединяет. Зов пустоты.

Людивина сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать тревогу, но та рассеялась через несколько шагов. Людивина обхватила себя за ноющие ребра, думая о том, что сказал Марк, и обо всем, что пережила за месяц.

Она знала, что и другие прислушаются к шепоту смерти, к зову пустоты. Остановить их будет непросто. Человечество ждет грандиозная задача – не позволить Злу разлиться по всей земле.

С неба медленно падали первые снежинки.

Людивина остановилась среди надгробий, раскинула руки, наслаждаясь переполнявшим ее чувством. Желанием жить.

Марк, посмеиваясь, наблюдал за ней. Она повернулась к нему, и ее лицо озарила улыбка.

– И что теперь будет с нами? – спросила она.

В его пронзительных глазах читалась бесконечная нежность.

– У меня сложный характер.

– Со мной непросто ужиться.

– Нам придется нелегко. Наша гордость пострадает.

– Но оно ведь того стоит?

Усмешка. Теплый взгляд. Рождение близости. Между ними сплетались невидимые нити любви.

Отбросив защитные барьеры, Марк произнес:

– Мир не так уж плох, если ты не один. Правда?

И протянул ей руку.

Финальная песня: «The Sound of Silence»

[песня дуэта Simon & Garfunkel в исполнении группы Disturbed]

Hello, darkness, my old friend,

I’ve come to talk with you again,

Because a vision softly creeping,

Left its seeds while I was sleeping

And the vision that was planted in my brain

Still remains

Within the sound of silence.

In restless dreams I walked alone

Narrow streets of cobblestone,

’Neath the halo of a street lamp

I turned my collar to the cold and damp.

When my eyes were stabbed by the flash of a neon light

That split the night

And touched the sound of silence

And in the naked light I saw

Ten thousand people, maybe more.

People talking without speaking,

People hearing without listening,

People writing songs that voices never share,

And no one dared

Disturb the sound of silence.

«Fools,» said I, «you do not know

Silence like a cancer grows

Hear my words that I might teach you,

Take my arms that I might reach you.»

But my words like silent raindrops fell,

And echoed in the wells of silence.

And the people bowed and prayed

To the neon god they made,

And the sign flashed out its warning

In the words that it was forming,

And the sign said, «The words of the prophets

Are written on the subway walls

And tenement halls

And whispered in the sound of silence.»

Послесловие и благодарности

Этот роман появился на свет несколько лет назад, во время моей поездки в Ливан. Как можно исследовать столь важное для меня понятие Зла, не учитывая всего того, с чем мы сталкиваемся в современной жизни, не принимая во внимание феномен терроризма? Я написал два варианта этой книги, которые вы никогда не прочтете. Первый я бросил писать в январе 2015 года, после серии терактов, начавшихся с нападения на редакцию «Шарли эбдо», второй – в ноябре того же года, после бойни в концертном зале «Батаклан». Оба раза моя история оказывалась слишком схожей с событиями, которые мы переживали в реальной жизни, и я просто не мог писать дальше. Творчество должно доставлять удовольствие, даже когда писатель понимает, что хочет сказать нечто важное, значимое, а я больше не испытывал никакого удовольствия от письма.

Мне понадобилось время, чтобы вернуться к этому роману, решиться начать все сначала. Но я чувствовал, что должен об этом рассказать, и потому вновь и вновь брался за него. Всякий раз я опять начинал почти с нуля: мне хотелось положить перед собой чистый лист бумаги, испытать вдохновение. И вот наконец я создал тот самый чистовой вариант – его вы сейчас и держите в руках. Так работает писатель: когда внутри тебя живет какой-то сюжет, он рано или поздно находит способ вырваться наружу, вытягивает за собой соответствующий ему контекст, придает ему подходящую форму.

Те, кто уже не впервые читает мои книги, возможно, удивятся, что на этот раз я не стал сгущать краски так сильно, как это обычно делаю, что моим героям всякий раз удавалось одержать верх. Изначально я думал, что сюжет будет развиваться иначе, но пока писал, понял, что просто не могу подарить террористам ни единой победы, пусть даже и на страницах романа: это казалось мне невозможным, недопустимым. Я хотел, чтобы читатели сумели понять Джинна, увидеть его уязвимые места; хотел показать, что даже чудовище все равно остается прежде всего человеком, рассказать о том, что именно его сломило, – но при этом ничуть не собирался его оправдывать.

Вся эта история – плод моего воображения, подкрепленный тщательно собранными материалами. В ней сплетены правда и выдумка. Я описываю места и технологии, которые чаще всего действительно существуют, упоминаю реальные города, кварталы или даже страны, чтобы сделать сюжет достовернее, но в целом все в этой книге – вымысел. Все персонажи тоже придуманы мною, а значит, все слова, сказанные ими на страницах романа, никак не связаны с любыми упомянутыми здесь организациями или учреждениями. Это роман, и потому к нему вполне применима обычная формулировка: любое сходство с реальными людьми и событиями совершенно случайно.

Прежде всего, я бесконечно благодарен своей семье: моей жене Фаустине за ее любовь и поддержку, за то, что она пробуждает меня к жизни, когда я ухожу в себя, с головой погружаюсь в творчество. Ее черты прослеживаются в персонаже Людивины. Я также благодарен своим детям, которые часто отвлекают меня, когда я пишу. Навязанные ими перерывы в работе радуют меня куда больше, чем десяток хорошо написанных страниц, а время, проведенное с ними, вдохновляет меня на все новые и новые творческие свершения. Я вас люблю.

Я благодарен Оливье, который всегда ратует за правдоподобность расследования и способен ради нее словом разрушить целые главы придуманного мною сюжета, но почти всегда готов предложить мне иной вариант. Друг мой, я знаю, что порой еще позволяю себе небольшие вольности, особенно в том, что касается скорости расследований, но я делаю это только ради блага книги! Спасибо за то, что ты всегда рядом, всегда на посту и всегда выкладываешься на все сто, но не обольщайся, Eagles sucks![35]

Спасибо Национальной жандармерии и Службе информации и связей с общественностью французской армии за доверие, за щедрость, с которой они раскрыли передо мной свои двери. Большинство персонажей моей книги – чистая выдумка, но нескольких я создал, вдохновившись встречами с французскими военными.

Спасибо Франсуа за время, потраченное на работу со мной, за все уточнения. Я до сих пор так и не могу забыть историю про бульонные кубики!

Если в текст романа вкралась техническая ошибка, если в нем встретилось неудачное сокращение, то виноват в этом один лишь я, и я прошу за это прощения у читателей.

Спасибо всем тем, чьих имен я не могу здесь назвать, но кто помог мне разобраться в тайнах и сложностях ведения расследований.

Спасибо всем сотрудникам издательства Albin Michel за их кропотливую работу. Если бы не они, моя книга, конечно, существовала бы, но не дошла бы до читателей. О, вы, скрупулезные мастера слова, я знаю, чем вам обязан. Вас очень много: я упомяну здесь лишь Ришара, мой личный риф в подчас бурном море писательского мастерства, и Стефани, мой самолет-разведчик, что всегда находит меня, где бы я ни был, где бы ни болтался по воле волн. Спасибо за ваш острый глаз, за доверие, за слова одобрения.

Дорогие читатели, мы можем общаться в социальных сетях (но давайте попробуем не сгинуть в них…):

«Твиттер» – @ChattamMaxime

«Фейсбук» – Maxime Chattam Officiel

Самое эффективное оружие борьбы с терроризмом в долгосрочной перспективе – это, конечно же, образование и культура. Многие дети во всем мире страдают от отсутствия доступа к этим благам. Мы просто обязаны сделать все возможное для того, чтобы все дети на земле получили хотя бы минимальное образование, чтобы они обрели базу, которая позволила бы им лучше понять жизнь, окружающий их мир, чтобы они научились делать правильный выбор. Собственный выбор. Если мы не имеем возможности заняться этим напрямую, то можем хотя бы помочь тем, кто это делает.

Я поддерживаю деятельность ЮНИСЕФ (Детского фонда ООН), поскольку вижу, как упорно этот фонд идет к своим целям, знаю, к чему он стремится и каких результатов уже добился.

Вы можете поступить так же, как я: можете помочь фонду в работе, сделав пожертвование, пусть даже совсем небольшое.

Это очень нужно фонду.

Это очень нужно нашим детям.

Это очень нужно нашему миру, нашему будущему.

Никто не знает, что за лес вырастет из крошечного семечка, которое вы сегодня бросите в землю.

Максим Шаттам Бейрут, ноябрь 2011 года – Эджкомб, 14 июля 2017 года

Сноски

1

См. романы того же автора «Союз хищников» и «Терпение дьявола». – Здесь и далее примеч. автора, кроме случаев, отмеченных особо.

2

См. роман «Терпение дьявола».

3

«Роковая женщина» (фр.).

4

Национальная компания французских железных дорог (фр. SNCF).

5

Автоматизированная система идентификации отпечатков пальцев.

6

Система учета судимостей.

7

«Друзья прошлого» (фр. Copains d’avant) – французская социальная сеть, по функциям аналогичная «Одноклассникам». – Примеч. перев.

8

Здесь и далее в тексте упоминается социальная сеть Facebook; действующее законодательство РФ обязывает нас указывать, что «деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации». – Примеч. ред.

9

Система анализа связей между актами насилия и уголовными преступлениями. Аналог американской VICAP – базы данных ФБР о преступниках. В нее заносится информация обо всех тяжких преступлениях и случаях криминального характера, признанных подозрительными, что позволяет устанавливать взаимосвязь между делами разных лет и в разной местности.

10

Главное управление внутренней безопасности, одна из спецслужб Франции.

11

Главное управление национальной жандармерии. – Примеч. перев.

12

Отдел жандармерии по борьбе с терроризмом.

13

Фигурант «дела S» – лицо, подозреваемое в террористической деятельности, находящееся в розыске или привлеченное к уголовной ответственности из-за участия в теракте. – Примеч. перев.

14

ИГИЛ – «Исламское государство», ранее «Исламское государство Ирака и Леванта», – международная террористическая организация; запрещена в России. – Примеч. ред.

15

Национальная база данных подозреваемых, связанных с оборотом наркотиков, общая для жандармерии, таможни и полиции, позволяющая координировать действия органов при работе с подозреваемыми, относительно которых ведется судебное расследование в связи с оборотом запрещенных веществ.

16

Региональное управление судебной полиции. – Примеч. перев.

17

ПСВР – антитеррористическое спецподразделение полиции, аббревиатура от слов «Поиск. Содействие. Вмешательство. Разубеждение». ГВНЖ – группа вмешательства национальной жандармерии, элитное антитеррористическое спецподразделение. – Примеч. перев.

18

Уголовный центр национальной жандармерии.

19

Быстрый метод сбора ДНК, используемый французской жандармерией; название образовано от Gendarmerie + Sample and Go, буквально «собери образцы и иди». – Примеч. перев.

20

Агентство национальной безопасности США. – Примеч. перев.

21

ГУВНБ – Генеральное управление внешней безопасности, внешнеполитическая и военная разведка Франции. УВРБ – Управление военной разведки и безопасности.

22

Антитеррористическое управление, орган судебной полиции.

23

Центральный отдел сбора криминалистической информации. – Примеч. перев.

24

Капитан Меррик – однофамилец Джозефа Кэри Меррика (1862–1890), британского поэта и лондонской достопримечательности викторианских времен, известного как Человек-слон, обладателя чрезвычайно деформированного тела; Меррик стал персонажем многих литературных, театральных и киноработ, среди которых едва ли не самая известная – фильм «Человек-слон» (The Elephant Man, 1980) Дэвида Линча с Джоном Хёртом в заглавной роли. – Примеч. перев.

25

Управление по борьбе с наркотиками, агентство Министерства юстиции США. – Примеч. перев.

26

Национальная база ДНК-профилей.

27

Полицейский отряд наблюдения и оперативного вмешательства.

28

АКИМ – «Аль-Каида в странах исламского Магриба». – Примеч. перев.

29

Федеральная служба по вопросам интеграции и пробации.

30

Мухтасар Сахих Муслим, хадис 1089. – Примеч. перев.

31

Группа оперативного реагирования, подразделение ГУВБ.

32

Имеется в виду перестрелка между братьями Эрл (Вирджилом, Морганом и Уайеттом) с одной стороны и ковбоями Билли Клейборном, Томом и Фрэнком Маклори и Билли и Айком Клэнтонами – с другой у кораля О-Кей в Тумстоуне, на территории Аризоны, 26 октября 1881 года; эпизод стал одной из самых известных перестрелок в истории Дикого Запада. – Примеч. перев.

33

Бригада поиска и реагирования. – Примеч. перев.

34

В исламе считается благоприятным начинать дела в среду, так как они будут доведены до конца. – Примеч. перев.

35

«Иглз» отстой! (англ.). Имеется в виду филадельфийская команда американского футбола Philadelphia Eagles, традиционный соперник New York Giants. – Примеч. перев.

Content

Максим Шаттам
Зов пустоты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

Финальная песня: «The Sound of Silence»

Послесловие и благодарности

Сноски