Майкл Бальфур, Джон Мейр

Четырехсторонняя оккупация Германии и Австрии. Побежденные страны под управлением военных администраций СССР, Великобритании, США и Франции. 1945-1946

Michael Balfour, John Mair

Four-Power Control In Germany And Austria 1945-1946

© Michael Balfour, John Mair, 1956

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Четырехсторонняя оккупация Германии (1945–1946)

Ты, сердце гордое, само хотело ты

Иль в счастье быть, но в беспредельном счастье,

Иль в горе беспредельном, – вот мечты

Твои исполнились: дано тебе несчастье…

Г. Гейне[1]

Предисловие

В числе первых воспоминаний автора о Германии – то, как он, будучи студентом, стоял перед редакцией местной газеты, когда прочитал о результатах выборов 14 сентября 1930 года и узнал, что нацисты стали самой сильной партией в Республике. Сложившаяся ситуация показалась ему настолько интересной, что до 1939 года он пять раз возвращался в Германию, просматривал все печатные материалы, которые попадались ему под руку, и поддерживал связь с немецкими друзьями. В последние три года войны он имел доступ к большей части поступавшей к союзникам информации об условиях жизни и моральном состоянии немецкого гражданского населения. Он вернулся в Германию в июне 1945 года, а в сентябре следующего года отправился в Берлин в качестве члена Британского элемента Контрольной комиссии, в которой с апреля 1946 года по сентябрь 1947 года являлся директором отдела, контролирующего информационные службы для немецкого населения. Затем он оставил этот пост, переехал в Лондон, но с тех пор еще дважды приезжал в Германию.

Эти биографические подробности объясняют, какое искушение автор испытал, когда выдалась возможность написать о первых месяцах оккупации.

Настоящее повествование в целом охватывает период с 7 мая 1945 года по 31 декабря 1946 года, но автор без колебаний выходит за эти рамки, когда это кажется необходимым для того, чтобы что-то пояснить или завершить то или иное описание. Несомненно, это несколько нарушает общий порядок, но тем не менее может оказаться удобным.

Многие темы были полностью опущены, среди них такие важные вопросы, как законодательная реформа, здравоохранение и развитие немецкой мысли. Другие, в частности политический рост Германии, пришлось рассмотреть достаточно бегло. Что касается информационных служб, то, напротив, можно считать, что им уделено больше места, чем положено; автор оправдывает это тем, что не знает другого адекватного изложения, и тем, что особенно хорошо знаком с данной темой. В целом его задачей было дать широкую, а не исчерпывающую картину. Но некоторые читатели, возможно, будут рады тому, что он не посвятил этой теме семь томов, которых она, безусловно, заслуживает. Как бы то ни было, рассказ получился почти в два раза длиннее, чем планировалось изначально.

Основной целью было объяснить, почему все произошло именно так, а не иначе, а не просто составить хронологию событий. В то же время сложилось мнение, что читатели вполне обоснованно ожидают найти в книге такого рода основные факты и статистические данные об оккупации. Чтобы они не отягощали повествование, была предпринята попытка сосредоточить их в сносках.

Вместе с тем существовала знакомая проблема, связанная с описанием событий, происходивших одновременно, когда автор вынужден порой сбиваться на хаотичный рассказ и перескакивать с одного события на другое. Основной принцип, принятый в данном случае, заключался в том, чтобы при расположении материала лучше всего выявить аспекты, наиболее значимые для поставленной цели. Так, в разделе «Отношение оккупационных держав» рассказ о событиях военного времени разделен по национальному признаку, хотя это повлекло за собой некоторые повторения. В данном случае цель заключалась не в том, чтобы рассказать эту историю заново, а в том, чтобы показать разницу в подходах тех или иных держав к Германии. И основная история периода оккупации изложена в контексте экономических событий, поскольку это казалось наиболее важным аспектом. Но повествование неизбежно приобрело характер некоего кочующего «медианитянского» войска. Поэтому критиков просят не оценивать ни один раздел в отдельности, а воспринимать книгу как единое целое.

Автор приложил определенные усилия, чтобы те или иные точки зрения, с которыми он лично не согласен, объяснять с такой объективностью, на какую он только способен. Но, считая, что полностью подавить личные предубеждения невозможно, он не сделал ни единой попытки скрыть тот факт, что подходит к той или иной проблеме именно с позиции британского либерального демократа.

Глава 1. Германия на момент капитуляции

19 марта 1945 года, после того как союзники перешли Рейн по мосту в Ремагене, Гитлер приказал уничтожить все коммуникации, подвижной состав, грузовики, мосты и плотины, заводы и склады на пути врага. Он сказал Шпееру, что если война будет проиграна, то погибнет и вся нация. Эта судьба представлялась неизбежной. Больше не было необходимости размышлять даже о самом примитивном существовании. «Напротив, лучше уничтожить все это самим». «Он сознательно пытался, – сказал Шпеер в другом месте, – дать народу погибнуть вместе с собой». Давным-давно он говорил Раушнингу: «Нас могут уничтожить, но если так случится, то с собой мы потащим и весь мир – мир в огне». Теперь пришло время для осуществления этих угроз. Третий рейх до конца сохранил свою folie de grandeur («мания величия», фр.) и сделал все возможное, чтобы обрушить на Германию крупнейшую катастрофу, когда-либо пережитую современным государством.

Правда, гитлеровская тактика «выжженной земли» проводилась не повсеместно. Но при продвижении союзников через всю страну сопротивление было отчаянным, и разрушения, вызванные бомбардировками, усугублялись последующими наземными боями. Германия в изобилии пожинала «урожай», посеянный в Гернике, Варшаве и Роттердаме. Груды обломков, которые представляли собой центры многих немецких городов, таких как Кёльн и Нюрнберг, сделали их почти неузнаваемыми для иностранцев, которые бывали в них раньше. В Кёльне 66 % домов были полностью разрушены, в Дюссельдорфе 93 % домов непригодны для жилья; во Франкфурте из 180 тысяч домов 80 тысяч лежали в руинах. В Берлине было подсчитано, что при подаче в день десяти эшелонов по пятьдесят вагонов в каждом разбор завалов займет шестнадцать лет. Из 5,5 млн домов в британской зоне 3,5 млн оказались либо целиком разрушены, либо серьезно повреждены.

Из 16 млн домов в «потсдамской» Германии 2,34 млн были разрушены, а еще 4 млн повреждены не менее чем на 25 %.

Для тех, кто был на стороне союзников и слышал о разрушениях, первым впечатлением при въезде в Германию могло стать удивление по поводу того, сколько все-таки уцелело! Тем не менее это была лишь видимость, и в крупных городах сохранилось совсем немного зданий, у которых не было бы повреждений; в Ганновере, например, эта цифра составляла менее 1 %. Пострадали не только крупные города, но и небольшие городки вроде Хильдесхайма или Хайльбронна, не стали исключением и чисто сельские районы. Когда в июне 1945 года мы летели из Франкфурта в Мюнхен, то с удивлением замечали, что некоторые деревни, казалось бы, совсем не пострадали. Но тут же натыкались на другие, которые по воле случая стали местом последнего фанатичного боя и в результате оказались полностью сожжены. В среднем там, где в 1939 году проживало лишь четыре человека, теперь жили десять немцев, хотя некоторые из используемых ими подвалов и убежищ вряд ли вообще можно было назвать жильем.

Разумеется, разрушению подверглись не только частные дома. Общественные здания, учреждения, театры, галереи – все было разрушено. В Нюрнберге были разрушены 30 из 40 протестантских церквей. В Берлине пострадали все 187 евангелических церквей, 69 из них были полностью разрушены. В Кёльне были разрушены или сильно повреждены 92 % школ. В Берлине было разрушено 149 школ, 36 сильно повреждены, 221 нуждалась в капитальном ремонте, 81 использовалась для других целей, и только 162 остались целыми и невредимыми. Получили серьезные повреждения 14 из 23 университетов страны.

Победа союзников была ускорена благодаря использованию превосходства в воздухе для нейтрализации транспорта. Опыт, однако, показал, что такой подход эффективен только в случае широкомасштабной и продолжительной атаки. Усилия по осуществлению таких атак в Германии оставили после себя многочисленные разрушения. Из 13 000 км железнодорожных путей в британской зоне эксплуатации подлежали только 1000 км, да и то лишь на отдельных участках. Из 12 000 вагонов 5000 оказались непригодны для эксплуатации, а большинство остальных имели серьезные повреждения. Менее половины парка двигателей было в состоянии работать; в целом в Германии было выведено из строя 2395 железнодорожных мостов, а также 740 крупных речных мостов из 958 в британской и американской зонах; в их число входили все мосты через Рейн.

Ни один водный путь не был открыт (чтобы оценить значение этого факта, необходимо вспомнить, что речной трафик на Рейне ниже Дуйсбурга превышает трафик через Суэцкий или Панамский канал); в британской зоне с каналов пришлось убрать 540 разрушенных мостов. В порту Гамбурга было потоплено пятьдесят торговых судов, девятнадцать плавучих доков и множество мелких судов. В британской зоне было уничтожено более 1500 междугородных телефонных коммутаторов, что составляло около половины всего оборудования, имевшегося там в 1939 году. Среднестатистический житель Запада теперь воспринимает удобный транспорт как нечто само собой разумеющееся, забывая, насколько его повседневное поведение зависит от того взаимодействия, которое при этом обеспечивается; нейтрализация транспорта в Германии, казалось, на какое-то время остановила цивилизованную жизнь.

Некоторые из самых тяжелых ран войны были нанесены в менее осязаемой области. В период с 1938 по 1944 год государственный долг вырос с 40 000 млн рейхсмарок до 357 000 млн рейхсмарок, а обращение банкнот – с 10 400 млн до 73 000 млн. Цены и зарплаты были жестко ограничены, чтобы сдержать инфляцию, к которой грозил привести упомянутый рост, но это лишь усилило угрозу, как только с властью нацистов было покончено. Возросшая денежная масса стала использоваться для покупки меньшего количества товаров по неизменным ценам, в результате чего обладание деньгами приобрело второстепенное значение. Доверие к ним было еще больше подорвано всеобщим ожиданием некой валютной реформы и сокращения долга. Это стало одним из основных элементов начавшегося морального вырождения.

Поражение, разочарование и осознание того, что все усилия были потрачены впустую, редко стимулируют добродетель; в Германии это случилось после двенадцати лет правления бандитов, сознательно стремившихся подорвать такие уважаемые традиции, которые пережили катастрофу 1918 года и инфляцию 1922–1923 годов. Даже те, кто не одобрял нацистов, были в какой-то степени заражены их примером. Германия в значительной степени утратила нравственные устои.

Кроме того, были и большие людские потери. Подсчитано, что 3,1 млн немцев погибли в рядах вермахта и 100 000 – как гражданское население в ходе боевых действий. Еще 500 000 гражданских лиц погибли в результате воздушных налетов, а рост смертности непосредственно в результате войны оценивается в 400 000. Еще 200 000 погибли в концентрационных лагерях. В одной только Западной Германии насчитывалось 2 млн калек, а из каждых 100 немцев, родившихся в 1924 году, 25 погибли или пропали без вести и еще 31 получил более или менее серьезные увечья. Если в 1939 году мужчины составляли 48,8 % населения Германии, то к 1946 году их доля сократилась до 44 %. Довоенный избыток в 1 463 000 женщин увеличился до 7 279 400. На 1000 мужчин в возрастной категории от 20 до 45 лет приходилось 1482 женщины. Заболеваемость туберкулезом выросла с 42 000 в 1939 году до 75 000 в 1943 году.

Смертность выросла в несколько раз, и перспективы обеспечить продуктами живых были весьма неопределенными. В сельском хозяйстве произошло значительное сокращение поголовья скота; если в 1937 году поголовье животных в британской зоне составляло 14,8 млн голов, а в 1944 году – 13,9 млн, то к 1945 году – в основном из-за нехватки кормов – оно сократилось до 9,1 млн. Будущее производство зерновых и картофеля оказалось под угрозой из-за нехватки удобрений и рабочей силы. Немецкие фермеры стали полагаться на основной (мартеновский) шлак для повышения урожайности своих легких почв, но его поставки представляли собой побочный продукт сталелитейного производства. Большое количество рабочей силы сделало возможной систему интенсивного земледелия, но во время войны эта рабочая сила обеспечивалась иностранными рабочими, которые быстро возвращались домой, в то время как немцы, чьи места они занимали, либо погибли, либо все еще находились в действующих войсках.

Нехватка транспорта усиливала общую неуверенность и давала повод придерживать продукцию, которая, будучи отправленной на рынок, могла принести лишь бесполезную валюту.

Однако ущерб нанесли не только военные действия противника. Нацистский гляйхшальтунг, доктрина монолитного государства, пронизанного единым политическим мировоззрением, вытеснила из общественной жизни, если не из самой жизни, многих самых способных и замечательных граждан. Оставшиеся в живых представители поколения до 1933 года были уже стареющими людьми, хотя некоторые из них с тех пор проявили себя весьма энергичными; их естественные преемники были мертвы, эмигрировали или не имели практического опыта управления. В течение двенадцати лет, половина из которых пришлась на военные годы, доступ немцев к основным течениям мысли и культурной деятельности был закрыт, а неустанно распространялась некая их фальшивая замена. Молодому поколению особенно повезло, если оно смогло избежать созерцания жизни через нацистские очки или имело доступ к свободной информированной дискуссии.

Таковы некоторые представления и факты, с которыми столкнулись союзники при вступлении в Германию. Разрушения, причиненные войной, были впечатляющими и, как следствие, во многом переоцененными. Под обломками уцелело или не слишком пострадало много разного оборудования. Правда, в мае 1945 года угольная промышленность Рура производила всего 25 000 тонн в день по сравнению с довоенным средним показателем в 400 000 тонн. Производство стали пострадало еще сильнее. В августе производство в американской зоне осуществлялось лишь на 15 % всех заводов и составляло всего 5 % от общего выпуска. Но подсчет, проведенный осенью следующего года, показал, что даже в Рурской области, главной цели Королевских ВВС, только 30 % заводов и оборудования получили неустранимые повреждения. В целом по Германии эта цифра составляла от 15 до 20 %[2]. Хотя коммуникации легко повредить, их так же легко можно и восстановить: если в мае 1945 года в британской зоне функционировала лишь одна тринадцатая часть железнодорожных путей, то в ноябре следующего года только одна тринадцатая все еще была закрыта. В сильно пострадавшем от бомбардировок Хамме в зале ожидания до сих пор сохранился искусственный мрамор времен Вильгельма. Некоторые германские порты почти не пострадали, и даже в Гамбурге сохранился ряд глубоководных причалов. Британский офицер по контролю, осмотрев фабрики в Германии, обнаружил, что они гораздо лучше обеспечены материалами, чем в Великобритании. Добыча угля упала, но 2 млн уже добытых тонн все еще лежали на поверхности.

Более того, до 1944 года Германия крепла и богатела на разграблении Европы; все остальные, кроме нее, были вынуждены терпеть и страдать. Ведь из оккупированных стран вывозились не только продукты питания и потребительские товары; невероятные запасы сокровищ, иногда весьма ценных, обнаруживались в самых неожиданных местах. Рассказывают, как один измученный сотрудник американского отдела по связям с гражданской администрацией и населением сказал своему начальнику: «Сейчас мне не помешали бы пять помощников по промышленным вопросам, но, прежде всего, пришлите мне сотрудника по мародерству». В Германию было вывезено 200 000 станков, парк которых вырос с 976 000 в 1938 году до более чем 1 300 000 в 1945 году. Одна только Франция заплатила 700 000 млн франков оккупационных расходов. В результате промышленный потенциал Германии во время войны значительно вырос. Она была единственной страной в Европе, чье промышленное производство в 1944 году было выше, чем в 1938 году. Пострадал, в первую очередь, социальный капитал Германии; долгосрочный ущерб, нанесенный ее промышленному оборудованию, был не так велик, хотя из-за растерянности от поражения и разрыва коммуникаций он казался более значительным. И даже в общественной сфере картина казалась не такой уж мрачной. Один русский офицер, хорошо знакомый с обеими странами, сказал британскому корреспонденту во время Потсдамской конференции, что, по его мнению, немцы выглядят более упитанными, менее изможденными и лучше одетыми, чем британцы; четыре месяца спустя, после поездки в Германию, упомянутый корреспондент был склонен с этим согласиться.

Лихорадочное завершение боевых действий принесло невероятное столпотворение. Прежде всего, 7 млн вооруженных немцев сдались в плен западным армиям. В зоне Соединенных Штатов на момент оккупации уже находилось 1,5 млн немцев, покинувших свои дома и бежавших на запад ввиду наступления русских, и то же самое можно сказать о британской зоне. Около 10 млн жителей разрушенных бомбардировками городов эвакуировались в сельские районы, хотя любопытно, что в самом конце это движение, похоже, пошло вспять; например, говорят, что последний поезд, прибывший в Берлин из Штеттина, был переполнен эвакуированными, которые рвались домой, чтобы по приходе новых завоевателей присмотреть за своим имуществом.

В апреле нацисты пытались эвакуировать из Берлина целые отделы, разделив каждый на две части и отправив одну часть на юг, другую – на север; некоторые из них оказались в затруднительном положении в середине своей карьеры, их архивы, припорошенные снегом, лежали вдоль железнодорожных путей. Бумаги, досье, экспонаты музеев, семейные сокровища обнаруживались во всевозможных тайниках в разных уголках страны. 6 млн иностранных рабочих и большое количество военнопленных союзников были выбиты из колеи крушением нацистской власти и высыпали на дороги в стремлении найти путь домой. А рядом с этой беспорядочной массой народа, зажатой на ограниченной территории, находилось более 8 млн солдат и офицеров союзных войск.

Эти потоки с востока и запада докатились до Эльбы и там, на уровне паводка, остановились. Разделение Германии на зоны, хотя в целом и соответствовало дипломатическим планам, сразу же создало трудности, как это и должно было произойти в любой стране с развитой экономикой. Например, горнодобывающая промышленность Центральной Германии зависела от поставок оборудования и запчастей из Рурской области. Прядильное оборудование текстильной промышленности было сосредоточено в Вестфалии, а ткацкое – в Саксонии. Для фотоаппаратов, производимых в основном в американской зоне, требовалось оптическое стекло из русской зоны, а объективы и затворы – из французской. В русской зоне, где проживало менее трети населения, находилось 70 % мощностей по производству бумаги; там же производилось 60 % калийных удобрений. Промышленность американской зоны и, в некоторой степени, русской получала уголь из Рура, который входил в британскую зону. 68 % мощностей Германии по производству автомобилей находилось в американской зоне, и эти заводы были единственным источником запасных частей для ремонта произведенных на них машин. Каолин, гипс и сангарская глина, необходимые для баварской гончарной промышленности, можно было раздобыть только в русской зоне. Возрождение промышленности зависело от обеспечения дальнейшего взаимообмена, а коллапс транспортной системы означал, что даже без политических осложнений эта задача окажется весьма непростой[3].

Но прежде чем работать, человек должен чем-то питаться, а с продуктами питания наблюдалась та же самая история. Русская зона испытывала дефицит говядины, баранины, молока, масла, сыра, фруктов, овощей, рыбы и яиц. Она располагала лишь 25 % национального поголовья молочного скота, компенсируя это 48 % овец. Из крупных поместий к востоку от Эльбы значительные объемы хлебных злаков, картофеля и сахара поставлялись в промышленные районы Рура и Рейнской области (хотя, при кажущейся нелогичности экономических систем, когда они остаются нерегулируемыми, часть зерна также перемещалась с запада на восток).

Приведем небольшой, но значимый пример: большая часть урожая сахарной свеклы в Германии зависела от семян с небольшой территории вокруг Магдебурга; будь сорваны поставки, пока эта территория находилась в руках британцев летом 1945 года, нормы продовольствия в британской и американской зонах в 1946–1947 годах оказались бы еще ниже. По данным генерала Клея, сельскохозяйственное производство западных зон в 1935–1938 годах обеспечило бы каждого потребителя рационом всего в 1100 калорий.

Такова была обстановка на момент прихода оккупационных армий союзников, и само ее описание наглядно показывает многие проблемы, с которыми им пришлось столкнуться. Но сами союзники были не в состоянии посвятить Германии все или даже большую часть своего внимания. Помимо проблемы сглаживания расхождений в основных целях, все они уже несколько лет пребывали в напряжении, и их нормальный образ жизни был нарушен. До августа 1945 года считалось, что все усилия придется перенести на боевые действия на Тихом океане. Как только такая перспектива сошла на нет, большинство солдат хотели как можно скорее снять с себя военную форму; родственники и друзья с нетерпением ждали их возвращения домой. Американская армия, по сути, распалась в течение нескольких месяцев. Уже одно это означало извечную текучку в оккупационных войсках, что отрицательно сказывалось на эффективности и преемственности целей. Перед Россией стояла еще более сложная задача восстановления, чем перед Германией. Британии грозил голод, если она не сможет быстро восстановить свою экспортную торговлю практически с нуля; ее лучшие мозги были нужны дома. Франции пришлось возобновлять свою политическую, социальную и экономическую жизнь. Бельгия, Голландия, Дания и Норвегия страдали от последствий немецкой оккупации. Везде процесс перехода от войны к миру был сопряжен с проблемами, напряженностью и неопределенностью, которые должны были сфокусировать внимание на внутренних делах. До завершения преобразований, да и в течение нескольких лет после них, приходилось считаться со всевозможными дефицитами. Придание германскому вопросу должного значения можно было легко перепутать с благосклонностью к жестокому врагу за счет несчастной жертвы.

Глава 2. Отношение оккупационных держав

Соединенные Штаты

Документом, в котором администрация Соединенных Штатов впервые заявила о своих взглядах на послевоенный мир, стала Атлантическая хартия, но в ней не было конкретной ссылки на Германию.

Однако один из аспектов ее послевоенной позиции был четко предвосхищен в восьмом пункте, который призывал к разоружению стран, «которые угрожают или могут угрожать агрессией за пределами своих границ». Это предложение, которого не было в первом проекте Черчилля, исходило от Рузвельта. То, что обещанные в Хартии преимущества вовсе не обязательно распространялись на Германию, стало ясно лишь в 1944 году. Следующий шаг был сделан в 1942 году, когда Государственный департамент создал Консультативный комитет по послевоенным проблемам, состоявший в основном из выдающихся личностей, не занимавших официальных должностей. Их общие идеи, которые легли в основу планирования Департамента, были разумными и умеренными. В частности, они выступали против любых насильственных попыток расчленения Германии на том основании, что это станет оскорблением для немцев и вызовет их негодование. Но такое отношение не разделялось их начальством. Президент Рузвельт, похоже, с самого начала выступал за расчленение страны и вообще за жесткую линию. Именно он перед отъездом на конференцию в Касабланке сообщил своим военным советникам о намерении добиться принятия на ней формулы «безоговорочной капитуляции». Основной причиной этого было то, что Рузвельт никак не мог забыть про неприятности президента Вильсона; он считал, что выработка «Четырнадцати пунктов» как основы для почетной капитуляции породила в послевоенном мире споры о том, были ли они нарушены. В беседе с корреспондентами Белого дома 12 февраля 1943 года президент заявил: «Мы не желаем зла простым людям стран оси. Но мы собираемся обрушить наказание и возмездие на их варварских лидеров». Когда в следующем месяце Иден сказал ему, что Сталин, вероятно, будет настаивать на разделении Германии на несколько государств[4], Рузвельт не стал возражать, а лишь выразил надежду, что это будет сделано путем поощрения сепаратистских движений. Когда Хопкинс, личный помощник Рузвельта, спросил, что произойдет, если таких движений не возникнет, президент ответил, что при любых обстоятельствах Германия должна быть разделена на несколько государств[5].

За расчленение выступал и Самнер Уэллс, заместитель государственного секретаря США, а на Московской конференции в октябре 1943 года его начальник, Корделл Халл, заявил, что за такой курс в целом выступают американские лидеры, хотя их эксперты считают его неосуществимым; Иден и Молотов сказали, что ситуация в Великобритании и России примерно одинакова.

Однако именно эксперты разработали документ, который делегация Соединенных Штатов представила на этой встрече и который воплотил в себе результаты предыдущих размышлений британцев, подготовленных по указанию президента в консультации с британским посольством в Вашингтоне. В нем уже содержалась идея полной оккупации Германии и разделения страны на зоны. Но, за исключением предложения лишить Германию Восточной Пруссии (что в силу традиционных ассоциаций, скорее всего, вызвало бы горькое недовольство), в нем не упоминалось о расчленении. Военно-промышленный комплекс Германии подлежал уничтожению, нацизм необходимо было искоренить, но экономическое единство страны нужно было сохранить и установить децентрализованный демократический режим. Ей предстояло внести свой вклад в возмещение нанесенного ей физического ущерба, но при этом должен быть обеспечен «приемлемый уровень жизни». Экономическая деятельность страны должна была контролироваться Организацией Объединенных Наций. Свободу слова, религии и печати гарантировал Билль о правах. Этот план был принят в качестве основы для обсуждения на Конференции, которая учредила в Лондоне Европейскую консультативную комиссию (ЕКК), главная задача которой – проработка деталей.

Однако в следующем месяце в Тегеране три лидера практически не уделяли внимания планам, недавно принятым их министрами иностранных дел. Рузвельт вновь подтвердил свою точку зрения о том, что Германия должна быть расчленена, и предложил разделить ее на пять частей, причем Киль, Гамбург, Рур и Саар окажутся под контролем ООН. После некоторого обсуждения, к которому Сталин проявил гораздо меньше интереса, чем Черчилль, это предложение, в свою очередь, было передано в ЕКК. Однако комиссия, первое заседание которой состоялось 14 января 1944 года, продвигалась вперед медленно. Прежде всего, ее работу тормозили разногласия между англичанами и американцами по вопросу о том, в зоне какой из стран окажется северо-западная часть Германии; этот спор не был разрешен вплоть до Квебекской конференции, состоявшейся в сентябре следующего года. Но это было еще не все. Правительство Соединенных Штатов представлял их посол в Лондоне Джон Г. Уайнант, и для того, чтобы он непрерывно получал инструкции, в Вашингтоне был создан орган под названием «Рабочий комитет по безопасности», задачей которого было согласование мнений Государственного, Военного и Военно-морского департаментов.

Представителем военного министерства был отдел по гражданским делам, недавно созданный для решения предстоящих проблем военного правительства; в нем работали в основном юристы в форме, которые были склонны рассматривать весь вопрос как вопрос юрисдикции. Сначала они утверждали, что «капитуляция и восстановление Германии – это чисто военные вопросы, которые должны решаться на военном уровне». Когда они все-таки согласились направить своего представителя в Комитет, это оказался младший офицер, не имеющий полномочий брать на себя какие-либо обязательства. Давление на принятие решений, возможно, не было сильным из-за широко распространенного мнения, что преждевременно согласовывать планы, пока конец войны недостаточно близок, чтобы определить очертания послевоенного мира. Однако Министерство иностранных дел при решительной поддержке Уайнанта утверждало, что, наоборот, необходимо согласовать как можно больше, пока победа еще достаточно сомнительна, чтобы считать разногласия опасными. Комиссии все же удалось наметить предварительные границы зон, хотя в январе 1944 года генерал Эйзенхауэр высказал президенту свое возражение против разделения Германии на сектора, предпочитая вместо этого совместную оккупацию, во всяком случае, между британцами и американцами. Однако его предложение было отклонено, в основном из-за мнения военного министерства о том, что после окончания военных действий Соединенные Штаты не должны быть привязаны к Великобритании, а должны иметь полную свободу для посредничества между этой страной и Россией!

Государственный департамент продолжал проводить свой курс. Новый план, представленный ЕКК в июле 1944 года, содержал дополнительные аргументы против расчленения и подчеркивал необходимость общей политики союзников в отношении Германии. Второй документ был подготовлен с аргументированным отказом от предыдущих предложений Соединенного Королевства по репарациям, предусматривая вместо этого ограниченную репарацию натурой в течение короткого периода. Но эти взгляды принадлежали только Госдепартаменту и Управлению внешнеэкономических связей. Их не разделяли в других ведомствах Вашингтона, и они не были одобрены президентом, который, несомненно, счел их слишком мягкими. Это помогает объяснить, почему он с готовностью прислушался к новому источнику доктрины.

Казначейство Соединенных Штатов, как правило, оказывает меньшее влияние, чем его лондонский эквивалент, но никто не может сказать, что в данном случае его вмешательство под руководством Генри Моргентау-младшего было менее судьбоносным.

Моргентау, кто в ряде случаев проявлял склонность выходить за пределы сферы непосредственных интересов, нанес визит в Лондон в самый разгар бомбардировок. Похоже, он испытал сильную эмоциональную реакцию в отношении Германии, зверства которой по отношению к еврейской расе также глубоко его тронули. В этих обстоятельствах и в полной уверенности, что Британия согласится на чересчур мягкий мир, он сформулировал свой печально известный план, который по возвращении в Вашингтон представил президенту.

Большинство критиков плана Моргентау ошибаются, считая его продуктом невежественного человека. Напротив, его недостаток заключался в том, что план был слишком умным. Он был придуман не только из слепой ненависти к нацизму, но и на основании излишне острой критики альтернатив. Моргентау слишком быстро извлекал уроки из накопленного опыта. Как сказал Черчилль, он довел свои идеи «до ультра-логического завершения». Он рассудил, что перед лицом националистической решимости путь к третьей войне не может быть перекрыт теми средствами сдерживания, которые союзники пытались ввести после 1918 года, независимо от того, насколько строго они применялись. Уничтожение вооружений было бесполезным: они все равно устарели бы раньше, чем немцы снова захотят ими обладать. Конфискация торгового флота лишь заставит немцев строить более совершенные и новые корабли. Военные заводы, которые перешли на выпуск мирной продукции, всегда можно было переоборудовать. Неизбежно придет время, когда контрольные комиссии перестанут осуществлять надзор и будут отозваны. Репарации, выплачиваемые не деньгами, а материалами, укрепят германскую промышленность и ослабят промышленность получателей таких материалов. Награбленное будет трудно выявить и вернуть. Запрет нацизма только загонит его в подполье. Демократия, если бы она была введена, отождествлялась бы с поражением и, следовательно, быстро стала бы непопулярной. Перевоспитание по линии ООН было неосуществимым идеалом: какой педагог сделает безоговорочное заявление, что какое-либо иностранное образование может быть успешно навязано 60 млн человек?

Позитивные меры по разоружению и переориентации были бесполезны и саморазрушительны, поэтому, по мнению Моргентау, не было другой альтернативы, кроме как безжалостно сократить Германию до состояния, в котором она не сможет причинить больших неприятностей в течение многих последующих лет. Она должна лишиться своей промышленности не просто в качестве репарации, а в качестве меры экономической безопасности. Проблемы, которые он обозначил, являются фундаментальными для всех, кто отвечает за установление мира после войны. Простых решений не существует.

Но безжалостность, к которой он призывал, свидетельствует о неспособности оценить пределы, за которыми ни одна цивилизованная страна не может жестоко обращаться с другой. Позже Стимсон сказал Рузвельту:

«Вопрос не в том, хотим ли мы, чтобы немцы страдали за свои грехи… [Вопрос в том], можно ли в течение многих лет удерживать в рамках 70 миллионов. человек на таком низком уровне существования, какой предусматривается предложениями Казначейства. Второстепенный вопрос заключается в том, будет ли это хорошо для остального мира в экономическом или духовном плане».

Мы вполне можем восстать против бесчеловечности подхода Моргентау. Мы можем осудить его как неосуществимый, то есть что мы не готовы его осуществить и не верим, что смогут другие. Но мы не можем отрицать, что эти предложения являются последовательным ответом на проблему, которую пока никто не решил удовлетворительно.

В это время разрабатывались планы на случай, если армии союзников совершат прорыв и война на западе закончится осенью 1944 года; ответственные за организацию военного правительства должны были подготовить проект инструкций в отсутствие каких-либо четких инструкций от своих политических начальников о том, как следует обращаться с Германией. Германский отдел Верховного штаба экспедиционных сил союзников (SHAEF), действуя по принципам, аналогичным тем, которые были разработаны в Государственном департаменте, составил «Руководство для офицеров военного правительства», которое, признавая, что первоначальные запасы продовольствия, вероятно, позволят обеспечить рацион в 1200–1400 калорий, установило цель в 2000 калорий на том основании, что при более низком уровне человек не сможет работать на регулярной основе. Оно также предусматривало сохранение некоторых отраслей тяжелой промышленности. В августе 1944 года мимеографическая копия этой книги попала в руки личного представителя Моргентау в Европе, который немедленно отправил ее обратно в Вашингтон. Когда ее показали президенту, он на пресс-конференции выступил с публичной критикой авторов за слишком мягкое отношение к немцам; документ был поспешно отозван, но ничем не заменен. 26 августа Рузвельт написал Корделлу Халлу:

«Крайне важно, чтобы каждый в Германии понял, что на этот раз Германия – побежденная нация. Я не хочу, чтобы они умирали от голода, но, в качестве примера, если им нужна пища для поддержания тела и души сверх того, что у них есть, их следует кормить три раза в день супом из армейских кухонь… Немецкий народ в целом должен понять, что вся нация участвовала в беззаконном заговоре против современной цивилизации».

Одна из лучших черт либерализма – неистовый гнев в ответ на жестокость, а Рузвельт отличался скорее сочетанием благородных порывов с проницательным политическим чутьем, нежели систематическим мышлением. Кроме того, в то время его голова все еще была занята решениями о военных операциях, которые также поглощали все внимание начальников штабов. К тому же его собственное здоровье начинало ухудшаться. В течение первых семи месяцев 1944 года Гарри Хопкинс находился в больнице или выздоравливал, а сам Халл перед своей отставкой в октябре некоторое время болел. Следовательно, у президента не было никого из близкого круга, кто понимал бы проблемы послевоенной Европы или глубоко вникал в них. Следует также помнить, что альтернативная политика, рекомендованная Госдепартаментом, предполагала сохранение военного контроля над Германией в течение длительного времени (Халл говорил о периоде в двадцать пять – пятьдесят лет), тогда как Рузвельт заявил Сталину в Ялте, что конгресс ни за что не позволит держать американскую армию в Германии более двух лет. Именно в этих обстоятельствах инициатива Моргентау получила столь активное внимание[6].

В конце августа Стимсон, военный министр, пожаловался президенту, что, хотя американские войска уже на пороге вступления в Германию, политика в отношении этой страны до сих пор не определена. В результате для рассмотрения этого вопроса президент учредил комитет в составе Халла, Стимсона, Моргентау и Хопкинса. После безрезультатной встречи заместителей 2 сентября, на которой Уайт изложил идеи Моргентау, основной комитет собрался 5 сентября, а на следующий день в присутствии президента – еще раз. Моргентау по-прежнему придерживался своей точки зрения. Хопкинс, по-видимому, выступал за ликвидацию германской сталелитейной промышленности. Халл выдвинул предложение, в значительной степени основанное на идеях Госдепартамента, но рекомендовал «удержать Германию на уровне прожиточного минимума» и «ликвидировать экономическое положение Германии в Европе». Похоже, что это были его личные рекомендации, добавленные без консультации с Департаментом, Стимсон, напротив, проявил себя человеком гораздо более широких взглядов, чем его Департамент в предыдущие месяцы.

Таким образом, в ситуации, когда через несколько дней в Квебеке должна была состояться важная конференция, когда союзные армии вступали в Германию и когда сопротивление противника в Европе могло прекратиться в любой момент, президент еще не решил, что делать с Германией после войны, а четыре высокопоставленных советника, которых он назначил себе же в помощь, безнадежно разошлись во мнениях.

Первоначальное намерение состояло в том, чтобы обсудить в Квебеке чисто военные вопросы, и ни Халл, ни Иден на открытии конференции не присутствовали. Моргентау, напротив, получил специальное приглашение, прибыл в самый разгар мероприятия, представил свой план президенту и премьер-министру и 15 сентября получил их первичное одобрение. План предусматривал разделение Германии на северную и южную части, интернационализацию Рура, передачу Саара Франции, части Силезии и Восточной Пруссии – Польше, а также удаление и уничтожение… ключевых отраслей промышленности, которые являются основой военной мощи. Британские читатели должны помнить, что президент и премьер-министр не могли не осознавать тех отчаянных экономических проблем, с которыми столкнется Великобритания после войны; одновременно с подписанием плана была согласована схема предоставления кредита в размере 6,5 млн долларов Великобритании, которой также предстояло подобрать под себя рынки, которые больше не сможет обслуживать германская тяжелая промышленность. Ответ Моргентау тем критикам, которые утверждали, что германская промышленность необходима для европейского процветания, заключался в том, что этот пробел заполнит Великобритания. Президент также уступил британцам в спорном вопросе о том, кому должна достаться северо-западная часть Германии в качестве зоны оккупации.

Как это обычно бывает, когда решения принимаются за спиной ответственных ведомств, буря разразилась, как только делегация Соединенных Штатов из Квебека возвратилась в Вашингтон. Новость просочилась наружу, и комментарии в прессе были неблагоприятными. Когда комитет Кабинета министров собрался на очередное заседание, Стимсон и Халл объединили свои усилия против Моргентау, и в результате возник тупик. Президент в ответ на протесты отрицал, что у него было намерение превратить Германию в аграрное государство; он также заявил Стимсону, что не знает, как ему удалось парафировать соответствующий пункт Квебекского соглашения. «Должно быть, это было сделано, – сказал он, – без долгих раздумий». Другому чиновнику он признался, что «поддался на уговоры старого и верного друга».

Ошибиться, конечно, может всякий. Но он отказался решать проблему возникшего тупика в комитете, заявив, что не потерпит такого раскола среди своих советников. 1) Халлу он сказал, что, по его мнению, дальнейшее обсуждение с британцами и русскими того, как следует поступить с германской промышленностью, не принесет никакой пользы. 2) 28 сентября он поручил Лео Т. Кроули, главе Внешнеэкономического управления, координировать американскую деятельность по данному вопросу, 3) но 20 октября выразил неприятие к «составлению детальных планов для страны, которую мы еще не оккупировали». Отдел по гражданским делам воспользовался этим подходом, чтобы добиться директивы, останавливающей все послевоенное планирование для Германии, включая переговоры в ЕКК, и только в апреле 1945 года это препятствие было преодолено.

Выступая 21 октября 1944 года перед участниками Ассоциации по внешней политике (во время своей предвыборной кампании), президент заявил:

«Что касается Германии, этой трагической нации, которая посеяла ветер и теперь пожинает бурю, то мы и наши союзники полностью согласились не торговаться с нацистскими заговорщиками и не оставить им ни крупицы явного или тайного контроля над средствами управления. Мы не оставим им ни одной частицы военной мощи или потенциальной военной мощи.

Но я бы в корне отошел от основ собственных религиозно-политических убеждений, если бы когда-либо отказался от надежды и даже веры в то, что во всех народах без исключения живет инстинкт правды, тяга к справедливости и страсть к миру, подавленные в Германии жестоким режимом.

Мы не выдвигаем никаких обвинений против германской расы как таковой, ибо не в состоянии поверить, что Бог навечно осудил какую-либо человеческую расу. Ибо в нашей собственной стране нам известно, сколько добропорядочных мужчин и женщин немецкого происхождения оказались верными, свободолюбивыми, миролюбивыми гражданами.

Все те люди в Германии, которые непосредственно отвечают за муки человечества, будут строго наказаны.

Германский народ не будет порабощен, ибо Объединенные Нации не занимаются порабощением людей. Но германскому народу придется прокладывать себе путь обратно в содружество миролюбивых и законопослушных наций. И мы, безусловно, позаботимся, чтобы при его восхождении вверх по этой крутой дороге его не обременяло оружие. От такого бремени он будет освобожден, и мы надеемся, что навсегда».

Однако без ущерба не обошлось. Эпизод с Моргентау послужил долговременным предупреждением для всех тех, кто в Вашингтоне и других местах склонялся к «мягкому» миру. То, что президент принял однажды, он легко мог принять и еще раз; мало кто стремился навлечь на себя анафему, наложенную на руководство от SHAEF. В течение следующих двух лет американцы, оказавшись перед выбором, склонялись скорее к жесткости, чем к милосердию; лишь упорное сопротивление британцев помешало принятию такой повестки в полном объеме.

Во-вторых, влияние этого эпизода четко прослеживалось в конфиденциальной директиве № 1067 Объединенного комитета начальников штабов, единственном документе по планированию действий в отношении Германии, который появился в Вашингтоне зимой. Это был документ, фактически определявший американскую оккупационную политику на ее ранних стадиях, и, хотя он был «интерпретирован» в декабре 1945 года, формально просуществовал до 1947 года. Этот документ представлял собой компромисс между различными членами Президентского комитета. Когда работа над документом была завершена, Стимсон, несомненно, с оглядкой на сражения, которые он вел, считал его «довольно хорошим документом», хотя два года спустя он понял, что документ все же был «болезненно негативным». Почти за каждым утверждением следовала оговорка. Не должно предприниматься никаких шагов «в направлении экономического восстановления Германии» – за исключением тех, которые могут быть необходимы для подготовки к возможному восстановлению на демократической основе или для предотвращения болезней и беспорядков. Германию предстояло оккупировать «не с целью освобождения, а как побежденную вражескую нацию» и «дабы предотвратить ее дальнейшее превращение в угрозу для мира во всем мире». Не должно было предприниматься никаких действий, направленных на поддержание условий жизни на более высоком уровне, чем те, которые существуют в любой из соседних Объединенных Наций. Оккупация должна была быть «справедливой, но твердой и отстраненной». Всякие панибратские отношения, а также связи с местными женщинами «категорически не поощрялись». Планировалась программа комплексной денацификации. Большое внимание уделялось необходимости возложить максимальную ответственность на германскую администрацию. Но страна должна была быть децентрализована, а не расчленена, и, хотя требовалось «индустриальное разоружение», ключевые отрасли в определенных случаях могли контролироваться, а не ликвидироваться. Подготовить директиву было одно дело, добиться ее согласования – совсем другое.

Государственный департамент, потерявший влияние после того, как Корделла Халла на его посту госсекретаря сменил Стеттиниус, по-прежнему был настроен враждебно по отношению ко многому, что содержала директива, и, похоже, получал поддержку со стороны внешнеэкономической администрации[7]. В декабре 1944 года директива Объединенного комитета начальников штабов была направлена генералу Эйзенхауэру с просьбой заручиться согласием других командующих союзными войсками; он ответил, что этого, очевидно, не произойдет. Затем документ был направлен в ЕКК, где ему также не сопутствовал успех; более того, говорят, что Госдепартамент проинструктировал Уайнанта не оказывать этому никакой поддержки. В конце концов узел процедуры был разрублен целесообразностью выпуска директивы только для войск Соединенных Штатов. Таким образом, формально, вплоть до расформирования SHAEF в июле 1945 года, Верховный главнокомандующий союзников имел один набор политических инструкций для своих американских войск, другой – для британских и никакого – для французских.

Тем временем в Ялте президент Рузвельт возродил идею расчленения Германии – один из немногих проектов, которые упомянутая директива напрочь отметала. На этот раз идею едва не приняли, так как все три государственных деятеля, казалось, были настроены на это, и лишь в последний момент Черчилль посоветовал, чтобы министрам иностранных дел сначала поручили разработать точное предложение. «Мы имеем дело с судьбой 80 млн человек, и это требует более восьмидесяти минут для рассмотрения». Министры иностранных дел передали проблему на рассмотрение специального комитета, в состав которого входили Иден, Уайнант и советский посол в Лондоне Гусев – и, как ни неожиданно, больше об этой идее никто ничего не слышал. Они также согласились, что Польша в качестве компенсации за территории, потерянные Россией на востоке, должна получить «Восточную Пруссию к югу от Кёнигсбергской линии, Верхнюю Силезию и территории вплоть до линии Одера». Но американский президент присоединился к Черчиллю, выступив против требования Сталина о том, чтобы эта линия проходила прямо по Одеру до его слияния с Западной Нейсе, и в итоге главы всех трех правительств обязались проконсультироваться с польским руководством и оставить окончательное решение до мирного урегулирования. Формула, как оказалось, не была абсолютно безупречной, а еще один повод для недоразумений возник по поводу репараций. Впервые официально этот вопрос на конференции подняли русские, потребовав $20 млрд, из которых им полагалась половина.

Другие союзники не выдвинули никаких контрпредложений, и, когда англичане решительно воспротивились называть какую-либо цифру, Хопкинс передал президенту записку со словами: «Русские сделали много уступок на этой конференции, и я не думаю, что мы должны их подводить. Пусть не соглашаются британцы, если им так хочется». В соответствии с этим в Москве была создана трехсторонняя комиссия по репарациям, которой было поручено разработать конкретный план и дано указание «в своих первоначальных исследованиях в качестве основы для обсуждения» взять советские показатели. Это одна из тех фраз, которые приводят к согласию, скрывая разногласия. Рузвельт также поддержал предложение британцев о предоставлении зоны оккупации и Франции, хотя в остальном конференция приняла распределение зон, согласованное на заседании ЕКК в Квебеке.

В коммюнике, выпущенном после конференции, не содержалось прямого упоминания о расчленении Германии или репарациях. В нем подчеркивалась «непреклонная цель» союзников – разоружить Германию в военном, экономическом и духовном отношении, устранить все нацистское и милитаристское влияние, наказать военных преступников и «согласованно принять такие меры в Германии, которые могут оказаться необходимы для будущего мира и безопасности во всем мире». Далее в нем приводились слова, которые могли бы прозвучать в одной из речей самого президента: «Наша цель не в том, чтобы уничтожить народ Германии… но только когда будут уничтожены нацизм и милитаризм, появится надежда на достойную жизнь для немцев, и для них найдется место в сообществе наций».

И в самом деле, президент использовал почти те же слова, чтобы по возвращении в Соединенные Штаты оправдать ялтинские решения:

«Безоговорочная капитуляция не означает уничтожения или порабощения немецкого народа. Мы не хотим, чтобы немецкий народ голодал или стал обузой для остального мира. Наша цель в отношении Германии проста – это обеспечение мира в будущем мире… Мы предлагаем заменить… универсальной организацией, к которой, наконец, получат возможность присоединиться все миролюбивые нации».

Шесть недель спустя он умер. Его преемник, плохо знакомый со всеми стоящими на кону вопросами, в первые несколько недель пребывания у власти был озабочен главным образом тем, чтобы сохранить политический курс Рузвельта без изменений, и, соответственно, в подходах Соединенных Штатов по отношению к Германии не было никакого развития до тех пор, пока эта страна не капитулировала.

Даже такой беглый набросок того, как развивалась американская политика в отношении Германии, выявляет определенные особенности. Американцы – не тот народ, который поощряет полумеры или решения ничего не делать в результате длительных споров.

Одна из их самых сильных сторон – стремление «доводить дело до конца». Огромные размеры их континента, по-видимому, вызывают склонность к преувеличениям и «черно-белому» мышлению. Изобилие природных ресурсов и роскошь бесконечно экспериментировать сделали их нетерпеливыми к деталям и задержкам, вызванным более тщательными процессами. Их успех в мире естественным образом породил уверенность и веру в добродетельность их институтов. Уважение к научному методу заставило их поверить, что можно найти решение для всех проблем, если подойти к ним правильно и с необходимой решимостью. Но наряду с такими характеристиками им присущи непостоянство и подверженность настроениям и эмоциям момента. Американское мнение склонно принимать политику больше с воодушевлением, чем со знанием дела, и старается проводить ее в жизнь с минимальными оговорками. Но та пылкость, с которой поддерживаются идеи, сочетается с быстротой, с которой они могут быть отброшены в случае неудачи. В долгосрочной перспективе американская общественность показала себя на редкость уравновешенной, но правильные выводы делаются в результате ряда колебаний, которые на время могут привести в замешательство.

В случае с Германией эти тенденции усиливались тем, что так много решений пришлось принимать одному-единственному человеку, склонному в своих методах к оппортунизму и к тому же с резко пошатнувшимся здоровьем. Что не может не поразить стороннего наблюдателя, так это то, что нация, проявившая наибольший энтузиазм в применении научных методов к изучению человеческих отношений, так мало использовала их в данной конкретной истории. Конечно, на нижних уровнях было много экспертов по Германии, историков, социологов и экономистов, и все их исследования (как показал эпизод с руководством от SHAEF) склонялись в пользу умеренности. Но по мере продвижения по иерархической лестнице свет превращался в тепло, и температура, излучаемая небольшой группой на самом верху, поощряла суровость. Однако позиция самого президента не являлась целиком последовательной, и без его четкого руководства оказалось невозможным выработать стабильную и общеприемлемую политику.

Основными постулатами американского подхода были злодеяния нацистов, необходимость жестко пресечь их, возможность превращения Германии в демократическое государство и важность для будущего мира американо-советской дружбы (для которой излишне тесное взаимодействие с Британией могло стать помехой). Все эти постулаты были частицами веры; хотя в пользу каждого из них говорило многое, нельзя утверждать, что каждый был основан на беспристрастном изучении всех фактов. Поэтому каждый из них на практике мог оказаться неприемлемым, и, как только такое происходило, его заменяли без каких-либо колебаний и сожалений. Более того, американская политика в отношении Германии в 1944–1945 годах определялась парадоксально малым числом людей. После нескольких смертей и замен к власти пришли новые люди с иным подходом к проблеме.

Энергичность и непостоянство проявлялись не только в официальной политике. Стратегическая свобода, которую кадровые традиции Соединенных Штатов предоставляли командирам на местах, автоматически распространялась на них как на военных губернаторов, и, поскольку они заслужили свои посты благодаря своим военно-организаторским способностям, а не знанию Германии или мировой политики, возникало много расхождений и несоответствий в подходах в различных частях зоны Соединенных Штатов. А по другую сторону одна из самых частых жалоб со стороны немцев касалась непредсказуемости младших офицеров и генералов. С одной стороны – суровые и непреклонные, а с другой – такие белые и пушистые. Их собственный командир прокомментировал такой парадокс тем, что армия, ответственная за сенсационную кражу драгоценностей из замка Кронберг, «была той же самой армией, которая нашла и хранила во франкфуртских сейфах почти 300 млн долларов в золотых слитках и многие миллионы – в немонетарном золоте, драгоценностях и ценных бумагах для возвращения их законным владельцам».

Есть немало причин считать, что политический курс, сочетающий твердость с великодушием, справедливость с милосердием, является наиболее приемлемым для любой нации-победительницы и, скорее всего, был бы эффективным в Германии после 1945 года. Установить правильный баланс между этими двумя элементами чрезвычайно трудно, но важно, чтобы оба соблюдались постоянно. Достижение некоего среднего результата путем перехода от одной крайности к другой приведет к менее удовлетворительным результатам, и именно тенденция к этому должна стать предметом основной критики американской политики. Тем не менее подобные колебания мнений вполне разумно ожидать от нации, впервые вступающей на путь международного лидерства. Проявление доброй воли в начале пути обычно не считается ошибкой, а способность изменить свое мнение, когда этого требуют факты, – не повод для сожаления. Мир, который так долго сожалел об американской изоляции, имеет мало оснований для жалоб, если Америка настаивает на своем собственном участии. И когда все сказано и сделано, немецкий сценарий оказался бы намного более мрачным, будь он лишен американской широты души, энтузиазма и силы.

Великобритания

«В этой войне мы воюем не против вас, не против немецкого народа», – сказал Чемберлен в момент объявления войны, обеспечив тем самым британской пропаганде главную тему и выразив чувства многих своих соотечественников. Многих, но не всех. Через две недели газета Punch напечатала стихотворение Э.П. (сэра Алана) Герберта под названием «Не ссорились?», где, в частности, были такие строки:

С германской нацией никто из нас не в ссоре,

Но больше ведь никто не вносит смуту…

Они – причина всякого пожара.

То просто совпаденье или как?

Именно вокруг вопроса о «хорошем немце» вращалось большинство дискуссий в Великобритании о целях войны. События 1940 года давали общественности другие поводы для размышлений; некоторое время большинство людей довольствовались тем, что вместе с Черчиллем говорили, что их цель можно выразить одним словом «Победа». Уже в декабре 1941 года Иден сказал Сталину, что «для правительства его величества совершенно невозможно на данном этапе взять на себя обязательства по установлению каких-либо послевоенных границ в Европе». Но по мере того, как тень поражения отступала, вопрос о том, что делать потом, начинал привлекать все больше внимания.

Было ли решение германской проблемы просто вопросом поиска «правильных» немцев и обеспечения того, чтобы управление страной находилось в их руках? Или же в немецком характере, климате или экономической ситуации было нечто такое, что делало всех немцев склонными к жестокости и жажде господства? Если так, то каковы перспективы каких-либо перемен? Одна из групп, наиболее известной фигурой которой являлся лорд Ванситтарт, упорно придерживалась последней точки зрения, хотя они редко были готовы принять логические последствия утверждения, что немцы неисправимы. Другие, такие как Э.Х. Карр, в своем анализе немецкого характера не обязательно чем-то отличались, но утверждали, что любая политика, включающая наказание, расчленение страны или постоянное принуждение, «в долгосрочной перспективе окажется нравственно отвратительной, физически невозможной и экономически ретроградной». Такие авторы часто утверждали, что германская проблема может быть решена только в более широком контексте: единственный способ сделать из молодых немцев хороших европейцев – дать им какую-то роль в реорганизации Германии и Европы, и это восстановит и повысит их самоуважение.

Некий промежуточный курс был выбран исследовательской группой Чэтем-Хаус, которая в 1943 году рассмотрела и отвергла как невозможные обе альтернативы – то есть целиком принудительную политику и всестороннее сотрудничество:

«Атлантическая хартия фактически гласит: никаких нацистов и никакого оружия, а в остальном – сотрудничество. Это означает, что на самом высоком политическом уровне равенство с Германией не допускается, и до тех пор, пока это так, не допускается даже намека на что-то иное. Если возможно сотрудничество ниже этого уровня, то оно должно стать искренним и осуществляться без оговорок, задержек и неприятностей… Целеустремленность в главном и умение в непредвиденных обстоятельствах выставить все в выгодном свете позволят добиться большего, чем хитроумная разработка конкретных гарантий».

Можно с уверенностью сказать, что такое предпочтение компромисса было типичным для мнения большинства в Великобритании. Средний англичанин верил, что с немцами нужно вести себя твердо; он был склонен принять тезис Ванситтарта о том, что единственное, что они понимают, – это сила. Но желание отомстить как таковое было на удивление невелико, и, вопреки широко распространенному в Германии мнению, вопрос устранения торгового конкурента не играл в общественном сознании почти никакой роли; более того, уже упомянутое исследование Чэтем-Хаус включало «потерю торговли с Германией, ex hypothesi доведение до нищеты» как часть цены, которую придется заплатить за карательную политику. В такой умеренности не было особых достоинств; кроме того, что она могла быть обязана природной доброте, она основывалась на убеждении, что бесполезность крайних мер доказана опытом. Поколение 1945 года было решительно настроено не повторять ошибок своих отцов. Economic Conse quencesofthePeace («Экономические последствия мира») Дж. М. (позднее лорда) Кейнса и AssizeofArms бригадного генерала Моргана с их несколько различающимися выводами были приняты близко к сердцу. Предстояла тщательная работа по разоружению Германии – работа, которую нельзя было со спокойным сердцем оставить самим немцам; такая работа включала бы в себя и уничтожение оружейных заводов. Лица, ответственные за преступления, должны быть наказаны, и должны быть предприняты разумные шаги для обеспечения компенсаций индивидуальным жертвам. Но нет смысла пытаться взыскать крупномасштабные денежные репарации, хотя, наверное, можно найти способ заставить Германию помочь в возмещении причиненного ею ущерба. Помимо таких ограниченных мер, попытка заставить Германию страдать отзовется и на других странах мира.

Идея о том, что Германия станет меньшей угрозой миру, если у правительств земель окажется больше полномочий, а у центрального правительства – меньше, получила широкую поддержку, но трудности, связанные с навязыванием таких изменений силой, не остались незамеченными. В долгосрочной перспективе единственным решением считалось добиться изменения взглядов самих немцев. Тот факт, что это, безусловно, будет трудно и, вероятно, невозможно, не помешал людям почувствовать, что попытку все же стоит предпринять.

В 1942 году был создан межведомственный комитет под руководством сэра Уильяма Малкина (юридического советника министерства иностранных дел) для обсуждения проблемы репараций и «экономической безопасности», под которой подразумевалось лишение Германии ресурсов, необходимых для ведения современной войны. Они рассмотрели схему денежных выплат Германии, которые должны были начаться через несколько лет после войны, чтобы ее освобождение от расходов на оборону не превратилось в итоге в некое положительное преимущество. Но в основном они выступали за то, чтобы репарации осуществлялись в натуральной форме, и даже в этом случае не питали иллюзий относительно сумм, которые можно таким образом взыскать. Второй орган, известный как Комитет экономического и промышленного планирования, рассматривал широкий спектр послевоенных проблем, включая желательный уровень производства стали в Германии. Высшие министры с неохотной обременяли себя докладами этих комитетов, но летом 1943 года заместителю премьер-министра К.Р. Эттли поручили рассмотреть вопрос о том, какие меры следует принять в отношении Германии после капитуляции. Вероятно, именно здесь идея тотальной оккупации впервые приобрела официальную форму; она, несомненно, была вдохновлена теми сведениями, которые поступили от бригадного генерала Моргана и других об уклонении Германии от выполнения версальских положений о разоружении, и, как следствие, верой в то, что в следующий раз союзники должны быть в состоянии сами обеспечить выполнение таких мер. Предложения о разделении Германии на зоны, каждая из которых будет оккупирована отдельной державой, несомненно, возникли именно здесь. Министерство иностранных дел в свое время выдвигало идею межсоюзнической оккупации всей Германии, и это обсуждалось в Вашингтоне, но военные единодушно высказались против.

Причины достаточно очевидны, и, хотя в ретроспективе такой вариант кажется привлекательным, трудности его реализации в условиях того времени были бы огромны; совместная англо-американская оккупация Запада представлялась более практичной, но она была исключена из опасений отчасти потому, что это будет выглядеть как какой-то «заговор» против русских, а отчасти из-за нежелания американцев связываться с британцами. Планы, сформулированные Комитетом Эттли, были «одобрены» и переданы в Вашингтон, где нашли отражение в более общем плане, представленном Госдепартаментом министрам иностранных дел в Москве; затем они были переданы в Европейскую консультативную комиссию, но ни разу не были признаны «достаточно актуальными или практичными, чтобы быть вынесенными на рассмотрение Военного кабинета». Даже в Ялте Иден сказал Молотову, что, хотя германская проблема на техническом уровне изучена, Военный кабинет не обсуждал ее.

В Тегеране Черчилль, проигнорировав (или, возможно, по незнанию) предложения Эттли, опроверг предположение Сталина, что в принципе возражает против расчленения Германии, предложенного Рузвельтом, но указал, что если части, на которые будет разделена Германия, не будут присоединены к другим территориям, то они потом воссоединятся. «Вопрос не в том, чтобы разделить Германию, а в том, чтобы дать жизнь отрезанным частям… Даже если удастся растянуть все на пятьдесят лет, это уже немало»[8]. Похоже, он занял еще более уступчивую позицию в Москве в октябре 1944 года, когда призвал Сталина подумать о федерации южногерманских государств (включая Австрию), отдельной Рейнской области и международном контроле над Руром, Сааром и Кильским каналом – предложения, почти идентичные тем, которые содержались в плане Моргентау.

В целом Черчилль разделял нелюбовь Рузвельта к «разработке планов для страны, которую… еще не оккупировали». В конце 1944 года он писал Идену:

«Было бы ошибочно пытаться на листочках бумаги описать, какими будут обширные эмоции возмущенного и трясущегося мира сразу же после окончания борьбы или когда на смену горячности неизбежно придет холодный озноб. Эти повергающие в трепет эмоциональные приливы и отливы чувств доминируют в сознании большинства людей, и отдельные фигуры становятся не только одинокими, но и бесполезными. Советы по таким повседневным вопросам даются нам постепенно, шаг за шагом или, в крайнем случае, на шаг или два вперед. Поэтому весьма разумно откладывать свои решения как можно дольше и до тех пор, пока не станут известны все факты и силы, которые будут иметь значение в данный момент».

Это, несомненно, добавило привлекательности политике безоговорочной капитуляции, которая описывалась как «не только формула жесткой политики в отношении Германии [но и] формула, позволяющая избежать обсуждения будущего Германии». Часто утверждалось, что эта политика, сдерживая внутреннюю оппозицию Гитлеру, исключала возможность краха Германии до того, как советские войска достигнут сердца Европы. Тринадцатистрочный рассказ Черчилля о событиях 20 июля 1944 года вряд ли позволяет высоко оценить их значение. Но есть четыре момента, о которых следует помнить. Одним из главных аргументов, использовавшихся немецкими националистами для «организации сочувствия» в период между войнами, было сильно преувеличенное утверждение, что союзники не выполнили условия капитуляции в 1918 году. Что немцы воспользовались бы любой возможностью повторить этот процесс, говорят попытки, которые они предпринимали после 1945 года, чтобы навязать своим завоевателям точные обязательства по Гаагской конвенции о сухопутной войне. Во-вторых, одной из главных целей войны было доказать немцам, что агрессия – дело невыгодное. Эта мораль была бы утрачена, как и в 1918 году, если бы условия, предложенные новым немецким правительством, были приняты, поскольку будущие поколения могли бы тогда утверждать, что поражения можно было бы избежать, если бы люди, предложившие такие условия, не ударили в спину нации. Немецкая армия должна была сопротивляться до конца и потерпеть ощутимое поражение на поле боя. В-третьих, весьма сомнительно, что какая-либо группа антинацистских заговорщиков, достаточно сильная для того, чтобы добиться успеха, была бы готова хоть на мгновение рассмотреть условия, на которых к тому моменту должны были настаивать союзники. «Я помню несколько попыток разработать условия мира, которые удовлетворили бы гнев завоевателей против Германии. В изложении на бумаге они выглядели настолько ужасными и настолько превосходили то, что было сделано на самом деле, что их публикация только стимулировала бы сопротивление Германии». В-четвертых, любая политика, не предусматривающая безоговорочную капитуляцию, скорее всего, усилила бы подозрительность русских по отношению к союзникам, что значительно увеличило бы риск заключения ими сепаратного мира. Задача англо-американцев оказалась бы значительно осложнена, если бы Сталин действовал в соответствии с заявленным намерением остановить свои армии, как только последний немец будет изгнан с русской земли. Это возражение не снимается тем фактом, что Сталин, как говорят, был сторонником разработки точных условий капитуляции.

Но если решимость не разрабатывать условия для Германии до последнего момента была разумной политикой, то поспешные отступления от нее выглядели бы бессмысленными. Нужно было либо тщательно рассмотреть планы, разработанные после длительного изучения чиновниками-экспертами, либо вообще отказаться от такой повестки.

Как бы то ни было, этот вопрос обсуждался на высшем уровне эпизодически и без какой-либо справочной документации. Это означало, в частности, что, столкнувшись с планом Моргентау, Черчилль не смог предложить никакой продуманной альтернативы. «Сначала я яростно выступал против [идеи ограничения германской промышленности]. Но президент вместе с господином Моргентау – от которого нам нужно было многое потребовать – был так настойчив, что в конце концов мы согласились его рассмотреть». Иден не присутствовал (хотя, узнав о случившемся, он немедленно отправился в Квебек и горячо осудил план). Главным гражданским советником Черчилля на конференции был лорд Червелл, который, по словам Корделла Халла, убеждал его согласиться, соблазнившись перспективой, что тем самым Британия решит проблему послевоенного экспорта, которая вызывала все большее беспокойство в Лондоне. В то же время президент, наконец, уступил требованию британцев о предоставлении им в качестве оккупационной зоны северо-западной части Германии. Это соответствовало первоначальным планам, предложенным Комитетом Эттли и одобренным Европейской консультативной комиссией. Но в течение некоторого времени президент придерживался идеи о том, чтобы оккупировать немецкие порты, дабы упростить американские линии коммуникаций. «Британский штаб считал, что первоначальный план лучше, а также усмотрел множество неудобств и осложнений при внесении изменений». Говорят также, что британский флот стремился к контролю германских военно-морских баз и верфей. В качестве компромисса первоначальный план был скорректирован таким образом, чтобы предоставить американцам анклав в Бремене и права на железные дороги, ведущие на юг Германии. Как и президент Рузвельт, Черчилль в Квебеке в отсутствие своего главного советника по иностранным делам оказался втянут в обсуждение внешней политики. Он сказал, что у него не было времени для детального изучения плана и, конечно, в ретроспективе он не считает, что серьезно вникал в него. Возможно, он также «поддался на уговоры старого верного друга».

Со стороны союзников были предприняты многочисленные попытки добиться смягчения или хотя бы разъяснения политики «безоговорочной капитуляции». По уже упомянутым причинам они не встретили большого сочувствия у премьер-министра. «Фактические условия, предполагаемые для Германии, если их подробно изложить, не настраивают на успокоение». Но он понимал крайнюю нежелательность ситуации, когда в итоге немцы окажутся «в едином отчаянном блоке, для которого нет никакой надежды». Он уже объяснял, что под «безоговорочной капитуляцией» подразумевается, что способность противника к сопротивлению должна быть полностью сломлена, а не то, что союзники должны запятнать свое победоносное оружие бесчеловечностью.

Он развил эту идею в палате общин 22 февраля 1944 года:

«Термин „безоговорочная капитуляция“ не означает, что немецкий народ будет порабощен или уничтожен. Он означает, однако, что в момент капитуляции союзники не будут связаны с ним никакими договорами или обязательствами. Не будет, например, стоять вопрос о том, чтобы Атлантическая хартия по праву применялась к Германии… Безоговорочная капитуляция означает, что победители получают свободу действий. Это не означает, что они имеют право вести себя варварским образом или что захотят вычеркнуть Германию из числа европейских народов. Если мы связаны, то связаны своей совестью и цивилизацией».

Конечно, было много случаев, когда Черчилль говорил о немцах, что называется, «без обиняков»:

«Дважды в течение нашей жизни, а также трижды в течение жизни наших отцов они ввергали мир в свои экспансивные и агрессивные войны. В них самым смертоносным образом сочетаются качества воина и раба. Они не ценят свободу сами, и зрелище ее в других вызывает у них отвращение. Когда они становятся сильными, то ищут свою добычу и с железной дисциплиной следуют за любым, кто приведет их к ней. Ядром Германии является Пруссия. Там источник повторяющихся эпидемий. Убежден, что британский, американский и русский народы, которые дважды за четверть века понесли безмерные потери, подвергались опасности и проливали кровь из-за тевтонского стремления к господству, на этот раз предпримут шаги, чтобы сделать так, чтобы Пруссия или вся Германия оказались не в силах снова напасть на них с едва сдерживаемой местью и давно вынашиваемыми планами. Нацистская тирания и прусский милитаризм – это два основных элемента в жизни Германии, которые должны быть полностью уничтожены. Они должны быть полностью искоренены, если Европа и мир хотят избежать третьего и еще более страшного конфликта».

Но в целом чутье и знание истории привели его к среднему курсу, которому отдавали предпочтение многие его соотечественники. В январе 1945 года он сказал Идену, что везде, где он высказывал свое мнение, его поражала «глубина чувств, которые вызывает намерение „вновь поставить бедную Германию на ноги“. Мне также хорошо известны доводы, – продолжил Черчилль, – что „нельзя допустить отравленного сообщества в сердце Европы“». Он хотел, чтобы война во второй раз завершилась так, как положено, но не желал, чтобы разжигание розни продолжалось дольше, чем прекращение огня.

Даже в разгар всемерного осуждения немцев он мог сделать паузу и заявить: «Мы не воюем против рас как таковых». Он говорил о своем возмущении, когда в Тегеране Сталин предложил, чтобы после войны были собраны и расстреляны 50 000 немецких офицеров и техников. В Ялте именно он, хотя и согласился в принципе на расчленение Германии, похоже, в последнюю минуту был охвачен сомнениями и передал этот вопрос через министров иностранных дел в комитет, который похоронил на корню всю идею. Хотя заявив, что «в принципе не возражает против линии Одера, если этого хотят поляки», он протестовал против набивания «польского гуся германской пищей настолько, чтобы тот умер от заворота кишок». И именно он, вооружившись инструкциями Кабинета министров, оказал сопротивление требованию русских о репарациях в размере 20 млрд долларов и отказался согласовывать любые цифры. «В моем сознании возникает призрак абсолютно голодающей Германии… Должны ли мы тихо сидеть тихо и повторять: „Так вам и надо“, или мы все-таки не должны дать им умереть? Если да, то кто будет за это платить? Если у вас есть лошадь и вам хочется, чтобы она тянула повозку, нужно обеспечить ее определенным количеством зерна». Свой подход он подытожил в морали своей истории: «В войне: решение. В поражении: вызов. В победе: великодушие. В мире: добрая воля».

В 1918 году победные выборы проходили под лозунгами «Повесить кайзера» и «Сжимать апельсин до тех пор, пока не заскрипят косточки», что значительно усложнило задачу заключения удовлетворительного мира. В 1945 году ближайшим эквивалентом было высказывание Ноэля Коуарда «Не допускайте зверств по отношению к немцам». Причин различий много; общественное мнение, чиновники и министры Кабинета министров – все внесли свой вклад. Но часть заслуг должна принадлежать премьер-министру. Благодаря гуманизму и здравому смыслу, а не хорошо организованному инструктажу, он не позволил британскому народу поддаться ни одному из примитивных решений. Жаль, что такого же влияния он не оказал на своих коллег; напротив, их компания, похоже, заставила его вынашивать идеи, которые на самом деле не были ему свойственны. Но на родине заложенные им основы оказались достаточно надежны, чтобы выдержать некоторые его собственные высказывания во время выборов 1945 года и предотвратить фундаментальные расхождения между левыми и правыми в Великобритании по поводу политики в отношении Германии; когда к власти пришли Эттли и Бевин, резкого изменения курса не произошло. Двухпартийность была достигнута еще до того, как было придумано это название. Правда, поддержка, оказанная лейбористским правительством социал-демократам и национализации, естественно, отличалась от той, которую мог бы предложить консервативный режим, но даже это уравновешивалось тем, что по разным причинам поддержка ни в том ни в другом случае не была очень эффективной, и в широком подходе к германской проблеме, в духе, который пытался примирить твердость с милосердием, британская политика колебалась лишь весьма короткие периоды.

Попытки балансировать между двумя полюсами иногда полностью парализовывали способность принимать решения; практические меры по достижению примирения принимались далеко не всегда. Но справедливости ради стоит отметить, что такие попытки предпринимались.

Франция

Позиции Франции в Германии нельзя было назвать нормальными, поскольку они были обусловлены не столько собственными усилиями Франции, сколько щедростью ее союзников, в особенности Великобритании. Первоначальные планы Европейской консультативной комиссии никакой зоны оккупации для Франции не предусматривали. Во время визита Черчилля в Париж в ноябре 1944 года генерал де Голль «весьма настаивал на том, чтобы принять участие в оккупации Германии не в качестве вторичного участника под британским или американским командованием, а вполне самостоятельно». Черчилль выразил сочувствие, «прекрасно понимая, что не за горами то время, когда американские армии вернутся домой, а британцам будет весьма трудно держать за границей крупные силы, столь противоречащие нашему образу жизни и несоразмерные нашим ресурсам». Он добавил, что все это должно быть решено за единым круглым столом (хотя тут же появилась информация, что достигнуто соглашение о введении Францией своих гарнизонов в определенные районы Германии).

Французы, конечно, не были представлены в Ялте, хотя в сентябре 1944 года генерал де Голль заявил: «Мы считаем, что решать что-либо, касающееся Европы, без Франции было бы серьезной ошибкой». Черчилль, однако, настаивал на том, чтобы Франции была предоставлена зона оккупации. Его доводы в пользу этого усилились, когда Рузвельт заявил, что американская оккупация ограничена двухлетним периодом. «Если бы американцы покинули Европу, Британии пришлось бы в одиночку оккупировать всю западную часть Германии. Подобная задача оказалась бы далеко за пределами наших возможностей». Рузвельта убедили эти доводы, и двум политикам удалось заручиться неохотным согласием Сталина, который заметил, что не может забыть, что «в этой войне Франция открыла ворота врагу». По словам Гарри Гопкинса, «Уинстон и Энтони [Иден] сражались за Францию как тигры», утверждая, что «судьбы великих наций не решаются временным состоянием их технического аппарата», но Советы дали согласие лишь при условии, что французская зона будет выделена из британской и американской зон, не затрагивая русской. (Это также относилось и к Берлину.)

Потребовалось еще несколько дней ожесточенных споров, прежде чем русские согласились с тем, что Франция, в силу обладания зоной оккупации, должна получить место и в Контрольном совете[9].

Было очевидно, что три другие великие державы не смогут относиться к Франции на принципах полного равенства. Условия, сложившиеся после освобождения страны, сделали невозможным замену французского Временного правительства на правительство, которое избрано на согласованной конституционной основе. Сильно пострадали коммуникации, и во многих районах местные лидеры Сопротивления, зачастую коммунисты, взяли закон в свои руки. Воспоминания об оккупации и режиме Виши оставили глубокие шрамы в национальном сознании. Сохранялась надежда, что единство, обретенное в сопротивлении немецкому господству, окажется прочным и восстановит тот самый элемент, которого так не хватало Третьей республике, но постепенно становилось ясно, что этому не суждено сбыться. И без того горячие ссоры сделались еще более ожесточенными. Хотя Первая французская армия сражалась в Эльзасе справа от линии союзников, ее вооруженные силы все еще оставались лишь тенью себя в прошлом и зависели от иностранной техники. Склонность французов к попиранию авторитетов приобрела во время оккупации ореол патриотизма, и дурные привычки, вместо того чтобы исчезнуть с возвращением свободы, сохранились, что подрывало общественную мораль. Экономическое положение страны было хаотичным, и без внешней помощи ни о каком восстановлении не могло быть и речи. Осознание этой зависимости от других породило во многих французах скорее склонность сожалеть о печальном положении дел, чем решимость его исправить. Предвоенная шутка о том, что в Австрии ситуация выглядела безнадежной, но не серьезной, рисковала стать применимой и к Франции.

Обеспокоенность ситуацией внутри страны не позволяла много думать о германской проблеме. Главной заботой французов было добиться признания своей страны в качестве великой державы, а для этого они должны были участвовать в оккупации на равных условиях. Даже если это означало нагрузку на ресурсы Франции, которые они были не в состоянии обеспечить, их доля, как они считали, была востребована по праву. Де Голль говорил: «Мы сочли бы несправедливым и неприемлемым, чтобы это ослабление, понесенное в ходе совместной борьбы, могло привести к исключению нас, даже в малейшей степени, от любых принимаемых решений». Французы были настолько одержимы изменением своего статуса, что посвятили много сил стремлению убедить другие страны в том, что на самом деле ничего не изменилось.

И уж точно мало что изменилось в отношении среднестатистического француза к Германии. Он, вероятно, не стал бы отрицать существование «хороших» немцев, но счел бы глупостью строить на подобной гипотезе какую-либо политику. Он был склонен цинично относиться к попыткам реформировать Германию и не испытывал чрезмерного беспокойства по поводу будущих страданий немцев. Французы, которых, по их мнению, двадцать пять лет назад подвели их же союзники, ожидали чего-то подобного и сейчас. Поэтому они вознамерились заполучить как можно больше, пока все идет хорошо, и ослабить Германию, пока та не в состоянии сопротивляться. В первую очередь они хотели получить уголь и промышленное оборудование, чтобы восполнить собственные потери, и не собирались особо беспокоиться о том, во всех ли случаях цифры окажутся точными; они без колебаний рассматривали свою зону как источник таких поставок. Они были не так заинтересованы в демонтаже различного оборудования, нежели в получении репараций за счет текущего производства. Вместе с тем существовала граница вдоль Рейна. «Франция не намерена заканчивать эту войну, не будучи уверенной в том, что французские войска будут размещены на постоянной основе от одного конца Рейна до другого». Не совсем ясно, подразумевало ли такое требование аннексию Францией всей территории к западу от Рейна; в Ялте Сталин заявил, что именно этого требовал де Голль во время своего визита в Москву, хотя американцы считали, что он готов отказаться от прямой аннексии при условии, что эта территория будет находиться под международным контролем. Он определенно хотел, чтобы с Руром поступили именно так. В равной степени ему хотелось, чтобы к Франции был присоединен и Саар. Что касается остальной юго-западной части Германии, то в апреле 1945 года де Голль сказал: «Франция и не думает аннексировать эти территории. Но они должны жить с нами».

Французское правительство, вероятно, хотело бы видеть эту территорию разделенной на несколько небольших независимых государств, которые затем попали бы под влияние Франции. Такая мечта вполне могла послужить дополнительным мотивом для их решительного противодействия созданию в Германии какого-либо центрального правительства. Она также помогает объяснить систематические усилия, которые они предпринимали в первые годы оккупации для установления французского культурного влияния в своей зоне.

Однако за этим подходом скрывалась и другая, более конструктивная линия мышления. Ведь были и такие французы, которые, не переставая скептически относиться к немцам, понимали, что они, немцы, останутся важным фактором европейской политики. Если Франция хочет избежать того, чтобы ее жизнь буквально изливалась кровью в дальнейших войнах с Германией, необходимо каким-то образом навести мост между двумя странами, который позволил бы им в будущем сотрудничать, а не сталкиваться лбами. Как ни парадоксально это может показаться на первый взгляд, но большинство людей, размышлявших подобным образом, во время войны были не коллаборационистами, а участниками Сопротивления. Они стремились использовать оккупацию Германии для снижения озлобленности и подавления мыслей о мести, а вместо этого развивать культурно-экономические связи. Хотя впереди их ждало большое разочарование, их идеям суждено было прозвучать позже в «Плане Шумана». Однако им, говорят, противостояли высшие офицеры французских оккупационных войск, которые в большинстве своем придерживались правых взглядов, считали послевоенную Францию «слишком красной» и приехали в свою зону с целью как можно дольше чувствовать себя комфортно.

В то время как англо-американские планы оккупации были согласованы с определенной тщательностью, французское правительство не было привлечено к этим процессам и не рассматривало предоставление зоны оккупации как обязательство придерживаться той же политики, что и прочие западные державы. Они даже возражали против предложенной им зоны и в течение нескольких недель в апреле и мае 1945 года отказывались передать американцам город Штутгарт, захваченный французскими войсками, но оказавшийся в американской зоне. После заявлений де Голля о том, что судьба Европы не может быть должным образом решена без Франции, отсутствие приглашения на Потсдамскую конференцию стало горьким ударом по французской гордости и вынудило французское правительство заявить, что оно не может считать себя связанным решениями, принятыми без его согласия. Таким образом, возникла ситуация, когда один из членов Контрольной комиссии не признал соглашение, определяющее политику, на основе которой должен действовать совет. Как оказалось, это имело серьезные последствия[10].

СССР

«Репарации, – по словам Бирнса, – представляли собой ключевой интерес для русской делегации» в Ялте. Завершающие этапы войны сильно ударили по Германии, но если рассматривать ее ход в целом, то нет сомнений, что Россия пострадала сильнее.

В отличие от официальных подсчетов, «на самом деле потери могут оказаться намного выше; неучтенное количество (миллионы) калек; разрушение большинства крупных и малых городов, а также уничтожение большого количества деревень в европейской части России; разрушение промышленности, примером которого является полное затопление угольных шахт на Донце; 25 млн человек остались без крова, ютятся в пещерах, окопах и глинобитных хижинах, не говоря о многих миллионах эвакуированных на Урал и за его пределы, которые, по сути, тоже являются бездомными. И последнее, но не менее важное: цена победы включала в себя полное истощение народа, который в интересах индустриализации и перевооружения в течение многих лет был лишен самого необходимого».

Россия, как и Франция, нуждалась в репарациях не столько ради мести или безопасности, сколько в качестве первой помощи. Уже в 1942 году Сталин, похоже, зафиксировал требование о репарациях в натуральной форме, в частности – станками, а в Ялте он повторно выразил мнение о том, что ошибкой «прошлого раза» было требовать репараций в деньгах. Вместо этого его делегация заявила, что Германия должна выплатить сумму, эквивалентную 20 млрд долларов, из которых 50 % должны достаться Советскому Союзу, причем половина должна быть вывезена как заводское оборудование, а половина – изыматься из текущего производства в течение десяти лет. Майский требовал, чтобы Германия лишилась 80 % своей тяжелой промышленности. Он не согласился с мнением Черчилля о том, что Германия может умереть с голоду, добавив к метафоре о лошади и кукурузе, что эта «лошадь не должна вас лягнуть». По мнению русских, Германия могла бы выплатить репарации в предложенном масштабе и при этом жить скромной, достойной жизнью, опираясь на легкую промышленность и сельское хозяйство. По инициативе Рузвельта вопрос был передан на рассмотрение Комиссии по репарациям, которой, несмотря на возражения британцев против озвучивания каких-либо цифр, было поручено взять советское предложение в качестве основы для обсуждения в своих первоначальных исследованиях.

Репарации в натуральной форме должны были взиматься в трех видах: демонтаж заводов, поставки из текущего производства, рабочая сила. Русские считали себя на полпути к принятию их точки зрения и не собирались легко уступать.

После репараций главный вопрос – безопасность. За тридцать лет немцы дважды вторгались в Россию, и каждый раз – с разрушительными последствиями, и русские хотели иметь веские основания надеяться, что подобное не повторится. Сталин ожидал, что через пятнадцать-двадцать лет Германия полностью восстановится. Уже в декабре 1941 года Сталин предлагал Идену восстановить Австрию как независимое государство, отделить Рейнскую область от Пруссии в качестве независимого государства или протектората и, возможно, создать независимое государство Бавария. Он также предложил передать Восточную Пруссию Польше, а Судетскую область вернуть Чехословакии. Практически такая же повестка обсуждалась в Тегеране и Ялте, а также во время визита Черчилля в Москву в октябре 1944 года, когда Сталин также потребовал создания отдельного Рейнского государства и установления международного контроля над Руром, Сааром и Кильским каналом. Во всех этих случаях у него были основания полагать, что два других лидера с ним согласны (за исключением того, что в Ялте Черчилль пошел на временные меры, передав этот вопрос на рассмотрение министров иностранных дел). Только когда дискуссии между министрами иностранных дел и развитие событий показали, что на самом деле Америка и Великобритания не согласятся на расчленение Германии, 9 мая 1945 года в своем победном послании советскому народу Сталин отказался от этой идеи.

Вопрос о безопасности придал требованию о деиндустриализации дополнительную силу. Но прежде всего русская история учит, что на широких равнинах Восточной Европы безопасность выражалась в терминах пространства. Главной задачей было оттеснить немцев как можно дальше на запад и создать некий «гласис», или защитный пояс, который предотвратил бы первый удар будущих вторжений на русскую территорию. Для успеха этой политики, конечно же, необходимо было убедиться в том, что польское правительство будет по-прежнему благосклонно относиться к Советскому Союзу. Передача Польше германской территории была не только способом примирить поляков с потерями на востоке, но и, давая немцам право претендовать на них, усиливала интересы, связывающие их с Россией. То, что потеря столь большой территории может вызвать непримиримое желание отомстить, не привлекло серьезного внимания, поскольку враждебного отношения в Германии следовало ожидать в любом случае. Возможность умиротворения Германии была настолько мала, что единственным средством было ее ослабление.

Сталин и политбюро основывали свои требования на том, что считали строго реалистичным подходом к ситуации. Суровость их предложений не являлась результатом слепых эмоций. Однако это не означает, что они не испытывали лютой ненависти к людям, разрушившим их страну.

После победы русские установили по всему Берлину щиты с цитатой из речи Сталина в ноябре 1942 года: «Было бы смешно отождествлять клику Гитлера с германским народом, с германским государством. Опыт истории говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство германское остается». Русская пропаганда в Германии до середины 1944 года придерживалась той же линии. Но отношение самого Сталина во время войны гораздо точнее характеризуется его заявлением о том, что задачей русского народа было «истребить всех до единого немцев, ступивших на территорию нашего Отечества». Возможно, это была просто риторика, но она должна была вызвать ярость сопротивления, которая не могла быстро остыть после окончания военных действий. И Черчилль отнюдь не был уверен, что Сталин просто пошутил, когда в Тегеране «в добродушной манере» заявил о необходимости расстрелять 50 000 немецких офицеров и техников. В мае 1944 года русское радио, кажется, начало требовать, чтобы после войны весь вермахт был использован для принудительного труда.

Вместе с ненавистью пришло презрение. Парадоксальным образом это привело к тому, что вопрос о внедрении коммунизма в Германию был решен довольно мягко. Сталин однажды сказал Миколайчику, что «Германии коммунизм подходит так же, как корове седло». В Потсдаме он рассказал Черчиллю, что в 1907 году видел, как 200 немцев не попали на собрание коммунистов, потому что на железнодорожном вокзале некому было проверить их билеты. Как заявил один русский офицер американцу в мае 1945 года: «Мы, конечно, не собираемся нести столь благородный идеал, как коммунизм, такому народу». Сталин презирал немецких рабочих за их неспособность оказать практическое сопротивление подъему нацизма (преспокойно забывая, насколько этому поспособствовало его собственное вето на социалистическо-коммунистическое сотрудничество). Он не питал иллюзий относительно популярности коммунизма в массах и видел, что тот будет насаждаться не как спонтанное движение снизу, а как нечто, что стало возможным только благодаря Красной армии и мощи России. Кроме того, марксистская доктрина учила, что первой задачей является захват средств производства, используя любых союзников, которые предложат свои услуги; внедрение коммунизма может произойти позже, когда власть прочно закрепится. Более того, шансы на быстрое получение репараций (а время здесь играло ключевую роль) зависели от того, насколько быстро будет перезапущена капиталистическая производственная машина. Для этого требовалась максимальная помощь со стороны капиталистов. Поэтому, как и в других странах Восточной Европы, первым шагом было создание не коммунистического государства, а «народной демократии» с марионеточными буржуазными партиями, состоящими в коалиции под руководством коммунистов.

Тем не менее для русских было естественным искать друзей среди коммунистов и назначать на ответственные посты немецких изгоев, прошедших подготовку в России. Ключевые посты необходимо было передать в надежные руки. Негласно полагая, что социально-политическая структура страны является отражением ее экономической организации, русские, разумеется, приступили к незамедлительному замораживанию банковских счетов, национализации ключевых отраслей промышленности и программе земельной реформы. Последняя была разработана в России еще до краха Германии и, похоже, наряду со схемой репараций была единственным конкретным примером подготовки России к оккупации. И в самом деле, она была необходима для окончательного разрушения власти прусской военной касты. Но земельная реформа на своем начальном этапе предполагала не коллективизацию, а перераспределение земли в пользу мелких землевладельцев. Это создавало прочный класс, на который можно было положиться в борьбе против возвращения старого режима, и представляло собой именно тот самый «компромисс», который Ленин принял в 1917 году и который, побудив крестьян поддержать большевиков и дезертировать из царской армии, в значительной степени способствовал успеху революции.

Как бы русские ни старались быть сдержанными в проводимой ими политике, как бы осторожно они ни связывали поражение Германии с коммунизмом, они не могли избежать навязывания новой политики и нового режима. И успех или неудача должны были повлиять на их престиж. Они могли надеяться, что первоначальный режим будет рассматриваться как «расходный материал» и что никакие соображения не удержат их от того, чтобы пожертвовать им или ликвидировать его, как только их политика потребует такого развития событий. Но такие перемены не могли повлиять на его фундаментальный характер, и в любом случае мелкие отличия не слишком волновали немцев. Они считали новое правительство коммунистическим, потому что на его ключевых постах были коммунисты и потому что оно было создано Советским Союзом. Следовательно, русские не могли остаться равнодушными к его судьбе. Это привело к напряжению между русскими властями, ответственными за репарации, и властями, ответственными за отношения с немцами, между командованием армии в Потсдаме и советской военной администрацией в Карлсхорсте. Очевидно, безжалостная политика вывоза из Германии как можно большего количества материальных средств должна была создать условия нехватки и неразберихи, способные перегрузить любую администрацию, какой бы опытной и надежной она ни была. Но можно усомниться в том, что этим исчерпывались причины напряженности. Стеттиниус предположил, что после Ялтинской конференции Сталин и Молотов подверглись критике со стороны других членов политбюро за то, что проявили чрезмерную уступчивость по отношению к Америке и Великобритании, и были вынуждены перестраховаться в отношении некоторых своих обязательств.

Есть немало оснований считать, что оккупацию Восточной Германии Сталин рассматривал в первую очередь как способ укрепления России, тогда как другая группа в Москве, возглавляемая Ждановым, считала, что она обеспечит плацдарм для коммунистического завоевания Западной Германии, а затем и всей Западной Европы. (Разве Ленин не сказал однажды, что «кто владеет Германией, тот владеет Европой»?) Хаос, который, как ожидали коммунисты, последует за войной, и спад, который, по их твердому убеждению, прервет восстановление страны, – все это будет способствовать их замыслу. Но для того, чтобы они смогли воспользоваться такой возможностью, режим в Восточной Германии должен был стать достаточно успешным.

Советская комиссия по репарациям была напрямую подотчетна Москве (конкретно, скорее всего, Молотову), но, похоже, была и тесно связана с армейскими властями в Восточной Германии под руководством Жукова, а затем Соколовского. Главный представитель Жданова, Тюльпанов, руководитель Агитпропа, по образованию был инженером, который в 1920-х годах значительное время работал в Германии, а во время войны был политкомиссаром Красной армии; однажды его несправедливо назвали «Эрихом фон Штрогеймом а-ля рюс». Способный и безжалостный, он обладал неплохим чувством юмора, но был неспособен взглянуть на себя со стороны. Возможно, что третий вариант политики представлял Семенов, начальник политотдела и политический советник Жукова, который, однако, был скорее выдвиженцем Берии, чем Молотова. Будучи более осведомленным о мировоззрении и культуре западного мира, чем большинство большевистских чиновников, он, должно быть, был не так уверен в силе и перспективах России, как солдаты-победители или твердолобые пропагандисты. Он должен был понимать опасность как курса, направленного на сохранение разделенной Германии, так и предложений использовать Восточную Германию в качестве плацдарма для нападения на Запад. Не предлагая жертвовать ни одним из преимуществ, полученных Россией к этому моменту, человек в положении Семенова мог разглядеть немало выгод в том, чтобы держать открытым путь к объединению Германии с согласия западных держав или без такового, в надежде, что в долгосрочной перспективе такая Германия может оказаться более полезным союзником для России, чем Германия, объединенная против ее воли. Такая политика, конечно, была бы прямым продолжением политики Союза трех императоров и Рапалльского договора.

Хотя в данном очерке о различиях во взглядах внутри русского лагеря много спекулятивного, ему уделено некоторое место, поскольку эти различия проливают полезный свет на политику России в Германии. Но их существование удивит лишь тех, кто полагает, что «монолитный» характер диктатуры – это не просто фасад и автоматически ведет к проведению единой четкой и согласованной политики.

Описанные разногласия были почти неизбежны в данных обстоятельствах и могли быть зеркально отражены и приумножены в западном лагере, не в последнюю очередь в расхождениях взглядов между чиновниками военных и гражданских оккупационных властей. Но на Западе они, по крайней мере, открыто признавались и обсуждались.

Какими бы ни были взгляды отдельных русских, для них было естественным относиться к западным державам с подозрением. Сталин в период своего восхождения к власти практиковал отказ от своих союзников, как только те давали ему возможность победить своего непосредственного соперника; следовало ожидать, что так же он будет поступать и в международных делах. Более того, он никогда не переставал быть грузинским крестьянином. В меньшей степени интернационалист, чем все прочие революционные вожди, он был человеком, который принял «социализм в одной стране» не просто как единственно возможный вариант для России того времени, но и как политику, имеющую свои положительные стороны и для него самого. Если он и смотрел куда-то за пределы России, то только в сторону Азии и Европы. К его врожденной подозрительности к иностранцам следует добавить и настороженность к капиталистическим лидерам, которая автоматически возникала у каждого, кто принимал марксистский анализ за истину – а русские делали это уже более двадцати пяти лет. Задержка с открытием второго фронта, стремление Черчилля проникнуть на Балканы, британская проволочка с подавлением правительства Деница, скрытность англо-американцев в отношении разработок атомной бомбы, резкое прекращение ленд-лиза, отказ США (по каким бы то ни было причинам) предложить России кредит на восстановление, изменение отношения к расчленению Германии – все это должно было толковаться в свете доминирующего подозрения и служить доказательством, усиливающим такое подозрение. Во время войны у Сталина вполне могло сложиться впечатление, что его союзники будут готовы оставить ему свободу действий в тех странах Восточной Европы, дружба с которыми так необходима для безопасности России, и что намерения по созданию «демократических» правительств никогда не будут истолкованы как угроза западным парламентским режимам, которые в любом случае оказались непригодными для данного региона. Он молчал, пока Британия подавляла выступления коммунистов в Греции: почему же тогда столько шума поднялось из-за его действий в Польше? Не имело значения, что русские, несомненно, сами вели бы себя точно так же в подобной ситуации, и они, действительно, редко упускали шанс упрочить собственные позиции. Марксистский подход отрицает объективность, поскольку он находит сознательный или подсознательный мотив любого отношения в экономической выгоде. Марксист не способен оценить добрую волю и поэтому не стал бы беспокоиться о том, чтобы пожертвовать той доброй волей, которая была выработана к России на Западе во время войны. Он ожидал бы, что такая добрая воля продлится независимо от действий России до тех пор, пока Запад будет помогать России, а затем автоматически прекратится, опять же независимо от действий России. К тому же история распорядилась таким образом, что Рузвельт и Черчилль, два иностранных государственных деятеля, которые смогли установить во время войны личные отношения со Сталиным, оба ушли со сцены, как только война закончилась.

Даже если бы и возникло желание понять, на этом пути было немало препятствий. Некоторые авторы находят истоки германской проблемы в том, что Германия в целом никогда не находилась под римской оккупацией (или, в более утонченной формулировке, никогда полностью не принимала западную концепцию естественного права), и западная культура была навязана позднее как нечто чуждое. Если в этом и есть доля правды применительно к Германии, то насколько это более применимо к России? Конечно, классическая культура проникла в Россию через Византию, а в XVIII и XIX веках русская культура в значительной степени опиралась на Запад. Однако характерные славянские элементы остались неассимилированными и были чрезвычайно усилены годами изоляции после 1917 года – когда пропасть, отделявшая Россию от Запада, расширилась из-за того, что западная теория, марксизм, насаждалась как евангелие, в которое нужно верить, а не как гипотеза, которую нужно проверять. В результате, когда русские встретились со своими союзниками в Германии, под поверхностной доброжелательностью и предполагаемым сходством целей скрывался барьер взаимного непонимания, обусловленный тем, что ни одна из сторон не имела более чем отдаленного представления о вещах, считавшихся само собой разумеющимися для ее членов и совершенно чуждых их собственному мировоззрению. История оккупации вполне может рассматриваться как процесс доведения такого барьера до уровня сознания.

Нельзя забывать и о языковой составляющей в этой проблеме взаимного непонимания. Мало кто из англичан или американцев мог говорить по-русски, а мало кто из русских – по-английски, поэтому дискуссии приходилось вести через переводчиков, слишком немногие из которых сочетали высокий уровень лингвистического мастерства с адекватным знанием предмета, а ведь даже у лучших бывают «выходные дни»[11]. Альтернатива вести разговор на третьем языке (обычно немецком) была не намного лучше. Но следует помнить, что русский язык гораздо меньше похож на английский, чем французский или немецкий. Проблема поиска эквивалентов в другом языке для отдельных русских слов (или наоборот) была менее сложной, чем когда-либо, поскольку таких эквивалентов зачастую не существовало. Такие понятия, как «демократия» и «свободные выборы», вызывали совершенно разные ассоциации у представителей каждой из сторон. Проблема заключалась в том, чтобы объяснить один образ мышления в терминах другого.

Эти фундаментальные трудности тем более прискорбны, что русские проявили себя особенно восприимчивыми и так сильно упирали на свое достоинство. Их твердая убежденность в том, что все действия определяются мотивами экономической выгоды, не мешала обычному человеческому желанию оказать честь своей стране, блистая в обществе.

Оккупация стала их первым за тридцать лет серьезным участием в международной жизни. Для многих из них это был не просто первый контакт с капиталистическим миром, но и нечто такое, в чем, будучи продуктами революции и зачастую сыновьями крестьян, они не имели за плечами традиций предков, которые могли бы их чему-то научить. Как и новоиспеченные богачи, нувориши (nouveaux riches), они были полны решимости доказать, что знают, как себя вести, особенно когда это не так; на переговорах они были приверженцами соблюдения строгой процедуры, за исключением тех случаев, когда это ставило их в неловкое положение. По крайней мере, некоторые из их отказов отвечать были вызваны тем, что они не знали, что именно следует сказать. С одной стороны, они весьма неохотно признавали путаницу, нехватку ресурсов или неэффективность со своей стороны, в результате чего действия, которые вполне могли быть вызваны такими причинами (например, неявка на встречи), их союзники списывали на умысел и недоброжелательность. С другой стороны, они первыми обижались там, где не было и намека на обиду. Маршал Жуков однажды горько посетовал, что в американской книге было написано, будто он ниже своей жены на два-три сантиметра и что у него два сына, тогда как на самом деле он выше своей супруги и имел одних только дочерей. Эта история взбесила его, потому что он усмотрел в ней «личное унижение и пренебрежение». На раннем этапе оккупации русскими был заявлен решительный протест на том основании, что британские власти в Берлине нанесли оскорбление Красной армии, позволив подконтрольной британцами газете сообщить, что одно из ателье в районе Берлин-Митте сшило 6500 рубашек и 4000 пар брюк для ее солдат и офицеров. В таких условиях ни в одном из лагерей союзников невозможно было определить, насколько оскорбительные действия одной из сторон носили преднамеренный характер и насколько самые невинные действия могли стать оскорбительными для другой стороны.

Легко предположить, что эти трудности преходящие, их можно было постепенно разрешить, если бы всем сторонам было позволено общаться и добиваться взаимопонимания. Конечно, многие русские проявляли искреннее, почти детское любопытство к западному образу жизни и мышления, впервые столкнувшись с ним. Наблюдался поразительный контраст между естественным русским, любознательным, разговорчивым, интроспективным и веселым, безмятежно равнодушным к течению времени, и членом тоталитарного государства, который вдруг вспомнил о привитых ему запретах и сделался замкнутым, уклончивым, четко решив нигде не противоречить линии партии.

Накладывая столь строгие ограничения на любое тесное общение с местными, советские власти, вероятно, имели в виду обычного русского солдата. Дело заключалось не только в том, чтобы не дать ему «узнать правду о Западе», но и в том, чтобы анархическая доброта не заставила его забыть фундаментальные принципы дисциплины и подозрительности, на которых был построен Советский Союз. Но из этого не следует автоматически, что если бы русские власти стремились поощрять обмен мнениями, то дружба состоялась бы. Когда любое замечание или действие может быть неправильно истолковано, возможности для встреч могут принести больше вреда, чем пользы. И в самом деле, единственное, что могло привести к более легкому общению, – это потребление пищи и еще большее количество напитков.

Пропаганда союзников

Многие из событий и заявлений, описанных на предыдущих страницах, стали известны лишь спустя некоторое время после того, как они произошли или были озвучены. Средний немец не узнавал о них автоматически. Поэтому важно вкратце рассмотреть, что, согласно разумным предположениям, он мог услышать от союзников об их намерениях. Конечно же, главным способом обращения к нему было радио, и это само по себе ставит историка в затруднительное положение. Объем вещания был таков, что в то время одному человеку было достаточно сложно уследить за всем, что говорилось по радио, а его ретроспективный анализ стал бы непосильной задачей, даже при наличии стенограмм. К счастью, основные сообщения передавались еще с помощью листовок, сбрасываемых с британских и американских самолетов, летавших над Европой. Более того, общая пропагандистская продукция западных союзников была достаточно тесно скоординирована, чтобы на основании листовок можно было сделать вывод об общем характере радиопередач.

Прежде всего, необходимо подчеркнуть, что основной задачей пропаганды, которой была посвящена львиная доля всех усилий, являлась передача информации о ходе войны, представленной таким образом, чтобы подорвать доверие к немецким вождям (особенно к Гитлеру) и к шансам Германии на победу. Были предприняты большие усилия, чтобы бросить в зубы фюреру сказанные им ранее слова; для этого на BBC с особым эффектом использовали записи его передач.

Вновь и вновь утверждалось, что Германия не сможет выиграть войну и что война продолжается лишь потому, что нацистские лидеры отчаянно пытаются спасти свои шкуры. Немецким солдатам регулярно напоминали, что если они сдадутся, то им гарантирована жизнь и они могут рассчитывать на достойное обращение в плену, в то время как, продолжая сражаться, они не смогут внести полезный вклад в дело нации[12]. Настойчиво распространялись сомнения в эффективности немецкой техники и ресурсов по сравнению с союзными, а также в адекватности немецкой официальной интерпретации событий.

Из этого следует, что картины того, что произойдет с Германией и немецким народом после войны, занимали лишь второстепенное место. Если они и описывались, то в основном в словах, которые использовали ключевые представители союзников. И действительно, Постоянная директива по психологической войне против военнослужащих германских вооруженных сил, принятая в июне 1944 года, гласила, что «относительно обращения с Германией после войны не будет даваться никаких конкретных обещаний, кроме тех, которые непосредственно высказаны представителями правительства». Основные заявления, связанные с проведением в жизнь такой политики, уже цитировались. При сокращении и правке, необходимых для воспроизведения этих заявлений на листовках, напоминание о том, что Атлантическая хартия не применяется к Германии по праву, было опущено. Но уже процитированная директива делала особый акцент на этом моменте, который был подробно освещен на BBC. Единственным упоминанием Атлантической хартии в листовках за последние два года войны была ссылка осенью 1943 года на пункт, в котором подписавшие ее стороны обязались обеспечить «справедливое и равноправное распределение основной продукции… между странами мира».

Развитие аргументации происходило соответствующим образом:

«Никакой мести против основной массы немецкого народа (осень 1943 г.); Мы не заинтересованы в уничтожении немецкого народа (лето 1944 г.); Простому жителю [городов Рейнской области] нечего опасаться солдат союзных войск (январь 1945 г.); Немецким солдатам регулярно напоминали, что если они сдадутся, то им гарантирована жизнь (январь 1945 г.); Союзники намерены уничтожить не немецкий народ, а германскую военную машину (март 1945 г.); Покончить с этим означает для Германии тяжелый, но справедливый мир, в котором можно жить (март 1945 г.); Массовая месть – одна из тех вещей, против которых борются союзники (март 1945 г.)».

Но это еще не вся история. Во-первых, неоднократно подчеркивалось намерение союзников полностью разоружить Германию, искоренить милитаризм и нацизм, а также привлечь к ответственности нацистских вождей. Фактически, такой акцент был противоположен тем заверениям, которые давались «простому человеку». Вновь и вновь немцев предупреждали, что союзники не будут иметь дело с нацистским правительством. На BBC все меньше и меньше говорили о разнице между нацистами и немецким народом. Более того, аргумент о том, что Германия не может надеяться на победу в войне, обычно сопровождался напоминанием о том, что будет означать для немцев, если война продолжится до горького конца. На ВВС неоднократно использовали выражение Besser ein Ende mit Schrecken als ein Schrecken ohne Ende («Лучше ужасный конец, чем ужас без конца»).

«Когда все будет уничтожено, будет уже слишком поздно. Чем быстрее закончится проигранная война, тем лучше для Германии (листовка, октябрь 1944 г.).

Все, что было разрушено в германской военной промышленности сегодня, будет отсутствовать в германской мирной промышленности завтра. Каждый день, когда продолжается проигранная война, делает путь к нормальной, мирной и достойной жизни для каждого отдельно взятого немца все более длительным и тяжелым (листовка, Новый год 1944).

После войны Германия в очень сильной степени будет зависеть от экономической помощи своих нынешних врагов, особенно Британской империи и Америки. Они в принципе не намерены отказывать ей в этой помощи. Ответственные государственные деятели Великобритании и Америки неоднократно заявляли, что, хотя они намерены полностью разоружить Германию после ее поражения, они не хотят морить ее голодом или делать банкротом.

Однако существуют определенные пределы возможности помочь разбитой Германии встать на ноги после войны. И эти пределы сужаются с каждым днем, пока продолжается война. Чем больше весь мир будет вовлечен в военные действия против Германии, тем меньше будет запас промышленных товаров и продуктов питания мирного времени, которые после войны можно будет использовать для помощи Германии и ее восстановления. Чем больше фермеров станут солдатами, тем меньше будет производиться продовольствия. Чем больше заводов по всему миру будет переведено на производство боеприпасов, тем меньше продукции будет доступно для восстановления. Уже сейчас можно предвидеть нехватку продовольствия в мире, если война продлится дольше.

Кроме того, Германия – не единственная и не первая страна, которая будет вынуждена полагаться на помощь извне. Каждый месяц разрушений приводит к удлинению очереди, в конце которой стоит Германия, в то время как товаров, которых ждет эта очередь, становится все меньше (листовка, весна 1944 г.).

Продолжение этой войны означает дальнейшие бесполезные потери и жертвы и что война закончится на немецкой земле, что повлечет за собой уничтожение немецкого народа и прекращение его существования (листовка, август 1944 г.).

Каждый день продолжения этой уже проигранной войны принесет лишь больше страданий, хаоса и нужды (листовка, зима 1944 г.)».

После окончания войны и во время оккупации немцы любили сравнивать условия, в которых они жили, с условиями, которые, по их мнению, обещали им союзники, и жаловаться, что эти обещания нарушены. Все, однако, свидетельствует, что в том, что касается конкретных обещаний, память немцев явно их подвела. На самом деле союзники неоднократно предупреждали немцев, что если война будет продолжаться до горького конца (что фактически и произошло), то материальные последствия будут плачевными, и они, немцы, окажутся теми людьми, на которых эти последствия неизбежно лягут тяжелее всего. BBC часто сравнивала немецкий народ с пассажирами в поезде, который ведет безумец-машинист, решивший ехать так быстро, как только может, пока поезд окончательно не сойдет с рельсов; единственной надеждой для них было то, что какой-нибудь пассажир, рискуя получить штраф в 40 рейхсмарок, дернет за стоп-кран. Многие немцы с болью осознавали, что находятся в затруднительном положении, не будучи готовыми к тому, чтобы сделать хоть что-то. Чтобы избежать полного отчаяния, они прибегали к как можно более благоприятной интерпретации того, что произойдет после поражения. Возможно, союзники и в самом деле не давали никаких определенных обещаний, а вместо этого сделали ряд вполне конкретных предупреждений. Но они много говорили о привлечении нацистских преступников к ответственности и о создании военного правительства, которое окажется справедливым, даже если оно будет твердым и жестким. Более того, весь их подход был основан на предположении, что по сравнению с нацистскими лидерами они являются порядочными, правдивыми людьми, осознающими свой долг представителями цивилизованных христианских народов. Что может означать такой подход в практике оккупационных войск – это вопрос, по которому могут быть самые разные мнения. Ни одна оккупация Германии, какой бы безупречной она ни была, не могла удовлетворить немецкие представления о том, что такое справедливое обращение. Но если какие-то ожидания были обмануты, а обещания – нарушены, то это те ожидания и обещания, которые немцы придумали себе сами. Если бы они сравнили факты оккупации с мрачными прогнозами Геббельса, то, возможно, нашли бы для себя повод приятно удивиться.

Глава 3. Отношение немцев

Говорят, перед отъездом из Германии в мае 1946 года фельдмаршал Монтгомери заявил, что три четверти населения страны – это «закоренелые нацисты».

Это заявление было не столько неправдивым, сколько неполным; справедливость таких заявлений и мудрость действий на их основе зависят от того, какое значение придается термину «нацист». Это тот вопрос, где точность определения могла бы избавить союзников от многих неприятностей. К этому вопросу можно подойти по меньшей мере тремя способами. Нацист может быть определен как член (возможно, также бывший член) Национал-социалистической партии или одной из связанных с ней организаций. Для юристов и администраторов достоинством такой формулы является точность и (после установления фактов в каждом конкретном случае) неоспоримость. По этой причине она была принята для целей «денацификации» и оказалась совершенно неадекватной. Во-вторых, нацист может быть определен как тот, кто верит в определенное вероучение, основными постулатами которого являются:

а) превосходство псевдонаучной концепции «арийской» расы и ее миссии мирового господства;

б) право лидера в любом обществе доминировать над своими последователями и отдавать приказы сверху, а не получать мандат снизу;

в) свобода лидера и его последователей, действующих по его приказу, использовать любые методы, которые он может выбрать для выполнения своей миссии. Его цель оправдывает все средства, и он стоит над всеми законами.

Число немцев, безоговорочно придерживающихся всех этих убеждений, было бы относительно невелико. В частности, уважение к верховенству закона, укоренившееся в немецком чиновничестве, помешало бы принять постулат в) многим, кто не имел разногласий ни с постулатом а), ни с б). Тот же эффект для многих консервативных националистов оказала бы религиозная вера. Однако нашлось бы мало немцев, которые не испытывали бы симпатии к одному из трех догматов. Это сделало бы нацизм вопросом степени, но как можно проверить степень веры?

Третий подход может быть основан на исследованиях, проведенных в военное время среди военнопленных, которые показали, что только что описанные взгляды особенно привлекательны для определенного типа характера.

Ошибочность мнения о таком типе характера как о «типично немецком» будет очевидна для тех, кто знает Германию, так же как и для всех, кто задумывался о подводных камнях, связанных с обобщениями для той или иной нации. Тем не менее нельзя отрицать, что на определенных этапах германской истории люди с описанными ниже качествами играли нежелательно заметную роль в германском обществе. И конечно же, как только определенное количество таких людей достигало социально-политической известности, у других появлялся стимул им подражать. Важно, даже с риском разворошить прежние споры, подробно описать эти характеристики, потому что многое зависит в будущем от того, насколько нынешним правителям Германии удастся побудить свой народ оставить эти недостатки в прошлом.

К основным таким чертам относятся следующие:

1. Часто обсуждались высокомерие и агрессивность немцев, когда те находились в сильной позиции; это шло рука об руку с такой же покорностью при поражении. Человек, который лихо командовал своими подчиненными, лебезил перед собственными начальниками. Переход мог быть быстрым. Итальянцы заметили, как немецкие солдаты, превосходно сражаясь, демонстрировали не постепенное ослабление, а внезапное падение боевого духа… Казалось, под боевой «броней» скрывалась некая пассивность, которая внезапно выдала себя.

2. Общество, которым восхищались многие немецкие писатели, было в основном мужским, превознося мужественность и твердость до такой степени, что предполагало – как компенсацию – подсознательную склонность к противоположному. Проявления нежности и интересов, связанных с женскими ценностями, порицались. Немецкая литература содержит множество идеализаций женщин в их роли возлюбленных и матерей, но в семейном кругу они слишком часто рассматривались как низшие существа, предназначенные только для детей, кухни и церкви. Мужчины с таким мировоззрением не только презирали слабость, но и путали с ней милосердие и терпимость. В отличие от них, немцы слишком легко впадают в излишнюю сентиментальность. В свете современных психологических знаний невозможно не разглядеть связь между этой двойственностью и феноменом гомосексуализма.

3. В прошлом немцы часто показывали себя нечувствительными к насилию и слепыми к тому эффекту, который его применение может оказать на других людей. Подобный садизм явно связан с уже обсуждавшимся исключением нежности. Применение чрезмерной силы против человека, неспособного оказать эффективное сопротивление, может быть способом мести за нежность, которую пытаются подавить. Признание другого человека человеком затрудняет проявление жестокости по отношению к нему.

4. Немецкая страсть к знакам отличия и титулам часто становится предметом насмешек. Но такая черта показывает озабоченность статусом, которая в дальнейшем отразилась в акценте на точности и организованности. Такая озабоченность предполагает скрытую нехватку уверенности в себе, недовольство остальным миром за неспособность принять тех, кто демонстрирует это. Немцы часто показывают себя неловкими в неожиданном (и, следовательно, неорганизованном) окружении.

5. Притязания государства (персонифицированного в форме кайзера или фюрера или нет), армии, партии часто превозносились над личностью в Германии. Такое преувеличение опять же говорит о недостатке внутренней уверенности в себе со стороны индивида, который вынужден искать компенсацию своей неполноценности в поглощении себя большим целым. Это явление, знакомое во многих странах, в Германии, похоже, стало симптомом более широкого заболевания.

6. Еще одна черта, указывающая на отсутствие уверенности в себе, – самоанализ, к которому часто склонны немцы. Это, кстати, породило много ценной литературы и спекуляций, но Томас Манн однажды прокомментировал «раздвоение человеческой энергии на абстрактно-спекулятивный и общественно-политический элемент при полнейшем преобладании первого над вторым». Слабость немецкой мысли заключается в увлечении громкими теориями и словами, которые при внимательном изучении оказываются либо бессмысленными, либо обыденными.

7. Слишком часто вина за собственные грехи Германии перекладывалась на других «козлов отпущения». Приход нацистов к власти был отчасти обусловлен тем, что их доктрины объясняли неудачи Германии с 1914 года и далее; ответственность перекладывалась на Версальский диктат, зависть иностранных соперников, евреев, коммунистов и т. п. Этот процесс описывался как восстановление самоуважения Германии. Но неспособность выдержать критику или признать ошибки обычно свидетельствует не об уверенности в себе, а о внутренней нервозности.

Все упомянутые явления свидетельствуют о том, что в немецком обществе царили нестабильность и напряжение, вызванные попыткой подавить склонность к сентиментальности и пассивности с помощью общественного кодекса, который придавал значение противоположностям. Стремясь соответствовать, некоторые люди пытались преодолеть трудности, впадая в крайности. Их жестокость, бахвальство и грубость, если приглядеться, можно объяснить как реакцию личностей, вынужденных вести образ жизни, который идет вразрез с нормами. Недостаток уверенности в себе в основном объясняется сомнениями – возможно, подсознательными – в том, что этот кодекс можно выдержать. Конечно, не следует утверждать, что каждый ведущий нацист страдал от такого напряжения или что каждый, кто проявлял какие-либо из описанных характеристик, обязательно должен был стать членом партии, тем более что эта слабость была присуща всем немцам. Но то, что существовала взаимосвязь между этим душевным состоянием и поддержкой нацистской партии, предлагается в качестве гипотезы, которая может пролить полезный свет на реакцию немцев на поражение и оккупацию. И вновь, однако, мы имеем дело с тем, что допускает различные степени чего бы то ни было. Ни убеждения, ни психологическая структура не могли дать оккупационным властям надежного теста на нацизм. Но масса путаницы вокруг денацификации возникла из-за неспособности провести четкое различие между тремя типами тестов.

Допросы пленных в последние годы войны показали, что их можно разделить еще на пять категорий. Пропорции между ними оставались удивительно стабильными:

1. 10 % – фанатичные «твердолобые» нацисты, которые полностью отождествляли себя с идеологией, целями и взглядами нацистского руководства. Среди них были и чудаки-идеалисты с достаточно хорошим образованием, и партийные «шишки» с гангстерскими замашками. Они не признавали никаких сомнений в правильности нацистского кредо или в перспективах победы Германии.

2. 25 % – «верующие с оговорками», категория, включающая многих националистов, а не нацистов. Некоторые карьеристы принадлежали к этой группе, представители которой, как правило, имели более высокое образование, чем члены первой категории. Другим типом (обычно при переходе от 1-й к 4-й категории) был идеалист, который начал испытывать разочарование в нацистской практике.

3. 40 % – неполитические последователи. Эта группа легче, чем другие, разбивалась на классы и по социальному статусу располагалась в среднем ниже, чем 2-я и 4-я. Их отношение характеризуется фразой: «Сначала у нас был кайзер, потом господа Эберт и Гинденбург, теперь Гитлер, но мы все равно должны доить своих коров». В большинстве своем фермеры, ремесленники, мелкие чиновники, кадровые унтер-офицеры – все придерживались мнения, что политика – это нечто выше их понимания. «Все это для меня слишком сложно, я всего лишь маленький человек». Они могли по привычке повторять нацистские клише, но это не служило доказательством убежденности. По понятным причинам люди из данной группы редко переходили в другую.

4. 15 % пассивных антинацистов принадлежали к тем же типам, что и категория 2, с которой происходил значительный обмен, особенно когда поражение представлялось уже вполне вероятным. Здесь можно было найти идеалистов, которые были более разочарованы, и карьеристов, которые никогда не тешили себя иллюзиями. Средний возраст этой группы был выше, поскольку в нее входило много мужчин, достигших зрелости до 1933 года, но было и некоторое количество тех, кто знал нацизм только как установленный насильственным путем порядок и автоматически восстал против него, хотя и не имел других позитивных идеалов, которые могли бы его заменить. Но почти все представители этой категории признавали некоторую верность германским национальным традициям. Это были патриоты, которые не решались желать поражения своей страны и, следовательно, были склонны к внутреннему эмоциональному напряжению.

5. 10 % – активные убежденные антинацисты. Почти все в этой категории выступали против нацизма в силу твердых альтернативных убеждений. Некоторые были воспитаны в лучших традициях германского консерватизма, другие стояли на твердых религиозных позициях. Были остатки демократического движения рабочего класса. Были и коммунисты. Большое значение имело семейное происхождение. Люди из культурных и уравновешенных семей, как правило, были свободны от многих описанных запретов и репрессий, объективно смотрели на ситуацию в Германии и уважали права человека. Такими людьми были интеллигенты, художники, более крупные фермеры, бизнесмены с опытом работы в зарубежных странах и их сыновья[13].

Опросы общественного мнения после войны показали, что баланс между этими категориями не сильно изменился после поражения Германии, но вот фактическое отношение каждой группы изменилось значительно. Фанатики и, в некоторой степени, верующие медленно, с оговорками, признавали возможность поражения. До того момента, когда союзные армии достигли Рейна и перешли его, значительная часть населения, похоже, продолжала верить, что ход событий каким-то образом изменится, что Гитлер выполнит свои обещания и вытащит «сюрприз из мешка». Отчасти это была искренняя вера, отчасти – нежелание столкнуться с личными последствиями поражения, отчасти – верноподданническое воспроизведение тезиса самого Гитлера о том, что любой, кто допускает возможность поражения, уже наполовину побежден. Но признание вероятности поражения также означало и признание того, что в руководстве Германии что-то пошло не так, и, таким образом, наносило прямой удар по интеллектуальным и эмоциональным корням Третьего рейха (и немецкого национализма в целом). Столь внезапная перемена мировой картины, которую так долго принимали, могла иметь лишь один результат, особенно когда она сопровождалась таким сильным физическим потрясением и непрекращающимся напряжением от воздушных налетов. Наблюдатели, вошедшие в Германию вместе с британскими войсками, согласились, что местное население пребывает в состоянии психического оцепенения.

Многие из фанатиков попали в лагеря для интернированных или скрывались, и в любом случае их влияние на остальное население в последующие несколько лет было бы невелико. Некоторые, перестав быть агрессивными, присоединились к голосам тех, кто восхвалял союзников и восхищался объемами англо-американского производства. Акцент на материальные ресурсы союзников также стал первой эмоциональной дырой, поскольку избавил от необходимости признавать, что немецкие генералы и солдаты потерпели поражение. Но для других козлами отпущения стали генералы; обвиняя неуклюжего дилетанта, который вывел войну из-под их контроля, партийные энтузиасты повторяли обвинения Гитлера в том, что незадачливые генералы своей чрезмерной осторожностью и проволочками помешали реализовать его военный гений. Другие обвиняли менее значимых нацистских вождей, которые не смогли соответствовать идеалам фюрера и сеяли повсюду корысть и казнокрадство. Более важными были те, кто обвинял западных союзников в том, что они не поняли, что, как заявил Дёниц в эфире 2 мая 1945 года, «битва Гитлера против большевистского наплыва принесла пользу не только Европе, но и всему миру».

Геббельс оставил после себя идею, погребенную в психологических обломках Германии, которая могла оказаться опаснее любой физической бомбы. Это была идея о том, что Германия в последние годы войны вела борьбу за цивилизацию и что англичане и американцы вскоре пожалеют о том дне, когда, настаивая на безоговорочной капитуляции, позволили азиатскому варварству достичь Эльбы и Гарца. Многие нацистские фанатики и их последователи, должно быть, цеплялись за эту идею в первые месяцы после капитуляции, с надеждой ожидая того времени, когда остальные их соотечественники вспомнят, кто ее выдвинул, а также того времени, когда победители окажутся в проигрыше и Запад будет готов пересмотреть свой приговор нацизму[14]. А пока они молча ждали, стараясь не привлекать внимания; некоторым это удалось.

Союзники вошли в Германию, ожидая встретить пассивное сопротивление, вероломство и саботаж со всех сторон; и действительно, именно такой прием обещали им нацистские вожди. Однако, хотя несколько заговоров и было впоследствии раскрыто и наблюдались отдельные случаи саботажа, они были все-таки крайне редки; открытой враждебности было мало, и вскоре все уже посмеивались над заборами из колючей проволоки, которыми союзники окружили места своего расквартирования. Отчасти это было связано с разрывом между пропагандистской картинкой организации «Вервольф», распространяемой Геббельсом, и реальными приготовлениями, запланированными СС; отчасти – с эффективными мерами предосторожности со стороны союзников. Другой причиной были физическое и психологическое истощение: нация была измотана и устала от полуистеричных пропагандистских призывов и лозунгов. Когда Германия пребывала в состоянии такого хаоса, любой мог понять, что эффект от саботажа в первую очередь отразится на самих немцах. Но даже если бы и прочие факторы отсутствовали, сомнительно, чтобы широкомасштабная кампания сопротивления соответствовала немецкому менталитету. Уже высказывалось предположение, что покорность в поражении является сопутствующим фактором агрессивности в процветании.

Это не означает, что многие фанатики признали свою ошибку. Для них крах нацизма был крахом немецкого народа и всего мира. Не могло быть и речи о какой-то вине, потому что они по-прежнему считали нацистскую доктрину истинной. По их словам, рассказы союзников о концентрационных лагерях сильно преувеличены, но «нельзя строить нацию в детских перчатках».

Покаяние получилось каким-то не совсем германским. Для верующих с оговорками все было иначе. Они экономили на собственном самоуважении за счет Гитлера и его соратников, преспокойно забывая о той значительной поддержке, которую они ему оказывали, но зато вспоминая случаи, когда они сомневались, ворчали или что-то не одобряли. Усиливая собственные воспоминания о неслыханных оговорках, с которыми они принимали свое членство в партии, они заявляли, что никогда не были нацистами, и вполне могли убедить себя в этом. В качестве альтернативы они использовали оправдание, которое содержало значительную долю правды: членство в партии было формальностью, не имеющей внутреннего значения, и с ним мирились, чтобы не остаться без работы. Но немцы из этой категории отвергали не столько нацизм, сколько нацистов. Их лозунг звучал так: Wir waren belogen und betrogen («Нам лгали и нас предали»). Нацизм, с их точки зрения, – дело хорошее, но оно было дурно реализовано[15]. Нацистских вождей они винили не столько за то, что они сделали, сколько за то, чего они не сделали. Эта способность клеймить своих бонз давала им возможность найти общий язык с союзниками, которые не всегда понимали, сколько за этим скрывается разногласий[16].

И хотя они были готовы обвинить всех остальных, прежде чем признать, что их собственные идеи были радикально ошибочными, в глубине души они сохранили сильное, но подавленное ощущение совершенной ошибки, которое порождало чувство бешеного разочарования. Это ясно проявилось в их отношении к союзникам. Англичанами и американцами они были склонны восхищаться, особенно в разговоре с ними, хотя отказ наций с хорошими тевтонскими корнями увидеть немецкую точку зрения мог вызвать сильное раздражение. От французов не ждали ничего хорошего, но именно этот факт придавал отношениям реализм, который сдерживал враждебность. Как однажды сказал один немец: «Мы нравимся англичанам, но они не всегда замечают наше присутствие, мы нравимся американцам, но они относятся к нам как к плохо воспитанным детям, а французы ненавидят нас на равных». Ведь никто не мог отрицать, что французы, несмотря на их негритянские войска и истории об их вырождении, были культурной расой. Но враждебность, вызванная поведением русских, подпитывалась привычным тевтонским презрением к славянам. Британскому журналисту одна русская девушка, с которой тот познакомился в Германии, рассказала, что двумя годами ранее она была эвакуирована из Москвы в Сибирь и, проживая там, считала бы себя счастливой, если бы получала еду, доступную немцам в 1945 году. Немецкая домохозяйка, подслушав разговор, воскликнула: «Но у цивилизованного человека более высокие требования».

Немцы пребывали в состоянии бессильной ярости от того, что оказались во власти народа, который презирали; их ярость находила выход в жестокой ненависти и в постоянных попытках вызвать сочувствие. Любая история, направленная против русских, с возмущением доносилась до западных контактеров с расчетом на то, что она будет принята за чистую монету. Это не следует рассматривать как расчетливую попытку посеять раздор; хотя это, несомненно, сыграло свою роль, основной мотив был более инстинктивным. (Справедливости ради следует добавить, что истории, связанные с британцами и американцами, похоже, с таким же удовольствием передавались русским.)

Когда дело дошло до категории последователей, оправданий стало больше. Если основной темой являлось утверждение «Я был всего лишь мелкой сошкой», то различных вариаций было много. Они так мало знали. «Конечно, мы понимали, что концентрационные лагеря – это не санатории, но мы понятия не имели, что там творится». И далее, без единого намека на непоследовательность: «Что мог сделать отдельный человек? Повсюду шныряли информаторы, и за малейшую провинность можно было угодить в концлагерь». «Почему всю вину должна нести только Германия? Другие нации [в основном русские] вели себя так же плохо». Еще до того, как союзники форсировали Рейн, один немец подошел к офицеру союзников и попросил его задержать иностранного рабочего, укравшего велосипед. Офицер предположил, что за последние годы из оккупированных стран было вывезено изрядное количество велосипедов. «Но, лейтенант, – последовал возмущенный ответ, – тогда ведь шла война».

В одном отношении такие оговорки, вероятно, были оправданы: эти люди не по своей воле оказались втянутыми в нацистскую катастрофу. Они примкнули к нацистам потому, что это казалось им наиболее простым способом избежать неприятностей; но потом оказалось, что это принесло им еще больше неприятностей, чем когда-либо. В ответ они попытались отстраниться от происходящего, что было широко распространено в Германии среди солдат, государственных служащих, священнослужителей, интеллигенции, а также «мелких сошек». «Оставьте политику политикам. Такие вещи слишком глубоки для нас. Когда мы вмешиваемся в них, то лишь обжигаем себе пальцы». Короче говоря, «чума на оба ваших дома». Это инстинктивная реакция обычного человека, особенно когда дела идут плохо. И в первые месяцы оккупации было достаточно трудно заставить немцев интересоваться политикой и администрацией. Физическая усталость в сочетании с разочарованием и повседневными заботами заставляли их стремиться к тому, чтобы сколько возможно взваливать на плечи других. Благодарные тому, что, по крайней мере, закончилась война, они были даже рады сидеть сложа руки и позволить союзникам показать им, как управлять страной.

Но, конечно же, никто не может так просто избавиться от своего окружения, и, несмотря на все заявления о своей аполитичности, эти люди многое впитали от нацистов и от всей германской традиции. Они были в основном из тех, кто некритично принимает текущие идеи, не думая о том, чтобы как-то вникнуть в их суть. Точно так же они были готовы принять и повторять демократические клише. Но они сохраняли массу взглядов и предположений, разделявших их с союзниками и препятствовавших реальному пониманию либерального подхода. Они не понимали, как много в их собственном умственном багаже задействовано в осуждении нацизма, и у них не было ни выдержки, ни интеллекта для переоценки[17].

Четвертая категория, должно быть, встретила окончание войны с облегчением, так как это положило конец напряжению между их патриотизмом и антинацизмом. На самом деле это лишь видоизменило проблему, и теперь вопрос заключался в том, насколько сотрудничество с завоевателями граничит с предательством германского идеала. Не могло быть сомнений, что восстановление страны отвечает общественным интересам, но это не предполагало тесных личных отношений с оккупационными войсками. Не требовалось быть слишком прозорливым, чтобы предвидеть националистическую реакцию через несколько лет или увидеть, что произойдет тогда с теми, кто слишком явно поддерживает союзников. При новом раскладе настал черед этой категории стать «верующими с оговорками». Для них также остро встал вопрос вины. Фанатики своей вины не признавали. Вторая и третья категории избежали наказания, переложив вину на других одним из описанных способов. Они отказались брать на себя ответственность, хотя в некоторых из них таилось измененное чувство вины, но не за участие, а за родство. Пассивные антинацисты были слишком просвещены, чтобы не осознавать собственную ответственность, но это порождало в них конфликт между раскаянием и патриотизмом, который часто неконструктивно блокировал их чувства. Они не хотели признавать свои ошибки или просить прощения, потому что это могло быть истолковано как предательство германских идеалов. Они держали наготове аргументы, чтобы оправдать свою позицию, но аргументы не помогали, поскольку не хватало морального мужества, а не интеллектуальной убежденности. Действительно, союзники совершили ошибку в общении с такими людьми, настойчиво муссируя тему вины и пытаясь настоять на ее признании. Чем больше они давили на это, тем прочнее становились психологические барьеры. Выход из ситуации заключался в совместной работе по строительству новой Германии, а не в упреках по поводу прошлого. В этой связи важно отметить большое число немцев, с подлинным энтузиазмом воспринявших идею наднациональной Европы; эти люди сознательно или бессознательно хотели разрешить свои противоречия, переведя свой патриотизм на более высокий уровень.

В этих спорах важную роль играла идея «коллективной вины» всего немецкого народа за преступления нацистов. Сложилась традиция, что такова была официальная британская и американская доктрина. Это не так. Невозможно найти ни одной директивы подобного рода, и ни один высокопоставленный британский или американский министр никогда не заявлял об этом в своих речах. Подчеркивался тот факт, что весь немецкий народ должен разделить ответственность за действия нацистов и за их последствия. «Ответственность» – это термин, использованный в Потсдамской декларации. На BBC приложили немало усилий, чтобы провести различие между «виной», которая обязательно подразумевает элемент вины, и «ответственностью», которая таковой не является. Несомненно, многие подчиненные на местах были менее разборчивы; доктрина «коллективной вины», безусловно, распространялась отдельными офицерами союзников. Но немецкое нежелание побеспокоиться о различии между ответственностью и виной или выяснить, говорили ли отдельные лица от имени своих начальников, само по себе показательно. Коллективная вина – гораздо более грубое понятие, и его гораздо проще опровергнуть. Идея о том, что каждый должен разделить ответственность в смысле принятия на себя последствий, выбивает почву из-под ног всех, кто стремится переложить вину на кого-то другого в качестве предварительного условия для того, чтобы потребовать лучшего отношения к себе. Нет сомнений в том, что миф о коллективной вине был в значительной степени распространен немцами, хотя, вероятно, они действовали инстинктивно и без преднамеренного умысла. Им удалось ввести в заблуждение большинство комментаторов союзников.

Для убежденных антинацистов война означала конец кошмара. Если они пытались активно сопротивляться, то жили в постоянном страхе, когда банальный стук в дверь может означать визит гестапо. Если они оставались пассивными и держали свое мнение при себе, им приходилось сохранять постоянный самоконтроль, чтобы неосторожным словом или поступком не выдать свою позицию. Их численность сократилась в результате преследований и эмиграции; многие из тех, кто остался, угодили в тюрьму или концентрационный лагерь. Было бы чудом, если бы они вышли из этого состояния без склонности к неврозам и подавленности. Но и для них, и особенно для социал-демократов, окончание военных действий принесло разочарование. Во время войны большинство из них возмущались тем, как союзники держали их на расстоянии вытянутой руки, пресекая всякие миротворческие попытки требованием о безоговорочной капитуляции. Они не могли поверить, что такое отношение сохранится и после окончания военных действий. Они всерьез восприняли теорию о том, что война идет не между нациями, а между идеями. Они ожидали, что управление Германией будет передано в их руки, а представители союзников будут сотрудничать с ними как коллеги. Вместо этого они обнаружили, что правительство перешло в руки иностранных солдат и администраторов, которые мало знали о Германии и склонны подходить ко всем немцам с одинаковой меркой. Со временем на них было возложено много обязанностей. Однако к ним продолжали относиться как к побежденной нации. Их трудности и продовольственные пайки оставались такими же, как и у всех остальных[18].

В долгосрочной перспективе это было несомненным преимуществом, так как избавляло их от многих пятен коллаборационизма, но в то время вызывало горечь, тем более что большинство других немцев разделяли их ожидания и могли лишь заключить, что союзники считают их малозначимыми. Горечь подпитывала озабоченность проблемой вины; казалось, что то, как с ними обращались, вытекало из теории коллективной вины, которой, как они считали вместе со своими товарищами, придерживались союзники. Антинацисты, конечно, своей вины не отрицали; один из парадоксов ситуации заключался в том, что именно те люди, которые были наименее виноваты, больше всех были готовы ее признать. Но они решительно утверждали, что сами союзники виноваты не меньше, поскольку именно их политика, начиная с Версаля, привела Гитлера к власти и позволила ему укрепить свои позиции. Ни один разумный человек на стороне союзников не мог бы отрицать, что вина в этом смысле является общей, даже если он мог спорить о том, как распределять вину. Но было много других немцев, которые с готовностью ухватились бы за любое признание ответственности союзников как за оправдание от уклонения от собственной ответственности. Один немецкий пастор счел необходимым напомнить своим прихожанам, что блудный сын, вернувшись, не сказал: «Отец, я, конечно, согрешил, но если бы мой старший брат не был таким фарисеем, то никогда не ушел бы из дома. Он виноват не меньше меня». От открытого признания вины, которую они не оспаривали, многих антинацистов удерживал страх того, что это будет использовано против них в политическом свете. Лишь немногие из них оказались достаточно смелыми, чтобы сказать вместе с другим пастором: «Мы знаем, что признание вины, которое мы делаем перед Богом, может быть использовано в политических целях. Но мы не должны позволять политическим соображениям отвлекать нас от того, чтобы говорить правду». Более того, многие из самых искренних демократов и из самых просвещенных священнослужителей особенно остро чувствовали политику России и не могли понять, почему западные союзники продолжали сотрудничать с такой очевидной недоверчивостью. В итоге, за редким исключением, отношения между союзниками и теми немцами, которые должны были стать их главными помощниками, складывались непросто. В долгосрочной перспективе это, возможно, и не было плохо, но усложнило ближайшие проблемы и, в частности, могло навсегда исказить мировоззрение социал-демократов.

День 7 мая 1945 года ознаменовал окончание лишь самого легкого этапа завоевания Германии. Ее народ был побежден физически; вопрос теперь заключался в том, можно ли покорить их духовно. Даже если бы человеку было легко отказаться от трудного прошлого, первым условием для этого является наличие воли.

Немногие немцы обладали такой волей, но столь же немногие осознавали, что у них ее нет. В лучшем случае они старались не рассуждать. Как их можно было убедить, особенно когда многие, реагируя на Геббельса, относились с глубоким цинизмом ко всему, что им говорили власти? Это был основной вопрос оккупации в той мере, в какой она была не просто военным маневром. Если его не решить, плоды победы окажутся зыбкими.

В любом случае было очевидно, что многое зависит от успеха союзного военного правительства в управлении страной и особенно в преодолении очевидных физических трудностей. Ничто так не впечатляет немцев, как способность добиваться результатов. Однако в глазах немцев успех означал обеспечение для Германии сносного существования, оцениваемого не по уровню остальной Европы (о котором имелось лишь неполное представление), а по тому, к чему привыкли сами немцы. Исходя из этого с самого начала было ясно, что вопрос будет заключаться в степени неудачи, поскольку в существующих условиях необходимых условий для успеха не было. Оглядываясь назад, можно сказать, что предотвратить гражданскую войну и всплеск эпидемических заболеваний или голода в Германии – достижение немалое; это удалось во многом благодаря напряженным, хорошо продуманным и, в основном, бескорыстным усилиям отдельных офицеров союзников, а также щедрой помощи со стороны Америки и Великобритании. Но пока шел этот процесс, он не производил никакого впечатления на немцев, которые оценивали ситуацию по своим собственным меркам, забыв, что либеральная демократия – это нечто большее, чем отречение от Гитлера, который потерпел поражение. Они быстро разглядели недостатки в тех, кто во время войны так настойчиво заявлял о своем превосходстве. Жители Центральной Европы, у которых демократические привычки не являются врожденными, склонны принимать процесс формирования мнений за бессмысленную путаницу и добиваться быстрых результатов проверкой системы, которая не предназначена для подобной оценки. Было много веских причин для критики контролирующих органов, но критика со стороны контролируемых зачастую сводилась к тому, что проблемы решаются не так, как это делали бы сами немцы. А этот негерманский подход, в конце концов, и составлял суть операции.

Во-вторых, многое зависело от тех немцев, которые были не просто антинацистами, но в достаточной степени сроднились с Западом, чтобы подняться над сентиментализмом, жалостью к себе, эгоизмом и отсутствием объективности, которые обычно присущи нации, потерпевшей поражение. Можно ли найти достаточно людей с такими качествами? Смогут ли они избавиться от последствий преследований? Можно ли привлечь их к общественной жизни? Смогут ли они себя проявить? И смогут ли они в достаточной степени утвердить свой престиж среди соотечественников, чтобы пережить националистическую реакцию, которая через несколько лет неизбежно должна будет вспыхнуть против всех, кто «сотрудничал»? Трагедия Германии заключается в том, что, поскольку ход истории не позволил провести в стране успешную демократическую революцию, демократию пришлось вводить иностранными штыками после военного поражения, а в 1919–1923, 1929–1931 и потом вновь в 1945–1948 годах она шла рука об руку с иностранным господством и экономической разрухой. Поэтому шансы на успех были невелики, и осознание этого оттолкнуло многих, кто мог поддержать ее, если бы это было менее рискованно.

Но проблема заключается не только в этом. Ранее в данном разделе мы проанализировали некоторые характеристики, которые, как показал опыт, часто встречаются у наиболее фанатичных приверженцев нацизма. Очевидно, что до тех пор, пока этот тип характера широко распространен в Германии, будет существовать тенденция к тому, чтобы германские институты принимали благоприятные для него формы. Некоторые психологи утверждают, что конечная причина таких характеристик кроется в чрезмерном доминировании над ребенком и матерью сурового и жестокого отца, который выступает в качестве идеала, которому ребенок должен стремиться подражать. Пытаясь этого добиться, ребенок вынужден подавлять нежные чувства к матери, а сомнения в возможности успешного подражания отцу порождают внутреннюю неуверенность. Такое объяснение кажется слишком банальным и упрощенным, но наводит на мысль, что корни немецкого характера кроются в германских семейных традициях, в системе образования и во многих других институтах, которые формируют у подрастающего поколения немцев их взгляды на жизнь. Если это так, то ожидать радикальных изменений в немецком характере и мировоззрении до тех пор, пока эти традиции и институты останутся неизменными, не приходится. Представители союзников, взявшиеся за перестройку этих институтов, пытались лишь применить к данной ситуации выводы социальных наук, и они не всегда недооценивали предстоящие трудности. Но, как им хорошо известно, нельзя было рассчитывать на то, что внедряемые перемены пустят прочные корни, если они не смогут убедить достаточное количество немцев в желательности таких перемен, которые другие немцы наверняка воспримут как посягательство на их самые дорогие традиции. Недостаточно просто навязать какие-то приказы; пламя убеждения нужно попытаться раздуть в кучке немногих, чтобы оно потом перекинулось на остальные массы.

Но была велика не только сама проблема, но и стоящие на кону вопросы. Ведь мир во всем мире можно было сделать намного более крепким и надежным, если бы Германия смогла найти правительство, которое, не обязательно будучи демократическим в полном западном смысле этого слова, было бы лишено жажды завоеваний и решимости добиваться их силой. Возможно, истинно либеральное решение германской проблемы с самого начала было тщетной надеждой, но это не делает неизбежным переход власти в руки агрессивного национализма. Именно поэтому борьба за души в Германии – борьба, в которой немцы, как и иностранцы, могут сражаться на обеих сторонах, – является одним из самых жизненно важных начинаний нашего времени.

Глава 4. Первая помощь, май-август 1945 года

«Союзные войска, действующие под моим командованием, вступили в Германию. Мы пришли как завоеватели, но не как угнетатели. На территории Германии, занятой моими войсками, мы уничтожим нацизм и германский милитаризм. Мы свергнем нацистское правление, распустим нацистскую партию и отменим жестокие, угнетающие и дискриминационные законы и институты, которые создала эта партия. Мы искореним германский милитаризм, который так часто нарушал мир во всем мире. Военных и партийных вождей, руководителей гестапо и прочих, подозреваемых в преступлениях и зверствах, предадут суду, и если они будут признаны виновными, то понесут заслуженное наказание».

Так гласила первая прокламация, выпущенная Верховным главнокомандующим союзными экспедиционными силами. Последующие пункты наделяли его верховной властью как военного губернатора, приостанавливали деятельность всех немецких судов и учебных заведений (возобновление работы которых, однако, было разрешено, если позволяли условия) и предписывали чиновникам оставаться на своих постах до дальнейшего уведомления. Союзные войска находились в Германии с сентября 1944 года, когда впервые была опубликована эта прокламация. Поэтому ее следует рассматривать отчасти как оружие психологической войны и лишь отчасти – как попытку придать юридическую силу первым шагам союзного военного правительства. Наиболее яркой его характеристикой является негативный тон. К сожалению, аналогичного русского документа для сравнения не существует.

По ранее описанным причинам на первое место среди своих военных целей союзники поставили искоренение нацизма. Но когда победа, наконец, пришла, то в формальном смысле это оказалось вовсе не проблемой. Нацисты нигде не засиживались и не дожидались, пока союзники их «искоренят»; они не ждали, пока их изгонят из страны соотечественники; они просто исчезли. Первой задачей, стоявшей перед союзниками, было решить, кого поставить на их место. Однако акцент на том, чтобы оставить все на усмотрение германских властей, не сопровождался указаниями на то, как должны выбираться сами эти власти.

Первые офицеры военного правительства США явились в города и деревни, где стояла гробовая тишина, где пахло смертью и разрухой. Они пришли в деревни, где над каждой дверью висел белый флаг, где лица за забаррикадированными окнами можно было скорее почувствовать, чем увидеть.

Бургомистры и ландраты выбирались на основании заранее составленных списков. Как правило, офицер военного правительства вызывал к себе городского или сельского священника, учителя местной школы, нескольких местных жителей и просил предложить кандидатуру бургомистра или ландрата. После нескольких совещаний и как можно более тщательного изучения… выбирался временный административный начальник, а тот, в свою очередь, назначал других профессиональных руководителей, таких как начальники полиции и пожарной охраны, начальник продовольственной службы, местный клерк, инспектор автотранспорта и другие необходимые должностные лица.

Первоначально военные правительства набирались из офицеров и лиц, непригодных к боевой службе; по очевидным причинам самые способные и активные люди в войсках были недоступны, поскольку войну еще предстояло выиграть. Предпринимались некоторые попытки, особенно в Соединенных Штатах, набирать свежих людей с особой квалификацией, но их искали скорее в технических областях (например, в здравоохранении или муниципальном землеустройстве), нежели среди специалистов по общему управлению или среди тех, кто в той или иной степени знает Германию. Большинство отобранных проходили курс обучения (а иногда, чтобы скоротать время ожидания, целый ряд курсов), но при этом армейской организации и навыкам владения оружием уделялось столько же времени, сколько и структуре немецкого общества[19]. Значительный объем информации был изложен на бумаге, гораздо меньше передавалось офицерам, которым предстояло ее использовать, и еще меньше было усвоено. Лишь небольшая часть слушателей владела немецким языком, а в тех случаях, когда (как это часто бывает в армии США) способность хорошо говорить на нем обусловлена немецким происхождением, это, как правило, влияло на мировоззрение и становилось скорее помехой, чем помощью[20].

В эти первые дни военным правительствам неизбежно приходилось полагаться на советы местных жителей, и многое зависело от того, к кому именно обращались. Большинство советов на Западе имели консервативный уклон[21]. Например, умение говорить по-английски было важным, но не типичным среди работающих, даже если в это число входили не только миловидные секретарши, как иногда казалось со стороны. Многие офицеры, зная о сопротивлении церквей нацизму, считали себя вправе доверять местному духовенству, не зная, насколько консервативных социальных взглядов придерживались многие немецкие священники и пасторы; некоторые из полученных таким образом советов оказывались менее разумными, чем остальные. Другие обращались к людям, которых нацисты выгнали с занимаемых должностей; они, по крайней мере, обладали административным опытом.

Но в силу естественных причин многие уже постарели, а прежние традиции, в которых они были воспитаны, не всегда соответствовали новой ситуации. Эксперты-техники были склонны оценивать кандидатов на работу по их технической квалификации, а политические возражения отметать как несущественные. Действительно, было бы совершенно невозможно запустить немецкую экономику заново без какой-либо помощи со стороны нацистов, которые управляли ею, хотя, возможно, это и не оправдывало один из штабов армии США, издавший 7 июля 1945 года указ, который делал смещение нацистов с ключевых постов мерой дискреционной, а не повсеместно обязательной, тем самым нарушая основное положение директивы JCS № 1067.1. Еще больше усложняло ситуацию то, что составы военного правительства постоянно менялись по мере завоевания все большей территории Германии и укомплектования новых отделов. Так, в Гейдельберге за первые три месяца оккупации сменились три разных офицера, отвечавшие за вопросы образования и религии; во Франкфурте – четыре за два месяца. Немцы, назначенные на должность одним военным правительством, могли быть потом уволены его преемниками. А острый спрос на офицеров военного правительства вскоре исчерпал предложение: тех, кто имел хоть какую-то подготовку, попросту не осталось, и на эту работу направлялись военные прямо с поля боя; некоторые из них оказались первоклассными администраторами, но свои знания о Германии им пришлось приобретать довольно непростым путем.

Имеющиеся отчеты свидетельствуют о том, что в первые дни ситуация в русской зоне разительно не отличалась от вышеописанной. Там офицеры военных администраций знали о немцах и Германии еще меньше. Случаи назначения лиц с нацистскими или националистическими связями за их техническую квалификацию были отнюдь не редки. «Несколько способных офицеров, такие как офицер германского Генерального штаба и кавалер Рыцарского креста Луитпольд Штейдле, нынешний министр внутренних дел земли Бранденбург Бернхард Бехлер и нынешний начальник полиции Берлина Маркграф, совершили блестящий прыжок из фашистского Третьего рейха в ряды большевизма». Далеко не все ответственные посты доставались «проверенным» коммунистам или рабочим. Но, конечно, именно рабочие и коммунисты были теми, к кому в первую очередь обращались за советом; духовенство же откликалось не столь охотно. И если знание немецкого языка среди русских встречалось не чаще, чем среди англичан, то немцы, владевшие русским языком, вряд ли изучали его в средней школе.

Наиболее ярким отличием русской зоны было то, как поощрялось создание антифашистских комитетов; их формирование было в целом разрешено уже 10 июня 1945 года особым указом. Под этой эгидой проводился широкий спектр реформ, разного рода корректировок и актов возмездия. Слову «нацист» русские предпочитали слово «фашист»; более широкий термин облегчал им нападки на любого, кого они могли счесть для себя неудобным. Они без стеснения давали возможность немцам произвести «уборку» в собственном доме, полагая, что все необходимые меры можно будет принять и позже. Если «хорошие» коммунисты иногда были шокированы тем, в какой компании им приходилось находиться, то им следовало глубже изучить историю большевиков. У сторонников революции было мало причин опасаться всплеска революционной активности, особенно если он примирял с их режимом тех, кто извлекал из него выгоду. Несомненно, в этом процессе нашли удовлетворение некоторые частные амбиции, но в целом русские были мало озабочены восстановлением справедливости по отношению к немцам. Западные союзники, напротив, не желали поощрять революционную ситуацию, опасаясь, что это сыграет на руку левым элементам (как это произошло во многих освобожденных странах Западной Европы). Их директивы – или отсутствие таковых – побуждали как можно быстрее заморозить ситуацию, полагая, что в ближайшее время новый Контрольный совет определит, как должна быть реорганизована Германия. В любом случае на столь ранней стадии считалось невозможным решить, кому можно доверять; все считалось временным до тех пор, пока вопросы не решены в рамках надлежащей правовой процедуры. Так, в июне в Гамбурге была распущена Свободная социалистическая профсоюзная ассоциация, которую сочли чересчур политизированной. Влияние такого отношения на стойких антифашистов уже описано; в результате определенное количество доброй воли было утрачено со стороны тех, кто в любом случае поддержал бы режим. Понять, почему русские сочли естественным поощрять движения, к которым западные союзники инстинктивно отнеслись свысока, возможно, более поучительно, чем рассуждать о том, принесла бы какие-нибудь дивиденды более гибкая политика на Западе.

К июню 1945 года во всех четырех зонах были назначены местные органы исполнительной власти вплоть до субпровинциального уровня (Regierungsbezirk). В британской политике доминировала идея о том, что развитие демократических процессов в стране, незнакомой с таковыми, должно происходить медленно; оно должно быть растянуто, по крайней мере, на многие годы, поскольку на родине для этого потребовались целые столетия. Поэтому лишь в сентябре были созданы назначенные окружные (Kreis) советы. Американцы, однако, считали, что лучший способ научиться демократии – это применить ее на практике; уже в конце мая они занимались формированием правительства Баварии. Русские, если и меньше заботились об ответственном управлении, фактору времени также придавали большое значение. В официальном воззвании от 9 июля были учреждены правительства пяти земель (Бранденбург, Саксония-Анхальт, Саксония, Тюрингия, Мекленбург-Передняя Померания) и русская зона поделена между ними.

Коммунистическая партия была зарегистрирована в Берлине 25 июня, а 14 июля представители коммунистов, социал-демократов, христианских демократов и либерал-демократов разработали политическую декларацию, предусматривающую следующее:

1. Сотрудничество в очищении Германии от остатков гитлеризма и восстановлении страны на антифашистских и демократических началах.

2. Быстрое восстановление национальной экономики для обеспечения хлебом, одеждой, работой и жильем.

3. Установление полного признания прав личности.

4. Обеспечение свободы вероисповедания и мысли и уважение религиозных убеждений.

5. Завоевание доверия и установление… отношений с другими народами. Честная готовность выполнять приказы оккупационных властей и признание долга Германии во имя восполнения разрушительных последствий войны.

Широкая программа такого рода была необходима в качестве основы для формирования коалиционных правительств, которые создали народную демократию в Восточной Германии. И 1 августа была разрешена антифашистская молодежная организация, а все остальные были одновременно запрещены.

Британские власти 20 мая издали указ, в которой говорилось, что целью оккупационных сил является контроль, а не управление. Тот же принцип был подчеркнут и в директиве JCS № 1067. Но попытка остаться в тени вскоре оказалась невыполнимой. Новым германским властям не хватало опыта, престижа и, прежде всего, ресурсов. Если необходимо было построить порядок из хаоса, прежде всего, взять под контроль голод и болезни, то здесь должны были сыграть свою роль оккупационные силы с их властью, материальными ресурсами и способностью привлекать внешнюю помощь. Военные администрации считали своей задачей наладить жизнь и состязались друг с другом в том, кто добьется большего прогресса (один из управленцев сказал: «Мои ребята прекрасно со всем справятся, если только штаб прекратит присылать нам этих непонятных беженцев»); им приходилось постоянно напоминать о необходимости оставить все немцам. Этот начальный этап устраивал многих из тех, кого это касалось, и они вышли из положения, обретя авторитет как среди немцев, так и в мире в целом. Трудности, несмотря на их масштабы, были все-таки преодолимыми: позже они становились все менее осязаемыми, а решения – менее очевидными. Солдаты радовались возможности что-то строить после вызванных войной разрушений. При довольно скромном штате сотрудников добивались ощутимых успехов; например, для почтовых служб во всей британской зоне имелось в распоряжении всего двадцать восемь офицеров, а для водоснабжения – всего тридцать.

Расчищались улицы, разбирались завалы, восстанавливались водостоки и канализация, вновь вводились в строй коммунальные службы. Было сформировано ядро новой полиции, найдены судьи-антинацисты, вновь открыты суды. Были восстановлены мосты (в основном с помощью военных инженеров), дороги стали проходимыми, вновь заработали железные дороги (хотя из-за поврежденных мостов железнодорожникам приходилось работать в однопутном режиме, даже на главных ветках). В августе был открыт для судоходства Рейн, и первая груженая баржа прошла путь из Кёльна до Мангейма. Хотя открывать многие школы было еще рано, были выделены и отремонтированы пригодные здания и начался подбор учителей[22]. Но в то время педагоги были слишком озабочены вопросами, связанными с ремонтом помещений, чтобы сильно задумываться о теории преподавания. Были созданы жилищные управления и начат ремонт домов, получивших лишь незначительные повреждения; также были предприняты шаги по увеличению производства строительных материалов. Немецкие военнопленные были собраны в лагерях, как и все высокопоставленные чиновники, будь то государственные или партийные. Начался сбор и уничтожение германского военного имущества. 4 млн иностранных рабочих и пленных были отправлены на родину, а еще 2 млн (в основном прибалты, поляки и украинцы, которые не хотели возвращаться) собраны в лагерях. Фабрики, на которых имелись запасы материалов или топлива, потихоньку возобновили производство. Статистические данные не дают представления о тяжелой работе и переменах на местах. Но все это происходило в основном на местном уровне. Многое требовалось сделать слишком быстро, чтобы оставалось еще время ждать подробных инструкций из центра. Связь была слишком неопределенной, чтобы центр мог точно знать, чем заняты местные подразделения, не говоря уже о том, чтобы контролировать их[23]. А рамки в целом восстановленной общественной жизни не давали возможности для интенсивного обмена между различными населенными пунктами. В русской зоне поезда с товарами первой необходимости, такими как уголь, отправленные для удовлетворения жизненно важных потребностей, иногда не доходили до места назначения, потому что по пути их задерживали местные начальники. Единственным предметом постоянного, несанкционированного и бессистемного передвижения были люди.

Нарушение коммуникаций означало перебои в сообщении свежих новостей о происходящих событиях, и это давало богатую почву для разного рода слухов, порой совершенно невообразимых. Здесь союзники исходили из того, что на всем, что было официально озвучено или опубликовано в Третьем рейхе, лежит пятно нацизма. Соответственно, на первом этапе были закрыты все существующие газеты, радиостанции, кинотеатры и издательства. Следующим этапом стало создание временных служб под прямым контролем союзников.

К 14 июля в американской зоне появилось восемь «открытых» газет и примерно столько же – в британской. Из-за нехватки газетной бумаги они содержали всего четыре страницы и выходили два раза в неделю. В каждой редакции один или два офицера союзников, кое-кто из которых понимал по-немецки, руководили работой немецкого технического персонала. Созданные на скорую руку службы новостей (в основном радио) вещали из Лондона и Люксембурга (хотя со временем были созданы распределительные центры в Бад-Наухайме и Гамбурге). Занятые радиостанции продолжали работать так же, иногда почти без перерыва; радио Люксембурга оставалось под контролем союзников вплоть до ноября.

Кинотеатры, однако, оставались закрытыми, поскольку предполагалось, что нацистские фильмы нельзя пускать в прокат, пока они не будут тщательно проверены, и, хотя предпринимались значительные усилия по подготовке подходящих замен из американских и британских архивов – с субтитрами, практического результата они не имели (специальное производство для Германии было слишком дорогостоящим, чтобы рассматривать такой вариант). Театры и мюзик-холлы были в основном разрушены или повреждены. Внимание фельдмаршала Монтгомери привлекло замечание маршала Жукова во время их встречи на Эльбе о важности кино в формировании общественного мнения, и, видя складывающуюся ситуацию, он приказал незамедлительно открыть кинотеатры в британской зоне. Единственным способом сделать это было использование всех существующих немецких фильмов, не содержащих нацистской пропаганды; к счастью, большая часть продукции последних лет войны оказалась эскапистской. Просмотр кинопродукции из старых запасов был ускорен, и немцам позволили развлечь себя исчерпывающей программой повторных выпусков. Тем временем Дж. Артура Рэнка убедили сделать ряд британских фильмов доступными для субтитрования.

Третья фаза развития, как планировалось в SHAEF, должна была заключаться в приглашении немцев для получения лицензий на выпуск газет, издание книг или проведение театральных представлений; вместо цензуры перед публикацией лицензиаты должны были просто следовать определенным общим правилам, описанным в лицензии. Процесс рассмотрения заявок предполагался тщательно продуманным, и ожидалось, что «открытая» фаза шагнет в зиму. Но американцы проявили характерное стремление опередить события, и первая лицензионная газета в их зоне, Frankfurter Rundschau, начала выходить 31 июля тиражом 741 500 экземпляров. Советская политика в этих вопросах, по-видимому, являлась более эмпирической, и русские были склонны позволить немцам, прошедшим строгий отбор, уже на ранних этапах ощутить видимость независимости[24].

Именно в советской зоне в этот период были введены две наиболее радикальные меры. Первая заключалась в блокировании всех банковских счетов; мера носила принципиальный характер и смягчалась лишь для снятия денежных сумм, не превышающих 300 рейхсмарок. На Западе подобные меры носили временный характер; союзные власти вскоре могли поздравить себя с тем, что вызвали у немцев достаточно доверия, сделавшего вышеупомянутое ограничение ненужным. В результате более обеспеченные люди могли жить на свои средства, а работа доставалась тем, кто в ней нуждался. В русской зоне все были разом поставлены в равные условия и вынуждены были искать работу. Решение русских вызвало множество ненужных трудностей, но приблизило к тому типу общества, к которому, предположительно, стремились оккупационные власти. Западное решение отложило на более поздний срок проблему наказания тех, кто, не будучи отъявленным нацистом, неплохо нажился на войне. И чем дольше откладывалась эта расплата, тем менее радикальной она могла стать.

Другой мерой стала земельная реформа, которая была довольно подробно спланирована в Москве еще до капитуляции Германии; Эдвин Хернле, немецкий коммунист, был доставлен в Берлин из Москвы в июле с исчерпывающими инструкциями относительно проводимой политики и стал главой новой администрации по сельскому хозяйству. Необходимые приказы были опубликованы в начале августа. До войны в русской зоне Германии проживали крупные землевладельцы[25]. Влияние прусских юнкеров на политику Германии и их вклад в армию были общеизвестны. Если это влияние предстояло искоренить (а Рузвельт и Черчилль подчеркивали такую необходимость), требовалось нанести удар по его экономическим корням. Западная критика была направлена не столько против самой меры, сколько против отказа выплатить компенсацию собственникам, лишенным имущества.

Земельная реформа номинально проводилась спонтанно через немецкие организации. Отныне никто не должен был владеть более чем 100 га (250 акров); у тех, у кого оказывалось больше, излишки конфисковывались без выплаты компенсации. Земли, принадлежавшие «военным преступникам», и земли, являвшиеся национальной, провинциальной или партийной собственностью, также изымались.

Из всего этого наибольшая доля должна была достаться людям, не имеющим вообще никакой земли, включая беженцев из других частей Германии. Некоторые мелкие владения необходимо было расширить, а часть земли передать общинным организациям, включая больницы, школы и сельскохозяйственные учреждения. Получатели должны были выплатить государству сумму, эквивалентную годовому урожаю зерна, рассчитанную исходя из ожидаемого, а не фактически полученного объема; 10 % от этой суммы предстояло выплатить в конце первого года, а остальное – долями в течение десяти или даже двадцати лет.

Короче говоря, эта решительная мера должна была радикально изменить характер оккупационной зоны. Правда, ее результатом было создание режима мелких землевладельцев, а не коллективных хозяйств; 67,5 % всей перераспределенной земли доставалось частным лицам. Даже необходимость разделить орудия труда и скот была представлена новым владельцам как мера целесообразности в период дефицита, а не как шаг к коллективизации. Но именно этот факт уменьшал перспективы обратного движения; как только крестьяне получили землю, любая попытка отобрать ее вновь, разве что в процессе постепенного разрушения экономики, могла вызвать стойкое сопротивление. Нигде в Германии не предпринималось столь масштабных попыток, и, хотя верно, что нигде больше не было такого сосредоточения крупных поместий, такие перемены должны были создать устойчивое различие между русской зоной и другими частями Германии. Однако эта фундаментальная реформа проводилась в одностороннем порядке без каких-либо попыток обсуждения среди четырех держав; хотя в тот самый момент, когда разрабатывались эти планы, проходила Потсдамская конференция, нет никаких свидетельств того, чти вопросы когда-либо там упоминались. Несомненно, русские рассматривали это как необходимый шаг в превращении Германии в «демократическую» страну и шаг, который немцы имели право предпринять для себя. Между тем первоначальным результатом должны были стать беспорядки и спад производства.

В западных зонах главной сельскохозяйственной задачей было собрать урожай. Хотя 22 мая руководство SHAEF оценило, что имеющихся запасов продовольствия хватит на шестьдесят дней, и хотя SHAEF собрал (в условиях мирового дефицита) и ввез в Германию 600 000 тонн зерна вместе с семенами, к июлю рацион среднего потребителя снизился до 950-1150 калорий. Конечно, частично это было связано с неправильным распределением из-за нехватки транспорта, а частично – с временным дефицитом до поступления нового урожая. Чтобы собрать урожай, была быстро введена схема [ «Операция Барлейкорн» («Ячменное зерно»)] по освобождению и отправке на работы 300 000 заключенных, которые раньше были заняты в сельском хозяйств. Несмотря на это, урожай оказался на 10–15 % ниже расчетного, и уже стало ясно, что для того, чтобы население не голодало в зимние месяцы, потребуется значительный объем импорта.

В таких обстоятельствах любые меры, способные нарушить работу фермерского сообщества, выглядели бы безумием, и даже нацистская организация по сбору продовольствия осталась в значительной степени нетронутой.

Положение союзных войск на момент окончания военных действий было, конечно, результатом военных потребностей; оно не соответствовало зональным границам, разработанным Европейской консультативной комиссией и согласованным в Ялте. Направление наступательных действий союзников привело к тому, что американцы и французы оказались к северу от их «ялтинских» границ (хотя западные армии не продвинулись так далеко на восток, как призывал Черчилль, в то время как Эльба, на которой они остановились, находилась значительно севернее и восточнее линии, согласованной в качестве границы русской зоны. Черчилль описывает свои усилия поставить вопрос о корректировке в зависимость от взаимопонимания с русскими и, соответственно, отложить его до окончания Потсдамской конференции. Но значение этого вопроса, как и вопроса о взятии Берлина, не было по достоинству оценено в Вашингтоне во время «смертельного разрыва между теряющим силы президентом Рузвельтом и все крепнущей хваткой президента Трумэна в отношении обширных мировых проблем». Приказ о выводе западных войск был отдан 1 июля. Вопрос о вступлении союзников в Берлин оставался открытым.

Предложение сделать Берлин трехсторонним «островом» в центре русской зоны возникло как часть разработанного в 1943 году Комитетом Эттли плана, принятого Госдепартаментом, одобренного министрами иностранных дел в октябре 1943 года и переданного на доработку Европейской консультативной комиссии, когда этот орган начал работу в январе 1944 года. Как таковое, оно было в принципе принято на конференции в Ялте, но чтобы точно определить, как будет функционировать это беспрецедентное соглашение, не было сделано ничего. В мае 1944 года Уайнант поставил перед Вашингтоном вопрос о согласовании точных условий, гарантирующих доступ союзников в город, но Военное министерство придерживалось мнения, что, поскольку невозможно заранее знать, какие коммуникации окажутся пригодны для использования, этот вопрос должен быть оставлен на усмотрение военного командования на момент ввода войск[26].

Этого принципа придерживались и после окончания боевых действий, и для прояснения этого вопроса 29 июня в Берлине состоялась встреча маршала Жукова, генерала Уикеса и генерала Клея. Потсдамская конференция должна была начаться 15 июля, и было известно, что русские все дела в городе решают в соответствии со своими целями; это заставило англичан и американцев беспокоиться о том, чтобы их войска прибыли на место и заняли позиции. Они попросили предоставить им доступ по трем железным и двум автомобильным дорогам. Русские заявили, что в связи с демобилизацией Красной армии невозможно использовать более одной железнодорожной линии через Магдебург и Потсдам, а также автобан из Хельмштедта. Кроме того, предлагалось два воздушных коридора. Русские также настаивали на том, чтобы западные державы снабжали свои сектора продовольствием и углем, хотя город никогда не получал значительную часть продовольствия из Западной Германии.

Пять лет спустя генерал Клей находил «удивительным», что перед отъездом из Вашингтона на должность заместителя военного губернатора Соединенных Штатов ему самому не пришло в голову посетить Государственный департамент и что эта идея никогда не была предложена ему кем-либо другим. (Это упущение не так удивительно в свете того, что теперь известно об отношении Отдела гражданских дел Военного министерства ко всем вопросам, связанным с оккупацией Германии.) Соответственно, он не понял, что «требование единодушного согласия» в Союзном контрольном совете не позволит этому органу принять любое решение, против которого возражали русские. Он и генерал Уикес решили, что лучше всего принять русские предложения «как временную договоренность» о въезде в город, оставив за собой право позже вновь обсудить этот вопрос в Контрольном совете. Он даже не стал излагать соглашение в точных письменных терминах, опасаясь составления или согласования официального документа, устанавливающего «что-либо меньшее, чем право неограниченного доступа», хотя было решено, что все передвижения союзников «будут свободны от пограничного досмотра или контроля со стороны таможенных или военных властей». Были достигнуты договоренности о продвижении 25 000 американских и 25 000 британских солдат в период с 1 по 4 июля. На последующих встречах 7 и 10 июля были определены меры по снабжению и основы контроля над городом через Комитет четырех держав, или Комендатуру[27].

Неудача с достижением письменного соглашения о правах на коммуникации в западных зонах и Берлине могла оказаться несущественной, если бы четырехстороннее правительство функционировало так, как ожидали британцы и американцы. Однако, как оказалось, готовность политических властей верить в намерения России и неспособность дипломатов проинструктировать солдат привели к неприятностям три года спустя.

Ситуация, с которой столкнулись прибывшие войска, оказалась необычной. Русские провели хорошую уборку, даже если здания, которые занимали их собственные подразделения, и не требовали особого внимания. С улиц убрали трупы и обломки, но исчезло не только это.

Были угнаны все лошади, которых русские смогли найти, и вдобавок к ним 7000 коров. Они демонтировали холодильные установки на скотобойнях, отдирали печи и трубы из ресторанных кухонь, вывезли оборудование с мельниц и фабрик, а в момент нашего прибытия завершали демонтаж американского завода швейных машин «Зингер». В британском секторе они вывезли генераторное оборудование с единственной современной электростанции в городе. Большая часть похищенного оборудования была сомнительной пользы или разбита по незнанию.

Местные жители рассказывали душещипательные истории о жестокости. В процессе рассказа они, конечно, добавляли многое от себя и часть приукрашивали, и при этом, кроме того, необходимо делать поправку на отношение немцев к славянам. Более того, определенная доля насилия стала результатом непонимания: немцы, которые держали себя в руках и не проявляли страха, могли остаться незамеченными, в то время как те, кто говорил по-русски, вполне могли установить цивилизованные отношения. Беспорядков трудно избежать, когда города взяты в результате ожесточенных боев в конце длительной войны; такое происходило и в Западной Германии. Но невозможно спорить с тем, что лето 1945 года в Берлине стало довольно мрачным временем. Официальный продовольственный паек в 1240 калорий в день был обеспечен лишь на две трети; в мае ежедневно умирали 2000 человек, к августу – 4000 (аналогичный показатель в 1938 году составлял всего 150 человек); девятнадцать из каждых двадцати детей, родившихся в июле в американском секторе, не выживали (тогда как до войны шансы на выживание были прямо противоположными).

Нехватка топлива тормозила возрождение промышленности. Все лица выражали страдания и шок. Полиция и пожарная охрана были дезорганизованы… До сих пор не было устранено почти 3000 разрывов водопроводных сетей. В каналах и озерах все еще оставались трупы, их выкапывали из-под завалов. Большое количество неочищенных сточных вод приходилось сбрасывать в каналы. и работало только 23 из 84 канализационных насосных станций.

В русской зоне царила такая же неразбериха, и так продолжалось еще долгое время. Советские власти не стали дожидаться Потсдамской конференции, чтобы начать операцию по выплате репараций; для них не было и речи о том, чтобы достичь четырехстороннего соглашения по перечню пригодных для вывоза предприятий. Любые заводы бессистемно демонтировались и вывозились на доступном транспорте, после чего многое зачастую оказывалось брошенным в пути. Главный приоритет, по понятным причинам, отдавался оборудованию связи: несмотря на то что русская железнодорожная колея была шире немецкой, были демонтированы большие участки путей, а большинство маршрутов в зоне, включая единственный, который был предоставлен в распоряжение англо-американцев, были сведены в одну линию[28]. Также высокий приоритет имели сталелитейные заводы, фанерные предприятия и водородные установки.

Более того, было очевидно, что многое изымалось не для промышленного использования. И, строго говоря, не все было похищено. Большинство русских солдат и офицеров уже некоторое время не получали жалованья; теперь им выдавались банкноты с отметками военного правительства, напечатанные с оттисков, предоставленных американцами русским, которые отказались от своего обещания обеспечить возврат выданного количества. Военные, ожидавшие, что в любой момент их отправят домой, где их банкноты не будут иметь никакой ценности, поспешили превратить их в движимое имущество. Если немцы были вынуждены сдавать имущество за более или менее бесполезные бумажки, то они также передавали простым крестьянам большое количество навязанного хлама.

Действительно, жизнь в русской зоне отличалась бессистемностью, что дало повод предположить, что возмущение немцев вызвано не столько масштабами присвоения имущества русскими, сколько неэффективностью, с которой оно проводилось.

Если русский хочет выйти из поезда в том месте, где остановка поезда не запланирована, он просто дергает за стоп-кран. Если русским нужен паровоз, они просто реквизируют ближайший из имеющихся, и если это паровоз от состава, который должен вот-вот отправиться, то это очень плохо, и состав остается на станции, пока не найдется другой паровоз. В Штендале, например, такое происходило постоянно: паровозы немецких поездов отцеплялись и присоединялись к русским эшелонам, направляющимся в Чехословакию, или к русским товарным составам.

А еще дальше на восток, опять же без всякой попытки посоветоваться со своими союзниками, они передали под управление поляков всю территорию до Одера и западной Нейсе, вопреки договоренностям в Ялте, согласно которым вопрос о западной границе Польши предстояло решить на мирной конференции. Хуже того, поляки начали вытеснять немцев и привозить столько своих граждан, сколько могли собрать. Русские оправдывали свои действия тем, что они выполнили данное в Ялте обещание проконсультироваться с польским правительством, что этот вопрос еще может быть рассмотрен на мирной конференции, а пока кто-то должен обрабатывать землю, так как немецкие фермеры все сбежали. Но это было правдой лишь отчасти; здесь оставалось значительное количество немецкого населения, которое поляки либо изгоняли, либо обращались с ним так, чтобы оно само покинуло эти территории.

Если бы условия в Германии и без того не были достаточно плохими, они должны были еще больше осложниться из-за огромного потока беженцев, «принесших с собой свои рты» (ведь то же самое происходило в Судетской области Чехословакии, не говоря уже о Венгрии и Румынии). И если раньше эти районы в избытке производили продовольствие, что способствовало удовлетворению потребностей Германии, то изменения означали, что, в то время как бывшие жители этих районов увеличивали число голодных ртов в Германии, их продукция отправлялась на восток, на благо поляков и русских.

Но этим последствия данного шага не исчерпывались. Суть предотвращения немецкой агрессии в будущем заключалась не столько в физическом разоружении, сколько в обеспечении перемены взглядов. Однако если что и могло оставить в немецких сердцах затаенную обиду и раздуть пламя национализма, так это захват такой большой территории. Психологический ущерб оказался, возможно, даже хуже, чем материальный. Черчилль назвал действия России «ошибкой, по сравнению с которой Эльзас-Лотарингия и Данцигский коридор – мелочь». Однако самые ранние планы союзников предусматривали отторжение Восточной Пруссии от Германии, и принцип компенсации Польше на западе за территории, потерянные ею на востоке, уже давно был принят без сомнений. Сам Черчилль заявил в Ялте, что «не возражает против линии Одера, если этого захотят поляки». Что именно эта фраза могла означать с точки зрения географии, не ясно, но почти любое ее толкование должно было подразумевать лишение Германии некоторых частей Силезии и Померании (хотя, конечно, не обязательно лишение немецкого населения). Действуя таким образом, русские были виновны, по меньшей мере, в острой практике и серьезно усложняли всю проблему немецкого поселения из узкокорыстных соображений безопасности. Но сомнительно, что между территорией, которую они отдали полякам, и территорией, которую все три государственных деятеля были готовы видеть отданной в Ялте, была действительно существенная разница. Традиции рыцарей Тевтонского ордена придавали Восточной Пруссии такое национальное значение в Германии, что потеря только этой территории должна была вызвать горькое недовольство, а немцы, жившие к востоку от Одера, были достаточно многочисленны, чтобы их переселение в любом случае создало огромную проблему. Насколько изменился характер недовольства и проблемы в результате расширения от восточной части Нейсе к западной Нейсе и выселения, остается под вопросом. Если бы русские дождались международного согласия, то уступки могли быть урезаны или в обмен на них получены выгодные условия. Несомненно, именно поэтому Потсдамская конференция оказалась перед лицом свершившегося факта.

Глава 5. Потсдам

На конференции, проходившей во дворце Цецилиенхоф в Потсдаме с 17 июля по 2 августа 1945 года, рассматривался ряд вопросов помимо Германии, так что полный отчет о ее заседаниях, для которого в любом случае не хватает опубликованных материалов, в данной книге был бы неуместен. Но, дабы была понятна остальная часть истории, необходимо изложить решения, касающиеся Германии. Они делятся на три основные группы: a) принципы обращения с Германией в начальный период контроля, б) решения о репарациях Германии, в) урегулирование западной границы Польши, с которым были тесно связаны положения об «упорядоченном перемещении немецкого населения»[29].

а) Принципы обращения с Германией в начальный период контроля в основном основывались на проекте, подготовленном Госдепартаментом весной 1945 года. Он составлялся в духе директивы JCS № 1067. Параграф 13, конечно, содержал отголосок требования Моргентау о пасторализации, но мало кто мог спорить с указанием уделять «первостепенное внимание развитию сельского хозяйства и мирной отечественной промышленности» – за исключением, пожалуй, его расплывчатости. Подчеркивалась необходимость децентрализации, но всякая идея расчленения (практически решенная в Ялте) исчезла. Германию не только следовало рассматривать как единую экономическую единицу, но и нужно было создать определенные «важные германские административные департаменты», предположительно для того, чтобы сделать возможным проведение общей политики, согласованной в пункте 14. По словам Бирнса, эти положения были приняты без особых споров.

ПРИНЦИПЫ ОБРАЩЕНИЯ С ГЕРМАНИЕЙ В НАЧАЛЬНЫЙ ПЕРИОД КОНТРОЛЯ

A. Политические принципы

1. В соответствии с Соглашением о механизме контроля в Германии верховная власть в этой стране осуществляется по поручению соответствующих правительств главнокомандующими вооруженными силами Соединенных Штатов Америки, Великобритании, Союза Советских Социалистических Республик и Французской Республики, каждым – в своей зоне оккупации, а также совместно в вопросах, затрагивающих Германию в целом, в их качестве членов Контрольного совета.

2. Насколько это практически возможно, на всей территории Германии должно быть обеспечено единообразное обращение с немецким населением.

3. Целями оккупации Германии, которыми должен руководствоваться Контрольный совет, являются:

1) Полное разоружение и демилитаризация Германии и ликвидация или контроль над всей германской промышленностью, которая может быть использована для военного производства. Для достижения этих целей:

a) все сухопутные, морские и воздушные силы Германии, СС, СА, СД и гестапо со всеми их организациями, штабами и учреждениями, включая Генеральный штаб, офицерский корпус, резервные корпуса, военные школы, организации ветеранов войны и все прочие военные и полувоенные организации, а также все клубы и ассоциации, служащие сохранению военных традиций в Германии, должны быть полностью и окончательно ликвидированы таким образом, чтобы навсегда предотвратить возрождение или реорганизацию германского милитаризма и нацизма;

б) все оружие, боеприпасы и орудия войны и все специализированные предприятия для их производства должны быть предоставлены в распоряжение союзников или уничтожены. Должно быть предотвращено содержание и производство всех самолетов и всего оружия, боеприпасов и орудий войны.

2) Убедить немецкий народ, что он потерпел полное военное поражение и не может избежать ответственности за то, что сам на себя навлек, поскольку его собственная беспощадная война и фанатичное сопротивление нацистов разрушили экономику Германии и сделали неизбежными хаос и страдания.

3) Уничтожить национал-социалистическую партию и связанные с ней и контролируемые ею организации, распустить все нацистские институты, не допускать их возрождения ни в какой форме и пресекать любую нацистскую и милитаристскую деятельность или пропаганду.

4) Подготовиться к возможному восстановлению политической жизни Германии на демократической основе и к возможному мирному сотрудничеству Германии в международной жизни.

4. Все нацистские законы, обеспечившие основу гитлеровского режима или установившие дискриминацию по признаку расы, вероисповедания или политических убеждений, должны быть отменены. Недопустима никакая подобная дискриминация, будь то юридическая, административная или иная.

5. Военные преступники и лица, принимавшие участие в планировании или осуществлении нацистских предприятий, связанных или приведших к зверствам или военным преступлениям, должны быть арестованы и преданы суду. Нацистские лидеры, влиятельные сторонники нацизма и высокопоставленные должностные лица нацистских организаций и учреждений, а также любые другие лица, опасные для оккупации или ее целей, подлежат аресту и интернированию.

6. Все члены нацистской партии, принимавшие более чем номинальное участие в ее деятельности, и все прочие лица, враждебные целям союзников, должны быть удалены с государственных и полугосударственных должностей, а также с ответственных постов на важных частных предприятиях. Такие лица должны быть заменены теми, кто по своим политическим и моральным качествам считается способным содействовать развитию подлинных демократических институтов в Германии.

7. Образование в Германии должно контролироваться таким образом, чтобы полностью искоренить нацистские и милитаристские доктрины и сделать возможным успешное развитие демократических идей.

8. Судебная система будет реорганизована в соответствии с принципами демократии, правосудия по закону и равных прав для всех граждан, независимо от расы, национальности и религии.

9. Управление в Германии должно быть направлено на децентрализацию политической структуры и развитие ответственности на местах. С этой целью:

1) на всей территории Германии на демократических принципах и в рамках военной безопасности и в соответствии с целями военной оккупации должно быть восстановлено местное самоуправление, в частности, через выборные советы;

2) на всей территории Германии должны быть разрешены и поощряться все демократические политические партии, имеющие право на собрания и публичные дискуссии;

3) представительные и выборные принципы должны быть введены в региональную, провинциальную и государственную (земельную) администрацию так быстро, как это может быть оправдано успешным применением таких принципов в местном самоуправлении;

4) центральное правительство Германии пока создаваться не должно. Однако, несмотря на это, будут учреждены некоторые важные центральные административные ведомства Германии во главе с государственными секретарями, особенно в области финансов, транспорта, связи, внешней торговли и промышленности. Такие ведомства будут действовать под руководством Контрольного совета.

10. В условиях необходимости поддержания военной безопасности разрешается свобода слова, печати и религии, а религиозные учреждения пользуются уважением. При условии поддержания военной безопасности также разрешается создание свободных профсоюзов.

Б. Экономические принципы

11. В целях ликвидации военного потенциала Германии производство оружия, боеприпасов и орудий войны, а также всех типов самолетов и морских судов должно быть запрещено и предотвращено. Производство металлов, химикатов, машин и других предметов, непосредственно необходимых для военной экономики, должно жестко контролироваться и ограничиваться утвержденными потребностями Германии в послевоенное мирное время для достижения целей, указанных в пункте 15. Производственные мощности, которые не требуются для разрешенного производства, должны быть вывезены в соответствии с планом репараций, рекомендованным Союзной комиссией по репарациям и утвержденным соответствующими правительствами, или если не вывезены, то уничтожены.

12. В самые кратчайшие сроки экономика Германии должна быть децентрализована с целью устранения нынешней чрезмерной концентрации экономической власти, примером которой являются, в частности, картели, синдикаты, тресты и прочие монополистические структуры.

13. При организации германской экономики основное внимание должно уделяться развитию сельского хозяйства и мирной отечественной промышленности.

14. В период оккупации Германия будет рассматриваться как единая экономическая единица. С этой целью должна проводиться общая политика в отношении:

1) добычи полезных ископаемых и промышленного производства и их распределения;

2) сельского хозяйства, лесного хозяйства и рыболовства;

3) заработной платы, цен и продовольственных норм;

4) программы импорта и экспорта для Германии в целом;

5) валюты и банковского дела, центрального налогообложения и таможни;

6) репараций и ликвидации промышленного военного потенциала;

7) транспорта и связи.

При применении этих принципов должны учитываться, где это необходимо, различные местные условия.

15. Контроль союзников должен применяться к германской экономике, но лишь в той мере, в какой это необходимо:

1) для реализации программ промышленного разоружения и демилитаризации, репараций, одобренного экспорта и импорта;

2) для обеспечения производства и обслуживания товаров и услуг, необходимых для удовлетворения потребностей оккупационных сил и перемещенных лиц в Германии и необходимых для поддержания в Германии среднего уровня жизни, не превышающего среднего уровня жизни европейских стран (под европейскими странами понимаются все европейские страны, за исключением Великобритании и Союза Советских Социалистических Республик);

3) для обеспечения в порядке, определенном Контрольным советом, справедливого распределения основных товаров между несколькими зонами с тем, чтобы создать сбалансированную экономику на всей территории Германии и уменьшить потребность в импорте;

4) для контроля германской промышленности и всех экономических и финансовых международных операций, включая экспорт и импорт, с целью предотвращения развития военного потенциала Германии и достижения других целей, указанных в настоящем документе;

5) для контроля всех германских государственных или частных научных органов, исследовательских и экспериментальных учреждений, лабораторий и т. д., связанных с экономической деятельностью.

16. При введении и поддержании экономического контроля, установленного Контрольным советом, должен быть создан германский административный аппарат, и от германских властей в максимально возможной степени потребуется провозгласить и взять на себя управление таким контролем. Таким образом, до сведения немецкого народа должно быть доведено, что ответственность за администрирование такого контроля и за любой срыв этого контроля будет лежать на нем самом. Любой германский контроль, который может противоречить целям оккупации, будет запрещен.

17. Должны быть незамедлительно приняты меры:

1) для проведения необходимого ремонта транспорта;

2) для увеличения добычи угля;

3) для максимального расширения производства сельскохозяйственной продукции;

4) для проведения аварийного ремонта жилья и обеспечения основных коммунальных услуг.

18. Контрольным советом будут предприняты соответствующие шаги для осуществления контроля и права распоряжения принадлежащими Германии внешними активами, еще не находящимися под контролем Объединенных Наций, принявших участие в войне против Германии.

19. Выплата репараций должна оставлять достаточно ресурсов, чтобы дать возможность немецкому народу прожить без внешней помощи. При выработке экономического баланса Германии должны быть предусмотрены необходимые средства для оплаты импорта, одобренного Контрольным советом в Германии. Для оплаты такого импорта в первую очередь должны использоваться поступления от экспорта из текущего производства и запасов.

Вышеуказанное положение не будет применяться к оборудованию и продукции, упомянутым в пункте соглашения о репарациях (см. ниже).

Комментария заслуживают три момента. Во-первых, высказывались призывы к проведению согласованной политики (пункт 14), но она так и не была согласована. Разумеется, предполагалось, что все эти меры должны определяться Контрольным советом. Но это был четырехсторонний орган, который мог действовать лишь при согласии всех четырех членов, а на практике оказалось невозможным выработать общую политику по ряду вопросов (например, по валютной реформе), поскольку Совет не смог прийти к согласию. Западные державы не хотели действовать самостоятельно в вопросах, отнесенных Потсдамскими решениями к компетенции центральной власти, и поэтому на некоторое время ряд насущных проблем пришлось отложить. Но к моменту принятия Потсдамских решений русские без консультаций с союзниками уже взяли на себя обязательства по земельной реформе, репарациям и линии Одер-Нейсе. Если они собирались так действовать и дальше, то предположение о том, что Контрольный совет сможет согласовать общую политику, выглядело довольно смелым.

Во-вторых, пункт, призывающий к проведению единой политики, заканчивается тем, что, при всей видимости разумности, предусматривается, что при ее применении «при необходимости учитываются различные местные условия». Это одна из тех удобных фраз, которые один американский политик однажды назвал «уклончивыми» и которые, в руках умелых адвокатов, могут быть использованы для того, чтобы уйти от тех обязательств, которые в противном случае казались бы «железобетонными». Включение такого положения в любое соглашение, где добросовестность всех сторон не может считаться само собой разумеющейся, чревато неприятностями.

В-третьих, внимательное изучение покажет, что действие этих пунктов зависит от расплывчатой концепции уровня жизни, который должен быть разрешен для Германии, и в этом решающем пункте используемые формулировки выглядят наиболее неудовлетворительными.

После указания в директиве JCS № 1067 о том, что основные стандарты жизни не должны оказаться «на более высоком уровне, чем тот, который существует в любой из соседних Объединенных Наций», контрольным органам предписывается обеспечить производство товаров и услуг, «необходимых для поддержания в Германии среднего уровня жизни, не превышающего средний уровень жизни в европейских странах». Большая часть последующих обсуждений начиналась с предположения, что Германии обещаны стандарты, равные среднеевропейскому уровню, и трудно понять, какой другой эффект могли оказать слова «обеспечить» и «необходимых для поддержания». Однако можно утверждать, – и впоследствии так и было сделано русскими во время обсуждения «Уровня промышленности», – что слова «не превышающего» лишают эту фразу каких-либо обещаний и гарантий. Если поддержание немецких стандартов на среднеевропейском уровне делало невыполнимыми другие части Соглашения, то, согласно этой интерпретации, положение нужно было урегулировать путем снижения указанных стандартов. И в американском политическом заявлении, опубликованном Госдепартаментом 12 декабря 1945 года, признавалось, что «поскольку Берлинская декларация не содержит никаких положений относительно уровня жизни в Германии в период оккупации, оккупационные державы не обязаны обеспечивать импорт, достаточный для достижения в Германии уровня жизни, равного среднеевропейскому». Истина заключается в том, что мышление до капитуляции было настолько пропитано идеей сокращения мощи и преимуществ Германии, что не принимало во внимание возможность того, что первоначальной проблемой может оказаться предотвращение снижения немецких стандартов, или (как однажды выразился Черчилль) это будет скорее вопрос удержания Германии от краха, чем ее падения. Соответственно, было сочтено достаточным определить максимальный стандарт, когда на самом деле необходимо было установить минимальный. И на практике взаимосвязь между этим пунктом и всем разделом о репарациях имела большое значение для выполнения Соглашения.

б) Решения о репарациях. Как всегда, русские больше всего были озабочены репарациями, и Бирнс сказал, что эта тема оказалась одним из нерешенных вопросов Потсдамской конференции. Проект текста, который должен был послужить основой для обсуждения, как говорят, был привезен из Москвы Комиссией по репарациям, созданной в Ялте. Но он мог принести относительно мало пользы потому, что Комиссия не смогла достичь какого-либо соглашения по данному вопросу, и потому, что только по прибытии в Потсдам, да и вообще по ходу конференции, англичане и американцы осознали масштабы изъятий.

Они обвиняли русских не только в этом, но и в том, что передача Польше столь значительной территории повлияет на потенциал Германии. Как, спрашивал президент Трумэн, может быть решен вопрос о репарациях, «если часть немецкой территории исчезнет до того, как мы достигнем соглашения о том, какими должны быть эти репарации». Что касается второй жалобы, то русские отрицали, что оба вопроса связаны между собой. В первом случае Майский попытался сформулировать определение военных трофеев, которое оправдывало бы изъятие таких вещей, как ванная сантехника и столовое серебро, но проявил так мало необходимой изобретательности, что впал в немилость к Сталину и навсегда исчез из международной жизни. Затем Молотов откровенно признался в том, что происходит, и предложил в виде компенсации сократить объем претензий. Американцы утверждали, что односторонние действия России сделали невозможным общее решение проблемы репараций. Они утверждали, что справедливое разделение между союзниками стало невозможным теперь, когда один из них уже обошелся без участия остальных и не ведет учет своих приобретений. Единственным удовлетворительным решением в таких обстоятельствах было то, что каждая страна должна была изымать репарации из своей собственной зоны. Это облегчалось тем, что 40 % имеющихся заводов, как считалось, находилось в русской зоне. Если 10-я часть из 60 % предприятий, находящихся в западных зонах, будут дополнительно переданы русским, то их требование о половине от общего объема будет удовлетворено.

Но что собой представляла эта сумма? Сталин и Молотов настаивали на установлении точной суммы и утверждали, что в Ялте была согласована цифра в 20 млрд долларов. Возникла опасность достичь согласия путем ловкого составления чернового проекта. Ведь Комиссии по репарациям было всего лишь поручено взять эту цифру «за основу в своих исследованиях». Бирнс пытался объяснить, что «если вы берете что-то за основу для обсуждения, то не обязательно обязуетесь принять это». Особого успеха он не добился. Однако ему удалось убедить Сталина, что в Потсдаме, по крайней мере, американцы и британцы не собирались называть какую-либо определенную цифру.

«Затем генералиссимус… – говорит Бирнс, – начал торговаться. Сначала он предложил фантастическое увеличение репараций. Затем предложил увеличить с 12 % до 15 % количество капитального оборудования, которое должно быть вывезено из западной зоны в обмен на такие товары, как продовольствие, уголь, лес и так далее. Я сказал, что если он снимет другие свои требования и согласится с двумя другими спорными предложениями, то мы согласимся на 15 %. Он согласился, и вскоре после этого конференция закончилась».

Соглашение о репарациях содержит:

РЕПАРАЦИИ ГЕРМАНИИ

1. Репарационные требования СССР подлежат удовлетворению за счет вывоза из зоны Германии, оккупированной СССР, и за счет соответствующих внешних активов Германии.

2. Репарационные требования Польши СССР обязуется удовлетворить из собственной доли репараций.

3. Репарационные требования Соединенных Штатов, Великобритании и других стран, имеющих право на репарации, подлежат удовлетворению за счет западных зон и соответствующих внешних активов Германии.

4. В дополнение к репарациям, которые должны быть изъяты СССР из своей собственной зоны оккупации, дополнительно из западных зон СССР получает:

1) 15 % пригодного к эксплуатации и комплектного промышленного оборудования, в первую очередь металлургической, химической и машиностроительной промышленности, которое не требуется для германской экономики мирного времени и должно быть вывезено из западных зон Германии, в обмен на эквивалентную стоимость продовольствия, угля, поташа, цинка, древесины, глиняных изделий, нефтепродуктов и прочих товаров, которые могут быть согласованы сторонами.

2) 10 % такого промышленного капитального оборудования, которое не требуется для германской экономики мирного времени и должно быть вывезено из западных зон и передано советскому правительству в счет репараций без оплаты или обмена в любом виде.

Демонтаж оборудования, предусмотренный в подпунктах 1) и 2) выше, должен производиться одновременно.

5. Количество оборудования, подлежащего вывозу из западных зон в счет репараций, должно быть определено не позднее чем через шесть месяцев.

6. Вывоз промышленного капитального оборудования начнется как можно скорее и должен быть завершен в течение двух лет с момента определения, указанного в пункте 5. Поставка продукции, предусмотренной пунктом 4, 1, начнется как можно скорее и будет осуществлена СССР согласованными частями в течение пяти лет со дня заключения настоящего соглашения. Определение количества и характера промышленного капитального оборудования, ненужного для германской экономики мирного времени и потому подлежащего репарациям, производится Контрольным советом в соответствии с политикой Союзной комиссии по репарациям с участием Франции, при условии окончательного утверждения командующим зоной в той зоне, из которой должно быть вывезено данное оборудование.

7. До установления общего количества оборудования, подлежащего вывозу, должны производиться предварительные поставки такого оборудования, которое будет определено как имеющее право на поставку в соответствии с процедурой, изложенной в последнем предложении пункта 6.

8. Советское правительство отказывается от всех претензий в отношении репараций на акции германских предприятий, находящихся в западных оккупационных зонах Германии, а также на германские иностранные активы во всех странах, кроме указанных в пункте 9 ниже.

9. Правительства Великобритании и США отказываются от всех претензий в отношении репараций на акции германских предприятий, находящихся в восточной зоне оккупации Германии, а также на германские иностранные активы в Болгарии, Финляндии, Венгрии, Румынии и Восточной Австрии.

10. Советское правительство не претендует на золото, захваченное союзными войсками в Германии.

Суть Потсдамской схемы заключалась в том, чтобы поставить количество промышленного оборудования, доступного для репараций (в том, что касается западных зон), в зависимость от формулировки общего экономического плана. В Германии необходимо было обеспечить средний уровень жизни не выше среднеевропейского, а в производстве в первую очередь должна использоваться экспортная продукция, необходимая для оплаты импортных товаров, необходимых для того, чтобы немецкий народ мог прожить на этом уровне без внешней помощи. Лишнее промышленное оборудование должно было стать доступным для репараций, и оно должно было включать в себя все военные мощности, подлежавшие ликвидации, и значительную часть отраслей с военным потенциалом, подлежавших жесткому контролю. Оставалось выяснить, сможет ли Германия, разрушенная войной и задыхающаяся от наплыва беженцев, позволить себе потерять промышленность в предусмотренных масштабах и при этом достичь обещанного уровня жизни (если вообще был обещан какой-либо уровень жизни). Судя по имеющимся документам, не проводилось никакой реалистичной оценки осуществимости этих принципов до того, как они были приняты. На конференции согласовали формулу, а не решение – что, вполне возможно, и стало причиной того, что вообще удалось о чем-то договориться. Она была описана как «импровизация, предпринятая в последний момент в отчаянной попытке выйти из затянувшегося тупика». Спорный процесс выяснения того, что данная формула означает на практике, был оставлен Контрольному совету в качестве его первой задачи.

Следует отметить еще два момента. Во-первых, созданная в Ялте Комиссия по репарациям была уполномочена рассмотреть вопрос об использовании труда в качестве средства репараций, но так и не продвинулась в этом направлении, и, похоже, этот вопрос в Потсдаме ни разу не поднимался.

Во-вторых, что более важно, в соглашении не было четкой ссылки на вопрос о репарациях из текущего производства, хотя на дискуссиях в Комиссии по репарациям уже предполагали, что этот вопрос станет спорным. Ялтинский протокол прямо допускал репарации за счет текущего производства, а в преамбуле к германской главе Потсдамского протокола говорилось, что «целью настоящего соглашения является выполнение Крымской декларации по Германии». С другой стороны, пункт 1 Потсдамского соглашения о репарациях говорит лишь о «вывозе» из советской зоны, и не совсем однозначный смысл этого слова дает возможность включить сюда и товары текущего производства[30]. Однако на первый взгляд решающим является заявление в параграфе 19 Экономических принципов о том, что «выплата репараций должна оставить достаточно ресурсов, чтобы немецкий народ мог прожить без внешней помощи» и что «в первую очередь для оплаты такого импорта должны быть доступны доходы от экспорта товаров текущего производства и запасов». Естественным толкованием этого положения может показаться то, что текущее производство не должно использоваться для выплаты репараций до тех пор, пока не будет оплачен утвержденный импорт. Однако впоследствии русские утверждали, что второе положение не применяется до тех пор, пока не будут выплачены репарации. Когда на это возразили, что раз так, то немцы не могут надеяться достичь обещанного уровня жизни, они прибегли к загадочным словам «не превышая» и отрицали, что обещался какой-либо стандарт. Более того, когда Поули, член Комиссии по репарациям от США, вернулся домой после конференции, он сделал заявление, что о размере и сроках репараций из текущего производства не может быть принято никакого решения, «пока характер и объемы изъятия промышленного оборудования не будут определены союзным Контрольным советом и не будет более четко определена будущая экономика Германии». Он, во всяком случае, не придерживался тогда более позднего американского мнения, что возможность репараций из текущего производства исключалась Потсдамским соглашением.

Потсдамское соглашение представляло собой неудовлетворительный документ, поскольку в одном или двух наиболее важных пунктах оно было либо двусмысленным, либо, в лучшем случае, допускало неверное толкование[31]. Отсутствовала согласованность между вторым разделом, заранее составленным официальными лицами США, и разделом о репарациях, выработанным в ходе политических переговоров на конференции, а ведь важное значение имела именно глава о репарациях.

Действительно, есть подозрение, что русские так легко согласились с первым разделом потому, что получили достаточно из того, чего хотели во втором разделе, и потому, что не собирались уделять много внимания в своей зоне положениям первого раздела, а также потому, что могли блокировать нежелательную политику, голосуя против нее в Контрольном совете.

в) Урегулирование западной границы Польши. Черчилль и Бирнс рассказывают о решительных усилиях американской и британской делегаций заставить русских осознать опасность передачи полякам такой большой части Восточной Германии и затруднительное положение, в котором окажутся власти, ответственные за Западную Германию, из-за такого потока беженцев. В ответ им твердили, что все немцы бежали из мест, где, кроме поляков, некому будет производить продовольствие. Если Германия нуждается в продовольствии, она должна покупать его у Польши. Сталин сказал, что лучше создать трудности для немцев, нежели для поляков, и чем меньше будет промышленности в Германии, тем больше окажется рынков для той же Великобритании. Бевин, сменив Идена, решительно выступал против новых границ. Но ничто не могло заставить русских и поляков уступить. Западные державы могли только настаивать на том, что окончательная делимитация западной границы Польши должна происходить только после мирного урегулирования. Между тем, однако, они чувствовали, что им придется на время смириться с тем фактом, что эта часть советской зоны находится под польским управлением, и соглашение об этом было зафиксировано в протоколе. Однако, как услуга за услугу, они, похоже, получили согласие русских на раздел «Упорядоченное перемещение немецкого населения» в следующих формулировках:

«Правительства трех стран, рассмотрев этот вопрос во всех аспектах, признают, что необходимо осуществить переправку в Германию немецкого населения или его частей, оставшихся в Польше, Чехословакии и Венгрии. Они согласны с тем, что любая такая переправка должна осуществляться организованно и гуманно.

Поскольку приток большого числа немцев в Германию увеличит нагрузку оккупационных властей, они считают, что Контрольный совет в Германии должен в первую очередь изучить эту проблему, уделяя особое внимание вопросу справедливого распределения этих немцев между несколькими зонами оккупации. В связи с этим они поручают своим соответствующим представителям в Контрольном совете как можно скорее доложить своим правительствам о том, в какой степени обозначенные лица уже проникли в Германию из Польши, Чехословакии и Венгрии, и представить оценку времени и темпов, с которыми можно было бы осуществить дальнейшую переправку, принимая во внимание нынешнюю ситуацию в Германии.

Чехословацкое правительство, Временное правительство Польши и Контрольный совет в Венгрии одновременно информируются об этом и просят тем временем приостановить дальнейшую высылку до рассмотрения соответствующими правительствами доклада их представителей в Контрольном совете».

Результаты Потсдамской конференции, выявленные в последующие годы, оказались глубоко неудовлетворительными, и любой мало-мальски разумный человек может разглядеть семена проблем в самой формулировке Соглашения. Неизбежно возникает вопрос, почему не действовали более решительно. Несомненно, в чем-то это было связано с кадровыми изменениями, которые у британской стороны произошли в самый критический момент конференции. Трумэн и Эттли не могли обладать опытом Рузвельта и Черчилля, хотя следует полагать, что последний, который в случае Трумэна видел трудности, связанные с передачей власти, и который намеренно пригласил Эттли в Потсдам, чтобы обеспечить преемственность, ясно дал понять своему преемнику, что именно считает ключевыми вопросами, стоящими на кону.

«Проблемы, решение которых требует сосредоточенного внимания опытных чиновников и изучения дипломатических отчетов, в сочетании со спокойным размышлением государственных деятелей дома, в своих кабинетах, теперь „решаются“ между завтраком и обедом, или обедом и ужином, или даже после ужина, поспешно, под давлением ограниченного пребывания в каком-нибудь иностранном городе, на основе мимолетных впечатлений и поверхностных бесед, скверно переведенных напуганными и растерянными переводчиками… и все так же в атмосфере секретности и скрытности. Результаты оказались такими, каких и следовало ожидать».

Однако было бы глупо полагать, что более длительная конференция смогла бы хоть как-то сгладить разногласия между Востоком и Западом. И в самом деле возникает подозрение, что многое могло остаться неясным лишь потому, что попытка прояснить ситуацию выявила бы расхождения и поставила под угрозу шансы на достижение соглашения. Если бы Запад проявил твердость, Потсдам мог бы напоминать Розовый дворец, а попытка управлять Германией через Контрольный совет, возможно, вообще бы не состоялась. Возможно, так было бы лучше. Возможно, предпочтительнее, чтобы народы мира сразу же оказались бы лицом к лицу с истинными фактами. Черчилль заявил, что попытался бы этого добиться; действительно, добейся он этого, западные державы приехали бы в Потсдам (если предположить, что в данных обстоятельствах конференция вообще состоялась), все еще удерживая большую часть русской зоны в качестве предмета торга.

Пока еще слишком рано пытаться судить об относительной мудрости соответствующих планов; будет лучше, если мы попытаемся оценить чувства любого государственного деятеля, которому в час победы придется решать, отложить или ускорить решение вопроса.

Глава 6. Механизм контроля

Союзный Контрольный совет, высший орган союзного правительства Германии, получил свои полномочия в соответствии с третьей из деклараций, подписанных британским, американским, советским и французским командованиями в Берлине 5 июня 1945 года[32]. Совет впервые собрался 30 июля и объявил о своем образовании немецкой общественности в декларации № 1 от 30 августа, которая также продолжала действовать в соответствии с законами, декларациями, приказами, распоряжениями, уведомлениями, постановлениями и директивами, уже изданными в каждой из зон оккупации соответствующими главнокомандующими.

Совет, состоявший из четырех человек, совмещавших обязанности главнокомандующих и военных губернаторов[33], собирался 10, 20 и 30-го числа каждого месяца в здании Берлинского апелляционного суда в американском секторе Берлина, где в течение предыдущих двенадцати месяцев Фрейслер, нацистский судья, отправил на смерть многих участников покушения 20 июля 1944 года и сам потом погиб от бомбы союзников. Было решено, что каждая держава будет поочередно председательствовать в Совете в течение месяца, причем ведущую роль (по настоянию России) возьмут на себя американцы. Хотя каждая из стран предоставила своего секретаря, ответственность за составление официального протокола менялась от председателя к председателю. И решения, и текст протокола должны были приниматься единогласно. После каждого заседания в прессе публиковалось краткое коммюнике, которое также требовало единодушного согласия, а в случае затруднений его составление поручалось подкомитету. После спорных заседаний иногда не удавалось даже согласовать коммюнике, и каждой делегации приходилось неофициально информировать своих собственных корреспондентов. (Вопрос об информировании немецкой прессы не возникал, поскольку агентства печати, обслуживающие газеты в каждой зоне, находились в ведении союзников и были представлены в Берлине соответствующими офицерами.) После каждого заседания держава, выдвигающая кандидатуру председателя на месяц, предлагала остальным угощение, которое, хотя и считалось номинально «легким», имело постоянную тенденцию становиться «тяжелее», причем «вес» добавляли, как правило, русские.

Через определенные промежутки времени принимались «резолюции о расходах», но они никогда не имели более чем временного эффекта. Такая практика давала возможность для неформального обсуждения, хотя нельзя сказать, чтобы она стимулировала достижение согласия.

Контрольный совет, как правило, представлял собой орган довольно формальный. Вопросы не рассматривались до тех пор, пока не были согласованы или пока не обнаруживались настолько серьезные разногласия, что достижение единодушия становилось маловероятным. Если договориться не удавалось, то на следующем этапе вопрос передавался на рассмотрение правительствам отдельных стран. В некоторых случаях это позволяло достичь согласия, когда это не удавалось на более низких уровнях, но не провоцировало больших дебатов или переговоров. Вопреки первоначальному замыслу, основная часть работы выполнялась на следующем, более низком уровне – в Координационном комитете. В то время как военные губернаторы являлись также главнокомандующими, выбранными, прежде всего, за их боевые заслуги, Координационный комитет состоял из четырех заместителей военных губернаторов, которые все свое время отдавали работе по управлению Германией и держали все нити в своих руках[34]. Комитет, значение которого трудно переоценить, собирался дважды в неделю для подготовки повестки дня Совета. Он придерживался тех же общих правил процедуры, за исключением того, что информация о его заседаниях обычно не публиковалась.

Ниже Координационного комитета располагалась Контрольная комиссия, которая была разделена на двенадцать управлений: Военное; Военно-морское; Военно-воздушное; Политическое; Транспортное; Экономическое; Финансовое; Репараций, поставок и реституций; Внутренних дел и коммуникаций; Юридическое; Военнопленных и перемещенных лиц; Кадров. Такое деление и распределение обязанностей между управлениями было запланировано Европейской консультативной комиссией за шесть месяцев до окончания военных действий и, главным образом, основывалось на германских министерствах, которые должны были существовать на момент капитуляции[35]. Каждый национальный элемент[36] был разбит на отделы, соответствующие управлениям и обеспечивающие для них национальные делегации[37].

Процедура внутри управления в целом соответствовала процедуре в Координационном комитете, причем председательствующим в каждом из них был представитель той страны, которая обеспечивала председателя Контрольного совета в том месяце.

Разделение функций не было полностью удовлетворительным. Имелись определенные аномалии, связанные с германской практикой (например, жилищный отдел относился к управлению трудовых ресурсов). В силу обстоятельств того времени некоторые управления, такие как Управление экономики и Управление внутренних дел, оказались перегруженными. Экономическое управление, например, должно было не только заниматься обеспечением продовольствием и топливом, но и разрабатывать план развития промышленности. Управление внутренних дел занималось вопросами общественной безопасности (что делало его ответственным за денацификацию, поскольку это считалось функцией полиции), здравоохранения, образования и почтовой службы, не говоря уже о религиозных вопросах и изобразительном искусстве. Для выполнения своей работы каждое управление создавало комитеты и подкомитеты; на пике деятельности Комиссии зимой 1945/46 года их было более 175. Но некоторые из их функций пересекались, а координация между управлениями ниже уровня Координационного комитета была недостаточной. В Британском элементе позднее была предпринята попытка решить эту проблему путем объединения отделов в «правительственную» и «экономическую подкомиссию», но это так и не было применено к четырехсторонней организации[38].

Обсуждение на четырехсторонних встречах вряд ли проходило быстро. Средств для синхронного перевода не было, и, даже если бы они были, сомнительно, что набралось бы достаточное количество компетентных переводчиков, чтобы использовать их в широких масштабах. За исключением политического управления (где переводили только на русский и с русского), каждое выступление приходилось переводить дважды. Это давало всем время на обдумывание своих ответов (особенно если он знал два языка из трех) и делало почти невозможным быстрый обмен мнениями. Согласно обычной практике, представители стран излагали свою точку зрения в речи, которая могла длиться от трех до десяти минут, и при этом каждый получал возможность – пусть и не всегда в одном и том же порядке, – выступить несколько раз, пока не рождалось что-то похожее на соглашение. Чтобы быть конструктивным, важно придерживаться основных линий аргументации и избегать уточнений, которые либо остаются незамеченными, либо оказываются «отвлекающим маневром».

Все стороны могли порой тратить время на какие-нибудь мелочи, хотя, пожалуй, пальму первенства в этом отношении держали русские, кто-то из них однажды почти час настаивал на обсуждении вопроса о том, следует ли включать в продовольственные ресурсы Германии кроличье мясо, орехи и ягоды, пусть даже и признав, что никаких данных по ним нет.

К сожалению, споры возникали, и довольно часто, – в ответ на полемику с другой стороны, но обычно это ставило под вопрос любую степень согласия. В здании Совета располагался ресторан, и комитеты часто практиковали совместные обеды. Умелый председатель откладывал полуденный перерыв до тех пор, пока спорный вопрос не получал предварительного обсуждения, а затем делал паузу в надежде, что более непринужденная атмосфера обеденного стола вдохновит на решение, которое может быть официально предложено при возобновлении работы. Но это был не единственный способ стратегического использования времени для приема пищи. Ведь русские вставали позже англичан и американцев, плотно завтракали и не спешили начинать встречу раньше 11 часов. Следующий прием пищи у них был запланирован не раньше 16 часов, и поэтому они оказывались лучше подготовлены к тому, чтобы спорить до полудня, в то время как муки голода в сочетании с более рациональными соображениями порой заставляли других уступить.

По замыслу тех, кто планировал создание Комиссии, каждое управление должно было иметь соответствующую немецкую администрацию, которой оно поручало бы проведение намеченной политики. Несмотря на то что Потсдамская конференция приняла решение против учреждения какого-либо центрального правительства, она также предусматривала создание центральных ведомств в области финансов, транспорта, связи, внешней торговли и промышленности. Но по причинам, которые нам еще предстоит объяснить, они так и не были созданы, а на западе немецкие организации развивались медленно даже на зональной основе. Это возложило на союзные элементы гораздо более тяжелое бремя, чем предполагалось, поскольку они стали ответственны за передачу местным властям всех достигнутых соглашений, равно как и контроль за их выполнением. Отсутствие немецких отделов также означало для большинства держав, что у них не было хранилища экспертных немецких технических знаний, к которым они могли бы обратиться за информацией или советом; когда дело доходило до подготовки документов для заседаний управления и т. п., им приходилось готовить их из собственных ресурсов, а это означало содержание более крупного, чем необходимо, штата в Берлине. Правда, русские создали центральные административные органы для своей зоны уже в июле 1945 года, что значительно упростило их задачу, но тогда действовали и другие факторы, которые делали подозрительными любые факты или цифры, подготовленные русскими.

В итоге для британцев и американцев возникла значительная проблема как организационного, так и психологического характера, связанная с взаимоотношениями между исполнительными штабами в зонах и стратегическим штабом, расположенным в 100 милях от них в Берлине.

Британская организация была устроена следующим образом. Заместитель военного губернатора (DMG), ответственный только за военное правительство[39], имел при себе двух заместителей, оба в звании генерал-майоров. Один из них (заместитель начальника штаба (по стратегической политике) постоянно проживал в Берлине и координировал все вопросы, затрагивающие четырехсторонние переговоры; другой (заместитель начальника штаба по исполнительной политике) проживал на территории зоны и отвечал за нее[40]. Сам заместитель военного губернатора обычно проводил середину недели в Берлине, а выходные – в зоне, еженедельно проводя там совещания старших офицеров. Начальники отделов также имели двух (или более) заместителей и распределяли время и обязанности примерно таким же образом. С самого начала существовала большая неопределенность в отношении того, где должна быть сосредоточена основная нагрузка Комиссии. Из-за ущерба, нанесенного Берлину, поначалу считалось, что основная нагрузка должна быть в зоне; к осени 1945 года стало очевидно, что многим ключевым лицам следует находиться в Берлине, и нагрузка стала смещаться на восток. Восемнадцать месяцев спустя, когда четырехсторонний механизм начал разрушаться, процесс пошел вспять. Административные последствия этого маятника можно легко представить.

Зональные штаб-квартиры (переименованные после переезда в Берлин в зональные исполнительные канцелярии) были созданы в группе небольших прилегающих городов в Вестфалии, из которых выделялись Люббеке, Бюнде, Херфорд и Минден[41]. Отчасти это было случайностью. После окончания боевых действий штаб 21-й группы армий был создан в том городке, до которого они в итоге добрались, а именно в Бад-Ойнхаузене. Считалось желательным размещать штаб военного правительства рядом с главнокомандующим. Не было ни одного города, достаточного по размерам для того, чтобы разместить все штабы, поэтому их разделили между несколькими. Преимущество этого местечка заключалось в том, что оно находилось примерно в центре зоны и на главном пересечении железнодорожных путей и автобанов, соединяющих юго-запад с северо-востоком. Более того, любая попытка разместить зональный штаб в крупном городе привела бы к серьезнейшей проблеме размещения сотрудников, поскольку все крупные города подвергались сильным бомбардировкам; либо пришлось бы массово выселять отсюда немцев, не предоставляя им никакого другого жилья взамен, либо строить для этого специально здания. «Рыночные города» Вестфалии практически не пострадали, и место там можно было найти, потеснив местное население.

Однако пребывание в таких условиях за пределами разрушенных бомбардировками было неудовлетворительным; это было все равно что пытаться управлять Англией из Малверна, Ледбери, Тьюксбери, Вустера, Першора и Ившема. Люди, контролировавшие правительство, получили неоправданно радужное представление о германском образе жизни и встретили сравнительно мало немцев, имеющих хоть какое-то положение. Необходимость садиться в машину и мчаться за десять-двадцать миль, чтобы обсудить планы с другим подразделением, не способствовала координации действий. Наконец, вестфальский центр был крайне неудобен для тех отделов, которые по роду своей деятельности должны были размещать свои основные подразделения там, где имелось определенное оборудование. Возможно, было бы более удовлетворительно – хотя и менее комфортно, – если бы летом 1945 года в Гамбурге или его окрестностях на скорую руку – из палаток и шалашей – был бы сооружен зональный штаб[42]. В 1946 году была начата работа над проектом строительства в Гамбурге постоянного зонального штаба, помещения которого немцы могли бы впоследствии использовать под разного рода конторы или квартиры. План подвергся ожесточенной критике в Англии на том основании, что эти материалы следовало направить на улучшение жилищных условий немцев; он был отложен в связи с сокращением состава Комиссии. Фактические предложения по строительству, возможно, были грандиозными и весьма заметными. Но их завершение в начале 1948 года позволило бы вернуть немцам другое жилье, а критики проекта игнорировали трудности, которые он призван был решить.

Сначала на уровне ниже зональных штабов располагались штабы корпусов, которых было три: VIII корпус в Шлезвиг-Гольштейне и Гамбурге, XXX корпус в районе Ганновера и I корпус в Изерлоне. Каждый командир корпуса одновременно являлся военным губернатором своего района (границы которого определялись, прежде всего, военными соображениями) и имел в качестве заместителей двух бригадиров, один – по вопросам службы, другой – по вопросам военного управления. Опять же, низшие подразделения военного правительства первоначально прикреплялись к военным формированиям без какой-либо оглядки на немецкие границы. Но вскоре на уровне земель, или провинций, начали формироваться эмбриональные немецкие администрации[43], и работа штабов военного правительства на уровне корпусов, естественно, сосредоточилась вокруг этих органов.

Соответственно, союзные группы были размещены таким образом, чтобы контролировать германские администрации, подчиненные земельным правительствам. Короче говоря, произошел переход от системы военного правительства, основанной на организации британской армии, к системе Контрольной комиссии, основанной на организации немецких местных органов власти. Ключевое изменение в этом переходе произошло 1 мая 1946 года, когда командиры корпусов[44] были освобождены от всех обязанностей членов военного правительства и были заменены гражданскими земельными комиссарами, чья должность чем-то напоминала роль, которую играли региональные комиссары в Великобритании во время войны. Но они несли ответственность за отношения с немецкими земельными правительствами четырех территорий, на которые была разделена британская зона. К ним перешли штаты военного правительства на уровне корпуса, а также на более низких уровнях в пределах своей зоны. Они имели прямой доступ к заместителю военного губернатора, с которым (а также с председателями подкомиссий) раз в месяц проводили совещание; вскоре это совещание стало самым важным в зоне, хотя многие рутинные вопросы продолжали решаться через штаб зоны.

Большинство отделов Британского элемента Комиссии имели своих представителей во всех штабах вплоть до уровня Regierungsbezirk (административного округа), хотя политический отдел изначально не опускался ниже уровня зоны, а некоторые другие остановились на уровне земли. Персонал Kreis (района) часто состоял всего из полудюжины офицеров, так что какая-либо специализация здесь представлялась менее вероятной. Такая схема привела к дуализму в подчинении: технический офицер был членом штаба своего командира (или регионального комиссара) и в то же время подчинялся своему начальнику-специалисту на более высоком уровне (как в обычной военной организации); в некоторых случаях это приводило к проблемам, но в целом система командования работала неплохо, хотя для получения приказов сверху вниз требовалось много времени и возникала неизбежная напряженность между штабами, стремящимися ограничить местное самоуправство, и людьми на местах, которые считали, что зональные штабы (не говоря уже о Берлине) не имеют никакого представления о том, что происходит на местах.

Но для полноты картины такой организации необходимо помнить, что зона оккупации была усеяна специальными подразделениями, ответственными только перед штабом зоны, Берлином, Лондоном – или даже, как иногда казалось, перед самими собой.

Существовали Северогерманский угольный контроль в Эссене, Северогерманский контроль древесины и лесоматериалов в Гамбурге, многочисленные органы контроля других отраслей промышленности, железнодорожный штаб в Билефельде, отдел по изучению немецких персоналий, отдел по изучению общественного мнения, отделы контроля радиовещания в Гамбурге и Кёльне, отдел канцелярских товаров и печати в Билефельде, отделы сбора исторических документов, отделы сбора промышленной информации, продовольственные обзоры и многие другие, не говоря уже о международных организациях, таких как ЮНРРА и Красный Крест, и, уж конечно, обо всех подразделениях, связанных с армией, а не с Контрольной комиссией. Каждое из них требовалось обеспечить жильем, питанием и транспортом, а зачастую и другими удобствами; если со снабжением возникали трудности, подразделения проявляли собственную инициативу. В организации, которая практически из ничего через несколько недель превратилась в правительство 23 млн человек, трудно было уследить за всей этой плеядой специалистов, не говоря уже о том, чтобы руководить ими. Любой, кто попытался бы составить полную и последовательную организационную схему (если бы был в состоянии идти в ногу со всеми изменениями), создал бы нечто удивительно похожее на мостовую без подбора и подгонки камня; большинство, включая и большинство самих немцев, было склонно принять ситуацию такой как есть.

В Лондоне военное правительство, как организация военная, находилось в ведении военного министра и управлялось через отдел гражданских дел военного министерства. Но вскоре стало ясно, что столь тесные военные отношения будут неуместны, а Министерство иностранных дел не хотело добавлять к своим многочисленным обязанностям управление организацией, численность которой приближается к 50 000 человек. Поэтому в октябре 1945 года было принято решение возложить ответственность на Дж. Б. Хайнда, занимавшего должность канцлера герцогства Ланкастер, и создать под его руководством «Контрольное управление по Германии и Австрии» (которое вскоре стало называться «штаб-квартирой Хайнда»). Проблема Германии и контроля над ней, безусловно, являлась достаточно масштабной, чтобы требовать создания специального департамента и министра, но принятая мера имела определенные недостатки.

«Канцлер герцогства Ланкастер является младшим министром… ему поручено руководить деятельностью Союзной контрольной комиссии по Германии, которая частично решает и чисто военные проблемы. весьма быстро входит в круг обязанностей и стратегии Министерства иностранных дел. Этот младший министр должен. поддерживать баланс между конфликтующими интересами в Уайтхолле. Есть и другие государственные департаменты, в частности Казначейство, которые должны вмешаться в ситуацию на очень ранней стадии. Этот почтенный джентльмен должен. ощущать себя чем-то вроде мелкой рыбешки, плавающей среди китов»[45].

В марте 1947 года субординация была значительно упрощена, когда лорд Пакенхэм, назначенный вместо Хайнда канцлером герцогства Ланкастерского, получил кабинет в Министерстве иностранных дел и был введен в более тесный контакт с министром иностранных дел[46]. Между тем создание нового департамента вызвало массу принципиальных вопросов, требующих разрешения, и, таким образом, не сразу уменьшило путаницу, которую оно призвано было устранить.

Основной задачей, стоявшей перед Контрольным управлением, было обеспечение гражданского персонала для британского элемента Комиссии. Подразделения военного правительства, естественно, почти полностью состояли из кадровых офицеров, но многие из них подлежали демобилизации, и, хотя можно было принять меры для отсрочки, это было нелегко сделать вопреки желанию человека и нельзя было затягивать до бесконечности. Ряд офицеров были готовы перейти в Комиссию, но для других требовалось подыскать замену, причем речь шла о людях нужной квалификации[47]. В Германии и Англии были созданы комиссии для проведения собеседований, но, как и с большинством новых процедур, здесь столкнулись с проблемами. Требовалось не только найти кандидатов и провести с ними собеседование (это должны были сделать те, кто имел представление о необходимых качествах набираемых сотрудников); переговоры по условиям контракта часто занимали несколько недель, а приобретение снаряжения и организация поездки – еще несколько. Этот срок еще более увеличился, когда было принято небезосновательное распоряжение о том, что все, кто вступает в Комиссию, должны сначала пройти курс начального обучения; в это число вошли даже те, кто побывал в Германии, поскольку они могли помочь многое объяснить новичкам. Даже при самом благоприятном стечении обстоятельств и при самых добрых намерениях (а это качество встречается не у всех и не всегда) офицеру было трудно быстрее, чем за шесть недель успеть вернуться из Германии, демобилизоваться, быть принятым в Комиссию и отправленным обратно в качестве гражданского лица на свою прежнюю должность. Возможно, Оливер Литтлтон несколько преувеличил, заявив, что «система набора… превосходит по медлительности почти любой другой правительственный процесс, и это о чем-то говорит». Но из 3613 человек, ожидавших отправки в Германию 19 октября 1946 года, 1964 уже более шести недель числились в списках на получение зарплаты.

В общем и целом трансформация из преимущественно военного в преимущественно гражданское население прошла успешно, но в то же время тем в Германии, кто «делал сорок семь различных вещей, чтобы вновь запустить этот бург», не помогала неуверенность в том, прибудут ли замены ключевых офицеров до того, как эти офицеры исчезнут, и будут ли они удовлетворительными, когда эти замены прибудут. И, несмотря на современные средства связи, редко удавалось получить точные сведения из Лондона о том, когда прибудут замены, поскольку ответственность за организацию этих перемещений была разделена между многими подразделениями.

Главной трудностью в получении персонала была, конечно, неопределенность перспектив, которые сулила работа в Германии. Хотя в те дни многие охотно говорили о двадцатипятилетней оккупации, Министерство финансов (возможно, к счастью) было настроено более скептически, и, несмотря на многочисленные попытки заключить хотя бы несколько долгосрочных контрактов, предлагаемый срок редко превышал семь лет, и даже в течение этого периода не было полной уверенности, которая сопутствует должности на государственной службе. Часто предлагалось, что решением проблемы является прикомандирование штатных сотрудников из обычных департаментов. В ряде случаев так и было сделано, и многие ключевые должности были заняты первоклассными специалистами; те отделы, где имелся костяк из постоянных гражданских служащих (например, политический и кадровый), оказались одними из самых успешных, но откомандировать можно было только тех, кто сам был готов поехать, а отделы, столкнувшиеся с многочисленными проблемами дома, не всегда стремились отдать своих лучших людей в страну бывшего врага. Жизнь в Германии имела свои недостатки, а преимущества (например, щедрые пособия), которыми она обладала в качестве получаемого жалованья, не всегда могли привлечь нужных людей; в то время как многие, кто был за границей с 1939 года, не хотели там оставаться, другие стремились вернуться домой и не желали упускать шансы, находясь вдали от дома, в то время как в самой Британии имелось так много гражданских рабочих мест[48]. Беспокойство о будущем, вероятно, несколько преувеличивалось; любой, кто отличился в Германии, скорее всего, мог претендовать на ряд должностей, предложенных ему в той или иной организации. Но оно, беспокойство, все-таки существовало, и все это усугубляло трудности с обеспечением персонала, обладающего необходимыми навыками для эффективного решения проблем контроля.

В любом случае новой организации требуется время, чтобы освоиться; несмотря на бдительность отборочных комиссий, в нее проникают некоторые «неудачники», которых приходится вытеснять. Всегда ведь найдутся мало пригодные для данной работы, да к тому же несовместимые по темпераменту люди; определенные формы организации оказываются неприспособленными к поставленной цели, и их приходится менять. Но времени на то, чтобы все обустроить, как надо, у Комиссии не было; насущные проблемы были неотложными и постоянно менялись. Персонал находился в состоянии вечной текучки, и, учитывая меняющиеся условия, а также (после 1946 года) сокращение штатов, точный характер организации постоянно приходилось менять. И британцы, похоже, решали свои кадровые проблемы с тем же успехом, как и другие союзники.

Британский элемент Комиссии часто подвергался критике из-за его размера, который значительно превышал штаты трех остальных держав. Однако русские методы и французские условия настолько отличались от британских, что справедливое сравнение можно попытаться провести только с американцами, и даже здесь необходимо не забывать о некоторых моментах. Верно, что численность штатов Контрольной комиссии по Германии по состоянию на 1946 год составляла 25 813 человек против 12 000 в американской зоне в декабре 1945 года, которая к апрелю следующего года сократилась до 7600[49]. Но в то время как администрированием и обслуживанием Американского элемента занималась армия США, Британский элемент имел свой собственный персонал для этой работы, насчитывающий более 6500 человек. У британцев еще был разведывательный отдел численностью 3780 человек, а у американцев эти функции до сих пор считались обязанностью армии. Вычеты по данным статьям уменьшают британские цифры примерно до 15 000 человек. Притом следует помнить, что Британия располагала наиболее развитой в промышленном отношении и наиболее пострадавшей зоной, в то время как размер американского штаба был отчасти обусловлен быстрым истощением людских ресурсов и в меньшей степени – продуманной политикой. Для тех, кто критиковал британцев за излишнюю осторожность в том, что они слишком долго сохраняли функции управления в своих руках и не передавали их немцам, нашлись те, кто критиковал американцев за то, что те передали их до того, как немцы начали демонстрировать какую-то эффективность, и за то, что они оказались в положении, в котором не могли обеспечить проведение собственной линии. Если взглянуть на этот вопрос спустя всего десять лет, то он уже начинает казаться несущественным, поскольку начиная с 1947 года численность британцев неуклонно падала.

В американской зоне метод организации выглядел очень похожим, поскольку британские и американские планы по управлению Германией были разработаны совместно в SHAEF (который был распущен только 14 июля 1945 года). Вначале существовало значительное соперничество между группой офицеров под командованием генерала Клея в качестве заместителя военного губернатора, которые составляли американский отдел Контрольной комиссии в Берлине, и отделом по гражданским вопросам (G 5) штаба армии США во Франкфурте под командованием генерала Беделла Смита.

В каждом из двух военных округов зоны Соединенных Штатов, а также в американском секторе Берлина располагались штабы военного правительства, прикрепленные к командующим войсками и подчинявшиеся через них Франкфурту. Некоторые из этих командующих были энергичными людьми с независимыми взглядами, которые автоматически применяли к военному правительству широкую свободу решений, которую штабная доктрина Соединенных Штатов предоставляет командирам на местах. Следовательно, отделы, определяющие политику в Берлине, мало контролировали то, что происходило в зоне. Все, что они могли сделать, – это направить во Франкфурт рекомендацию с просьбой передать ее дальше. Помимо трудностей, с которыми столкнулся Франкфурт при попытке заставить нижестоящие подразделения принять его директивы, не переписывая их, сотрудники франкфуртского управления с самого начала считали себя, а не Берлин, источником политического курса, получая инструкции из Вашингтона и передавая их либо генералу Клею для использования в четырехсторонних переговорах, либо командирам на местах для исполнения в зоне. При этом игнорировался тот факт, что международным соглашением формирование политики было возложено на Контрольный совет. В октябре 1945 года штабы военных правительств были отделены от армейских командований и подчинены управлениям военных правительств (OMGUS) во Франкфурте и Берлине; первый оставался частью Генерального штаба армии, но в марте 1946 года был упразднен. К тому времени зона Соединенных Штатов была разделена на три земли (Бавария, Большой Гессен, Баден-Вюртемберг); штаб Контрольного совета был соответственно перегруппирован под руководством директоров военного правительства (в основном гражданских лиц), которые подчинялись непосредственно Берлину[50].

В Вашингтоне Военное министерство по-прежнему отвечало за американское военное правительство в Германии. Но политический советник главнокомандующего и политический отдел были ответственны перед Государственным департаментом, и в Вашингтоне на некоторое время возникла путаница из-за неспособности скоординировать инструкции, которые рассылал каждый департамент. В нескольких случаях их соответствующие представители в Германии получали несовместимые приказы по одному и тому же вопросу. Трудность была в значительной степени преодолена благодаря тому, что все инструкции направлялись через Военное министерство, а те, что направлялись политическому советнику, рассматривались лишь как предложения. В Германии также была разработана процедура сравнения сообщений и, при необходимости, обращения за разъяснениями. Это было тем более необходимо, что в Вашингтоне Государственный департамент работал в основном с комитетами по иностранным делам конгресса, а Военный департамент – с комитетами по ассигнованиям.

Предложение о том, что Государственный департамент должен взять на себя ответственность, обсуждалось часто, но не получило поддержки со стороны Бирнса.

Американский элемент Комиссии пострадал от демобилизации осенью 1945 года еще больше, чем Британский: к ноябрю домой вернулись 2 из 3 млн военнослужащих. А уже описанные трудности с набором персонала увеличились из-за большей удаленности от родной базы. «Почти каждое подразделение в OMGUS было либо переукомплектовано, либо недоукомплектован, либо плохо укомплектовано». Из 165 медицинских работников военного правительства в зоне США на 31 июля 1945 года через три месяца оставалось только 77. По планам на 30 ноября численность персонала должна была составлять 59 человек, из которых только 12 имели опыт работы более двух месяцев. Одним из факторов, внесших наибольший вклад в неразбериху, была постоянная смена отделов, ответственных за обеспечение персоналом, так что никто не задерживался достаточно долго, чтобы проследить за заявлением одного человека, и документы постоянно откладывались на полку, потому что никто не знал об их существовании. В некоторой степени такое происходило и в вопросах политики, где редко кто доводил до конца инициированное им предложение. Например, никто из тех, кто работал над подготовленными в Вашингтоне планами по контролю над промышленностью Германии, не был приглашен в Берлин для работы над планами по реализации Потсдамского соглашения. Лишь на относительно небольшом количестве ключевых постов была обеспечена разумная преемственность.

Военная администрация в советской зоне оккупации была сформирована 9 июня 1945 года. Она также не имела промежуточного уровня между берлинским штабом в Карлсхорсте и пятью землями по той простой причине, что Берлин сам по себе находился в центре русской зоны. Но, как и в случае с американцами, центральная власть вначале была слабой. В первые дни Москва имела дело непосредственно с командирами, осуществлявшими контроль над землями. Наиболее разительное отличие в русской организации заключалось в германском центральном управлении, которое русские начали создавать в июле 1945 года, возможно, в надежде, что когда будут формироваться центральные управления, предусмотренные Потсдамским соглашением, организации в русской зоне будут взяты за основу.

Прошло несколько месяцев, прежде чем в британской и американской зонах начали создаваться германские зональные органы власти, и даже когда этот процесс начался, упор делался на консультативные, а не на исполнительные органы. С другой стороны, русские очень скоро начали отдавать свои директивы германским властям в центре, а те передавали необходимые инструкции в земли. Это автоматически ограничивало свободу местных советских командиров. Они по-прежнему отвечали за военное управление, но вместо того, чтобы указывать, что им делать (такому указанию они могли и не подчиниться), их просто информировали об инструкциях, которые направлялись их немецким коллегам, и просили следить за тем, выполняются ли эти инструкции. Москва также перестала иметь с ними дело. Тем не менее она сохранила прямые контакты с рядом независимых органов, действующих в зоне, которые в основном занимались вопросами промышленности и репараций; их автономия по-прежнему ограничивала авторитет Карлсхорста. Красная армия несла гораздо более непосредственную ответственность за военное правительство, чем это происходило в других зонах, но система комиссаров делала саму армию чем-то вроде политического инструмента. Также, по-видимому, было мало подразделений ниже уровня земли. Имея под рукой надежный инструмент в виде земельных правительств, русские не нуждались в тщательном контроле. Мало что указывает на то, что они испытывали те же кадровые проблемы, что и другие союзники, но масштабы военных потерь и потребности восстановления делают это вполне вероятным. В первые месяцы им, безусловно, не хватало людей, а некоторые из их самых важных чиновников добрались до Берлина только в ноябре или декабре 1945 года. С другой стороны, они, предположительно, могли приказом направить служить в Германию всех, кого нужно.

Французская организация в Германии была основана на укоренившемся у французов неприятии всего, что напоминало бы центральное немецкое правительство. Соответственно, их главный штаб оставался в Баден-Бадене. Штаб в Берлине не имел никакой власти над штабом в зоне; и то и другое контролировалось непосредственно из Парижа. Генерал Кёниг приезжал в Берлин как можно реже, даже если нужно было присутствовать на очередном заседании Контрольного совета. В результате французский штаб в Берлине был небольшим, относительно «юным» и не обладал достаточным авторитетом; из всех оккупационных держав он внес наименьший вклад в четырехсторонние дискуссии (возможно, в конечном итоге это означало, что он потерял меньше времени, чем другие). Они проживали во Фронау, на северной границе своего сектора, и испытывали постоянные трудности с поставками, особенно это касалось транспорта.

В структуру зоны входили Главное управление по административным вопросам, Главное управление финансов и экономики и отдельные управления по вопросам права и общественной безопасности, все – в Баден-Бадене.

Контрольные органы в каждом земельном штабе были объединены в Delegation Superieure de Province (Высшую делегацию провинции). О том, как все это работало, нет никаких свидетельств, а жаль, поскольку создается впечатление, что эта система была более сбалансированной, чем британская и американская. Характерно, что французы, похоже, создали свою организацию без какого-либо внимания к центральной схеме, в которую они должны были вписаться. Они осуществляли жесткий контроль над своей зоной, делегируя немцам гораздо меньше полномочий, чем это делалось в других местах. В декабре 1946 года они заявили, что у них 11 000 человек занято в военном правительстве, то есть по восемнадцать человек на каждые 10 000 немецких жителей по сравнению с десятью в британской и тремя – в американской зонах. Поговаривали даже, что в Баден-Бадене проживает больше французов, чем немцев.

Картина организации союзников была бы неполной без упоминания ситуации в Берлине. Город управлялся микрокосмосом Контрольного совета; командующие войсками, занимавшими четыре сектора, заседали вместе в органе, известном под названием «Комендатура». Каждый командующий имел двух заместителей, один из которых отвечал за гарнизон, а другой – за военное правительство. Эти депутаты военного правительства составляли подчиненный комитет, который играл по отношению к Комендатуре ту же роль, что и Координационный комитет – по отношению к Контрольному совету; ниже располагались отдельные комитеты по каждой из основных муниципальных служб. С немецкой стороны Берлин управлялся собранием (Stadtrat – муниципалитетом) и исполнительным органом (Magistrat – магистратом) под руководством обер-бургомистра (Oberburgermeister), которому отдавала приказы Комендатура. Каждая из держав также отвечала за контроль над системой немецких округов (Bezirke) в своем секторе. В течение нескольких недель до июля 1945 года, когда русские единолично контролировали Берлин, они заполнили большинство административных должностей в магистратах и округах приемлемыми для них людьми (хотя не во всех случаях это были коммунисты). Некоторые из этих личностей оказались крайне неудовлетворительными, и западным союзникам пришлось их сменить. Сменить магистрат было не так просто до выборов в собрание в октябре 1946 года, и требовалась определенная ловкость, чтобы предотвратить вмешательство магистрата в управление округами без полномочий Комендатуры и вопреки желанию державы, занимающей данный сектор. Тем не менее зимой 1945/46 года Комендатуре удалось разработать общий план снабжения продовольствием и углем, согласовать единую шкалу пайков и налогообложения по всему городу и, преодолев кое-какие трудности, решить вопрос о проведении выборов.

Конечно, неспособность договориться по таким вопросам проявилась бы быстрее и конкретнее, чем результаты разногласий в Контрольном совете, и в те первые месяцы ни одна из союзных держав не была готова взять на себя вину за срывы. Позже обстановка изменилась.

Глава 7. Германия: взгляд со стороны

Любая попытка понять и оценить оккупацию Германии союзниками окажется неудачной, если не принять во внимание обстановку в этой стране и вокруг нее. В предыдущих разделах была предпринята попытка предоставить разнообразную справочную информацию; в последующих мы продолжим рассказ. Однако все это напоминает попытку объяснить чисто научными данными очарование какого-нибудь полотна Брейгеля; при этом за кадром останется сам цвет этой необыкновенной сцены. Однако передать верное впечатление тому, кто никогда сам с таким не сталкивался, – задача не из легких; для этого необходимо сочетание пера Ивлина Во и Артура Кестлера, карандаша Грэма Сазерленда и Осберта Ланкастера. Ведь одной из самых поразительных особенностей жизни во время оккупации было сосуществование комедии с трагедией, щедрости и сострадания с жестокостью и преступлением. Никогда не знаешь, когда Джоксер Дейли, твердящий о том, что «весь мир пребывает в ужасном хаосе», может прервать слезы миссис Бойл, оплакивающей своего погибшего сына. Последующие страницы могут в лучшем случае лишь приблизительно восполнить этот пробел.

Пожалуй, первое, что следует отметить, – это то, что на данный момент свое прежнее значение утратили деньги. На стороне союзников их заменил чин, или занимаемое положение, от которого зависели два жизненно важных товара – жилье и транспорт. Дома мы шутим над тем, как, поднимаясь по служебной лестнице, человек переходит от стола к столу, от графина с водой к креслу, от ковра к картине. Но в Германии практически вся жизнь определялась таким принципом. Военное или полувоенное звание определяло, где человек живет, где он ест, сколько у него прислуги, как он путешествует, в какой гостинице останавливается, есть ли у него право на место в спальном вагоне. Все обеспечивалось властями, в основном из запасов, привезенных для этой цели из-за пределов Германии. Сложилась ситуация, когда для того, чтобы объехать зону с инспекцией и консультациями и обеспечить выдающемуся, но невоенному импресарио комфорт, на который тот имел право, необходимым условием было принятие его в качестве «равного генерал-майору», после чего все остальное следовало автоматически.

Каждый в Германии имел свое «эквивалентное звание», хотя гражданские не носили никаких знаков отличия, а когда речь зашла о женах, то «фрау унтер-регирунгсрат Шмидт» по немецкой традиции стала сочетаться с «миссис подполковник Робинсон». Даже молодежь начала осознавать свое положение; один маленький мальчик сказал своему товарищу по играм: «Кто у тебя папа? Мой – важная шишка»[51]. За столовую и билеты, конечно, взималась плата, но она была невелика по сравнению с расходами или жалованьем; выпивку и табак приходилось покупать, но и то и другое не облагалось пошлиной. В повседневной жизни практически не было повода тратить деньги; даже места в театрах и кинотеатрах обычно были бесплатными. В немецких магазинах мало что можно было купить, а если и можно, то в столовых такое же предлагалось по сниженным ценам. Кассиров называли «самыми одинокими людьми в Германии»: так редко приходилось вытягивать из них деньги.

То, чего добились, на самом деле было логическим завершением теории «каждому по потребностям» (или, скорее, по функциям). А поскольку все рутинные работы выполнялись немцами, в сообществе Контрольной комиссии не было низших классов. Правда, «другие чины» не могли (во всяком случае, до 1947 года) пользоваться офицерскими клубами, но даже «другим чинам» кто-то выполнял работу по дому. Англичане и американцы воссоздали в Германии существование среднего класса, которое война приостановила в их странах; иногда возникало подозрение, что русские, напротив, переживали все это впервые.

Такая зависимость от ранга для получения льгот от властей неизбежно приводила к злоупотреблениям. Люди, из добрых или недобрых побуждений стремящиеся заполучить привилегии, на которые они не имели права, добивались благосклонности тех, кто мог их предоставить. Младшие офицеры, занимающие административные должности, получая те или иные просьбы от своих друзей или начальства, испытывали значительное смущение, если не искушение. Слишком большое значение приобретала «сеть старых друзей»; способность что-то «достать» или «уладить» становилась предметом неоправданного уважения. И, как ни парадоксально, шаги, направленные на устранение злоупотреблений, зачастую имели обратный эффект, потому что всегда трудно сформулировать в общих чертах правило, по которому можно четко отделить плохое от хорошего. Чтобы не мешать полезной работе, административным работникам все чаще требовалась полная свобода действий. Как бы то ни было, попытки проводить ту или иную политику, не нарушая ни одного правила, требовали немалой изобретательности.

Главные центры были сильно удалены друг от друга, поэтому большое значение имела быстрота сообщения между ними, но немецкий транспорт пока нельзя было использовать в обычном режиме, а машины союзников, к тому времени уже изрядно потрепанные, быстро портились в руках немецких водителей и механиков. Таким образом, задача добраться из одного места в другое к определенному времени стала чем-то вроде игры «змеи и лестницы».

Чем заполнить свободное время? Это представляло собой еще одну проблему – особенно для тех, кто находился вдали от больших городов. Жизнь многих из них была далеко не радостной. Помещения для расквартирования, как правило, оказывались неудобными, зимой в них было холодно; столовые оставляли желать лучшего. Так, одну армейскую столовую под Гамбургом описывали как место, где «холоднее, чем в лагере для военнопленных». Книг на английском языке и возможностей для развлечений было немного. Благородную попытку восполнить этот пробел предприняли англоязычные кинотеатры и театры, предоставляемые различными благотворительными ассоциациями (ENSA, AKC и т. д.), но им не удалось добиться этого в полной мере. Больше всего повезло любителям музыки, которые получили привилегированный доступ к немецким оперным театрам и концертным залам. Возможно, основной проблемой в первые месяцы было ощущение непостоянства; не было смысла устраивать какие-нибудь громоздкие мероприятия, чтобы как-то обустроить свой досуг, если ожидалось, что через несколько месяцев человек вернется домой или будет переведен в другое место. Это может объяснить, почему все больше людей не предпринимали серьезных усилий, чтобы исправить свое незнание немецкого языка, которое являлось одним из самых ярких недостатков британского и американского персонала в органах контроля. Общеупотребительной стала лишь горстка слов, например, «kaput», «gar nichts», «g'rad aus», «fair», «gentleman's agreement» и «gehandi-capped». В сложившихся обстоятельствах самым простым выходом из затруднительного положения становились алкоголь или танцы. Если бы было много работы, проблема не стояла бы так остро, но объем работы был (за исключением первых месяцев) распределен неравномерно. В конце 1946 года кто-то сказал: «Эта организация похожа на министерство в первые годы войны; на самом верху все перегружены работой, в то время как большинству подчиненных нечем заняться». Говорить здесь о провале децентрализации – значит упустить самую суть. Децентрализация ведет только к хаосу, если до того, как она начнется, не будут заложены основные принципы. Это можно сделать лишь на самом верху. Но в Германии ситуация в силу многих причин менялась так быстро, что едва успевали заложить какой-нибудь набор принципов, как он становился неприменим и его приходилось пересматривать. И конечно, в Германии, как и везде, были те, кому не хотелось много работать.

Эта эмигрантская община жила в основном для себя и практически не общалась с немцами. На нижних уровнях, конечно, офицерам приходилось регулярно иметь дело с немцами в сфере бизнеса, но в высших штабах германские коллеги появились лишь позднее. Общение на этих уровнях почти полностью велось между англичанами (или американцами) на английском языке; работа заключалась в согласовании действий с другими заинтересованными подразделениями (включая те, что находились на родине) и составлении необходимых инструкций для передачи вниз по цепочке.

Контакты с немцами вне официальных часов слишком часто ограничивались официантами, водителями и прочим обслуживающим персоналом. Причин тому было несколько, и официальный запрет на тесные связи с местными (который, так или иначе, был отменен 14 июля 1945 года) был одной из наименее важных. Лишь немногие офицеры свободно говорили на немецком языке (хуже всего им владели административные работники, хотя именно в нем испытывали самую большую, притом ежедневную, потребность). Многие терпеть не могли немцев, считая их виновниками войны и многочисленных зверств нацистского режима; они и сами не желали более тесных контактов. Те, кто приезжал в Германию позднее и не видел следов немецких преступлений в Европе, испытывали не такие сильные эмоции. В некоторых районах (в частности, в районе зональной штаб-квартиры) местные жители состояли в основном из крестьян и мелких лавочников, среди них также было немало немцев, которые по тем или иным причинам не хотели общаться с союзниками. Поскольку англичане и американцы привозили собственные продукты, пришлось ввести строгий запрет на передачу немцам союзнических пайков (за исключением тех, кто на них работал), и это, в сочетании с уважением к чувствам антигерманских элементов, привело к запрету на развлечения для немцев в столовых или клубах союзников. Существовал аналогичный запрет на перевозку немцев в транспорте союзников. Ввиду нехватки у немцев продовольствия и стесненные жилищные условия, посещение их собственных домов могло приводить к неловким ситуациям и считалось нежелательным, а посещение немецких ресторанов и кафе по очевидным причинам запрещалось. Обычных удобств, сглаживающих социальное общение, не существовало, и вместо того, чтобы приложить усилия, необходимые для продолжения жизни без них, гораздо проще было уединиться в изолированном кругу сообщества Контрольной комиссии. Возможно, властям, которые с самого начала одобряли общение в принципе, следовало предпринять практические шаги, чтобы сделать его более простым; со временем главные препятствия были устранены. Но всеобщее послабление, несомненно, привело бы к злоупотреблениям, которые было бы трудно выявлять. Между тем отсутствие респектабельных социальных контактов еще больше облегчало и делало неизбежными некоторые неблаговидные связи.

Если в мире союзников деньги были заменены чинами и званиями, то в германском мире они перестали выполнять свои функции и все больше заменялись натуральными сделками.

«[В Западной Германии] практика „подавления“ инфляции была доведена до абсурда, вплоть до удушения экономической деятельности. Военные администрации принесли с собой респектабельную догму о том, что инфляция при любых условиях порочна и антисоциальна. Однако в условиях голода и отсутствия хорошо отлаженного государственного аппарата попытка управлять экономикой различных оккупационных зон с помощью детальных военных приказов лишь усилила паралич экономики. Деньги в значительной степени перестали функционировать как средство обращения и как мера экономических расчетов. На смену им пришли индивидуальный бартер, компенсационная торговля, натуральная оплата труда и прочие атавистические формы экономического общения. Результат оказался двояким: крайне медленное восстановление промышленного производства и большая диспропорция между возможностью кое-как прокормиться в деревне и голодом в городах. Социальное неравенство, возникшее в результате такой политики, было, вероятно, даже хуже, чем то, к которому мог бы привести инфляционный механизм цен».

Экономические аспекты этого будут рассмотрены ниже, сейчас же нас интересуют социальные последствия. Ведь нарушение функции денег подрывало один из главных фундаментов, на котором построена западная цивилизация, и на его место ничего не поставлено не было. Городской уклад предполагает, что фермеры готовы доставлять свою продукцию в город и продать ее за наличные. Стоит убрать эту предпосылку, и тогда получается, что горожане смогут прожить, лишь выезжая в деревню и предлагая какие-то вещи в обмен на еду. Время, доступное для работы, быстро сокращается, если работникам приходится ездить на фермы, чтобы самим добывать там продовольствие, и в любом случае нет смысла работать за деньги, которые нигде не принимают. И как только добросовестный труд перестал быть привлекательным, был нанесен еще один удар по немецким нормам морали, и без того ослабленным разочарованием от двух поражений, инфляции и двенадцати лет нацистского правления. Вопрос о средствах к существованию встал настолько остро, что было не важно, оправдывает ли их поставленная цель. Гражданская совесть пошатнулась; это была сфера, ответственность за которую взяли на себя союзники. Как и у Сийеса во время революции, единственной заботой каждого немца стало умение сказать: «J'ai vecu» («Я жил»).

Такая ситуация, в свою очередь, сильно напрягала моральные устои союзников. И неизбежно приводила к появлению в их среде тех, кто жаждал чем-то поживиться. Гораздо больше было тех, кто контролировал все то, что было необходимо немцам – бензин, продукты питания, одежду, топливо, сигареты – и за что немцы готовы были обменивать такие товары, как фотоаппараты, часы, ювелирные изделия или те же банкноты рейхсмарок. Большинство немцев не видели в этом ничего плохого; деморализация завоевателя вполне может рассматриваться как одна из форм патриотизма. У союзников было уже куда меньше той сплоченности и единства, которые обеспечивали высокий уровень самодисциплины во время войны. Принципы, поставленные на карту, также не всегда были столь очевидны, как в случае открытого бартера на черном рынке. Для того чтобы понять доводы против сбыта (вместо курения) собственного пайка сигарет, требовалась определенная способность к экономическому анализу; немало людей удивленно протерли глаза, когда через несколько лет британским и американским налогоплательщикам был выставлен приличный счет. Пока казалось, что пострадают только немцы, многие считали себя вправе рассчитывать на некоторую личную компенсацию за то, что война нарушила их жизнь.

В октябре 1945 года американские войска в Берлине, меняя немецкую валюту, приобретенную по бартеру, смогли отправить домой на 4 млн долларов больше, чем получили в качестве жалованья, и это после покрытия всех местных расходов. Возражения против чаевых официанту, выдаваемых вместо марок сигаретами, звучали еще более изворотливо. А если настаивать на том, чтобы в качестве оплаты за множество мелких работ, необходимых в повседневной жизни, предлагать только деньги, то они, эти работы, скорее всего, останутся невыполненными. Практически нельзя было не оказаться в той или иной степени втянутым в обмен товаров на услуги, и момент, когда именно бартер превращается в черный маркетинг, определить было непросто. Высшая власть может осуждать последнее, но сама зависит от первого – даже если она не всегда понимает, что творится у нее за спиной – от ее же имени. Однако называть всю организацию коррумпированной, как и было сделано, – значит вводить в заблуждение, клеветать и отвлекать внимание от весьма значительного объема самоотверженного труда, затраченного на спасение Германии от гражданской войны, голода и болезней, – той Германии, которую ее собственные предыдущие правители сознательно пытались разрушить. Перед большинством членов британского и американского штабов по контролю стояла неблагодарная задача, которую они выполняли добросовестно и (с учетом того, что было возможно в данных обстоятельствах) со значительным успехом. Безусловно, на решения высшего уровня никогда не влияли соображения личной выгоды.

Одна из трудностей в создавшейся ситуации заключалась в отсутствии общественного мнения, которое могло бы оценивать поведение официальных лиц со стороны, поскольку единственными «частными гражданами» были сами немцы, чье мнение учитывалось в последнюю очередь. Общественное мнение на родине, естественно, опиралось на свои, домашние критерии, которые не всегда были применимы. Русские и французы, проживавшие в сельской местности, мало беспокоились о том, чтобы «церемониться с немцами», и не скрывали, что хотят получить здесь все, что можно. В результате им не нужно было так тщательно сегрегировать себя, и те контакты, которые они предпочитали иметь с немцами, получались более естественными. Поскольку от них ничего особого и не ждали, то, с нравственной точки зрения, их подвергали меньшей критике.

Чужое правительство, учрежденное путем завоевания, должно продемонстрировать свое право на уважение, прежде чем оно сможет завоевать нечто большее, чем пассивное признание со стороны подданного населения. Но немцы ревностно пытались разглядеть то самое превосходство, которое всячески подчеркивала военная пропаганда союзников; они не теряли времени, указывая на неудачи и недостатки своих новых хозяев. Более того, поглощенные своими собственными проблемами, они не обращали внимания на обстановку в мире; даже те, кто не был убежден, что оккупационные державы намеренно морят Германию голодом и разрушают ее промышленность, чтобы избавиться от конкуренции, отказывались верить, что для облегчения их страданий простого средства не существует.

Поэтому, несмотря на привычку немцев к послушанию, авторитет правительства был в их глазах не так уж высок; то, что происходило у них за спиной, никого не касалось. Отсутствие морального авторитета усиливалось несовершенством коммуникаций. В результате в стране могло происходить и происходило почти все, что угодно. Почти все можно было получить тем, кто мог предложить достаточно привлекательную сделку. И можно было отправиться почти куда угодно. Теоретически перемещение из одной зоны в другую было запрещено, и, чтобы облегчить проблемы жилищных властей, в декабре 1945 года немцам запретили без разрешения ночевать более трех ночей вне своего места жительства. На практике новая полиция не могла обеспечить соблюдение этих правил, а те, кто хотел, всегда могли найти способ проскользнуть через границы зон.

К тому же Германия была страной, население которой в основном пребывало в движении: толпы беженцев скитались повсюду в поисках мало-мальски приличного жилья; вернувшиеся с фронта солдаты нашли разрушенные дома, многих война разлучила с родными, и теперь они разыскивали их по всей стране; родители искали потерявшихся детей; иногда, наоборот, дети разыскивали родителей; преступники и черные торговцы рыскали в поисках наживы; горожане отправлялись к друзьям в деревню за кульком еды; бывшие нацисты переезжали в места, где их могли не узнать; промышленники колесили в поисках материалов или запасных частей, чтобы наладить ремонт поврежденных машин и оборудования; мужчины и женщины в поисках работы – в основном в оккупационных войсках. Куда бы вы ни поехали, везде натыкались на огромное количество мигрантов, теснящихся в кузовах грузовиков или в старинных автомобилях, созданных, по-видимому, еще Эмметом или Хитом Робинсоном. Они кочевали по дорогам; они протискивались в поезда, переполняя вагоны, а те, кто там не помещался, забирались на крыши, буфера и подножки. И хотя, без сомнения, повсюду царили алчность, жестокость и лицемерие, трагедий тоже хватало. Разбитые дома, разрушенные карьеры, потеря имущества, сбережений всей жизни, скрупулезных накоплений взыскательного вкуса. Легко было завернуться в волшебный «ковер», на котором жили оккупационные войска, и забыть, что люди вокруг пытаются выжить в совершенно иных условиях. И лишь потрясение, вызванное каким-нибудь событием или просто личным наблюдением, внезапно заставляло осознать, каково это – жить в тесноте, как это – не иметь никакого личного пространства, что такое скудная и однообразная пища, что такое не иметь за душой ничего, за исключением разве что скудной одежды в чемодане, когда нет возможности обсохнуть, если вымок до нитки, или согреться, если замерз.

Согласно официальной статистике, средняя площадь жилья в британской зоне составляла около 6,2 квадратного метра на человека – разумеется, распределялось жилье неравномерно; в других зонах этот показатель был гораздо выше.

Но такая холодная статистика мало что дает, даже когда, например, нам говорят, что в Дюссельдорфе 2700 человек не имели постоянного жилья, а 13 000 – ютились в убежищах и подвалах разрушенных домов. Важно понимать, что это может означать в конкретных случаях:

«В этой [комнате] жили семь человек – родители и пятеро детей… В мешках, которыми были накрыты дощатые лежаки, не было ничего, даже стружек; остальная мебель состояла из трех табуреток и одного маленького столика. Пол из грубого бетона.

Даже не вонь, а сплошной, непрерывный, застоявшийся смрад…

Мы спустились вниз по двум длинным лестницам, увидев несколько мерзких комнат. Разумеется, здесь не было ни естественного света, ни какой-либо вентиляции. В помещении, которое недавно было затоплено в течение месяца, жили две женщины и пятеро детей.

[Бункер представлял собой] равномерный ряд непроветриваемых комнат-камер площадью около 70 квадратных футов каждая. В одной из них жили мать 45 лет и ее дети – сыновья 20 и 11 лет и 9-летняя дочь. Там стояли только две узкие кровати – больше места не было – и на каждой из них спали двое, закинув ногу на ногу.

[О лагере беженцев в русской зоне.] Представьте себе, если сможете, большую комнату с кучкой соломы, на которой мы спим – посередине стоит вечно капающий, вонючий „трон“. Раз в день дают суп, маленькую буханку хлеба приходится распределять на восемь дней; есть немного масла. Утром и вечером вообще нечего есть. Каждый день вывозят трупы, и я жду, что отправлюсь той же дорогой, потому что другой возможности нет. Наши страдания неописуемы. У всех язвы, зуд и вши. Нет возможности ни помыться, ни постирать одежду. Калеки и беспомощные люди лежат в грязи. Отопления нет; так, разрываясь между холодом и голодом, мы ждем неминуемой смерти».

Несомненно, это были самые худшие случаи, и в другие времена или на других континентах они показались бы не такими ужасными. Примерно в то же время какой-то фермер сказал: «Наконец-то у меня есть все, что мне нужно, кроме ковра для коровника и жемчужного ожерелья для свиньи». И возможно, в столь откровенном утверждении крылось заблуждение, что если производство потребительских товаров не будет расти, то костюма каждому мужчине в британской зоне придется ждать шесть лет, а каждой женщине – четыре года. Но на самом деле именно представление таких крайностей и побуждало предпринять шаги, чтобы исправить положение. И не было никакой ошибки в заявлении, что в одной только земле Шлезвиг-Гольштейн в ноябре 1946 года три четверти миллиона детей обходятся без обуви.

Когда вторую зиму подряд оказалось невозможным обеспечить углем частные дома, муниципальные власти повсеместно организовали общественные пункты обогрева[52]. В августе 1946 года газета British Zone Review заявила, что трудно, если вообще возможно, точно определить общее число случаев дистрофии в Гамбурге, но оценила их на уровне 10 000. Немцы, наверное, очень жалели себя и, возможно, благодарили в основном только себя, но им было о чем жалеть.

Подобные условия привели к социальным взрывам в западных зонах, менее преднамеренным и, возможно, менее постоянным, но не менее реальным, чем в русской зоне. Некоторым улыбалась удача, и они потихоньку поправляли свои дела: это фермеры, рэкетиры, – те, чья квалификация делала их незаменимыми для общества. Инженеры, оперные певцы и метрдотели – это в некотором смысле аристократия двадцатого века, уверенная в том, что она будет востребована, какие бы изменения ни произошли на политической сцене. А другие, наоборот, все сильнее скатывались вниз, особенно пожилые и немощные, те, кто раньше жил на сбережения, а еще кадровые военные, которые внезапно осознали, что их профессией злоупотребляют, а сами они лишены каких-либо перспектив. Рядом с ними были и миллионы беглецов и беженцев, людей всех классов и сословий, внезапно оторванных от своих корней и брошенных в незнакомую и зачастую неприветливую среду.

В движении пребывали не только люди. Двенадцать лет нацистской пропаганды приучили немцев мало что из услышанного принимать за чистую монету, и даже если они верили, что кто-то из союзников говорит им правду, то редко когда считали, что это вся правда. Газеты за неделю можно было просмотреть за несколько минут, радиопередач было немного, а новые книги достать было трудно. Переписка с внешним миром была невозможна до апреля 1946 года, а потом ограничивалась лишь короткими письмами; отправка газет в Германию из-за границы стала возможной лишь к концу того года[53]. Голодные, оккупированные и поглощенные своими проблемами, немцы жадно внимали всему, что слышали, и так же жадно пересказывали своим соседям. Как душевнобольной страдает от галлюцинаций, так и они в этой ненормальной атмосфере становились жертвами всевозможных слухов. Из уст в уста передавались самые разные истории, но по понятным причинам излюбленными темами становились еда, топливо и ссоры между союзниками. Разговоры о том, что в Ялте было заключено тайное соглашение о том, чтобы подвергнуть Германию трехлетнему голоду и создать там обстановку, как в концентрационном лагере, возможно, были сильно преувеличены. Но можно понять, что именно такие мысли привели к тревожным слухам о том, что у берегов неподалеку от Любека якобы взорваны траулеры, чтобы предотвратить их использование для ловли рыбы.

Можно также понять, как из того факта, что британские семьи были привезены в Германию позже американских, немцы могли заключить, что британцы размышляли о нападении на Россию. Еще более дикая выдумка заключалась в том, что все имеющиеся запасы продовольствия хранятся в Великобритании в качестве меры предосторожности на случай новой войны. Самым, пожалуй, безрассудным примером была история о поставках сливочного масла из Шлезвига в Великобританию; когда английские власти опровергли эту версию, она всплыла вновь, приукрашенная утверждением о том, что немецкие типографии получают заказы на оберточную бумагу с надписью «Английское масло», чтобы скрыть кражу. Это, конечно, похоже на преднамеренную выдумку; использование подрывной пропаганды в сарафанном радио представляло собой хорошо известный прием нацистов. Но на самом деле важно было то, что немцы находились в таком состоянии духа, когда готовы были усмотреть зловещий подтекст во всем, что слышали. Перед лицом такого легковерия избавиться от слухов было нелегко, тем более что убедительные доказательства представить было трудно. Кое-чего удалось добиться, водя политиков и журналистов по докам, где разгружалось продовольствие из Великобритании и Америки, но, несмотря на значительные усилия, до рядового немца так и не дошла информация о полном объеме официальной и частной помощи извне[54]. Попытки пресечь слухи в зародыше путем энергичного опровержения вполне могли привести к их распространению по принципу «если они так стараются все отрицать, значит, в этом что-то есть». Оценивая оккупационную политику, слишком легко утверждать, будто власти имели дело с рационально мыслящим населением. Любое такое предположение было еще менее оправданным, чем обычно.

Мир еще не знал ситуации, когда четыре народа жили и пытались сотрудничать в стране, населенной пятым народом. И хотя отсталые народы часто попадали под иностранное правление, прецедентов, когда цивилизованные промышленные страны фактически брали на себя управление другой страной (а не отдавали приказы марионеточному режиму), было немного. Германия в 1945–1947 годах была страной аномальной почти во всех отношениях. Везде, занимая доминирующее положение, расположились войска и чиновники союзников, они занимали лучшие помещения, претендовали на приоритет во всех видах транспорта, стремясь внедрять те модели и процессы, с которыми были знакомы, создать порядок на фоне хаоса, добиться взаимного согласия по поводу того, как следует обращаться с немцами, облегчить бедственное положение, максимально использовать собственные возможности – или просто приятно скоротать время до возвращения домой.

На другой стороне были немцы, ошеломленные, любопытные, скептически настроенные, с опаской проверяющие новые идеи, втайне решившие, что ими будут помыкать не больше, чем нужно, и державшиеся в тени, уверенные, что новые хозяева скоро опустят руки или перессорятся между собой. Каждая из сторон противостояла другой с различными устремлениями: в чем-то похвальными, часто – реалистичными, иногда – эгоистичными или даже зловещими. И постепенно в этой неразберихе обозначилось новое разделение, зачатки другого столкновения, противостояния между Востоком и Западом.

Глава 8. Проблема c беженцами

Прежде чем мы перейдем к рассмотрению различных аспектов оккупационной политики, нам следует остановиться на одной из самых больших проблем, с которой пришлось столкнуться союзникам и немцам, – проблеме беженцев. Этих несчастных можно разделить на пять отдельных категорий:

1. Во время войны многие жители городов по приказу правительства или по собственной воле эвакуировались в сельские районы Германии и Австрии. В конце войны их число, по некоторым данным, составило 10 млн человек. После окончания бомбардировок часть из них вернулась в города, но некоторые, чьи дома были разрушены, остались. Эти люди не пополняли население Германии, но зато увеличивали нагрузку на жилье в сельских районах и не затронутых войной районах. Некоторые эвакуированные, конечно, оказались на границе зоны, поблизости от родных мест, и, поскольку перемещение между зонами было формально запрещено, домой они могли вернуться только тайно. Для таких случаев были приняты специальные меры, и в октябре 1946 года было подсчитано, что 557 000 человек были переведены из западных зон в советскую и 1 900 000 – наоборот.

2. По состоянию на День Победы в Германии насчитывалось 6 млн иностранных рабочих; к июлю их число в западных зонах сократилось до миллиона, и они были сосредоточены в основном в лагерях для перемещенных лиц под эгидой ЮНРРА. В основном это были поляки, прибалты и русские, а также югославы; многие из них боялись ехать домой, опасаясь того, как их могут встретить по прибытии (по этой причине вполне вероятно, что если подобная проблема возникала в русской зоне, она решалась в кратчайшие сроки). В октябре британские и американские власти начали репатриацию более полумиллиона поляков; людей не принуждали переезжать против их воли, но и не давали им никаких стимулов остаться. Аналогичные шаги предпринимались и в отношении других национальностей, и к 1 декабря осталось только 900 000 человек, из которых 400 000 находились в зоне Соединенных Штатов. Подавляющее большинство остальных находилось в британской зоне, где в июне 1946 года оставалось 350 000 человек.

Русские потребовали принудительной репатриации прибалтов и украинцев, которые составляли значительную часть от общего числа, на том основании, что все они являлись гражданами СССР, но в этом было отказано. Другие негерманские беженцы продолжали стекаться в Западную Германию с более «дальнего» востока до апреля 1947 года, когда, в надежде остановить этот поток, для вновь прибывших были закрыты центры сбора; тогда в западных зонах насчитывалось 649 000 человек[55]. Для этих людей постепенно были организованы официальные и менее официальные пути эмиграции в Великобританию, Западную Европу, Палестину, Северную и Южную Америку и другие страны, но это не имело почти никакого эффекта в период, охватываемый данным томом. Более того, как правило, уезжали молодые, более способные и респектабельные люди, а оставались пожилые, немощные, некомпетентные и всякого рода нарушители общественного порядка. Туманные перспективы ухудшали моральный дух. Эти люди получали более высокий паек, чем немцы, а для его выдачи ввозились дополнительные запасы, и, поскольку за питание этих людей в любом случае отвечали органы по оказанию помощи, их не заставляли работать. Хотя в их присутствии в стране были виноваты немцы, эти люди являлись бременем для германской экономики и постоянным источником проблем.

3. Перед окончанием боевых действий многие немцы, проживавшие в восточных провинциях или в негерманских странах Восточной Европы, бежали, опасаясь наступающих русских войск. По имеющимся данным, к моменту прихода американцев в зоне Соединенных Штатов находилось 1,5 млн человек. Если кто-то из них и возвратился в свои старые дома, чтобы вернуть оставленные вещи или попробовать жить в новых условиях, то они потом почти наверняка снова отправились на Запад[56].

4. Не успели поляки, чехи и венгры сбросить с себя германское ярмо, как, вспомнив, как нацисты использовали немецкие колонии в их среде, они принялись изгонять членов этих колоний и отправлять обратно в Германию. Как мы уже видели, то же самое происходило в тех районах Германии, которые русские передали под управление Польши. Как и следовало ожидать в первые моменты после победы, эта операция была поспешной, неорганизованной и по сути своей бесчеловечной. Жертвы были вынуждены оставлять многое из своего имущества и большую часть денег. Несмотря на хаотичный транспорт, они пробирались через всю Европу и прибывали едва живыми и обездоленными в советскую зону, откуда пытались потом пробраться на запад, но западные союзники, чтобы управиться с большой массой перемещенных лиц, перекрывали границы.

Именно эта ситуация привлекла внимание государственных деятелей в Потсдаме, они потребовали соответствующего доклада от Контрольного совета и, в ожидании его, обратились к польскому, чехословацкому и венгерскому правительствам с просьбой о временной приостановке вышеупомянутых высылок. Эта последняя просьба была в значительной степени проигнорирована, и даже в тех случаях, когда она все-таки была удовлетворена, жизнь немецкого населения максимально осложнялась с помощью таких средств, как отказ в выдаче продовольственных карточек, отказ в найме на работу и так далее. Вот что произошло, например, в Бреслау 6 октября, за двадцать дней до того, как план союзников был готов к представлению в Контрольный совет:

«Рано утром пять польских ополченцев приказали школьному учителю и его жене в течение десяти минут покинуть их квартиру. Все деньги у него отобрали. После прибытия в пункт сбора вместе со 130 другими людьми его и без того скудная ручная кладь была подвергнута осмотру и значительно облегчена… На телегах всех доставили на станцию и погрузили в фургоны для скота, где в антисанитарных условиях продержали взаперти с шести часов вечера до шести утра. Переправка длилась одиннадцать дней, и почти каждую ночь несчастных пассажиров обирали грабители».

В том виде, в котором план был окончательно утвержден Советом 20 ноября, он предусматривал перемещение не менее 6 650 000 человек. Из Польши и с оккупированных Польшей территорий должны были прибыть, по возможности морским путем, 3,5 млн человек: 2 млн из них должны были отправиться в русскую зону, остальные – в британскую. Один и три четверти миллиона судетцев из Чехословакии должны были отправиться в зону Соединенных Штатов, а 750 000 – в русскую зону. Полмиллиона из Венгрии должны были отправиться в зону Соединенных Штатов, а 150 000 из Австрии – во французскую. Перемещение планировали начать 1 января 1946 года, и оно было рассчитано на семь месяцев: в течение первых трех месяцев предстояло переместить лишь пятую часть от всего количества. В пути беженцам было обещано питание и медицинская помощь. Более поздние соглашения предполагали, что они прибудут со всем имуществом, которое смогут с собой унести, и с суммой до 500 рейхсмарок на каждого.

Составить план – это одно, но, как часто бывает, добиться его выполнения – совсем другое. Первая партия немцев из Польши прибыла в британскую зону лишь 26 февраля. 11 апреля британские власти опубликовали заявление, в котором обвинили польское правительство в невыполнении своих обещаний. Условия переезда были неудовлетворительными, и только помощь России позволила избежать серьезных осложнений в пути. Среди прибывших была неоправданно высокая доля больных, старых и изможденных людей.

Вплоть до июня лишь 18 % прибывших были мужчинами, а из них 40 % оказались непригодны для работы. Прибывшие в зону США из Венгрии и Чехословакии находились примерно в таком же положении и также были обездолены. Чехи старались не отпускать молодых и способных работников. Жалобы, поданные по всем этим вопросам, привели к некоторому улучшению ситуации, но в целом условия так и не стали удовлетворительными, а цена всего этого в виде человеческих страданий была слишком высока. Весь процесс занимал больше времени, чем предполагалось изначально; он был остановлен зимой 1946/47 года, когда ни британская, ни американская зоны так и не получили нужного им количества людей.

5. Наконец, были и немцы, бежавшие из советской зоны в западные. Их поток еще не был слишком большим: он увеличился позднее. С одной стороны, условия жизни в русской зоне до конца 1947 года оставались относительно неплохими. С другой стороны, потребовалось некоторое время, чтобы «народная демократия» была признана фикцией; многие некоммунисты неохотно приходили к выводу, что могут найти в ней место, лишь пожертвовав своими принципами. К тому же перескочить из зоны в зону было легко, и люди, чье социальное происхождение заставляло их опасаться оставаться в Восточной Германии, делали это наряду с изрядной долей торговцев, черных дельцов, преступников и агентов. Некоторым из них пришлось проделать даже больший путь с востока. В октябре 1946 года было подсчитано, что 922 000 жителей русской зоны попали на Запад, из них чуть более 60 % – в британскую зону, а большая часть остальных – в американскую. Многие из этих беглецов пересекли границу в Берлине, где было создано временное жилье для их содержания до тех пор, пока их не переправят (обычно по воздуху) в Западную Германию. Исходя из только что приведенной цифры, этот поток с момента окончания войны должен был составлять в среднем 1700 человек в день.

Добавление около 10 млн человек к обычному населению Германии чрезвычайно усугубило проблемы союзных и германских властей. И без этого притока условия жизни были непростыми, а жилья катастрофически не хватало. Как бы то ни было, использование всех доступных площадей, импровизированные лагеря и приемные центры не могли решить проблему, и люди по-прежнему были вынуждены жить в весьма стесненных условиях.

Лучше всего обстояли дела в русской и французской зонах, в первой – потому, что приток с Востока в значительной степени компенсировался оттоком на Запад, во второй – потому, что она находилась дальше всего от этих потоков, а также потому, что французские власти, уязвленные тем, что их не допустили к Потсдамской конференции, использовали это как причину отказа принять организованные партии беженцев. В зоне Соединенных Штатов, однако, прибывшие в целом увеличили население на 20 %: в Британии эта цифра составляла всего 18,4 %, но, поскольку население здесь изначально было более многочисленным, а жилье – скуднее, этот показатель был сопоставим.

В обществе редко рады чужакам, даже если они говорят на одном языке с местными. Многие беженцы были выходцами из семей, которые поколениями и даже веками жили за пределами Германии; в некоторых случаях только их речь была едва ли не единственным, что в них осталось от немцев. В некоторых районах приток беженцев целиком изменил характер населения. Так, в земле Гессен, которая являлась преимущественно протестантской, образовался примерный баланс между протестантами и католиками; то же самое произошло в Вестфалии. В Баварии, где в большом количестве осели судетские немцы, их влияние быстро дало о себе знать. Все это, естественно, не приветствовалось коренным населением, которое возмущалось тем, что его заставляют делить свои дома с чужаками или платить дополнительные налоги, необходимые для оказания им помощи. Некоторые из беженцев обладали энергией и способностями и приносили пользу; такие люди довольно быстро приживаются в новом окружении, но не всегда пользуются там популярностью. Многие другие были старыми, больными, ни к чему не способными или весьма посредственными; не каждый мужчина или женщина средних лет, внезапно лишившись устоявшегося положения в жизни, может начать строить ее заново. Такие люди становятся изгоями сообщества, которые не могут работать в полную силу и, скорее всего, останутся для него обузой до самой смерти.

Беженцы стекались в деревни, а не в города, потому что именно в сельской местности сохранились нетронутые дома[57]. В результате в деревнях стало слишком многолюдно. Поэтому проблема беженцев заключалась не в промышленном пролетариате, а в нищете сельского населения.

В итоге присутствие беженцев стало вечным раздражителем в Германии, особенно в Западной Германии. С одной стороны, коренные жители испытывали от них неудобства и хотели от них избавиться. С другой стороны, сами беженцы возмущались своей высылкой, негодовали по поводу того, как неласково их принимали соотечественники, и тосковали по своим старым домам и той жизни, которую они прожили раньше (без сомнения, приукрашенной в золотой дымке памяти). Единственное, что, возможно, объединяло обе стороны, так это убежденность в том, что их проблемы могут быть решены, если вернуть утраченные земли за Одером. Вероятно, учитывая использование нацистами немецких меньшинств за рубежом в качестве предлога для вмешательства и завоеваний, было неизбежно, что после поражения Германии те государства, в которых проживали такие меньшинства, должны были их изгнать. Ожидать, что чехи, например, позволят судетским немцам продолжать заселять жизненно важные пограничные районы, в свете событий 1938 года означало бы просить их игнорировать историю. Потсдамская конференция лишь признала и попыталась урегулировать свершившийся факт, но была бессильна остановить ход событий. И Рузвельт, и Черчилль согласились с тем, что значительная территория Восточной Германии должна отойти к полякам, даже если они не согласятся с линией вдоль западной Нейсе. На самом деле ответственность за возникшую ситуацию несли нацисты, – не западные союзники, не русские и даже не чехи с поляками. Но думать, что несчастные жертвы этой политики осознают, кто именно виноват, в свою очередь, значило бы ожидать слишком многого от человеческой натуры – и даже если бы они это и осознали, их положение не стало бы менее неприятным, а негодование – более слабым.

Такое положение дел предопределило довольно радикальную политику. Единственным способом избежать этого было достижение такого уровня благосостояния в Западной Германии, при котором сами беженцы и их навыки пришлись бы ко двору и, следовательно, им можно было легче обустроиться на новых местах. Но задействовать их всех в сельском хозяйстве не представлялось никакой возможности. И это выявляет еще один недостаток Потсдамского соглашения. В то время как в одном из его разделов ставилась задача лишить Германию значительной части ее промышленности, в другом содержалось настоятельное требование эту промышленность развивать.

Нельзя сказать, что беженцы селились исключительно в промышленных районах; как уже объяснялось выше, происходило как раз наоборот, так что решение их проблем предполагало либо дальнейшее их перемещение, либо создание промышленности в новых районах. В какой-то степени произошло и то и другое, и в сочетании с восстановлением немецкой экономики, это в значительной степени сгладило проблему беженцев. Тем не менее наличие в Германии такого количества живых напоминаний о потерянных страной территориях по-прежнему стимулирует националистические чувства, и нет никаких сомнений в том, что серьезный экономический спад сразу же вернет проблему беженцев в центр внимания. Ведь рецессия ведет к крайним мерам, к которым в любом случае подталкивает беженцев их печальный опыт, а поскольку многие из них живут «на грани», рецессия бьет по ним сильнее, чем по другим. Проблема, конечно, не является постоянной. К 2000 году останется мало немцев, которые смогут вспомнить, какой была жизнь за Одером. Но эта дата сама по себе дает представление об опасности, через которую предстоит пройти Европе.

Глава 9. Вопросы экономики

Тупик, в котором оказались центральные административные отделы

Всю осень 1945 года специальный комитет Управления экономики работал над разработкой плана «Уровень промышленности», который должен был перевести в конкретную плоскость положения Потсдамского соглашения и позволить составить список материалов, подлежащих вывозу в качестве репараций из западных зон. Но задолго до того, как был готов какой-либо план, возникла проблема, связанная с предположениями, на которых была основана вся политика Потсдама.

Вскоре после возвращения Трумэна и Бирнса из Потсдама их посетили де Голль и Жорж Бидо, соответственно, глава Временного правительства Франции и министр иностранных дел. Французские лидеры дали понять, что, не будучи приглашенными в Потсдам, они не считают себя связанными достигнутыми там соглашениями. В частности, они осуждали любые предложения о восстановлении централизованного немецкого государства, просили отделить от Германии Рейнскую область под управлением Франции, предлагали создать международный орган для контроля над Руром и добивались разрешения на аннексию Саара. Они боялись, что потеря восточных провинций Германии может привести к смещению центра тяжести на запад и что русско-германский альянс может принести на Рейн коммунизм. Попытки американцев успокоить их ни к чему не привели, и, когда Бидо появился на заседании министров иностранных дел в Лондоне в сентябре 1945 года в ответ, французская делегация вновь привела свои возражения.

Но поскольку это заседание не было напрямую посвящено Германии, были даны неконкретные ответы, и вопрос казался отложенным. Однако, когда в конце октября в Контрольный совет поступили конкретные предложения о создании пяти центральных административных департаментов Германии в соответствии с Потсдамским соглашением, генерал Кёльц заявил, что, по указанию своего правительства, не может их принять. Это привело к тому, что меры, выработанные Контрольным советом по созданию единой экономической администрации Германии, зашли в тупик, а без администрации трудно представить, как можно было бы рассматривать Германию как единую экономическую единицу или проводить в жизнь общую политику. В любом случае было бы трудно добиться согласия четырех оккупационных держав относительно дальнейших шагов и скоординировать работу пяти административных ведомств. Но до тех пор, пока Контрольный совет снабжал эти департаменты приказами и инструкциями, оставался шанс преодолеть препятствия на пути к согласию, добиться выработки точной политики и ее единообразного проведения. Это было достигнуто в Австрии и (на некоторое время) в Берлине. Но в Германии, когда каждая держава несла ответственность только за свою зону, не могло быть единообразия в проведении общих мер, и пробелы в директивах Контрольного совета должны были заполняться произвольно и по-разному. На основании дислокации войск той или иной страны (что было их первоначальным предназначением) четыре зоны неизбежно обретали государственные границы.

Но Контрольный совет не имел права действовать без единодушия его участников, и вскоре стало ясно, что позиция Франции не является просто каким-то преходящим маневром. Соответственно, вопрос пришлось пока оставить для обсуждения по дипломатическим каналам. В декабре Хайнд заявил, что «развал Администрации четырех держав – это то, что мы не хотим видеть». Примерно в то же время Бирнс заявил, что Соединенные Штаты готовы действовать и без Франции, принимая меры по централизации Германии. И до встречи министров иностранных дел в Париже четыре месяца спустя это был последний разговор на эту тему.

Был ли это упущенный шанс или опасность, которой удалось избежать? Некоторые критики не могут понять, как ответственные государственные деятели могли позволить Франции занять свое место в Контрольном совете, не заручившись ее предварительным согласием на повестку, которую должен был проводить Совет, а затем так долго бездействовать, когда она, Франция, наложила вето на существенную часть этой повестки.

Соколовский не мог поверить, что американцы втайне не подбадривают французов; он сказал генералу Клею, что, если бы это было не так, отказ в американских поставках, от которых так зависели французы, быстро заставил бы их подчиниться. И конечно, возможно, что, если бы все более решительно взялись за дело и центральные ведомства приступили к работе, Германия могла остаться единой. Чтобы понять, как позволили раздуть эту ситуацию, необходимо помнить, что Франция своим присутствием в Германии была обязана компромиссу, достигнутому в Ялте. Одним из условий такого компромисса было исключение участия Франции в Потсдаме; изменения в руководстве союзников, возможно, также способствовали тому, что последствия этой позиции не были оценены сразу. Чтобы понять, почему ничего не было сделано, необходимо взглянуть не только на Германию. Как раз зимой того года министры иностранных дел обсуждали, зачастую с горячими спорами, мирные договоры с Италией и сателлитами, право Франции и Китая участвовать в их разработке, механизмы контроля над Японией, политику России в Персии и международный контроль над атомной энергией. Именно зимой в Лондоне состоялась первая Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций. Еще оставалась надежда, что Совет Безопасности сможет разрешить фундаментальные мировые противоречия, и, соответственно, именно в этом направлении было обращено большинство взоров. В отличие от многих предыдущих зим, внимание было переключено на Германию. В период между выборами 1945 года и 18 марта 1946 года в палате общин не состоялось ни одной полноценной дискуссии по этому вопросу. Вполне возможно, что, если бы механизм ООН функционировал так, как рассчитывали его создатели, разногласия союзников внутри Германии можно было бы разрешить без особого труда, тогда как при наличии разногласий по общемировым вопросам любой прогресс, достигнутый в направлении согласованной политики в Германии, вскоре был бы сведен на нет.

Часто поговаривали, что русские полны решимости не выполнять Потсдамские соглашения и что если бы французы не наложили вето на центральные департаменты, то вскоре в вопросе о праве русских забирать экспорт из текущего производства до того, как будет оплачен необходимый импорт (практика, также принятая на вооружение французами), наступил бы тупик. Данная конкретная трудность являлась настолько неотъемлемой частью сложившейся ситуации, что приведенный аргумент весьма важен – и все же, возможно, в том, чтобы однозначно возложить ответственность на русских, было какое-то преимущество. Но генерал Клей предложил другое: «Я слышал, как г-н Болен сказал, что французы спасли нас своими ранними действиями по наложению вето. Некоторое время спустя посол Беделл Смит заявил, что в то время мы были слишком наивны в политическом смысле, чтобы в таких рамках справиться с русскими». Конечно, было бы трудно избежать принятия в качестве ядра центральных департаментов исполнительные агентства, которые русские уже создали в Берлине для своей зоны, и, хотя персонал таких агентств был далеко не полностью коммунистическим, русские были бы обязаны иметь своих агентов в любой организации, созданной на общегерманской основе.

Передача инструкций департаментам стала бы благодатным источником разного рода трений, и не требуется большого воображения, чтобы представить себе, какие могли возникнуть интриги («А ну, давай! Поднажми!»), когда каждая оккупационная держава пыталась бы манипулировать германской администрацией во всех зонах в угоду собственным идеям. Контрольный совет 10 сентября постановил, что «все ненужные ограничения на нормальную межзональную торговлю товарами и услугами» должны быть ослаблены, но примерно в то же время запретил немцам переезжать из одной зоны в другую. Он провел ряд законов, касающихся налогообложения, жилья и трудовых отношений. Но не выдвинул никаких существенных предложений по развитию межзональной торговли или транзитных перевозок, что было бы необходимой предпосылкой. 17 декабря генералы Робертсон и Клей предложили открыть для немцев границы всех зон. Кёльц возразил без объяснения причин; Соколовский согласился в принципе, но сказал, что «практическая реализация в настоящее время невозможна». Дело в том, что в те дни перевозки между зонами были незначительными; большая часть продукции базировалась на местных запасах и сбывалась местным потребителям. Даже при самом энергичном восстановлении центрального контроля и сквозной связи было бы непросто наладить нормальную торговлю. И большая часть квалифицированного персонала союзников, весьма ограниченного, была занята либо поддержанием, пусть и медленным, местной активности, либо разработкой плана «Уровень промышленности», который в некотором смысле представлял собой центральную экономическую политику для Германии.

План «Уровень промышленности»

Комитет Экономического управления по уровню промышленности впервые собрался 18 сентября 1945 года. За основу взяли американский доклад, составленный за предыдущие пять недель на основе крайне неадекватных статистических данных профессором Кальвином Б. Гувером (который за неделю до завершения работы над документом вернулся к своим академическим обязанностям в США). В нем было решено, что для выполнения Потсдамской формулы и приведения Германии к среднеевропейскому уровню жизни ее собственный уровень жизни должен быть снижен до 74 % от среднего уровня 1930–1938 годов, что как раз соответствует показателю, достигнутому в 1932 году, году экономического спада, проложившему Гитлеру дорогу к власти.

Когда началось обсуждение, русские сразу же подняли три вопроса. Первый касался двусмысленности Потсдамского положения, касающегося жизненного уровня Германии. Далее русские настаивали на том, что при расчете стандарта мощность должна приводиться к среднеевропейскому уровню во всех отраслях, не допуская никакой компенсации для тех, в которых (благодаря демонтажу или ограничениям) она будет значительно ниже среднего уровня. Это означало бы преднамеренное обнищание Германии даже тогда, когда этого не требовалось по соображениям безопасности. Далее они отрицали, что при определении уровня промышленных ресурсов, особенно энергоснабжения, следует принимать во внимание относительный недостаток природных ресурсов Германии и высокую плотность населения. Аналогичные споры продолжались и по поводу вероятной численности населения Германии в год вступления плана в силу. Когда Комитет перешел к рассмотрению вопроса о том, каким должен быть допустимый уровень в отдельных отраслях промышленности, эти основные различия, естественно, привели к большим расхождениям в предлагаемых цифрах. Как правило, американские и британские цифры были довольно близки друг к другу, и, хотя французское предложение, как правило, было ниже, компромисс между тремя западными союзниками был достигнут без труда. Затем начались переговоры по согласованию этой цифры с русской, которая часто казалась заниженной только лишь для того, чтобы иметь что-то на руках для торга. Слишком часто такое примирение принимало форму поиска равновесия между русской цифрой и западным компромиссом, вместо того чтобы взять среднее значение из всех четырех.

Ключевую роль играла сталелитейная промышленность. До войны в Германии 5 млн тонн стали в год (из общего объема производства более 19 млн тонн) шло на производство различных изделий из железа и стали, таких как гвозди, листовое железо, столовые приборы, печи, топки, трубы, инструменты и домашняя утварь. Даже в последний год войны 9.6 млн тонн шло на гражданские нужды. Поэтому британцы утверждали, что сталелитейные мощности должны быть установлены на уровне 9 млн тонн, в то время как в отчете Гувера фигурировала цифра 7,8 млн, а во французском предложении – 7 млн. Начальное предложение России составляло 4.6 млн, но в результате споров о статистической основе расчетов оно было повышено почти до 5 млн. Генерал Клей, который уже поднимал этот вопрос в Координационном комитете, прежде чем по нему были сделаны какие-либо рекомендации на более низких уровнях, теперь вмешался со свойственной ему энергией. Хотя сам он был согласен с цифрой в 7,8 млн тонн, от Госдепартамента он получил предложение о том, что было бы достаточно 3,5 млн[58].

Поэтому он предложил цифру в 5,5 млн для внутреннего потребления, что он, предположительно, мог сделать с чистой совестью, поскольку сам был под впечатлением, что довоенное потребление Германии составляло «около 9 или 10 млн тонн». Британцы при полной поддержке Кабинета министров вели жесткие «арьергардные бои», чтобы добиться более реалистичной цифры, и вопрос был передан в Контрольный совет. 10 января 1946 года на его заседании было решено, что, хотя в Германии нужно оставить мощности для производства 7,5 млн тонн, производство стали в любой год не должно превышать 5,8 млн тонн. Даже в этом случае возникли споры о том, как следует интерпретировать эти две цифры, – и их удалось разрешить лишь благодаря прямому обращению Вашингтона к Лондону.

Как только эти ключевые цифры были определены, проработка остальной части плана прошла проще, хотя его завершение потребовало ряда дальнейших компромиссов, в которых больше внимания уделялось политическому давлению, нежели экономическим показателям. На последних этапах излишняя торопливость не позволила провести полноценные консультации и привела к некоторым внутренним расхождениям; так, оказалось, что показатели химической промышленности установлены слишком низкими, чтобы она могла обеспечить другие отрасли сырьем, необходимым для функционирования на допустимом для них уровне. Но американские лидеры не были готовы идти на риск того, что из-за детального разбора достигнутое с таким трудом может рухнуть. Британцы осознавали недостатки такого подхода, но не были готовы сделать его переломным моментом в отношениях с союзниками. Поэтому они решили просто оговорить в качестве условий принятия плана, что западные границы Германии останутся неизменными, что должны быть созданы центральные административные ведомства, что Германия должна рассматриваться как экономическая единица, что необходимо найти рынки для ее экспорта и что ее население в 1949 году не должно превышать 66,5 млн человек. Окончательное соглашение было достигнуто в Контрольном совете 26 марта 1946 года, и через два дня после этого, то есть почти через два месяца после даты, установленной Потсдамским соглашением, план «Уровень промышленности» был утвержден.

Согласно плану, немецкие отрасли были разделены на три группы: те, которые должны быть запрещены, те, которые должны быть разрешены, но ограничены по уровню производства, и те, которые не подлежат ограничениям. Эти три группы примерно соответствовали отраслям, имеющим прямое военное назначение; отраслям, которые могли быть использованы в военных целях, но были также необходимы для гражданских целей; и отраслям, которые, как считалось, не имели никакого военного значения. В этом отношении, таким образом, план пытался решить проблему, возникающую в условиях тотальной войны, когда столь широкая область экономической жизни может быть приспособлена к военным целям и когда после начала войны разрешается продолжать производство на некотором уровне, если оно прямо или косвенно не связано с военной экономикой. То, что решение окажется неудовлетворительным, некоторым образом было связано со сложностью проблемы.

Четырнадцать отраслей должны были запретить, а двенадцать – ограничить[59]. Все предприятия этих отраслей, за исключением тех, которые были необходимы для достижения предложенных уровней, должны были использоваться для репараций, и, даже если этого не требовалось, они подлежали демонтажу. Для шести других отраслей были установлены уровни производства, но было четко заявлено, что это оценочные показатели для целей общего планирования, а не ограничения; здесь американцы одержали победу над русскими и французами, которые настаивали на том, чтобы изымать в качестве репараций всю продукцию сверх упомянутых уровней. Ожидалось, что к 1949 году германский экспорт достигнет 3600 млн руб. или чуть менее 66 % от объема 1936 года (по постоянной стоимости); он должен был состоять в основном из угля, фармацевтических препаратов, бумаги и текстиля. Импорт не должен был превысить 3000 млн рейхсмарок, или 71 % от уровня 1936 года; из них не более половины должны были составлять продовольствие и корма. Это позволяло создать значительный профицит – на бумаге. Однако, в то время как экспорт ожидался на уровне 66 % от 1936 года, общий уровень производства, запланированный для промышленности (за исключением строительства), составлял лишь 50–55 %. Следовательно, необходимо было значительно увеличить долю промышленной продукции, идущей на экспорт, и соответственно уменьшить ее долю для внутреннего рынка. Но это еще не все. Около двух третей немецкого экспорта до войны приходилось на металлургическую, машиностроительную и химическую промышленность – те самые отрасли, на которые были наложены самые жесткие ограничения; их дефицит пришлось бы восполнять за счет угля и потребительских товаров. Хотя эти отрасли не подверглись ограничениям, их производство значительно пострадало от военных действий, и, согласно плану, к 1949 году они, вероятно, достигнут лишь доли довоенного производства, которая варьировалась от 80 % по углю (была потеряна продукция Верхней Силезии) до 65 % – по бумаге и полиграфии. Здесь также значительно больший процент сокращенного производства должен был отправиться на экспорт. Уровень жизни внутри страны и в самом деле предполагался довольно аскетичным.

Даже если предположить, что план был основан на достоверных цифрах (правда, история о том, как они были получены, вряд ли внушает уверенность в этом), требования, предъявляемые к Германии, были таковы, что они оказались бы выполнимыми лишь при самом благоприятном развитии событий или благодаря чуду. С 1946 года свободный мир приобрел значительный опыт экономического планирования, в свете которого мало кто стал бы рассчитывать объемы производства и экономического развития иначе, как в общих чертах, со значительными пределами погрешности; план «Уровень промышленности» был искусственным в точности своих расчетов и неспособности сделать поправки на непредвиденное. В очередной раз реализм был принесен в жертву ради того, чтобы избежать разногласий между союзниками.

Неосознанно или нет, но авторы плана, похоже, были заворожены довоенными цифрами, взятыми за основу своих расчетов, и полагали, что имеют дело с устоявшейся промышленностью в рабочем состоянии. Действительно, германская промышленность не понесла такого ущерба от войны, как предполагалось вначале, но она была загнана в положение, из которого не смогла бы быстро выбраться. Да и мировые условия отнюдь не были такими же, как до войны. Например, следовало отдавать себе отчет, что продукты питания и сырье на несколько лет вперед станут относительно более дефицитными по сравнению с промышленными товарами, но не было сделано никаких поправок на неблагоприятные изменения в условиях торговли.

Следовало понимать, что процесс перевода экономических ресурсов Германии с вооружений на производство мирного времени и с тяжелой промышленности – на легкую приведет к неурядицам, и все это продлится несколько лет, однако это практически не принималось во внимание. Потерянные земли на Востоке давали до войны 13–15 % национального дохода Германии; никто не объяснил, как это будет восполнено. Еще серьезнее было то, что никто не уделил никакого внимания вопросу о запасах. Значительные запасы, имевшиеся в стране на момент капитуляции, позволили возобновить определенный объем промышленного производства, и это несколько завуалировало проблему того, что произойдет, когда эти запасы будут исчерпаны. Не существовало никакого «трубопровода», не говоря уже о том, что в этом трубопроводе ничего не было. Для восстановления запасов до разумного уровня потребовалось бы значительное количество иностранной валюты, которую обычно получали за счет экспортных продаж, но производство товаров на экспорт требовало свежих поставок сырья (включая продовольствие, так как рабочие должны чем-то питаться), и его нужно было импортировать. В некотором смысле немецкие активы в виде этих накопленных запасов были растрачены при продажах на внутренний рынок, хотя, если учесть состояние этого рынка, слово «растрачены» вряд ли представляется уместным. На самом деле это была одна из важнейших проблем перезапуска остановившейся экономики.

Другая проблема была связана с мотивацией. В конце концов, чисто военные результаты германской промышленности были замечательными: производство в 1944 году оказалось на 40 % выше, чем в 1938 году. Но в 1944 году люди все еще думали, что им есть ради чего работать, даже если речь шла лишь о том, чтобы избежать поражения. К 1946 году «осел» лишился почти всей своей «морковки». Ответственность за управление страной взяли на себя союзники, и чувство моральной обязанности трудиться на общее благо сошло на нет. Деньги практически перестали функционировать. Даже если уровень пайка и позволял немцам много работать, побуждать их было не к чему; таким образом, была сведена почти к нулю их выдающаяся национальная особенность. Работодателям трудно было получить кредит, и мало кто был готов размещать заказы. План «Уровень промышленности» да и само Потсдамское соглашение предполагали, что немцы будут искренне сотрудничать с оккупационными державами в восстановлении собственной страны. Однако их просили не столько все восстановить, сколько удовольствоваться безрадостным достатком. А что, если бы они не стали сотрудничать? Русские были готовы к самым непопулярным мерам, поэтому эта проблема беспокоила их меньше всего. Они привыкли применять деспотическую жесткость, с помощью которой только и можно было осуществить перераспределение ресурсов, предусмотренное планом. Но для британцев и американцев существовали пределы принуждения и жестокости, которые могла с пониманием воспринять общественность на родине, как только политика переставала быть просто планом на бумаге и переходила в практическую плоскость. Кроме того, существовали пределы того, что они могли сделать без фатального ущерба для другой своей цели – установления демократического образа жизни.

План «Уровень промышленности» важен не из-за его последствий (поскольку от него отказались, не успев толком начать его реализацию), а из-за того, что он выявил противоречия, лежащие в основе миротворчества союзников. Это избавляет от необходимости воспроизводить то возмущение, с которым его принятие было встречено в Великобритании и Америке, за исключением того, что такое возмущение стало первой вехой в реакции против требования жесткого мира.

Приостановка поставок в счет репараций

В это время экономическая ситуация в западных зонах ухудшалась. В течение всей зимы паек в британской и американской зонах для среднего потребителя не без труда поддерживался на уровне 1500 калорий в день, в то время как минимально необходимым для адекватного прожиточного минимума считалось 2000 калорий.

Но в то время как население увеличилось за счет беженцев, урожай 1945 года оказался на 10–15 % ниже ожидаемого. Зона Соединенных Штатов была в состоянии обеспечить из своих собственных ресурсов лишь 940 калорий в день, а Британия, которая, по оценкам, импортировала половину своих потребностей в продовольствии до войны, могла обеспечить только 400 калорий. Соответственно, в период с 1 июня 1945 года по 15 апреля 1946 года в британскую зону пришлось импортировать 1 млн тонн продовольствия, а в американскую (за несколько иной период) – более полумиллиона, не говоря уже о том, что все это завозилось для того, чтобы британский и американский персонал не оказывался вынужденным пользоваться немецкими запасами. Несмотря на импорт, в марте 1946 года запасы начали истощаться, и рацион в британской зоне пришлось сократить до 1015 калорий; в конце месяца в американской зоне он сократился до 1275 калорий.

Целью союзников было как можно скорее восстановить рацион до 1500 калорий; повышение его до 2000 в данных обстоятельствах могло быть лишь отдаленной надеждой. Ведь даже уровень в 1500 калорий требовал серьезного увеличения импорта, а в условиях тогдашней мировой продовольственной ситуации обеспечить такое было трудно. В начале марта критическая нехватка зерна заставила правительство США прекратить все поставки в Германию, и хотя в конце того же месяца было принято решение отправить 50 000 тонн (половину того, что действительно необходимо), на самом деле было отправлено всего 16 000 тонн. В мае Герберт Моррисон, будучи лордом-президентом Совета, нанес специальный визит в Вашингтон, чтобы прояснить вопрос о том, как должно обеспечиваться продовольствие для Германии. Британия уже переправила в эту страну почти 500 000 тонн продовольствия, первоначально полученного для собственного потребления, и теперь было решено сократить запасы Соединенного Королевства еще на 200 000 тонн. Но положение с продовольствием в Британии было хуже, чем когда-либо во время войны; именно в июле 1946 года пришлось ввести нормирование хлеба. К счастью, правительство Соединенных Штатов «безоговорочно присоединилось к задаче снабжения Германии в той мере, в какой позволяли имеющиеся ресурсы», но оставалось неясным, в чем это выразится.

Внутри Германии делалось все возможное для увеличения производства продовольствия.

Были приняты меры по распашке 650 000 акров пастбищ в британской зоне, чтобы получить 10-процентное увеличение следующего урожая зерна и 75-процентное увеличение урожая картофеля. Поголовье домашнего скота сокращалось за счет забоя – не только ради обеспечения мясом, но и для снижения спроса на пастбища и корма. Элитные культуры были запрещены. Количество зерна, разрешенного для пивоварения, было резко сокращено. Власти поощряли выращивание овощей в городских садах и на огородах (и даже если в результате воровства они уходили от предполагаемых потребителей, то, по крайней мере, попадали в чей-то рот). Были предприняты все возможные в рамках существующей системы меры, чтобы заставить фермеров поставлять свою продукцию. Но производство продовольствия сдерживалось нехваткой семян, удобрений и оборудования; очевидно, что еще в течение нескольких лет необходим значительный завоз всего этого из-за рубежа.

Однако германская экономика была не в состоянии оплачивать импорт. Некоторое количество угля фактически экспортировалось для удовлетворения неотложных потребностей освобожденных стран, которые тем более зависели от германских поставок, что не могли получить этот уголь из Великобритании. Но поскольку производство угля в Германии составляло 25–30 % от довоенного уровня, этот экспорт делал невозможным для немецкой промышленности даже в ее нынешнем потрепанном состоянии получить необходимое количество угля. Хуже того, добыча угля в Руре после мартовского сокращения продовольственного пайка снизилась на 20 % несмотря на то, что шахтеры получали дополнительные пайки. Из-за нехватки угля сталелитейная промышленность не могла приблизить свое производство к разрешенным планом 5,8 млн тонн, а работала только на уровне выпуска 2 млн. тонн. Это в свою очередь отразилось и на других отраслях промышленности, прежде всего угольной, так как эти предприятия не могли получить сталь, необходимую для восстановления. Низкий уровень выпуска стали означал также недостаток удобрений, что сказалось на производстве продовольствия в стране. Тем не менее даже с учетом поступлений от угольной промышленности общий объем экспорта из британской и американской зон за весь 1946 год не превысил 500 млн рейхсмарок – против 3600 млн рейхсмарок, которые план прогнозировал для всех зон в 1949 году. И даже такой уровень производства не мог долго поддерживаться без дополнительного импорта сырья. Примерно на рубеже 1945/46 года директор экономического отдела, генерал Дрейпер, сказал генералу Клею, что «для успешной работы нам необходимо иметь $100 млн для финансирования основного импорта, кроме продовольствия». В настоящее время около 70 % импорта для британской зоны оплачивалось британскими налогоплательщиками, да и в американской зоне положение мало чем отличалось. Все указывало на то, что, прежде чем уменьшить это бремя, его придется сначала увеличить. Однако поставки по репарациям не только начинали перетекать из западных зон в советскую, но и сами русские не пытались отрицать, что вывоз на восток из их зоны включал не только заводы, но также материалы и промышленные товары.

Если все это использовалось в рамках рассмотрения Германии как экономической единицы, то тем самым либо уменьшило бы потребность в импорте, либо увеличило доходы от экспорта. Таким образом, британцы и американцы стали рассматривать подход к Германии как к единому государству не только как политическую догму, но и как насущную экономическую необходимость.

В этот момент, в апреле 1946 года, в Париже собрались министры иностранных дел. Французы настаивали на своем, приводя аргументы в пользу разделения Рура и Рейнской области. Бирнс, представлявший американцев, предложил назначить делегатов для рассмотрения экономических проблем Германии, уделив особое внимание:

будущему Рура и Рейнской области;

использованию ресурсов, оставленных Германии, в интересах страны в целом и особенно для экспорта;

согласованию процедур для достижения экономического единства в течение следующих девяноста дней;

использованию зональных границ исключительно для разграничения оккупационных зон;

западной границе Германии.

Но Молотов не только отказался рассматривать это предложение; он еще раз выдвинул требование о репарациях в размере 10 млрд долларов, утверждая, что оно было принято Рузвельтом в Ялте, и заявил, что репарационные платежи должны, «естественно», включать товары из текущего производства.

Тем временем в Берлине развивалась аналогичная тупиковая ситуация. 8 апреля генерал Клей доложил Координационному комитету о заявлении советского представителя в Экономическом управлении о том, что вопрос импорта-экспорта должен решаться зонально до тех пор, пока не будет достигнут благоприятный торговый баланс для Германии в целом и не будут выплачены репарации. В оправдание русские ссылались на пункт Потсдамского соглашения о том, что при проведении общей политики следует учитывать местные условия; на основании этого они утверждали, что местные условия в их зоне в целом препятствуют применению к ней основных принципов Потсдамского соглашения (или, что более вероятно, таких, которые они считают неудобными). Из этого генерал Клей сделал вывод, что советское правительство предлагает продолжить изъятие текущей продукции Германии до тех пор, пока не будет удовлетворено их требование о $10 млрд. «План „Уровень промышленности“ был основан на сбалансированной программе импорта-экспорта. Если такой программы нет, то план по репарациям не имеет силы».

Остаток месяца американцы и британцы предпринимали решительные попытки урегулировать вопрос о центральных административных органах и создать что-то вроде Агентства по импорту-экспорту. Французы и русские, однако, неявкой на заседания и другими способами препятствовали обсуждению этого вопроса. 26 апреля генерал Клей в Координационном комитете вновь подверг критике принцип программ импорта-экспорта на зональной основе и заявил, что не понимает, как можно управлять общей программой без центрального агентства. Генерал Дратвин (представлявший генерала Соколовского) отрицал какую-либо связь между этими двумя вопросами.

Столь упорное сопротивление подтолкнуло генерала Клея к радикальному решению. 3 мая он объявил в Координационном комитете, что «для сохранения экономики зоны Соединенных Штатов» все репарационные поставки из зоны Соединенных Штатов, за исключением двадцати четырех предприятий, будут приостановлены. Вряд ли ему было легко отказаться от плана «Уровень промышленности», ради выполнения которого всего пятью неделями ранее он был готов пожертвовать многим другим. Но он, несомненно, чувствовал, что экономическая ситуация за это время стала настолько угрожающей, что лишила его выбора. Его действия критикуют на том основании, что, даже если бы Германия рассматривалась как единое целое, в русской зоне на тот момент было бы мало продовольствия для отправки в Западную Германию (хотя, судя по всему, имелось некоторое количество для отправки в СССР и могло быть еще больше, если бы русские плотно не занялись земельной реформой). Также отмечалось, что в отсутствие сырья удерживаемые на западе заводы не могли внести большой вклад в промышленное производство. Такая критика упускает суть его жалобы, которая заключалась в изъятии в качестве репараций текущего производства в русской зоне, когда его продажа на экспорт (или замена импорта) уменьшила бы счет, который британский и американский налогоплательщик должен был оплатить в попытке спасти Германию от голода. На самом деле русские воспользовались гуманностью англосаксов и заставляли их косвенно участвовать в репарациях, которые взыскивались с Германии без четырехстороннего согласования. Конечно, удержание на западе заводов, подлежащих передаче в качестве репараций, не должно было напрямую облегчить экономические проблемы Западной Германии, поскольку проблема заключалась в нехватке материалов, а не производственных мощностей. Непонятно также, почему поставки другим западным странам, кроме русских, следовало вначале прекратить, если только это не было направлено против французов, которые также открыто забирали в качестве репараций текущую продукцию (в этом случае трудно понять, почему впоследствии поставки им следовало возобновить).

Однако эта мера представляла собой единственно доступный метод оказать давление на русских, причем в области, которую они, как известно, считали для себя жизненно важной. Более того, было очевидно невыносимо, что британцы и американцы, вливая деньги в свои собственные зоны, вынуждены передавать ценное оборудование третьей державе, которая управляла своей зоной с прибылью.

В каком-то смысле, конечно, такой шаг был неудачным, поскольку он не заставил русских изменить свою политику, а лишь спровоцировал разрыв, который с тех пор становится все шире. Русские, которые не признавали, что согласно Потсдамскому соглашению выплаты репараций из текущего производства исключены, утверждали, что действия генерала Клея незаконны. Верные своему марксистскому воспитанию, они предположили, что тот, должно быть, вдохновлен идеей всячески оградить капитализм от коммунизма, и обвинили его в том, что он является орудием деловых кругов США, имея помощника в лице генерала Дрейпера, взятого непосредственно с Уолл-стрит. Они расценили его действия как свидетельство того, что американская администрация решила занять враждебную позицию по отношению к СССР и коммунизму. Все это стало поворотным пунктом. Но опыт предыдущих месяцев говорит о том, что если бы генерал Клей проявил еще больше терпения и дипломатии, его бы попросту проигнорировали. Действительно, одна из основных трудностей в переговорах с русскими заключается в том, что они редко поддаются на доводы и в то же время горько обижаются на применение более силовых методов.

Дело в том, что у британцев и американцев не было надежного способа остановить русских, не дать им делать все, что заблагорассудится, на подконтрольной им территории. Вопрос для историка заключается в том, стоило ли в этих обстоятельствах оказывать на русских все доступное давление или лучше было бы ограничиться словесными протестами, дабы сохранить некое подобие дружественных четырехсторонних отношений. Если второй вариант отпадает, то возникает следующий вопрос: не лучше ли было поставить точку в этом вопросе на более ранней стадии, вместо того чтобы тянуть время в течение восьми месяцев, пока разрабатывался план, который с момента своего появления оказался лишь планом на бумаге. Если бы проблема восстановления в период с августа 1945 года по август 1946 года решалась так же энергично, как в последующий год, истощения запасов можно было бы избежать. В какой момент Запад должен был понять, что сотрудничество с русскими, которому они справедливо придавали такое большое значение, не может быть обеспечено на разумных условиях? Каждый, кто пытается дать ответ, должен помнить, что в таких ситуациях аргументы каждой стороны, как правило, почти уравновешены, и значение, которое следует придать каждому из них, зависит от атмосферы, в которой они рассматриваются. Атмосфера меняется лишь постепенно, и поэтому только с течением времени очевидный ответ становится неприемлемым, а изначально отталкивающий – правильным. За девять месяцев с августа 1945 года по май 1946 года атмосфера заметно изменилась, особенно в Соединенных Штатах, когда военные страсти поутихли и стала очевидной практическая важность жесткого мира. Сказать, что Британия и Соединенные Штаты поступили бы лучше, если бы с самого начала действовали в Германии самостоятельно, – это все равно что сказать, что человек поступил бы лучше, если бы в молодости предвидел взгляды, которым будет отдавать предпочтение в старости[60].

Бизония

Действия генерала Клея оставили нерешенной фундаментальную проблему Западной Германии. Суть ее заключалась в том, как обеспечить и финансировать импорт из-за рубежа достаточного количества продовольствия и сырья для перезапуска промышленной машины страны. Ключевым моментом была угольная промышленность; если не удастся увеличить добычу угля, вся остальная индустриальная машина так и останется на «низшей» передаче. Но повышение добычи угля было, прежде всего, вопросом обеспечения шахтеров лучшим питанием и большими стимулами, и, таким образом, мы неизменно возвращались к главной проблеме. Более того, другие отрасли, даже если они получат больше угля, мало что смогут сделать, если не получат свежие поставки других материалов. В конечном итоге, конечно, необходимый импорт придется оплачивать за счет экспорта, но на это явно потребуется время, и, пока не начнет расти импорт, экспорт, скорее всего, будет падать. Для начала финансирование, как и закупки, необходимо было организовать за пределами Германии.

11 июля 1946 года, через 363 дня после расформирования SHAEF, Бирнс, выступая на совещании министров иностранных дел в Париже, предложил объединить зону Соединенных Штатов в экономических вопросах с зоной любой другой державы, которая выразит такую готовность. Это представляло собой идею, которую генерал Клей предложил своему правительству еще в конце мая, если не раньше. 29 июля П.Дж. Ноэль-Бейкер, тогдашний государственный министр, от имени Бевина объявил о принятии этого предложения Великобританией. Тем временем 20 июня генерал Макнарни вновь предложил в Контрольном совете создать центральные административные агентства, предложенные в Потсдаме, дополнительно намекнув на то, что, если не будут приняты меры, то план «Уровень промышленности» должен быть пересмотрен (зональное экономическое объединение должно было рассматриваться как шаг к центральному управлению и ни в коем случае не противоречить ему).

10 августа генерал Кёниг представил альтернативные предложения от Франции, согласно которым центральные агентства должны были стать межсоюзными, где директор назначался от одной из оккупационных держав, а подчиненный персонал мог быть немецким. Интересно предположить, что бы произошло, если бы такое встречное предложение было сделано в октябре предыдущего года; как бы ни было, 30 августа оно было отклонено, в основном из-за возражений России, и, хотя на одном из предыдущих совещаний Соколовский почти предположил, что его правительство рассмотрит возможность «сцепления» зон, какого-либо позитивного предложения он так и не выдвинул. Британцы и американцы ждать настроены не были, и 5 сентября был объявлен текст соглашения об объединении их зон.

Соглашение предусматривало создание германских управлений по выработке соответствующей политики в области экономики, продовольствия и сельского хозяйства, связи, транспорта, финансов и государственной службы в обеих зонах. В надежде сохранить дверь открытой для дальнейших переговоров с русскими, большое внимание уделялось тому, что слияние не носило политический характер, а затрагивало только экономическую сферу. Эта теория, однако, создавала проблемы. Во-первых, желание избежать впечатления западногерманской столицы (наряду с проблемами размещения) привело к тому, что различные управления были разбросаны по стране: экономическое управление располагалось в Миндене, управление по продовольствию и сельскому хозяйству – в Штутгарте, транспортное – в Билефельде, а остальные – во Франкфурте. Едва ли это способствовало координации. Во-вторых, сочли необходимым поставить эти управления под некоторую форму демократического контроля. Но хотя британцы недавно создали органы власти по большинству этих вопросов на зональном уровне, ни они сами, ни американцы еще не приступили к формированию чего-то похожего на выборный зональный законодательный орган. Соответственно, не было органа, перед которым управления могли бы нести ответственность; более того, это была одна из причин, почему в американской зоне таких зональных органов создано не было. Поэтому было принято решение подчинить их комитету, состоящему из министров-президентов восьми земель в объединенных зонах; кроме того, каждому управлению был предоставлен свой собственный руководящий комитет, состоящий из соответствующего министра от каждой земли, с правом кооптировать девятого члена в качестве председателя без права голоса и исполнительного директора. Как центральный, так и департаментские комитеты учреждались наряду с англо-американскими группами контроля.

Таким образом, каждый из этих комитетов напоминал департамент, возглавляемый восемью министрами и зависящий в исполнении своих решений от местных сотрудников, ответственных перед одним из восьми (поскольку сами комитеты не были наделены исполнительными полномочиями). Каждый министр считал своей первоочередной обязанностью ответственность перед избранным законодательным органом своей земли. Это делало чрезвычайно трудным принятие решений, не менее трудным – обеспечение их выполнения и почти невозможным – принятие непопулярных решений.

В результате возникали конфликты с контрольными группами, которые считали себя обязанными отдавать приоритет фундаментальным шагам, необходимым для преодоления основной экономической проблемы. В качестве примера можно привести объединение поставок продовольствия в интересах промышленных районов; соответствующие приказы зимой 1946/47 года были в значительной степени проигнорированы сельскохозяйственными землями Южной Германии. Так, в апреле 1947 года Бавария поставила на север всего 330 тонн мяса вместо 2387. Еще одна трудность возникла из-за того, что большинство сотрудников управлений переводились из органов, сформированных в британской зоне, где было сильно влияние социал-демократов. Но в трех землях зоны Соединенных Штатов уже имелись христианско-демократические правительства, поэтому в контрольных комитетах были сильны взгляды Христианско-демократического союза (ХДС). Это привело к столкновениям между сторонниками централизованного планирования и сторонниками laissez-faire (невмешательство, фр.). Летом 1947 года была проведена радикальная ревизия организации, но новая форма оказалась не намного лучше, и только в 1948 году, когда управления стали ответственными перед трехзональным Экономическим советом, который был избран напрямую и наделен определенными политическими полномочиями, система начала работать гладко. По сути, был достигнут временный компромисс между потребностью в каком-то центральном органе, желанием строить медленно, снизу, и нежеланием закреплять разрыв с русскими путем создания полномасштабного правительства на Западе. Учитывая эти главенствующие условия, нелегко понять, как можно было разработать более или менее удовлетворительную организацию.

Первоначальное соглашение о двухзональной организации не охватывало разделение финансовой ответственности между двумя оккупационными державами, и для решения этого вопроса переговоры в Вашингтоне привели к заключению дополнительного соглашения, подписанного 2 декабря 1946 года и вступившего в силу с 1 января 1947 года. К тому времени британское правительство более чем когда-либо было обеспокоено необходимостью тратить более 80 млн фунтов стерлингов в год на британскую оккупационную зону в Германии:

«Британская выплата репараций немцам – а это именно так, и теперь нам грозят ее увеличить – является бременем, которым британский налогоплательщик имеет все основания возмущаться. Более того, задействованная иностранная валюта, в том числе большое количество долларов, перенаправляется, в рамках нашей неизбежно ограниченной программы импорта, на оплату импорта в Германию вместо импорта в нашу страну. Вот одна из причин, по которой наш народ не может иметь больше продовольствия – потому что мы вынуждены тратить наши скудные ресурсы на снабжение немцев и практически ничего не получать от Германии взамен».

Поэтому Бевин попросил американцев взять ответственность за 60 % совместных расходов; в ответ они указали, что, поскольку население зоны Соединенных Штатов меньше британского, их доля должна быть меньше половины. В итоге было достигнуто соглашение на основе 50 % участия каждой из сторон. С другой стороны, было подсчитано, что британская зона уже обеспечила гораздо большие поступления от своего экспорта, чем американская, хотя поступления не были объединены, как предусматривало соглашение 1945 года, и часть уже была потрачена на закупку продовольствия. Соединенные Штаты выделили сумму в 44,8 млн долларов, Великобритания – аналогичную сумму в конвертируемых стерлингах, и (после добавления других мелких статей) фонд в 121 млн долларов был предоставлен в распоряжение Совместного (Соединенные Штаты и Великобритания) экспортноимпортного агентства (JEIA) в Миндене и Совместного комитета по закупкам в Вашингтоне. В течение двух лет JEIA было полностью ответственно за возобновление внешней торговли Германии и разрушение барьеров, как психологических, так и материальных, которые отделяли ее от европейских стран, которые она захватила во время войны.

Импорт разделялся на две категории: первая (А) – это товары (в основном продукты питания), необходимые для предотвращения болезней и беспорядков в Германии, вторая (Б) – сырье, предназначенное для того, чтобы поставить Германию на ноги. Импорта категории А должно было хватить для обеспечения рациона в 1550 калорий, который будет увеличен до 1800, как только позволит ситуация с продовольствием в мире (фактически это было подтверждением соглашения, заключенного Моррисоном в мае). Поступления от германского экспорта должны были сначала использоваться для покрытия расходов на импорт категории Б; пока на этом счете не появится профицит, оккупационные державы будут не только восполнять дефицит, но и нести все расходы на поставки категории А, хотя предполагалось, что со временем экспорт станет достаточным, чтобы взять на себя и это бремя. Было решено, что при выборе источников импорта имеющиеся в наличии фунты стерлингов будут по возможности использоваться для оплаты недолларовых поставок, чтобы облегчить долларовое бремя британского казначейства (в следующем году все долларовые расходы взяли на себя Соединенные Штаты). Потенциальным немецким экспортерам было разрешено вступать в прямые контакты с зарубежными клиентами, но на начальном этапе все контракты предстояло утверждать JEIA. На 1947 год была установлена «цель экспорта» в 350 млн долларов, но на самом деле было освоено лишь 225 млн долларов; 1948 год в этом смысле стал более успешным. Во многом по настоянию генерала Клея в оплату за немецкие товары принимались только доллары, что привязывало Германию к самой твердой валюте в мире. Эта практика вызвала много критики со стороны соседних стран (например, Голландии), где вскоре появились излишки сельскохозяйственной продукции, которую они хотели бы обменять на немецкие товары; поскольку у них не было долларов, товары остались не купленными, а овощи – никем не съеденными, хотя Германия стояла на грани голода.

Однако такая политика обеспечила то, что выручка от всего германского экспорта принимала общепринятую форму и могла быть использована для оплаты наиболее необходимых импортных товаров; если бы часть выручки оказалась в неконвертируемой европейской валюте, то можно было бы купить только то, что имелось в наличии в этих странах и, возможно, было бы не так необходимо. Одним из результатов стало облегчение бремени США и Великобритании; с другой стороны, некоторые потенциальные экспортные продажи, возможно, остались нереализованными из-за отсутствия долларов у покупателя; и остается открытым вопрос, выиграла ли Германия от того, что у нее остались излишки товаров для скудного внутреннего рынка, больше, чем от того, что в ее рацион добавилось некоторое разнообразие.

Обоснование Бизональных соглашений было изложено Бирнсом в Штутгарте 6 сентября, на следующий день после подписания первого из них. В своей речи он подвел итог и дал подтверждение на высшем уровне тем тезисам, которые были выдвинуты в ходе четырехсторонних дискуссий в течение предыдущего года:

«Если Германия не будет управляться как экономическая единица, как того требует Потсдамское соглашение, то должны быть внесены изменения в уровни промышленности, согласованные Союзной контрольной комиссией…

Предполагалось, что это [демилитаризация и репарации] должно проводиться до такой степени, чтобы у немцев остался уровень промышленности, способный поддерживать в Германии среднеевропейский уровень жизни без помощи других стран[61].

При определении уровня промышленности не было сделано никаких поправок на репарации из текущего производства[62]. Репарации из текущего производства были бы совершенно несовместимы с уровнем промышленности, установленным сейчас в соответствии с Потсдамским соглашением. Соединенные Штаты не согласятся на получение от Германии больших репараций, чем предусмотрено Потсдамским соглашением[63].

Выполнению Потсдамского соглашения, однако, мешала неспособность Союзного контрольного совета предпринять необходимые шаги, чтобы позволить немецкой экономике функционировать как экономическая единица».

Далее Бирнс заявил, что в отсутствие экономического единства невозможно достичь стандартов, установленных Союзным советом. Согласно американской точке зрения, для разработки общей финансовой политики необходимо создать центральные административные органы Германии, а также общенациональную организацию транспорта, промышленности и внешней торговли.

«Германии необходимо дать возможность экспортировать товары, чтобы импортировать их в достаточном количестве, чтобы сделать ее экономику самостоятельной. Германия является частью Европы, и восстановление Европы, и особенно государств, прилегающих к Германии, будет медленным, если Германия с ее огромными запасами железа и угля будет превращена в богадельню».

Основой аргументов Моргентау было то, что Германия не нужна Европе. Баланс в американском мышлении, установившийся со времен Квебекской конференции в пользу жесткого мира, отныне должен был смениться на противоположный. Это был совместный результат практического опыта и русского упрямства. Стало ясно, во-первых, что жесткий мир может быть осуществлен только мерами, против которых восстает американское мнение, и, во-вторых, что даже если сотрудничество с Россией будет определяться такой ценой, рассчитывать на него не приходится. На первый взгляд может показаться, что штутгартская речь не выходит за рамки Потсдамского соглашения. Но в ней проводится настойчивая мысль о том, что Потсдамское соглашение должно рассматриваться как единое целое, и в двух жизненно важных пунктах (уровень жизни в Германии и репарации из текущего производства) там в некотором смысле устранялась двусмысленность потсдамской формулировки, что русские не были готовы принять. В речи также ясно дано понять, что американцы из Европы не уйдут; до тех пор, пока длится оккупация, американские войска будут принимать в ней участие. Экономические потребности покоренной Германии, расходы для бюджета Соединенных Штатов и образ победившего коммунизма оказались слишком большими для теорий, вдохновленных враждебностью войны. Британцы, которые так долго несли на себе основную тяжесть противодействия русским требованиям в интересах жизнеспособной Германии, отныне сочли, что у них из рук вырвали инициативу.

Не то чтобы британцы были с этим не согласны. Напротив, 22 октября Бевин заявил, что правительство «почти полностью согласно с тем, что сказал г-н Бирнс», и, в частности, выразил удовлетворение тем, что «суть американской политики не в том, чтобы отказывать немцам в возможности улучшить их положение». Он повторил важность германской промышленности для Европы, важность выполнения Потсдамского соглашения в целом и продолжил:

«Мы… крайне заинтересованы в том, чтобы Германия не превратилась в постоянную зону экономического бедствия в центре Европы и чтобы немцы имели подобающий и разумный уровень жизни. Если позволить этой бедствующей зоне развиваться, это может привести лишь к снижению уровня жизни во всей Европе, в том числе у нас и, более того, во всем мире. Установление такого баланса [между благосостоянием и безопасностью] – весьма трудная задача».

После слияния британской и американской зон были предприняты основные шаги по восстановлению западногерманской экономики. Видимой целью слияния было объединение ресурсов двух зон, чтобы каждая из них могла способствовать удовлетворению потребностей другой.

Парадоксально, но на самом деле это имело второстепенное значение, поскольку необходимые ресурсы на том этапе вообще нельзя было отыскать внутри Германии. Зона Соединенных Штатов, конечно, производила больше продовольствия, чем британская, но у нее все равно было слишком мало продукции для удовлетворения собственных нужд, не говоря уже об излишках для покрытия дефицита британской зоны. К тому же объединение зон само по себе не дало бы больше угля. Чего в самом деле удалось добиться заключением Соглашений о слиянии, так это тем, что были предоставлены механизмы для закупки и финансирования необходимого импорта продуктов питания и материалов. Опыт показал, что, хотя их нехватка наиболее остро проявлялась в британской зоне, сами британские власти не могли ни получить достаточное количество поставок, ни оплатить их. Причина проста: почти все поставки должны были осуществляться из-за пределов Европы, в основном из Америки; сама Великобритания испытывала острую нехватку как товаров, так и долларов. Западную Германию нельзя было «запустить» без американской помощи, а Америка не была готова оказывать помощь региону, за который сама не несет никакой ответственности. И в то время как перспективы сделать жизнеспособной отдельную зону были настолько малы, что инвестиции в нее были рискованными, Бизония представляла собой единицу, из которой, как показал опыт, можно было сделать нечто стоящее. Визит группы во главе с экс-президентом Гувером в конце лета 1946 года во многом доказал властям Америки, насколько важно продолжать поставки продовольствия в Германию.

Слияние двух зон не положило конец бремени, лежащему на плечах британских и американских налогоплательщиков. В течение нескольких лет им придется вкладывать туда деньги, и маловероятно, что когда-нибудь они получат их обратно[64]. Явление, когда победители платят за побежденных, было явлением, которое заставило бы многих примкнуть к Далтону в своем негодовании и которое резко контрастировало с поведением России. Это можно было оправдать лишь убеждением, что любые менее значительные расходы придется нести дольше, что все равно оставит Германию «постоянно бедствующим регионом в центре Европы». Как бы там ни было, слияние произошло слишком поздно, чтобы спасти Германию от зимних бедствий 1946/47 года. Но когда наступил этот мрачный период, как ни трудно было в это поверить, основные шаги к восстановлению (за исключением валютной реформы) были сделаны; не требовалось ничего другого, кроме времени и энергии для их осуществления. В те дни немцы привыкли говорить, что «полная капитуляция подразумевает полную ответственность». Если так, то американцы и британцы могут с полным основанием утверждать, что от этой ответственности они не уклонились.

Отношения России с Бизонией

В Париже в июле 1946 года Бирнс спросил у Молотова, чего на самом деле хочет Россия от Германии, и получил ответ: 10 млрд долларов в виде репараций и долю в контроле четырех держав над Руром.

Если такой запрос выглядел непомерным, то речь в Штутгарте должна была показаться России угрозой помешать ей занять выигрышную позицию, и клеветническая кампания, которую она вызвала в советской прессе и, соответственно, в русской зоне, оказалась настолько энергичной, что Клей выразил протест в Координационном комитете. В любом случае есть много свидетельств того, что в начале лета 1946 года русские пересмотрели свою репарационную политику и сочли ее неудовлетворительной. Демонтировать завод без потерь оборудования было непросто; восстановить и эффективно эксплуатировать его с имеющейся в России рабочей силой было еще труднее. Общий подход иллюстрирует история о том, как один русский майор спросил у немецкого инженера, сколько людей и времени потребуется для демонтажа определенной установки. Когда ему ответили, что для 200 рабочих потребуется четыре дня, он ответил: «Я дам вам две тысячи рабочих, и тогда все будет сделано за два дня». Чтобы восполнить нехватку квалифицированных кадров, многих немецких пленных держали в России вместо того, чтобы отправить их домой, а ряд немецких технических экспертов «убедили» оставить свои дома и семьи в советской оккупационной зоне для работы в России (несмотря на отсутствие в Потсдамском соглашении упоминания о репарациях в форме трудовых ресурсов). Но эти «уговоры» привлекли внимание и вызвали неудобные вопросы со стороны генерала Робертсона в Координационном комитете в ноябре 1946 года, в результате чего от такой практики отказались, по крайней мере, на какое-то время. Перспективам эксплуатации советской зоны стало уделяться все большее внимание.

Такие перемены могут быть связаны с растущим влиянием Жданова и его сторонников, которым хотелось использовать Восточную Германию в качестве базы для продвижения коммунизма на запад. Еще в декабре 1945 года ряд заводов в зоне вместо демонтажа были переданы в собственность СССР, и две трети или даже три четверти их продукции переправлялось в Россию. Есть сведения, что в течение 1946 года для поддержания работы этих предприятий из СССР в зону ввозились хлопок, шерсть, лен и кожа. Через две недели после штутгартской речи Бирнса было подписано соглашение, согласно которому зерно и бытовой уголь из русской оккупационной зоны должны были отправляться в Западную Германию в обмен на железо и сталь; аналогичное соглашение на сумму 105 млн рейхсмарок было заключено с Бизонией в начале 1947 года.

В июле во время совещания в Париже Молотов выразил готовность рассмотреть возможность производства стали в объеме 10 млн тонн в год и признал, что промышленность Германии мирного времени должна получить возможность развиваться в более широких масштабах (чем это допускалось планом «Уровень промышленности») при условии, что этакое промышленное развитие действительно необходимо для удовлетворения мирных потребностей немецкого народа. В октябре 1946 года Сталин заявил американскому журналисту, что, по его мнению, допустимый уровень развития промышленности в Германии должен быть повышен, а Соколовский на Контрольном совете сказал, что рассмотрит возможность выпуска стали в объеме 11 млн тонн (возможно, отчасти это были пропагандистские попытки побороться с западными союзниками за одобрение их политики в Германии, но, похоже, за ними стояли и экономические мотивы). Но эти события сделали вопрос о репарациях от текущего производства более важным для русских, чем когда-либо. Их также все больше интересовали перспективы участия в производстве в Рурском бассейне путем его интернационализации.

Вообще, эта идея имела долгую историю. Во время войны ее обсуждали либеральные мыслители в Великобритании и Америке. В Тегеране Рузвельт предложил передать Рур под управление ООН, и это было включено как в план Моргентау, так и в контрплан Стимсона. Сталин сделал подобное предложение в Москве в октябре 1944 года Черчиллю, который сказал, что «не возражает против таких соображений»; еще раз благосклонность к этой идее он проявил в Ялте. Французы же все время решительно настаивали на этом. Сталин предложил эту идею и в Потсдаме, но к тому времени американцы передумали, и она была отклонена как часть компромисса по репарациям. Бевина в то время эта идея привлекала, так как он не «верил в то, чтобы такой воинственной расе, как Германия, можно дать не контролируемой никем другим еще один арсенал такого характера». 21 февраля 1946 года он заявил, что все еще готов обсуждать вопрос; в глубине души ему хотелось поставить эту территорию под международный контроль и использовать ее производство на общее благо Европы. Но постепенно начинали заявлять о себе практические трудности. Каким бы ни было правительство, население Рура явно должно было оставаться немецким. Если бы правительство было сформировано на международной основе, могли бы возникнуть постоянные трения с населением, которому фактически отказали в праве управления.

Однако, если предположить, что правительство будет немецким, как можно будет помешать ему воссоединиться с остальной Германией, если оно этого захочет, а ведь оно вполне может захотеть? Оставалась лишь идея создания международного органа по управлению промышленностью Рура в стране, управляемой немцами как часть Германии, – концепция, чреватая трудностями, особенно если такой орган будет работать на принципах Контрольного совета[65]. 22 октября 1946 года Бевин заявил, что британское правительство не может принять французское предложение о создании независимых государственных образований в Рейнской области и Руре, хотя он считал, что можно было бы договориться о том, чтобы оставить союзные войска в этих районах даже после того, как оккупация с остальной части Германии будет снята. В любом случае русским становилось все более очевидным, что, независимо от того, какое будет принято соглашение, их шансы на участие в нем невелики.

Несомненно, они решили, что их намеренно вводят в заблуждение. Поэтому, когда в Москве в марте 1947 года собрались министры иностранных дел, чтобы обсудить ситуацию в Германии, Молотов повторил свои претензии на репарации в размере $10 млрд и добавил к ним требование об отмене соглашений о слиянии двух зон. Взамен он лишь пообещал пересмотреть вопрос о создании центральной администрации. Предположительно, он считал, что британцы и американцы вряд ли дадут России то, чего она действительно добивалась, и он ничего не потеряет, если сразу назначит высокую цену. Американцы, возможно, были готовы рассмотреть возможность получения определенной суммы репараций из текущего производства в обмен на согласие на более высокий уровень промышленности; они не были готовы обменять ее на экономическое единство, уже предусмотренное Потсдамским соглашением[66]. Русские же в любом случае получали репарации с текущего производства своей оккупационной зоны и, похоже, никогда не обращали особого внимания на план «Уровень промышленности», самостоятельно решая, какие заводы демонтировать и вывезти, а какие оставить. Они, должно быть, считали, что на любые дополнительные материалы, которые они получат от возобновления поставок репараций с Запада, будут введены ограничения, которые, вероятно, окажут существенное влияние на их действия в их собственной зоне. Западные союзники, со своей стороны, были вынуждены пойти на создание Западной Германии как отдельного государственного образования и могли позволить себе отказаться от проекта только в обмен на гораздо более конкретные гарантии сотрудничества, чем готовы были предложить русские. Таким образом, Московская конференция зашла в тупик, и, когда осенью следующего года дискуссия возобновилась в Лондоне, оказалось, что никаких изменений в позициях сторон не произошло.

К тому времени русские также сделали роковой шаг, отказавшись сотрудничать в рамках плана Маршалла.

Заседания Контрольного совета продолжались до марта 1948 года. Время от времени его участникам удавалось согласовывать отдельные меры, особенно если они носили негативный антинацистский характер. Последней важной работой Совета была подготовка доклада для Московской конференции, но и это стало в основном изложением разногласий сторон. Не было никакого прогресса в согласовании принципов, а среди конкретных проектов оказалось невозможным согласовать общий план валютной реформы. Здесь главным камнем преткновения стал, казалось бы, простой вопрос о контроле над выпуском новой валюты; имея опыт с печатанием марок военного правительства, американцы не были готовы передать матрицы под контроль русских, которые, в свою очередь, не были готовы позволить независимому органу бесконтрольно действовать в своей зоне. Препятствием стало не только отсутствие доверия между союзниками, но и весь вопрос о центральных учреждениях для Германии, поскольку почти обязательной прелюдией к реформе являлся некий эмиссионный центральный банк, а такой банк вряд ли мог функционировать до тех пор, пока Германия оставалась разделенной на две или более независимые части, проводящие разный экономический курс. И если русские рассматривали денежную реформу как механизм социального переустройства, то западные союзники считали ее одним из способов восстановления довоенной стабильности. По мере улучшения условий на Западе эта неудача Совета становилась все более серьезной. Ибо, с одной стороны, для дальнейшего улучшения ситуации валютная реформа становилась все более необходимой; с другой стороны, было ясно, что самостоятельные действия лишь расширят разрыв между двумя половинами Германии. Отказ от движения в одном направлении делал все более неизбежным движение в другом.

«Грандиозное замораживание»

Во время войны нацистское правительство значительно увеличило государственный долг и денежное обращение, но, жестко ограничив цены и заработную плату, сдержало инфляцию, которую такое увеличение, естественно, породило бы (при отсутствии соответствующего роста производства). В результате деньги сохранили свою номинальную стоимость, но потеряли привычное назначение. Из своих стран оккупационные власти приехали с убеждением, что ценовая инфляция – это зло, которого следует избегать любой ценой. Соответственно, они добросовестно поддерживали нацистскую политику стабилизации цен, хотя полномочия, которыми они располагали для ее проведения, были по разным причинам урезаны.

Однако они отказались от сложных механизмов объединения и субсидирования, которые во всех странах, включая Великобританию, являлись необходимым атрибутом стабилизации. Тираж банкнот был еще больше увеличен, особенно русскими, за счет печатания оккупационных марок. В мае 1946 года Контрольный совет принял решение о значительном повышении налогов, чтобы спустить часть излишков валюты, но, хотя это и привело к новому дефициту, оно не отменило уже созданного. В условиях 1945–1946 годов эффективность и производительность труда в промышленности резко снизились, поэтому затраты на единицу продукции возросли. При этом отпускные цены подвергались таким же ограничениям, как и прочие. В результате, если бы контроль над ценами был эффективным, фирмам грозило банкротство. Вместо этого возникла система двойных цен, с официальной ценой и ценой на черном рынке, или, чаще всего, значительная часть продукции удерживалась от продажи и продавалась по бартеру либо хранилась до тех пор, пока не могла принести разумную прибыль. По оценкам одного весьма грамотного немца, 30 % промышленного производства, кроме тяжелой промышленности, в настоящее время не указывается в декларациях, представляемых Контрольной комиссии.

Дело в том, что с самых первых дней нацистского режима власти Германии (а потом и оккупационные державы) пытались создать систему, в которой движение экономических ресурсов зависит в первую очередь от бюрократического порядка, а не от финансовой привлекательности. Им это удалось в той мере, в какой деньги сделались бесполезными. Но никто не предвидел, что бюрократические приказы также потеряют свою силу. Когда это произошло, вся экономическая жизнь оказалась под угрозой срыва, поскольку современное индустриальное общество не может функционировать на основе бартера. Постепенно всем стало ясно, что деньги нужно как-то заставить вновь служить своей основной цели – но само осознание неизбежности денежной реформы, конечно, делало всех менее склонными к хранению наличности.

Одним из прямых последствий стало то, что после сбора урожая 1946 года уже было невозможно добиться от фермеров надлежащих поставок. Если они передавали свою продукцию властям, то получали взамен лишь ничего не стоящую валюту. Лучше было держать все на фермах, обменивать на «имущество» горожан, скармливать скоту (и, таким образом, обходить правила забоя скота, которые вызывали горькое недовольство) или хранить до тех пор, пока деньги не обретут какую-то ценность. В таких условиях инспекции и другие проверки могли лишь установить пределы уклонений, но не предотвратить их. К концу марта 1947 года в зоне США было поставлено лишь 89 % от положенного количества пшеницы и ржи, всего 72 % ячменя и 52 % овса. В октябре 1946 года в зоне Великобритании было зарегистрировано более 450 случаев забоя скота для черного рынка и более 400 случаев незаконной перегонки картофеля и сахарной свеклы.

В Гамбурге черный рынок приобрел почти такое же значение, как и легальный бизнес. Пайковые карточки и талоны получали в продовольственных отделах путем подкупа или кражи и продавали тому, кто больше заплатит.

Это происходило на фоне трудностей с импортом. Несмотря на договоренности, достигнутые в Вашингтоне в мае 1946 года, поставки продовольствия в Германию оставались неудовлетворительными в течение всего лета. К проблеме получения необходимого количества продовольствия в условиях мирового дефицита добавились задержки, вызванные забастовкой американских морских перевозчиков. Согласованные в мае партии товаров и оборудования должны были прибыть к сентябрю, но два месяца спустя они все еще не были доставлены. В таких обстоятельствах восстановление 14 октября уровня рациона для обычного потребителя до 1550 калорий было смелым, хотя и благонамеренным шагом, и неудивительно, что с самого начала возникли большие трудности с его соблюдением. В Северном Рейне-Вестфалии количество хлеба, официально доступного в конце октября, составляло всего 8500 граммов вместо 10 000, крупы вовсе не было, и, как утверждалось, в Дюссельдорфе наблюдался 50-процентный дефицит даже от этого уровня, в Эссене и Мюльхайме – лишь немного меньше, а в Вуппертале, согласно отчетам, в течение десяти дней хлеба не было вообще.

Еще одной крупной проблемой был уголь, которого добывалось слишком мало, причем слишком много при этом шло на экспорт. Рабочей силы в Руре не хватало, средний возраст шахтеров составлял сорок три года; из необученных рабочих, направляемых в шахты, 50–60 % уходили оттуда. Хотя шахтеры получали дополнительные персональные пайки, они ничего не получали для своих семей, а необходимость брать отгулы, чтобы «добыть» больше продовольствия, во многом объясняла весьма высокий (30 %) уровень прогулов. Более того, их зарплата была слишком низкой, если учесть, что им приходилось тратить деньги на черном рынке, покупая такие продукты, как картофель, хлеб и мука, по ценам в пять-десять раз выше контролируемых. Объем производства в сентябре 1946 года остался на уровне декабря 1945 года, а запасы в 5 млн тонн были израсходованы. Образовался замкнутый круг: нехватка угля не позволяла сталелитейной промышленности производить достаточно продукции, чтобы шахты получали все необходимое для проведения ремонтных работ. И если осенью 1946 года объем производства составлял около 5 млн тонн в месяц при базовых минимальных потребностях западных зон в 4,2 млн тонн, то экспорт составлял от 1,13 до 1,74 млн тонн.

Было нелегко убедить другие страны Западной Европы, которые испытывали нехватку угля и не имели ни малейших причин любить Германию, что им выгодно оставить больше угля в Германии с перспективой получить взамен товары, произведенные на немецких заводах. Не в долгосрочных интересах Германии было и полностью прекратить поставки постоянным клиентам. До сентября 1946 года распределение угля, включая экспорт, осуществлялось Контрольным советом, но в том же месяце русские объявили, что будут предоставлять только то, что их командующий зоной сочтет избыточным для собственных нужд, после чего британцы окончательно прекратили свои поставки. На практике, однако, продукция британской зоны продолжала распределяться по согласованию с американцами и французами. В октябре было решено, что в течение этого месяца экспорт должен быть сокращен на 100 000 тонн, а затем доведен до 550 000 тонн в месяц в период с декабря по март. В апреле 1947 года было достигнуто соглашение о скользящей шкале, согласно которой западным зонам будет обеспечен разумный минимум, но экспорт будет автоматически увеличиваться по мере роста производства.

В октябре 1946 года Контрольный совет согласился с тем, что зарплата шахтеров может быть повышена на 20 %, а в следующем месяце британцы создали специальный Комитет по добыче угля с представителями всех заинтересованных отделов, чтобы выполнить решение об использовании всех доступных средств повышения добычи и применении всех возможных видов стимулирования. Предметы дефицита, в частности жилье, продовольствие и потребительские товары, резервировались для районов добычи и выставлялись на продажу по контролируемым ценам, чтобы шахтерам было что купить на свою зарплату. Вообще, горное дело, по сути, становилось самой привилегированной профессией в зоне. Это принесло свои плоды: в начале декабря впервые после войны был достигнут уровень добычи в 200 000 тонн в день, а к январю 1947 года эта цифра составила 208 000.

Трудности с поставками продовольствия и угля означали, однако, что Западная Германия вступала в зиму 1946/47 года без накопленных и распределенных запасов каких-либо товаров.

Как только поступало продовольствие, его нужно было выдавать; если оно не поступало, установленные нормы не могли быть выполнены. То же самое касалось и угля. В стране, где значительная часть перевозок всегда осуществляется по воде, это было чревато проблемами. Железные дороги уже и так работали на пределе, с учетом имеющихся паровозов и подвижного состава; применение автомобильного транспорта было также ограничено из-за нехватки шин и запасных частей. Когда водные пути замерзали, перенаправить перевозимые по ним грузы по другим транспортным каналам не было никакой возможности. Таким образом, из-за отсутствия топлива задерживались поставки продовольствия, выдача пайков срывалась, газовые и электрические установки оставались без угля, железные дороги и автомобильный грузовой транспорт бездействовали. Германия была явно не в том состоянии, чтобы выдержать суровую зиму. Да и психологическая готовность была также не намного лучше. После Дня Победы много говорили о приближающейся «Битве за зиму». Люди готовились к лишениям, но в итоге аномально мягкая зима 1945/46 года прошла без лишних проблем и жалоб. Но было бы слишком просто предположить, что после этого все станет легче, а на самом деле вторая послевоенная зима оказалась во всех отношениях тяжелее первой.

Нельзя сказать, чтобы британским властям в Лондоне или в Германии целиком сопутствовала удача в том подходе, который они приняли в сложившихся обстоятельствах. В принципе, их политика была совершенно разумной. Возможно, они могли бы оказать большее давление на американцев, чтобы ускорить отправки продовольствия, а также на других союзников – чтобы уменьшить их спрос на немецкий уголь. Они могли бы быстрее сделать производство угля приоритетной целью. Но ни одна из этих задач не выглядела простой. Опять же, британцы неоднократно отмечали, что не удовлетворены ситуацией в Германии. С другой стороны, их реакция слишком часто принимала форму заверений в том, что делается и будет делаться все возможное для ее наилучшего разрешения. Некоторые заявления о нормировании невольно выглядели оптимистичными; одна из трудностей заключалась в том, что часто брали за основу лишь цифры на бумаге, которые не соответствовали фактам на самом низком – и самом важном – уровне. Однако ответственные лица, похоже, решили, что, поскольку к тому времени они мало что могли сделать для улучшения ситуации, лучшим вариантом было попытаться повысить уверенность. К сожалению, результат часто напоминал самоуспокоенность.

Зима 1946/47 года оказалась суровой и в Великобритании, но в Германии холода начались в середине декабря и продолжались вплоть до конца марта. Что касается продовольствия, то последствия были преодолены лишь после сбора урожая 1947 года. Только в мае в Вуппертале говорили о том, что распределяемое количество продовольствия обеспечивало лишь 650 калорий на человека в день, а о том, чтобы гарантировать более 850 калорий, не могло быть и речи.

Средняя норма распределения в американской зоне составляла тогда 1040 калорий. В то же время генерал Клей объявил, что поставки из Америки отстают от графика на 130 000 тонн, а производство продовольствия в Германии на 200 000 тонн меньше расчетных значений. Моральное состояние населения еще более ухудшилось. Воровство в эшелонах с углем приняло такой размах, что поддерживать снабжение коммунальных служб стало труднее, чем когда-либо. Торговля продовольственными карточками и подпольный сбыт носили почти повсеместный характер. Положение гражданского населения Германии без достаточного количества продовольствия и местного топлива (пришлось отменить предложенные ассигнования) было тяжелым. К счастью, дефицит не стал настолько продолжительным, чтобы привести к каким-то длительным последствиям (за исключением, возможно, домохозяек и одиноких людей), но чувство горечи вызвал у многих. Престиж оккупационных держав и демократии упал до низкого уровня, что тем более прискорбно, учитывая жертвы, принесенные британской и американской общественностью, дабы не допустить ухудшения ситуации. За исключением валютной реформы (для которой время еще не пришло), основные средства для поправки положения были уже задействованы; жаль только, что их нельзя было применить раньше. База германской экономики оказалась прочной, а количество уцелевшего промышленного оборудования – достаточным для мирного времени, хотя события зимы несколько затушевали этот факт и создали преувеличенное впечатление слабости Германии. Однако с каждым днем становилось все яснее, что восстановление страны должно быть передано в руки самой Германии. Хотя союзники тоже внесли немалый вклад, существовали определенные пределы того, чего можно добиться под их контролем. Никакой другой стимул не мог заменить для немцев ощущение того, что их судьба находится в их собственных руках. Лишить их такого чувства ради безопасности было роскошью, которую британцы не могли, а американцы больше не хотели себе позволить.

Глава 10. Контроль имущества

То, как распределяется имущество, является ключевым фактором, определяющим характер любого общества, а в Германии было немного сфер, где политика союзников имела большее потенциальное значение. Широко распространено мнение, что немецкий милитаризм и нацизм во многом обязаны влиянию на немецкие дела юнкеров из Пруссии и промышленников Рура и Рейнской области. Можно было ожидать, что процесс искоренения этих двух дурных качеств будет сосредоточен на лишении этих двух групп материальной основы для такого влияния. Однако эта тема в Потсдамском протоколе была затронута лишь в абзаце (параграф 12 Экономических принципов), призывающем к децентрализации германской экономики для устранения «нынешней чрезмерной концентрации экономической власти».

Объяснение этого кажущегося несоответствия, конечно, заключается в том, что большая часть Потсдамского соглашения базировалась на американском проекте и что американцы являлись оккупационной державой, наименее заинтересованной (за возможным исключением французов) в таком аспекте темы, предпочитая вместо этого разрушать картели и стимулировать конкуренцию. У русских на этот счет, конечно же, имелись четкие идеи, которые они не потрудились скоординировать со своими западными союзниками; у британцев, при социалистском правительстве, тоже были идеи, но они не знали, насколько их можно реализовать. В этой области история оккупации – это история того, как русские воплотили свои идеи в жизнь и тем самым, к лучшему или худшему, привели к постоянному изменению характера германского общества к востоку от Эльбы. С другой стороны, англичане поначалу довольствовались несколькими принципиальными мерами и не осуществляли никакой постоянной передачи собственности. Следовательно, по мере того, как практические трудности, связанные с такой политикой, становились все более очевидными, поддержка Германии ослабевала, а влияние Америки возрастало, предпринятые шаги могли быть отменены без появления новых владельцев, которых можно было бы лишить имущества. Такие действия, которые были предприняты на Западе, почти полностью обязаны своим вдохновением Америке.

Земля

Общий характер земельной реформы в русской зоне уже был описан. В результате большая часть сельскохозяйственных земель была разделена на участки от двенадцати до пятидесяти акров. Результатом стало создание нового класса крестьян-фермеров, того, который, как правило, не отличается революционными взглядами. Почти одна треть высвободившейся земли, по-видимому, была передана коммунальным органам в качестве общественной собственности, партийным или исследовательским учреждениям, но следует помнить, что определенное количество той же земли принадлежало им и ранее; понятие общинной собственности в Германии было отнюдь не новым. Однако новоявленным владельцам не оставили возможности обрабатывать землю по собственному усмотрению; была создана сложная организация планирования производства, и каждому владельцу были определены квоты, которые тот должен был выполнить. Орудия труда массово присваивались фермерскими кооперативами и распределялись по мере необходимости; очевидно, это был способ наказания непокорных. Однако в период, охватываемый данным изданием, никаких дальнейших важных шагов обобществления земли предпринято не было.

Оценить влияние таких перемен на объем производства сложно, поскольку действовали и другие неблагоприятные факторы, такие как недостаток удобрений, нехватка техники и рабочей силы, истощение почвы в результате перепроизводства во время войны.

Но эти факторы достаточно равномерно распределились по всей территории Германии, в то время как расхождение в падении производства между Востоком и Западом было заметным. В сельскохозяйственной экономике принято считать, что небольшие хозяйства менее эффективны, чем крупные, в то время как перераспределение земли в таких масштабах, как это произошло, должно было привести к снижению производства в течение первого года или около того. На этом отчасти сосредоточилась критика такой меры – как в Германии, так и на Западе. Действительно, вряд ли это был самый удачный момент для преднамеренного сокращения производства продовольствия. Но русские, которые верили в собственные приоритеты, поставили то, что считали социальной выгодой, выше соображений материального благополучия. Если в течение следующих двух лет пайки в русской зоне, как говорят, оставались выше, чем на Западе, то излишки, которые эта зона получала бы в таком случае для отправки на Запад, отсутствовали.

В западных зонах необходимость в земельной реформе представлялась гораздо менее актуальной, поскольку крупные поместья были немногочисленны. Тем не менее все три оккупационные державы заявили о поддержке этого принципа, хотя и пообещали компенсацию выселяемым владельцам. В британской зоне крупные фермы управлялись как единое целое и не могли быть разделены, не вызвав тем самым немедленный спад производства. Обсуждение продолжалось до сентября 1947 года, когда был опубликован проект постановления, предусматривающий сдачу всех хозяйств площадью более 375 акров (против 250 акров в Восточной Германии). Реализация этой меры была оставлена на усмотрение самих немцев, и дело шло медленно. Аналогичным образом, в зоне Соединенных Штатов законы о землях для поселений и земельной реформе были приняты различными земельными правительствами только под сильным давлением Америки. Налоги предстояло повысить на все хозяйства площадью свыше 250 акров по скользящей шкале, что привело бы к сокращению на 50 % владений в 750 акров. Но от регистрации земли, которая была необходимым предварительным условием такой схемы, в той же Баварии уклонялись вплоть до 1947 года, и, хотя Конституция Баварии предусматривала экспроприацию сельскохозяйственных и лесных земель «для неотложных целей общего благосостояния», требования американцев не привели ни к каким подобным случаям. Ситуация в Баден-Вюртемберге была аналогичной. Конституция Большого Гессена разрешала экспроприацию крупных земельных владений, которые исторически были «центрами политических злоупотреблений и милитаристской власти», но этим пунктом воспользовались немногие.

То же самое, по-видимому, происходило и во французской зоне; когда в 1948 году была принята Конституция Рейн-Пфальца, в ней значился пункт, предусматривающий проведение земельной реформы, но требующий экспертного одобрения Сельскохозяйственной палаты в качестве предварительного условия для экспроприации крупных поместий. Конституция Бадена практически игнорировала вопрос. Никто не мог сказать, что при решении этой проблемы оккупационные державы препятствовали желаниям Германии. Если бы не давление союзников, немецкие власти вообще ничего бы не сделали, и мало что указывало на то, что жаждущие земли крестьяне тщетно навязывают свои требования соотечественникам. Основной стимул с немецкой стороны исходил от беженцев и социалистов.

Промышленная собственность

Собственность крупных промышленных монополий в Западной Германии была конфискована в соответствии с законом SHAEF № 52. Осенью 1945 года Контрольный совет конфисковал всю собственность I. G. Farben, огромного немецкого химического и красильного концерна, который имел 169 заводов в Западной Германии. 16 ноября аналогичным образом была конфискована фирма Круппов со всеми ее дочерними предприятиями, а 22 декабря было объявлено, что все владельцы копей в британской зоне лишаются собственности без компенсации в пользу британских оккупационных властей, «действующих как доверенные лица немецкого народа». «Эти предприятия никогда не будут возвращены их прежним владельцам». Что касается сталелитейной промышленности, то здесь все происходило более медленно, но по схожей схеме; 20 августа 1946 года был издан указ о передаче прав собственности военному губернатору, как доверенному лицу. Целями такого шага были названы сокращение мощностей для мирных нужд, деконцентрация экономической власти и подготовка реорганизации промышленности. В своей речи от 22 октября 1946 года, упомянутой ранее, Бевин заявил:

«[Рурская промышленность] ранее находилась в руках магнатов, которые были тесно связаны с германской военной машиной, финансировали Гитлера и в двух войнах являлись неотъемлемой частью агрессивной политики Германии. Мы не хотим, чтобы эти господа или им подобные вернулись на позиции, которыми они злоупотребляли со столь трагическими результатами. Наше намерение состоит в том, чтобы в будущем эти отрасли принадлежали и контролировались обществом… Доводы в пользу общественной собственности на эти тяжелые отрасли промышленности никогда не звучали с такой силой, как сегодня».

Однако в условиях того времени все эти шаги были скорее академическими. В Германии 1945–1947 годов важна была не столько собственность, сколько контроль, и, конечно же, контроль над этими ключевыми отраслями промышленности, а также над сырьем, от которого они зависели, находился в руках союзников. Активы I. G. Farben в зоне США были захвачены американцами в июле 1945 года. Британцы не стали дожидаться официального объявления 22 декабря 1945 года и создали Северогерманский угольный контроль в Эссене; он работал с момента первой оккупации этой территории в апреле предыдущего года. О распределении прибыли в то время, когда само функционирование индустриального концерна уже являлось достижением, не могло быть и речи. Многие из прежних владельцев находились в тюрьме в ожидании суда по обвинению в военных преступлениях. Это могло создать в кругах союзников впечатление, что перемен произошло больше, чем на самом деле. Если бы можно было сразу создать германские управления по углю и стали и наделить их реальной властью, тем самым были бы созданы органы, которые могли затруднить последующий переход предприятий к прежним владельцам. Но было принято мнение подчинить такие управления представительному выборному органу, а важность этих отраслей для Западной Германии такова, что этот орган должен был представлять не только одну землю. Однако на данном этапе в Германии не существовало таких органов выше уровня земель – более того, в британской оккупационной зоне выборы в земельные законодательные органы не проводились до апреля 1947 года. В любом случае далеко не очевидно, что если бы решение было оставлено на усмотрение немцев, те высказались бы за национализацию. Даже профсоюзы не выступали систематически против картелей и трестов, а правление крупных промышленников по большей части носило наставнический характер и не было таким уж непопулярным. Не было никакой уверенности в том, что выступающие за национализацию социал-демократы смогут получить в целом большинство в Западной Германии. Национализация промышленности только в одной зоне едва ли была целесообразна и, конечно, не соответствовала настрою участников Потсдамской конференции проводить общую экономическую политику (американцы использовали этот аргумент, чтобы наложить вето на пункт Конституции Большого Гессена, в котором содержался призыв к национализации промышленности). И даже до того, как сталелитейная промышленность была объявлена государственной собственностью, британское признание принципа слияния дало американцам право прямого голоса в принятии решений о последующих действиях. Теперь американцы делали ставку на декартелизацию, а не на национализацию.

Таким образом, по поводу одной из самых фундаментальных проблем оккупации в Западной Германии наблюдалось столкновение стратегий.

Является ли причиной поддержки германской промышленностью националистической экспансии чрезмерный размер и концентрация власти, или же это следствие частной собственности? С одной стороны, можно утверждать, что силы, стоящие за шовинизм, будут оказывать свое влияние на министров национализированных отраслей в той же степени, что и на «рурских баронов», так что смена формы собственности не изменит последствий для внешней политики. С другой стороны, можно предположить, что размер способствует эффективности и что тенденция к формированию крупных концентраций власти является результатом давления базовых экономических сил, так что попытки предотвратить ее в стиле средневекового короля Кнуда неизбежно потерпят неудачу. Там, где есть стремление к картелизации и нет сильных запретов, ее предотвращение с помощью законодательства – дело непростое. И обе философии поднимают более фундаментальный вопрос: насколько можно навязать немцам одну из них против воли последних, если признать, что возвращение им ответственности является необходимым условием восстановления страны? Можно ли добиться чего-либо путем преобразования экономической организации, если не произойдет сопутствующих изменений в сознании людей, управляющих ею?

Что же касается концентрации власти в Руре, то здесь спорить не приходится. Vereinigte Stahlwerke, преемница империи Стиннеса, контролировала 47,2 % всех сталелитейных мощностей и владела почти 20 % шахт. Еще 11 % сталелитейных мощностей и 8 % шахт принадлежали Круппам, а соответствующие показатели группы Hoesch составляли 7,5 % и 4 %. В 1938 году шесть концернов производили 95 % всей стали в Руре; 55 % рурских шахт были напрямую связаны со сталелитейными компаниями. Таким образом, цены на уголь можно было удерживать на низком уровне за счет некоторого снижения заработной платы шахтеров, а последующие убытки компенсировать за счет прибыли, получаемой от дешевой в производстве стали.

У британских властей не было категорических возражений против всех идей децентрализации; более того, как добросовестные подписанты Потсдамского соглашения, они вряд ли могли быть против. Но если в первоначальных американских предложениях чрезмерная концентрация власти определялась как занятость более 3000 рабочих, владение более 20 % производственных мощностей в любой области или годовой оборот, превышающий 25 млн рейхсмарок, то британцы свой отсчет начинали с численности рабочих от 100 000 человек. Более того, американцы хотели сделать декартелизацию обязательной, если только не получено специальное исключение от военного губернатора, который, по мнению британцев, должен был решить, что любой случай prima facie на самом деле является чрезмерной концентрацией, прежде чем будут приняты контрмеры[67].

Британцы предпочитали разрешать организациям укрупнение, а затем более строго их контролировать; американцы – предоставить более мелким организациям фактическую свободу действий[68].

Американские предложения были представлены Контрольному совету, но – безрезультатно. Русские сочли их неадекватными и использовали британские колебания как доказательство того, что британцы поддерживают крупный бизнес. После принятия решения об объединении зон позиции британцев и американцев еще сильнее сблизились, и в феврале 1947 года были изданы почти идентичные законы. Генерал Клей согласился принять 10 000 рабочих в качестве предельной цифры, вызвав тем самым негодование своих более радикально настроенных советников, которые и без того возмущались некоторыми из его исключений. Британский закон, однако, не предусматривал обязательных мер в отношении фирм, превышающих установленный предел, в то время как закон США такие меры предусматривал[69]. Для металлургических, сталелитейных и угольных компаний применялся особый подход.

В начале 1947 года Контрольное управление в Лондоне подтвердило намерение правительства национализировать базовые отрасли промышленности, и на Московской конференции в марте 1947 года Бевин попытался заручиться согласием генерала Маршалла на такую политику. Государственный секретарь, однако, отказался дать свое согласие без консультации с Клеем, который вернулся в Германию и был возмущен этой попыткой решить столь щекотливый вопрос за его спиной. Поэтому вопрос был передан на рассмотрение генералам Клею и Робертсону, которые согласились не принимать никаких мер, дабы не нанести ущерб тому типу экономики, которую немецкий народ захочет создать в будущем, но оставить за ними выбор между свободным предпринимательством и социализмом, когда их судьба вновь окажется в их собственных руках. Хотя трудно спорить с либеральной подоплекой такого решения (за которое, кстати, выступала британская Консервативная партия), оно оказалось последним шагом в сторону национализации. Столь необходимую Германии внешнюю помощь, которая позволила бы ей контролировать экономическую политику, могли предоставить только Соединенные Штаты. Это было официально признано осенью 1947 года, когда после того, как Британия не смогла сохранить конвертируемость валюты, американцы взяли на себя обязательство предоставить все долларовые суммы, необходимые для реализации импортной программы Бизонии. Британскому правительству оставалось лишь принять формулу отсрочки и надеяться (как оказалось, тщетно), что выборы, когда они состоятся, приведут к тому, что социал-демократическое большинство будет настроено на национализацию.

В разгар войны некоторые люди с негодованием отмечали, что вопрос, имеющий столь важные последствия для мира во всем мире, может быть оставлен на усмотрение немецкого народа. Дело в том, что любую более радикальную политику – вопреки желанию американцев – пришлось бы навязывать немцам британским персоналом по контролю, который отнюдь не был убежден в ее мудрости. Вопрос, можно ли было в сложившихся обстоятельствах поддерживать ее демократическими методами, остается открытым. Так же как и вопрос о том, стала ли декартелизация, занявшая слишком много времени, чтобы описывать ее здесь, удовлетворительной или долговечной заменой.

Картина в советской оккупационной зоне, естественно, выглядела иначе, хотя национализация там начиналась медленно; первоочередной целью русских был запуск производств. Там, где местные коммунистические лидеры взяли под управление заводы, покинутые прежними владельцами или управляющими на заключительных этапах войны, их не трогали. Но только когда комиссии по денацификации начали объявлять конфискацию имущества нацистов и их пособников, земельным правительствам было приказано повсеместно брать заводы под свой контроль. К лету 1946 года они контролировали уже около 7000 предприятий, из которых 2000 находились в совместном владении с кооперативами и еще 2000 – с «демократически настроенными лицами». Наиболее интенсивно процесс шел в Саксонии и Саксонии-Анхальт, медленнее всего – в Тюрингии и Бранденбурге. Как и в сельском хозяйстве, все было организовано таким образом, чтобы выглядело как добровольное действие немцев; плебисцит, проведенный в Саксонии в июне 1946 года, показал, что за национализацию проголосовало 80 % населения. Но даже к концу 1946 года было национализировано всего 40 % чисто немецких фирм, хотя на них приходилось 60 % всего инвестированного капитала.

Однако фабрикам, которые остались в частных руках, не предоставили свободу действий. С самого начала вводились советские методы планирования производства, и каждому концерну были выделены квоты. Насколько эти планы выполнялись, сказать трудно, официальные заявления на эту тему вряд ли можно считать заслуживающими полного доверия. Если, как можно предположить, имело место значительное недовыполнение плана, то подобный опыт не был уникальным, хотя разного рода санкции, на которые русские не стеснялись ссылаться, вероятно, удерживали уклонение от выполнения плана на более низком уровне, чем на западе. Проблемы увязки планирования с потреблением не существовало, поскольку не было никакой возможности обеспечить соответствие предложения спросу; речь шла скорее о том, чтобы взять общий объем существующего производства, рассчитать возможный прирост и на основе полученного результата установить квоты на поставки сырья, распределение, розничные продажи и экспорт.

Дальнейший контроль осуществлялся через банки; все они являлись государственными учреждениями, общее руководство осуществляло Центральное финансовое управление.

В сфере промышленности, однако, существовал особый анклав. В декабре 1945 года советская военная администрация опубликовала два списка примерно на 200 предприятий, принадлежавших германскому государству, нацистской партии или прочим незаконным структурам, которые вместо демонтажа подлежали передаче в собственность СССР «для обеспечения занятости и изъятия части продукции для германской экономики». Управление этими заводами осуществлялось из центрального учреждения в Берлине; с ними были связаны специализированные дочерние предприятия для таких целей, как транспорт и банковское дело. В 1947 году был введен промежуточный уровень управления для контроля всех заводов, относящихся к одной отрасли. Все руководящие должности на этих предприятиях занимали русские, а германская зональная администрация не имела над ними никакой власти. Сырье, однако, по возможности бралось из германских источников, хотя в случае нехватки необходимых материалов они могли импортироваться из-за границы, даже из самой России. Примерно треть или четверть их продукции продавалась в Германии, но не из каких-то добрых чувств к немцам, а потому, что они производили жизненно важные продукты, без которых не могла обойтись русская зона. Схема получилась довольно изобретательной и едва не позволила русским, как говорится, и рыбку съесть, и на елку влезть, не говоря уж о добродетели, которую они взяли на себя, когда весной 1947 года некоторые из этих заводов были переданы обратно немцам.

Как видно, русские с самого начала имели гораздо более четкое, чем их западные союзники, представление о том, чего они хотят, и быстро придумали соответствующие меры. Но было бы опасно проводить сравнения на краткосрочной основе, как того требуют ограниченные хронологические рамки данного тома. Ведь при таком ограниченном взгляде может показаться, что русские лучше справились с задачей сломить власть промышленников, возобновить производство и получить репарации. Лишь в дальнейшем становится ясно, что все это было сделано ценой отчуждения рабочего населения и замедления производства до тех пор, пока не потребовалась безжалостная диктатура, чтобы удержать зону на плаву. Но радикальные изменения, внесенные в структуру собственности и организации, уже нельзя обратить вспять.

Контроль имущества

В заключение необходимо сказать несколько слов о политике, проводимой в западных зонах в отношении имущества государства, нацистской партии и ее филиалов, видных нацистов или сочувствующих им, а также других лиц, находящихся под арестом или отстраненных от общественной жизни.

Значительная часть этого имущества была конфискована и передана под опеку Контрольной комиссии; в юридических отделах Британского и Американского элементов были созданы отделы по контролю за имуществом. Поскольку было очевидно, что невозможно вывести из строя все это имущество (в основном состоящее из заводов и оборудования), разрешение на его использование и эксплуатацию предоставлялось либо персоналу союзников, либо немцам, не связанным с нацистами. За это обычно платилась арендная плата на блокированный счет; право собственности на имущество не переходило. Вначале считалось, что на определенном этапе в дальнейшем будет принято решение четырех держав о распоряжении всей такой собственностью, а до тех пор она должна быть заморожена. Поскольку шансы на достижение согласия четырех держав по данному вопросу уменьшались, вместо этого предположили, что, когда оккупационные силы начнут передачу власти обратно немцам, договоренности о собственности станут частью соглашения о передаче. В то же время будет решено, кто должен получить заблокированные средства. Тот факт, что большинство сотрудников отделов по контролю за имуществом являлись юристами, делал такую позицию вполне пригодной, но сама система в отсутствие какого-либо альтернативного решения союзных правительств, будь то коллективного или индивидуального, о том, как следует поступить с имуществом, была почти неотвратимой.

Проблема оказалась далеко не простой. С одной стороны, существовал вопрос о том, как выбрать новых подходящих владельцев. Кроме того, всегда существовала опасность того, что любая передача имущества, осуществленная под руководством союзников, будет аннулирована немецким правительством после окончания оккупации. Кроме того, оккупационные власти должны были справедливо поступать в отношениях между людьми, и это было необходимо, чтобы не дать им навсегда лишить людей их собственности, даже в обмен на компенсацию. Но, с другой стороны, часть этого имущества имела большое социальное значение. Если можно было выбрать подходящих немцев для временного пользования ею (а это необходимо было сделать), то трудно понять, почему бы им не дать возможность приобрести ее. Шансы на то, что будущее немецкое правительство отменит сделанное, все-таки были, и не стоило рисковать с учетом многих реформ, проведенных во время оккупации; если бы в качестве владельцев оказались другие немцы, то это, по крайней мере, затруднило бы отмену реформ. Чем дольше откладывалось любое перераспределение, тем больше возникало шансов на то, что бывшие владельцы получат свою собственность обратно. Однако эти бывшие владельцы были лишены возможности пользоваться ею, поскольку активно помогали «немецкому милитаризму и нацизму», искоренение которых было провозглашено как цель оккупации. Это являлось неотъемлемой частью вопроса о персональной денацификации, и британцы и американцы, потратившие много времени и усилий на то, чтобы не допустить попадания тех или иных людей на ключевые посты, уделили гораздо меньше внимания тому, чтобы туда попали «нужные» люди и как можно прочнее там закрепились.

В результате многие немцы, поддержавшие союзников, остались с неподтвержденным правом собственности на имущество, необходимое им для продолжения работы. Ибо, когда было заключено окончательное соглашение с германскими властями, было слишком много уступок и слишком мало времени, чтобы получить адекватные гарантии на все подобные случаи. Нежелание союзников вмешиваться в вопросы частной собственности вполне понятно, но следует усомниться в том, что основная цель оккупации может быть достигнута без определенного вмешательства; нацисты, в конце концов, безжалостно вмешивались в процесс приобретения такой собственности. И, как и во многих других аспектах оккупации, подходящий момент для вмешательства был в самом начале, когда ожидались радикальные меры, и было бы достаточно времени для того, чтобы новая собственность удерживалась союзными властями до тех пор, пока она не станет привычной.

Глава 11. Разоружение, реституция и репарации

В течение первых двух лет оккупации значительное число офицеров союзников в Германии занимались вопросами размещения и уничтожения военного имущества, оружия, боеприпасов и укреплений, расформирования всех подразделений вермахта и систематической ликвидации всех военных документов, включая поименные списки[70]. Такая работа, однако, поднимала мало вопросов в сфере политики и не требует подробного описания. Она выполнялась добросовестно и тщательно, во всяком случае, в западных зонах, хотя русские проявляли и, возможно, даже чувствовали на этот счет постоянную подозрительность. Немного масла в огонь их подозрениям подливала британская практика оставлять личный состав вермахта под контролем своих же офицеров – вплоть до освобождения и демобилизации. Роспуск 7 млн солдат, сдавшихся в плен западным армиям, занимал время, и пока это время шло, они не могли оставаться в состоянии полной дезорганизации. Оставить их в первоначальных формированиях и связываться с ними через их же офицеров – все это имело здравый административный смысл, но русским это виделось в ином свете, и они тут же воспользовались случаем, заявив, что такие формирования сохранены для последующего использования против них в качестве наемников. Это привело к ожесточенным спорам в Контрольном совете в начале ноября 1945 года, в результате чего британцы представили план расформирования оставшихся частей и их дробления в промежутке до расформирования. Немцев по-прежнему использовали в оккупационных войсках всех зон в качестве прислуги, водителей и на прочих подобных работах, и британцы сочли, что наиболее эффективным способом контроля над ними является организация их в рабочие группы, или сменные бригады (Dienstgruppen) под руководством бригадиров, без знаков отличия. Казалось бы, безобидная процедура, и, возможно, она даже способствовала общей безопасности, но русские по-прежнему вели себя крайне настороженно.

Еще одной причиной трений было ношение формы вермахта. Это было запрещено Контрольным советом осенью 1945 года, но одежды не хватало, а многим бывшим солдатам (особенно когда им некуда было возвращаться) больше нечего было надеть. В западных зонах никто не возражал против ношения формы при условии, что сняты все воинские знаки различия. У русских был другой подход. Они издали приказ о том, что такую форму носить нельзя, и дали понять, что приказ будет исполняться; это, возможно, было тяжело для бывших солдат, но заставило их как-то выкручиваться. В результате русские совершенно не понимали, почему западные союзники не поступили так же, а их гуманитарные мотивы неверно истолковали как скрытую симпатию к милитаризму. На совещании министров иностранных дел в Париже в апреле 1946 года Великобританию вновь обвинили в неспособности провести разоружение. Жалобу передали в Контрольный совет, который назначил комиссию для посещения всех четырех зон и составления отчета о ходе выполнения поставленных задач. Но американцы настаивали на том, чтобы данная комиссия тщательно проверила и деятельность по демонтажу военной промышленности, чего русские никак не могли допустить. Контрольный совет оказался не в состоянии разрешить тупиковую ситуацию, которую пришлось передать на рассмотрение правительствам зон, и в итоге комиссия так и не приступила к своим инспекторским поездкам.

К моменту назначения комиссии в британской зоне фактически оставалось всего 7000 бывших солдат, не немцев, отказавшихся возвращаться на родину, которых предстояло демобилизовать. Еще 106 000 работали в Dienstgruppen, а 3400 были интернированы. К июлю 1946 года было уничтожено примерно три четверти имевшегося вооружения и боеприпасов, включая все самолеты; большую часть оставшихся запасов пришлось затопить в море, и в итоге утилизация завершилась лишь в начале 1947 года. Была уничтожена примерно такая же доля всех крупных военных сооружений, а 120 аэродромов переданы под производство продовольствия. Что касается мелких сооружений, то здесь был достигнут куда меньший прогресс, поскольку некоторые из них были необходимы союзным войскам, а возможность переоборудования остальных для целей мирного времени являлась предметом индивидуального изучения; но план Контрольного совета предусматривал завершение их ликвидации вплоть до июня 1951 года. В зоне США дела продвигались примерно теми же темпами, в то время как, согласно имеющимся данным, русские сохраняли материалы, которые считали для себя полезными, и производили в своей зоне большое количество боеприпасов.

В течение всего этого периода некоторое количество военнопленных оставалось в плену за пределами Германии; большинство из них было захвачено в плен задолго до окончания войны. Учитывая недостаток продовольствия и жилья в Германии, достаточность рабочей силы, а также потребности других стран в рабочих, их скорейшая репатриация в приоритетном порядке не рассматривалась.

В Британии, например, без использования труда военнопленных сельскохозяйственное производство неизбежно упало бы, что уменьшило бы количество продовольствия, выделяемое для Германии. Также высказывались опасения, что поспешное возвращение убежденных нацистов, которые лично не пережили крах Германии, усилит врагов демократии внутри этой страны. В той мере, в какой такие опасения были оправданы, здесь напрашивался лишь один выход: удерживать пронацистов за пределами Германии не менее десяти лет. Однако британцы и американцы решили проводить отбор военнопленных в соответствии с их политическим прошлым и проводить определенную подготовку для многих, особенно «белых» (т. е. антинацистов), прежде чем отпустить их на свободу. Такая подготовка тесно перекликалась с работой, проводимой в Германии отделами просвещения, и была направлена главным образом на заполнение пробелов в общих знаниях, оставленных двенадцатью годами нацизма. Русские, со своей стороны, подвергали многих своих пленных совершенно иной индоктринации.

В августе 1946 года в ответ на давление в парламенте была запущена схема возвращения заключенных из Великобритании. Приоритет отдавался «белым», отдельным лицам – из сострадания и тем, кто обладал навыками, крайне необходимыми в Германии. В первый месяц было отправлено 3000 человек, после чего количество было увеличено до 15 000. В сентябре того же года подсчитали, что в Великобритании содержалось 394 000 военнопленных, имеющих право вернуться в Германию, и еще 500 000 – в других частях Содружества; военнопленные на Ближнем Востоке представляли собой особую проблему из-за нехватки транспорта для их возвращения на родину. Число военнопленных, находящихся в России, варьировалось от 890 000 (цифра, официально названная на Московской конференции в марте 1947 года) до 3 500 000 человек; если одна из цифр представлялась завышенной, то другая, несомненно, была слишком маленькой. Около 100 000 больных и калек были отправлены на родину летом 1946 года, а 120 000 «доверенных лиц» были освобождены в конце августа перед выборами в Восточной Германии. У французов содержалось около миллиона, многие из которых были получены от США в обмен на пленных других национальностей, которых должны были выпустить в течение предыдущих месяцев; их освобождение было завершено лишь в апреле 1948 года, и даже тогда 75 000 пожелали добровольно остаться. Последние немецкие военнопленные покинули зону Соединенных Штатов в июне 1947 года.

В Югославии, Бельгии, Голландии, Польше и Чехословакии на тот момент находилось 160 000 человек. Еще одним направлением деятельности Контрольной комиссии был поиск и возвращение первоначальным владельцам имущества, вывезенного из оккупированной Европы в период с 1940 по 1945 год. Каталог такого имущества напоминает инвентаризацию лавки старьевщика. В него входили 1113 церковных колоколов, 2000 барж, 1100 малых судов, 700 паровозов, 1670 лошадей, 2800 железнодорожных вагонов, 14 500 предметов одежды, 2600 радиоприемников, большое количество различного оборудования, счетные машинки Холлерита, мебель, переносные бензонасосы, цирковое оборудование, научная коллекция колониальных пород дерева из Венсенского музея, королевский поезд королевы Нидерландов, лаборатории, радий, троллейбусы, пожарные машины, ковры, пианино, самолетные винты, кавказские бараны-каракалы, сигары и тридцать шесть вагонов с произведениями искусства. Вообще, масштабы грабежей и мародерства со стороны нацистов попросту не укладываются в голове.

Самой важной и трудной частью демилитаризации, несомненно, был демонтаж заводов по производству вооружений или тех, которые могли быть использованы для военных целей и не требовались Германии в мирное время. Когда лидеры союзников в Потсдаме договорились, что весь процесс должен быть завершен в течение двух лет, они не могли предвидеть, насколько сложным окажется все это дело. Прежде чем приступить к демонтажу, необходимо было сделать пять шагов:

1. Установить уровень разрешенного производства для конкретной отрасли.

2. Экономическое управление должно решить, какие заводы в данной отрасли необходимы для достижения разрешенного уровня производства, а какие будут считаться избыточными.

3. Каждый избыточный завод должен оцениваться по принципам, подлежащим согласованию.

4. Названия имеющихся заводов должны быть переданы всем странам, имеющим право на репарации, с тем чтобы они могли высказать свои предложения.

5. Заводы должны быть распределены между различными претендентами.

В случае полного закрытия тех или иных отраслей первые два шага можно было, конечно, не выполнять, и таким образом осенью 1945 года был составлен перечень из семидесяти четырех заводов для предварительной поставки, хотя это произошло не без противодействия Великобритании.

С другой стороны, последние два шага пришлось в некоторой степени дублировать, поскольку распределение между Востоком и Западом должно было сначала производиться Контрольным советом, после чего заводы, предназначенные для Запада, подлежали распределению Межсоюзным агентством по репарациям (IARA) в Брюсселе, которое было создано для этой цели в соответствии с Парижским соглашением о репарациях от декабря 1945 года; там же была согласована таблица с указанием доли общей суммы, которая достанется каждой стране-участнице. Распределение по IARA началось только в июне 1946 года, к тому времени, конечно, некоторые заводы уже были вывезены; французы, например, довольно оперативно демонтировали электростанцию в Мангейме для обеспечения нужд Кана.

Решение Клея придержать поставки не привело к полной остановке, поскольку, кроме заводов, включенных в предварительный список, на всех других предварительных этапах работа продолжалась. Более того, 28 июня приняли решение по сносу и/или демонтажу в зоне Соединенных Штатов 117 заводов, занятых исключительно производством военных материалов; аналогичное решение было принято британцами. Это позволило Координационному комитету в октябре 1946 года подписать согласованный план уничтожения всего военного потенциала; каждая оккупирующая держава должна была объявить полный список военных заводов в своей зоне, после чего предстояло разработать план их уничтожения. Судьба остальных заводов в отраслях, подлежащих сокращению, а не уничтожению, зависела от решения о необходимости пересмотра плана «Уровень промышленности». В результате к концу 1946 года IARA получила для распределения только тридцать один завод на сумму 64 млн рейхсмарок и ограничилась распределением отдельных единиц оборудования. Согласно пересмотру плана уровня промышленности для Бизонии, опубликованному после протестов французов в августе 1947 года, количество заводов, подлежащих демонтажу, сокращалось с 1636 до 682, из которых 302 были предприятиями явно военного характера. Оставшиеся 380 были отобраны по принципу ликвидации в каждой конкретной отрасли только мощностей, эквивалентных тем, которые были намеренно созданы во время гитлеровского режима в рамках подготовки к войне. В 1949 году даже этот список был сокращен.

Нельзя утверждать, что демонтаж союзников нанес серьезный ущерб германской экономике. Последующая оценка сводится к следующему:

«Согласно самым высоким оценкам, репарации из западных зон составили 5 % от общего промышленного потенциала. В основном они пришлись на отрасли, где существовали избыточные мощности по сравнению со структурой производства мирного времени, такие как сталелитейная промышленность, химическая промышленность и машиностроение. Фактически, репарации в западных зонах достигли лишь четверти от запланированной суммы и были распределены на несколько лет, достигнув максимума, что любопытно, в 1949 году. До конца 1946 года было демонтировано всего 100 заводов стоимостью 215 млн рейхсмарок в довоенных ценах, а к концу 1949 года общая сумма составила 714 млн рехсмарок. Это сравнимо с первоначальной оценкой в 3000 млрд рейхсмарок. В целом в 1949 году сумма репараций составила 3–4 % от новых инвестиций в основной капитал.

Хотя в восточной зоне и военный ущерб, и репарации были серьезнее, чем на западе, даже там их совокупность не превысила прирост промышленного капитала с 1936 года.

Германия вышла из войны с более высокими производственными мощностями, чем в той же зоне до войны, и репарации существенно не изменили ситуацию. Хотя население увеличилось, следует помнить, что до войны значительная часть промышленности была занята производством вооружений. В сельском хозяйстве и на транспорте потери были сведены к минимуму за счет принудительного вывоза скота и подвижного состава из других стран».

Но в 1946 и даже в 1947 году невозможно было предвидеть, как все обернется, и политика демонтажа союзников вызывала большую тревогу и противодействие почти у всех слоев немецкого населения. Они были готовы смириться со сносом заводов по производству боеприпасов и таких сооружений, как ангары для подводных лодок, но первоначальный план включал 1334 завода в Бизонии, которые не подпадали под эту категорию, и даже пересмотренный план 1947 года включал 380 заводов. Такие операции, как снос верфи «Блом & Фосс» в Гамбурге или сталелитейного завода Круппа в Эссен-Борбеке, пришлось проводить на фоне целого потока возражений, протестов, забастовок и угроз; занятые на них рабочие (которые зачастую оказывались перемещенными лицами) подвергались даже определенной личной опасности. Германские власти, как и следовало ожидать, выдвинули все возражения, какие только пришли им в голову, и затянувшийся процесс был еще больше растянут во времени, пока союзные власти рассматривали различные претензии и предложения. Эта задержка была одним из наименее удовлетворительных аспектов всего процесса, и она была вызвана стремлением союзников проявлять большую объективность как в своих жестких подходах, так и к бюрократическим процедурам.

Ведь все было бы иначе, если бы демонтаж удалось завершить, как и предполагалось изначально, к августу 1947 года. Пока еще не прошел шок от поражения, немцы могли бы оказывать меньше сопротивления такой политике, и в то время, когда новое оборудование было почти недоступно, поставленные машины представляли бы для получателей гораздо большую ценность.

Как бы то ни было, многие из них к моменту прибытия уже устарели[71], а для немцев стало делом чести заполнить новым оборудованием освободившееся место. Германское правительство даже получило возможность субсидировать переоборудование под предлогом компенсации за конфискации союзников. Но для быстрого завершения демонтажа потребовалась бы либо не такая обширная программа, либо гораздо более упрощенная процедура.

Как бы то ни было, процесс затянулся, отравляя отношения между оккупационными державами и немцами и не принося практически никакой пользы. Было очевидно, что, когда немцы вернут себе уверенность и выдержку, они будут оспаривать буквально каждый дюйм этого непростого пути. Союзники изначально не предпринимали никаких попыток обеспечить альтернативную занятость для рабочих на демонтированных заводах. Поскольку в Бизонии насчитывалось полмиллиона безработных, а еще большее число людей пытались попросту обеспечить себе пропитание, персонал пострадавших заводов не мог не испытывать тревогу по поводу перспектив найти другую работу, а значит, и по поводу последствий политики союзников для себя и своих товарищей. Было слабым утешением, когда тебе говорили, что затронут лишь небольшой процент промышленности, когда ты сам зарабатывал на жизнь в этом проценте, или знал кого-то, кто зарабатывал, или имел основания думать, что если этот процент вырастет, то вероятной жертвой станет именно он. Таким образом, здесь было немало пищи для националистических «кочегаров», и практически все население Западной Германии, рабочие и работодатели, консерваторы и социалисты, мужчины и женщины, присоединились к нападкам на такую политику союзников. По данному вопросу больше не было смысла вести какие-либо рациональные споры. Сказать, что вывезенные материалы лишь компенсировали потери, нанесенные другим странам в результате нацистской политики, не имело смысла, даже если это не провоцировало дискуссию по вопросу о виновных. На доводы о том, что те или иные заводы не нужны для нужд мирного времени, отвечали, что новой Германии, с ее нынешним 5-миллионным приростом населения и нехваткой продовольствия собственного производства, наоборот, потребуется гораздо больше промышленности, чем когда-либо прежде. Вполне возможно, что во всех зонах делалось слишком мало для того, чтобы объяснить немцам причины и масштабы проводимой политики, но даже если бы обстоятельства облегчили эту задачу, отношение аудитории было таково, что более тщательные попытки, привлекая еще большее внимание к этой теме, могли скорее обострить эти чувства, чем ослабить их.

Чтобы обеспечить Германии хоть какой-то разумный уровень жизни, дать демократическим институтам шанс на выживание, добиться от этой страны сотрудничества, без которого невозможно экономическое восстановление, политику демонтажа нужно было как-то смягчить, и в той мере, в какой такое смягчение откладывалось, откладывалось и достижение других целей. То же самое относится и к практике конфискации внешних активов отдельных немцев, включая имущество и такие вещи, как патенты и торговые марки. На жалобу Германии, что это противоречит международной практике, можно быстро ответить, напомнив о многочисленных нацистских преступлениях против такой практики. Сегодня человек также не может надеяться на то, что ему удастся избежать последствий национальных действий, участником которых он был (даже если только лишь в том смысле, что он не смог их предотвратить). Настоящая трудность заключается в том, чтобы примирить проигравших с их потерями, что нужно сделать, если мы не хотим окончательно испортить отношения. Опыт лишь подчеркивает дилемму, которую некоторые люди в Великобритании и Америке предвидели еще на стадии планирования. Как не допустить, чтобы карательное решение сорвало позитивное решение, которое рано или поздно должно быть найдено?

Демонтаж и физическая передача оборудования оказались не лучше, чем попытка двадцатью пятью годами ранее осуществить репарационные платежи через обмены. Ожидать, что Германия переоснастит некоторые страны, которым она нанесла ущерб, и некоторое время будет поставлять им оборудование из своего текущего производства, было бы вполне разумно и, возможно, принесло бы им долгосрочную выгоду[72]. Но это вызвало бы значительное сопротивление со стороны производителей в других странах, которые в противном случае получили бы работу по заполнению дефицита. Кроме того, использование текущего объема производства для оплаты репараций означало бы уменьшение доходов от экспорта, что вызвало бы резкое противодействие со стороны британских и американских властей. Похоже, что сегодня, как и в прошлом, единственный способ получить репарации от побежденного народа – это обращаться с ним как с крепостным и сделать его рабом победителя. Но те, кто так поступает, не должны рассчитывать на то, что они будут нравиться, что им будут подражать или помогать. А если рабские отношения считаются неправильными в принципе, то проблема еще больше усложняется.

Глава 12. Денацификация

Денацификация, вероятно, оказалась самой противоречивой частью оккупации, но, безусловно, большая часть критики не попадает в цель из-за неспособности вспомнить, почему и с какой целью была предпринята такая политика.

Есть немного предметов, которые можно с пользой изучать в отрыве от их окружения; этот случай не относится к числу исключений. Напоминание о предыстории денацификации, возможно, и не положит конец спорам, но, по крайней мере, сфокусирует дискуссию на том, что было или не было осуществимо в обстоятельствах того времени.

Население современного индустриального государства, претендующего на либеральное правительство, невозможно заставить терпеть напряжение, лишения и монотонность войны, если его не вдохновляет вера в то, что оно участвует в крестовом походе. Сказать, что идет борьба за существование, как бы это ни было верно, недостаточно; нужно чувствовать, что для мира важно, чтобы за это существование боролись. «Мы будем бороться против зла», – заявил Чемберлен 3 сентября 1939 года, и по мере продолжения войны зло все больше отождествлялось с нацизмом. Рузвельт заявил, что «безоговорочная капитуляция означает конец нацизма, нацистской партии и всех ее варварских законов и институтов. Это означает прекращение всякого милитаристского влияния в общественной, частной и культурной жизни Германии». Черчилль сказал примерно то же самое: «Мы будем бороться вместе, пока… нацизм не будет уничтожен, а нацистская партия лишена всякой дальнейшей власти творить зло». И было обещано не только искоренение, но и справедливость. «Будут сурово наказаны все те, кто в Германии несет прямую ответственность за муки человечества». «Справедливость должна восторжествовать, и да обрушится возмездие на злых и жестоких». Чувства русских были столь же накалены, хотя у них доминирующая идея, возможно, была менее изощренной. Когда война подошла к концу, завершающим штрихом к многочисленным достоверным историям о зверствах, которые уже получили широкую огласку, стали ужасы, открывшиеся в концентрационных лагерях. Все единодушно сошлись в том, что люди, потворствовавшие такой бесчеловечности, не могут быть оставлены у власти без риска повторения уродливой истории агрессии. Необходимо что-то сделать, чтобы устранить эту язву в общественной жизни Германии. Кроме того, было немало тех, кто, не будучи обязательно кровожадными или дикими, считал, что существует достаточно подтверждений такого поведения, которое по любым цивилизованным стандартам является порочным и не должно оставаться безнаказанным. Пренебрежение, которое нацистские лидеры проявили к принципам цивилизованного общества, можно назвать только преступным, никак не иначе.

Поэтому к концу войны широко распространилось мнение, что «нацизм должен быть искоренен». Использованный глагол крайне важен; то, что являлось политическим кредо, слишком легко воспринималось как злокачественный нарост, с которым можно бороться физическими методами.

Мало кто проводил четкое различие между наказанием преступников и лишением влияния их сторонников. Еще меньше было тех, кто мог точно определить, что они подразумевают под нацизмом, или задуматься о последствиях слишком широкого определения. В конце концов, последствия признания того, что нацизм и милитаризм настолько глубоко укоренились в Германии, что их невозможно искоренить, были бы мрачными. В то время как карательная политика делала больший упор на наказание, конструктивная политика предполагала возможность переубедить, заставить сменить «веру». Поэтому определенная мера денацификации должна была стать обязательным элементом любой оккупации.

Дополнительной причиной для изгнания нацистов являлась, конечно же, безопасность. Как только приняли решение о полной оккупации, значительное внимание было уделено вероятности возникновения движения сопротивления. Фактическое и неожиданное исчезновение нацизма в период ранней оккупации в значительной мере связано со строгими мерами предосторожности. Нацистская партия насчитывала около 8 млн членов и, возможно, еще 4 млн в зависимых организациях – то есть около одной пятой всего населения страны. И пока Третий рейх ковылял к своему полному краху, в воздухе витали предполагаемые планы подпольных движений и угрозы того, что готовились сделать «оборотни». Те, кто следил за ситуацией в Германии, были склонны всерьез считать, что требование союзников о безоговорочной капитуляции может быть использовано нацистами для отрицания того, что Германия когда-либо сдавалась или что состояние активной войны, со всеми ее оправданиями, перестало существовать. Тот факт, что эти опасения оказались основанными больше на пропаганде, чем на реальности, не повлиял на позицию, которую, в силу существования таковых, должно было занять союзное командование. Они должны были с самого начала настаивать на тщательной реорганизации. Именно тогда, а не позднее было гораздо логичнее, чтобы денацификация стала зоной ответственности Сектора общественной безопасности.

Однако, когда стали рассматривать денацификации в практической плоскости, возникло пять серьезных проблем: если бы все они были четко сформулированы, последующая задача решалась бы гораздо легче.

1. Кто должен быть отстранен от власти? Очевидно, что должны были уйти лидеры, причем все наиболее опасные персоналии, но кого из них считать лидером? Очевидно, что интернировать или исключить из общественной жизни одну пятую часть населения было невозможно. Что, собственно, представлял собой нацизм? Что, в частности, нужно было делать с людьми, которые вступили в партию только для того, чтобы сохранить свои рабочие места?

2. Если предположить, что некоторые обширные категории людей требуют изгнания, то как определить, кто именно относится к таким категориям? Вряд ли можно ожидать, что они назовут себя сами или даже будут ждать, пока их опознают другие. Количество сотрудников со стороны союзников, которые в достаточной мере владели языком и знали политическую обстановку, чтобы с уверенностью провести такую идентификацию, было ограничено. Если указанное опознание предстояло возложить на немцев, то как можно было бы выбрать «подходящих» немцев? Например, было бы невозможно использовать для такой работы немецких судей, поскольку все судьи должны были быть членами партии. Антинацисты не могли автоматически считаться «подходящими», и нельзя было полагаться только на их соответствующие заявления. И как можно было проверить утверждения о том, что они были всего лишь номинальными членами партии? Очевидно, многие такие утверждения выглядели бы безосновательными.

3. Поскольку подавляющее большинство лиц, занимавших высшие административные посты, являлись нацистами (по собственному желанию или по обстоятельствам), их отстранение от должности должно было чрезвычайно затруднить управление страной в момент, когда неурядицы войны и поражения требовали как раз высокого уровня управления. Но как найти достаточно квалифицированных людей для управления страной? Тем не менее в преддверии капитуляции упор делался на то, чтобы немцы как можно больше делали сами.

4. Что должно было произойти в долгосрочной перспективе со всеми отстраненными от власти? Их нельзя было держать взаперти бесконечно долго или полностью выключить из общественной жизни. Любая попытка сделать это вызвала бы волнения, и в результате все забыли бы о причинах наказаний этих людей, и во многих демократических странах возникло бы сочувствие к их судьбе со стороны либерально настроенных групп. В рамках общей справедливости необходимо было создавать некую систему наказаний, соразмерных совершенным преступлениям. Для того чтобы восторжествовала справедливость, необходимо, чтобы каждый отдельный случай рассматривался в свете общего права и шкалы наказаний; меньшее противоречило бы принципу верховенства закона, за который, как утверждают союзники, они боролись. Но это означало бы создание механизмов и сбор доказательств для суда над 8 млн человек – задача непомерная и крайне длительная.

5. И если бы виновные не признали свою вину и не передумали, операция потеряла бы все, кроме своей карательной цели. Ведь способности и деловые качества многих из них означали бы, что после окончания наказания они вновь займут ведущие позиции в обществе. Если бы к тому времени их не побудили изменить свои взгляды, то, вероятно, с окончанием оккупации обращение с ними раздуло бы их недовольство и посеяло бы семена националистической реакции. Что сделать, чтобы изменить взгляды, и что будет служить доказательством того, что они изменились?

Первые шаги к решению этих проблем были сделаны в предложениях о наказаниях за военные преступления. Их разработка и история судебных процессов в Нюрнберге и других местах выходит за рамки данного тома, но все это необходимо иметь в виду как важную подоплеку процесса денацификации. Более того, преследование некоторых организаций, таких как СС, как преступных осложнило вопрос проведения денацификации, поскольку было решено, что члены таких организаций должны содержаться под стражей без возможности вынесения судом решения по принципиальному вопросу.

Учитывая акцент, сделанный представителями союзников на необходимости «искоренить нацизм», удивительно, что в Тегеране, в Ялте и в Потсдаме принцип денацификации, похоже, был принят как должное, и не было предпринято никаких попыток решить, что именно можно сделать. Впервые его практические последствия были детально проработаны, по-видимому, в директиве JCS № 1067, пункт 6 которой гласил следующее:

«Все члены нацистской партии, являвшиеся более чем номинальными участниками ее деятельности, все активные сторонники нацизма или милитаризма и все прочие лица, враждебные целям союзников, будут удалены и исключены с государственных должностей и с важных постов в квазигосударственных и частных предприятиях, таких как 1) гражданские, экономические и трудовые организации, 2) корпорации и прочие организации, в которых правительство Германии или его подразделения имеют крупные финансовые интересы, 3) промышленность, торговля, сельское хозяйство и финансы, 4) образование, и 5) пресса, издательства и прочие агентства, распространяющие новости и пропаганду.

Те или иные лица должны рассматриваться как более чем номинальные участники партийной деятельности и как активные сторонники нацизма или милитаризма, если они 1) занимали должности или иным образом проявляли активность на любом уровне от местного до национального в партии и подчиненных ей организациях или в организациях, продвигающих милитаристские доктрины, 2) санкционировали любые нацистские преступления, расовые преследования или дискриминацию, 3) являлись открытыми приверженцами нацизма, расовых и милитаристских верований или 4) добровольно оказывали существенную моральную или материальную поддержку или политическую помощь любого рода нацистской партии или нацистским чиновникам и лидерам. Ни одно из этих лиц не может быть оставлено на работе ни в одной из перечисленных выше категорий, исходя из административной необходимости, удобства или целесообразности».

Эта добросовестная попытка разъяснить последствия высказываний лидеров, предпринятая в свете подозрений Вашингтона, что военные власти не будут вести себя с немцами достаточно жестко, слишком ясно показала масштаб задачи, которую пытались решить. Если бы нацисты были изгнаны из промышленности, торговли, сельского хозяйства и финансов, а также из областей управления, образования и журналистики, то практически были бы охвачены почти все сферы немецкой жизни. Однако, учитывая откровения, сделанные на некоторых судебных процессах над германскими промышленниками, трудно сказать, чтобы столь широкая зачистка выглядела совершенно неоправданной, если требовалось досконально выполнить работу.

Инструкции в директиве JCS № 1067, конечно, были приняты к исполнению SHAEF, хотя, как уже объяснялось, у британцев имелась своя версия, и подчиненные американские командиры, как правило, также разрабатывали свои. Главные дополнения, внесенные в планы SHAEF, заключались в составлении списков подозрительных организаций и разделении лиц, занимающих в них различные должности, на три категории: «обязательный арест», «обязательное отстранение от должности», «отстранение по усмотрению». Было также решено, что те, кто вступил в нацистскую партию после 1937 года, должны рассматриваться prima facie как «номинальные» члены, на том основании, что к этой дате (когда списки через некоторое время с момента их закрытия были вновь открыты) членство в партии стало необходимым для занятия многих важных постов. Хотя такое решение представлялось разумным, оно показало всю сложность проблемы, поскольку не позволило союзникам использовать идеалистов, которые вступили в партию в первые дни в надежде, что она действительно преследует некоторые из провозглашенных целей, и покинули ее, когда обнаружили, что это не так. Однако в обстоятельствах того времени и при условии, что вся стратегия была заранее предопределена, инструкции SHAEF являлись, вероятно, лучшим, что можно было придумать, поскольку давали подчиненным сотрудникам достаточно определенное руководство. Это может показаться неразумным подходом к ситуации, которая была непредсказуемой и могла меняться, но любое другое решение могло чрезвычайно все усложнить.

Конечно, планы вскоре разошлись с реальностью. Хотя некоторое количество видных нацистов ушло в подполье, к сентябрю 1945 года в американской зоне было интернировано 66 500 человек, а к концу года – 70 000 в британской. Кроме того, с мая 1945 года по сентябрь 1946 года в британской зоне 156 000 человек были отстранены от работы, а еще 86 000, подавших заявления на работу запрещенного характера, получили отказ. Трудности возникли в связи с толкованием инструкций, касающихся категорий обязательного и дискреционного отстранения, а также в связи с обстоятельствами, при которых нацистов можно было оставить на ключевых постах, когда не находили подходящей замены. В июле один из штабов армии США издал приказ, согласно которому смещение нацистов со всех таких постов производится по усмотрению, не является обязательным – это, по сути, явное нарушение директивы JCS № 1067, а генерал Паттон оправдывал отказ от выполнения директив по денацификации сравнением отношений между нацистами и антинацистами с отношениями между республиканцами и демократами.

В немалой степени благодаря откровенным репортажам американских корреспондентов в Германии это привело к его смещению в октябре. Два случая, вызвавшие бурное обсуждение, – герр Вагтс, которого американцы назначили мэром Бремена, хотя ранее он выступал в качестве берлинского представителя нацистского гауляйтера, и первоначальный ставленник американцев на пост обер-бургомистра Кёльна, который подвергся нападкам за свои националистические связи и был снят британцами в октябре на том основании, что не сделал достаточно для решения жилищной проблемы. Тот факт, что его звали Конрад Аденауэр, слишком ясно иллюстрирует недостатки установления столь жестких стандартов. Армейские власти США в течение многих месяцев противились удалению нацистов из транспортных служб в американской зоне на том основании, что это ускорит коллапс, но, когда в декабре 1945 года Клей настоял на передаче контроля над этими службами немецкому управлению под надзором своего штаба, удаление прошло достаточно безболезненно. В британской зоне отдел продовольствия и сельского хозяйства добился большего успеха, убеждая начальство в том, что в условиях преобладающего дефицита нельзя рисковать, когда могут вспыхнуть разного рода неурядицы в связи с ликвидацией нацистской организации по сбору продовольствия (Reichsnahrstand), хотя иногда утверждалось, что недостаточность поставок от фермеров отражает ненадежность немецких чиновников, которым было поручено это задание. Вполне естественно, что специалисты союзников сопротивлялись денацификации во всей ее строгости, когда она, по сути, означала замену квалифицированных экспертов относительными новичками. И дело не в том, что нацистские чиновники сразу же обнажили собственные недостатки: офицеры союзных войск, которых почти научили распознавать дьявольские замыслы, были озадачены, встретив людей, очевидно, своего типа и происхождения.

Чтобы решить проблему с выявлением нацистов, союзники разработали персональный вопросник, или Fragebogen. Если в этом проявилась некоторая склонность к шутке, то вина заключалась не в самой идее как таковой, которая состояла в простом сборе доказательств для рассмотрения отдельных дел, а в невозможности сразу же, немедленно создать систему обработки этих документов. По уже описанным причинам, пребывание офицера военного правительства на одном месте в течение длительного времени было исключением, и новичкам зачастую было трудно узнать, что сделали их предшественники, не говоря уже о причинах их поступков. Поэтому немцы заполняли несколько Fragebogen и представляли их каждому новому начальнику в надежде, что таким образом найдут кого-то, кто их окончательно и по-настоящему оценит. Каждый раз, когда эти надежды не оправдывались, вера в систему союзников слабла. Но пока процедура не была установлена централизованно – что на практике означало четырехсторонние переговоры – и соответствующие инструкции не были переданы местным офицерам, они мало что могли поделать с Fragebogen, кроме как проконсультироваться со своими непосредственными коллегами из отделов общественной безопасности и контрразведки, чтобы решить, безопасно ли пока оставить человека на месте или назначить на какую-нибудь вакансию.

И офицеры, ответственные за ответы на вопросы, должны были делать это на основе весьма скудных доказательств. Сам Fragebogen оставлял множество лазеек для обмана; именно попытка закрыть их удлинила список вопросов до 133. Количество офицеров союзников, владеющих немецким языком и знакомых со страной, было недостаточным. Большинство из них приходилось привлекать на специальные работы, а вопросы денацификации, как правило, поручались людям, которые были обязаны своими должностями полицейскому опыту в Америке или Британском Содружестве. И если указания о том, кого убрать, не всегда были точными, то указаний о том, кого назначить вместо них, почти не существовало. Самым простым решением было прислушаться к советам немцев – но факторы, которые не позволяли союзному офицеру судить самому, также мешали ему решить, какой именно совет лучше принять. Неудивительно, что в таких условиях процветали небылицы, сплетни и интриги или что предпочтение отдавалось внушающему доверие временщику, респектабельному реакционеру или консерватору, который мог сойти за человека, далекого от политики.

В первые месяцы ситуация в русской зоне, похоже, не сильно отличалась, хотя существование и поощрение антифашистских комитетов должно было значительно упростить проблему получения советов от немцев. Ответственность за денацификацию в русской зоне была возложена на немцев в еще большей степени, чем в американской. Русские не стали без разбора назначать коммунистов на все важные посты, но были вполне готовы назначить и тех, кого, как можно было ожидать, считали буржуазными реакционерами. Они исходили из своей оценки шансов на то, что человек сделает то, что захотят они, и не оставляли сомнений в том, что произойдет, если он их подведет. Как сказал один русский немцу: «Поскольку на нас вряд ли окажут политическое влияние, мы используем мозги нацистов настолько, насколько это возможно. Для вас это совсем другое дело». Таким образом, они назначили Маркграфа начальником полиции в Берлине, Штейдля – в своем экономическом управлении, Бехлера – министром внутренних дел в Бранденбурге, Ландвера, который вел переговоры по многим нацистским торговым сделкам на Балканах, Ошеля, ведущего инженера-паровозостроителя Третьего рейха, и Огюстена, эксперта по танкам. Французы точно так же не доверяли всем немцам в принципе, но считали, что могут по знакомству определить тип людей, которые не подведут на работе при должном надзоре со стороны. Вследствие этого они были менее разборчивы в отношении нацистского прошлого у тех или иных немцев.

Намерение, однако, состояло в том, чтобы управлять Германией на четырехсторонней основе, и по этой причине требовалось выработать общую политику в отношении денацификации, равно как и в других вопросах. Первый шаг на пути к этому был, по сути, сделан в пунктах 3, 5 и 6 второго раздела Потсдамского соглашения, которые продолжали курс, намеченный директивой JCS № 1067. Далее необходимо было более детально и с учетом опыта разработать критерии ареста и увольнений. Это было сделано в Управлении внутренних дел и связи, и результатом стала директива Контрольного совета № 24 от 12 января 1946 года, которая представляла собой не более чем разновидность курса, уже проводившегося в американской и британской зонах. Она оставила без ответа вопрос о том, что в конечном итоге делать с теми, кто арестован или уволен. Четырехстороннее решение этой проблемы содержалось в Директиве № 38 от 12 октября 1946 года, которая опять же в значительной степени представляла курс, к которому уже склонялись американцы и британцы. Но пока она не появилась, нельзя было предпринять никаких окончательных действий по денацификации, так что создание необходимого механизма на первые восемнадцать месяцев оккупации фактически зависло. Тем более неудовлетворительным было то, что ни французы, ни русские не обратили пристального внимания на законодательство при его создании, хотя во время разработки, чтобы его ужесточить, они использовали свое влияние. Чтобы пойти им навстречу, британцам пришлось сделать существенные уступки, как объяснил Хайнд, когда результат критиковали в парламенте за неоправданную строгость:

«Мы составляем лишь четверть правительства Германии… Если мы хотим работать на демократической основе и не применять принцип вето в Совете, когда наши партнеры согласны с определенной политикой, весьма трудно, не осознавая всех последствий, занять такую позицию, которая подразумевала бы наложение вето на то, что может стать очень важным решением в глазах наших партнеров».

Решение, которое было фактически принято и проведено в американской зоне с такой тщательностью, которую вряд ли смогли бы превзойти сами немцы, заключалось в проверке практически всего взрослого населения с использованием новой анкеты из 133 вопросов под названием Meldebogen. Американские власти требовали, чтобы каждый человек старше восемнадцати лет зарегистрировался и заполнил анкету. В итоге было предъявлено 3 млн обвинений и оглашено 930 000 приговоров: в британской зоне к моменту окончательного завершения денацификации 1 января 1949 года было опрошено 2 144 022 человека. Операция такого масштаба могла быть осуществлена только с помощью Германии; в зоне Соединенных Штатов работало 545 трибуналов с персоналом в 22 000 человек.

Эта иерархия регулировалась законами «за освобождение от национал-социализма и милитаризма», подписанными тремя министрами-президентами зоны Соединенных Штатов. Согласно этим документам, с 1 июня 1946 года на специального «министра политического просвещения» в каждой стране возлагалась ответственность за все процедуры денацификации, кроме назначений на должности в правительстве и в ведомствах, непосредственно влияющих на общественное мнение, таких как пресса и радио (где решения принимали сами американцы).

В соответствии с этой системой каждая анкета, заполненная и поданная в результате обязательной регистрации, рассматривалась и распределялась в одну из пяти категорий: совершившие тяжкие преступления; преступники; совершившие менее тяжкие преступления; сторонники и освобожденные от ответственности. Для каждой категории были установлены соответствующие шкалы обязательных и дискреционных наказаний: от двух до десяти лет лишения свободы, принудительные работы, конфискации имущества, отстранение от государственной службы и лишение избирательных прав для совершивших тяжкие преступления до уплаты взносов в фонд помощи жертвам нацизма – для сторонников. Предусматривалось периодически пересматривать дела с целью перевода из одной категории в другую тех, кто в течение продолжительного времени демонстрировал надлежащее поведение. Наконец, были введены единые удостоверения личности, на которых фиксировался статус предъявителя по закону о денацификации; были приняты меры к тому, чтобы эти карточки признавались на всей территории Западной Германии, чтобы (если не появятся новые доказательства) избежать опасности бесконечного повторения процесса. Проверке точности заявлений в анкетах во многом помог случай, который произошел летом 1945 года, когда на мюнхенской бумажной фабрике на пункте переработки в целлюлозу была обнаружена полная картотека членов нацистской партии и ее помощников (немцы, видимо, решили, что уничтожить ее путем сжигания стало бы неоправданным расточительством).

Американцы, однако, были отнюдь не удовлетворены тем, как немцы применяли этот закон, и постоянно требовали большей строгости. В ноябре 1946 года Клей заявил министрам-президентам, что «если немецкий народ не желает выполнять эту работу, то ее может и будет выполнять военное правительство». Они особенно возражали против того, как восстанавливались на прежних должностях «сторонники», и настаивали на том, чтобы лично рассматривать все подобные случаи. Немцы ответили, что это лишь добавляет ко всем процессам дополнительные разбирательства, для которых не было согласовано никаких принципов. Если проблемы возникли из-за того, что американцы хотят трактовать закон иначе, чем немцы, то это вопрос, который следует обсудить и прояснить, а не решать в одностороннем порядке. Далее немцы утверждали, что после того, как «сторонники» отбыли назначенное им наказание, не осталось ничего, что могло бы отличать их от кого-либо другого (иначе такая дискриминация была бы отражена в приговоре).

Соответственно, при приеме на работу они «стартовали» наравне со всеми, за исключением тех случаев, когда им давала какие-то преимущества их квалификация. В случае «сторонников», которые работали государственными служащими, их увольнение из администрации (на чем настаивали американцы) означало лишение их пенсионных прав, что было одним из наказаний, предусмотренных для более серьезных нарушителей и которое германские комиссии в результате не хотели применять.

В британской зоне ответственность до 1 октября 1947 года была передана земельным правительствам. В июле 1946 года были созданы германские комиссии для консультирования местных офицеров по вопросам общественной безопасности, и в то же время было предусмотрено, что апелляции могут направляться в германские наблюдательные советы, но их деятельность носила лишь консультативный характер. Как и в зоне США, их члены назначались местным государственным советом, при этом предусматривалось включение в их состав и представителя профсоюза. В феврале 1947 года, после выхода директивы Контрольного совета № 38, в британской зоне была введена система категорий, предусмотренная этой директивой и основанная на американском образце.

Все эти меры, однако, применялись главным образом к нацистам, оставленным на свободе. На ранних этапах они не затрагивали проблему тех, кто автоматически попадал в категорию лиц, подлежащих аресту, таких как высшие офицеры вермахта, руководители СС и гестапо, члены руководящего корпуса нацистской партии. Как уже объяснялось, с некоторыми из них ничего нельзя было поделать до тех пор, пока в Нюрнберге не были приняты решения о статусе организаций, в которых они состояли, а это произошло только осенью 1946 года. Таким образом, более года они оставались под стражей без суда и следствия. Условия содержания в лагерях для интернированных оставляли желать лучшего: нормы довольствия на некоторых этапах опускались до 900 калорий в день, и интернированные не имели возможности пополнять паек за счет собственных усилий. В условиях нехватки продовольствия и жилья по всей стране неизбежно, пусть и с сожалением, представители системы, ответственной за сложившуюся ситуацию, были поставлены в очередь последними. Но в конце лета 1946 года ситуация привлекла значительное внимание в Великобритании, критики указали на пренебрежение принципом «никакого заключения без решения суда». Отбор интернированных находился в руках сотрудников разведки, чьи прочие многочисленные заботы делали их чем-то вроде бутылочного горлышка; соответственно, ответственность с них сняли и передали комиссиям в составе трех британских чиновников, ни один из которых не должен был быть знаком с немецкими делами (поскольку, если бы такое требование было выдвинуто, нехватка людей, отвечающих ему, снова вызвала бы задержки). В результате число задержанных немцев сократилось с 42 000 в июле 1946 года до 15 000 в мае 1947 года, но нет сомнений в том, что работа велась слишком быстро, чтобы считаться надежной или единообразной.

Одним из результатов стало то, что к моменту принятия решений в Нюрнберге многие младшие члены организаций, признанных преступными, уже были освобождены и не могли быть перемещены и преданы суду специальных трибуналов союзников, созданных для рассмотрения дел 20 000 – 30 000 членов, все еще находившихся в местах заключения. Однако они должны были пройти через обычную процедуру денацификации.

В последующие годы наблюдалась тенденция отвергать политику союзников в отношении военных преступлений и денацификации как непродуманную и совершенно невыполнимую. В предыдущей части этого раздела автор пытался показать, что подобная критика, во всяком случае в ее крайних формах, совершенно неисторична; некоторые попытки наказать немецких лидеров и искоренить нацизм в Германии были неизбежны после всего, что произошло во время войны. Сказать, что шокирующие преступления и бесчеловечные деяния, бесспорно совершенные немцами при нацистском режиме, должны были остаться безнаказанными, – значит отрицать любую попытку привнести мораль в международные отношения, и многие люди (включая и автора этих строк) будут решительно возражать против этого. Также было бы несправедливо ограничивать наказание только лицами, фактически ответственными за совершение преступлений. Более того, считалось необходимым предпринять какие-то действия, которые не позволят германской агрессии постоянно угрожать миру во всем мире, а физическое разоружение само по себе имело очевидные недостатки. И среди тех, кто наиболее критично относился к полному бездействию союзников в соответствии с их заявлениями военного времени, были бы те самые немцы, чье мнение считалось наиболее важным для союзников.

Еще одна порция критики в отношении денацификации заключается в предположении, что это был политический процесс и он не должен рассматриваться как судебный. Если отталкиваться от подобной внешне привлекательной идеи, то трудно понять, что она означает, кроме того, что каждый должен был иметь право наказывать нацистов так, как он посчитает нужным, без каких-либо попыток опереться на правила. Это, вероятно, привело бы к тому, что большое количество людей было бы убито без суда и следствия, и, хотя некоторые из них получили бы по заслугам, такая возможность, несомненно, была бы использована для удовлетворения личной мести. Мог быть предпринят ряд произвольных решений, а соотношение между преступлением и наказанием сильно варьировалось бы от случая к случаю. Британцы и американцы, которые утверждают, что боролись за соблюдение законности и делают пренебрежение этой законностью одним из своих главных обвинений против коммунизма, не могли последовательно поддерживать такое решение. Скорость – его наиболее привлекательная сторона, – несомненно, могла быть достигнута и другими способами.

Опять же, денацификацию нельзя осуждать на том основании, что она вызвала трудности или что условия в лагерях для интернированных слишком уж напоминают условия в нацистских концентрационных лагерях. В конце концов, дух и цель этих лагерей были совершенно различными, и если условия выглядели плохими, то конечная ответственность за невозможность улучшить эти условия лежала, как уже было сказано, на самих заключенных. Часто высказывается мнение, что принцип здравого смысла – сначала разобраться с «мелкими сошками» – означал принятие решений по их делам в то время, когда преобладало отношение к нацизму, каким оно было в военное время. В результате они получили относительно суровое наказание, в то время как крупные преступники, чьи дела рассматривались уже после того, как страсти улеглись, отделались более легким наказанием. При этом не учитывается тот факт, что мелких преступников оставили на свободе, в то время как крупные преступники провели месяцы в лагерях для интернированных, испытывая значительный дискомфорт. Более того, один из самых коварных пороков демократии заключается в том, что маленький человек считает, что он не играет никакой роли, и, как мы видели, такое отношение широко распространено в Германии. Излишняя озабоченность тяжкой участью «маленьких» нацистов – это направленная не в то русло сентиментальность.

Наконец, денацификация не может осуждаться только лишь потому, что вызвала широкое недовольство немцев и мешала союзникам добиваться от них сотрудничества. Учитывая, что лишь четверть населения выступала против нацизма, любые меры союзников по исправлению ситуации, скорее всего, встретили бы сопротивление. И действительно, тот факт, что они были приняты, в какой-то степени можно считать доказательством их необходимости. Ведь к этому сопротивлению присоединились все классы общества, и те его слои, на которых союзникам приходилось больше всего полагаться (в частности, церковь), проявили себя едва ли не самыми яростными критиками. Это говорит о том, что, какой бы оправданной ни являлась денацификация в принципе, в том, как она реализовалась на практике, должно быть, крылись какие-то изъяны.

Первая очевидная ошибка заключалась в том, что она продолжалась слишком долго. Причины этого объяснены, и нелегко понять, как можно было устранить причины задержки. Но после любой войны «жара неизбежно сменяется холодом», и период времени, в течение которого покоренный народ остается уступчивым, а завоеватели – решительными, весьма недолог. В планах денацификации следовало бы уделить больше внимания такому фактору; в свете этого разработанные процедуры оказались слишком громоздкими. Необходимо было придумать более простые механизмы, которые все равно обеспечили бы справедливость и верховенство закона.

Также следовало быстрее все начинать, особенно в британской зоне, хотя всегда следует помнить, что главной причиной задержки был настрой на четырехсторонний контроль.

Во-вторых, программа была слишком обширной. Подразумевается, что некоторые из числа «милюзги» должны были либо оставаться вне всей этой машины, либо иметь шанс пробить себе туда дорогу с минимальными формальностями. Сказать, где нужно подвести черту, не так-то просто. Но сомнительно, чтобы на практике наказания, налагаемые на «сторонников», служили какой-либо полезной цели; большинство из них возвращались в публичную жизнь, как только контроль союзников ослабевал, и часто единственным результатом обращения с ними была их обида. Эффект от более скорого, более автоматического наказания был бы таким же, а более скромная программа заняла бы меньше времени.

В-третьих, вся политика задумывалась в значительной степени с точки зрения наказания и имела слишком мало перспектив для изменения мировоззрения тех, на кого она была направлена. В идеале она должна была в равной степени способствовать как реформированию, так и наказанию. Несомненно, очень многих исправить было невозможно, и потому было оправдано достаточно долго продержать их за решеткой, чтобы дать более демократически настроенным немцам возможность встать на ноги. Но шансы предотвратить возврат к тоталитаризму должны в значительной степени зависеть от количества сторонников нацистского режима, которые поддаются влиянию, а обращение с ними в рамках денацификации, скорее всего, повлияло на них в неправильном направлении. Высказывалось предположение о том, что многие немцы знали, что они не правы, но по психологическим причинам не были готовы это признать. Наказание лишь побудило бы их подавить чувство вины, в то время как обращение с ними в идеале следовало направить на то, чтобы способствовать освобождению. Очевидно, что в таких случаях было бы трудно целиком избежать применения наказаний, но если бы они приняли форму почти автоматических взносов в денежной, натуральной и трудовой форме и направлялись на восстановление ущерба (как внутри, так и за пределами Германии) и на помощь жертвам нацизма, трудно поверить, что результат не оказался бы более конструктивным. Русских часто критиковали за готовность забыть нацистское прошлое человека, если он готов вступить в Коммунистическую партию [или Социалистическую партию Германии (СЕПГ)]; их мотивы, возможно, и вызывали сомнение, но психологический подход был на высоте.

Наконец, акцент на денацификации получился неудачным, поскольку это заставляло американские и британские власти уделять слишком много имеющихся в их распоряжении времени и знаний негативному аспекту своей работы вместо того, чтобы сосредоточиться, насколько это возможно, на поиске лучших людей, устройстве их на ключевые должности и попытке расширить кругозор людей второсортных. И это было порой все, что можно было получить. Это было справедливо признано реальной целью союзников в Германии, поскольку существовала определенная перспектива того, что такая работа продлится долго, в то время как запреты на участие нацистов в общественной жизни придется отменить, как только закончится оккупация. Несомненно, люди, назначенные на должности, оказались бы запятнаны в глазах нацистов, и по этой причине им грозила бы опасность потерять должность, как только союзники от них отвернутся. Но тогда это была фундаментальная трудность, обусловленная оккупацией, которая не могла продолжаться вечно; если в первые месяцы фельдмаршал Монтгомери и генерал Макнарни говорили о десяти годах, то Рузвельт размышлял всего о двух. Этот ограниченный период предстояло использовать таким образом, чтобы дать антинацизму укорениться и поставить его представителей в положение, при котором они имели бы некоторые шансы сохранить себя (при такой долгосрочной поддержке, которую можно было бы получить извне). Очевидно, что необходимо было помнить о недостатках слишком тесной идентификации идей и личностей с иностранными штыками, но вера в правоту своего дела лучше определяет политику, чем страх спровоцировать реакцию.

Задача поиска нужных людей была крайне важной. За англо-американской политикой, за речами военного времени стояло полусознательное предположение, что можно найти достаточно «незапятнанных» немцев, чтобы управлять страной после того, как нацисты будут свергнуты и отправятся на каменоломни. При этом серьезно недооценивалась слабость немецких средних классов и степень их влияния на антидемократические идеи. Русским было гораздо легче провести фундаментальные перемены, потому что они желали коренной реформы общества и могли опознать своих друзей. В Восточной Германии никогда не удастся отмотать время далеко назад – но ценой достижения такой цели была простая замена одной формы тоталитаризма на другую. Пересмотр основ общества, который мог сломить власть националистических групп и сделать невозможным возврат к прошлому, очень жестко пресекался бы людьми, лишенными собственности. Поэтому его нужно было поддерживать силой, а для того, чтобы все удалось, власть должна была перейти в руки людей столь же безжалостных и далеких от либерализма, как нацисты. Западные союзники предпочли вернуться к системе, предшествовавшей нацизму, в надежде, что перемены, подкрепленные памятью о том, к чему привел нацизм, окажутся достаточными для того, чтобы история не повторилась.

Трудно представить, какие доступны альтернативы и какие из них – лучше. Но шансы на успех были проблематичными, и усилия следовало сосредоточить на позитивных действиях, чтобы сделать перемены значимыми.

Глава 13. Администрация и политика

Администрация

Реконструкция германской административной системы поставила перед союзниками принципиальную проблему. Эта система была радикально изменена нацистами, как, например, в том значении, которое придавалось Gau[73], и в том, как приказы и инструкции спускались сверху, а не инициировались выборными органами. Искоренение нацистского влияния, очевидно, должно было включать в себя отмену изменений, непосредственно связанных с их политическим мировоззрением. Но не все введенные ими перемены были плохими; например, Закон о местном самоуправлении Германии (Gemeindeordnung) 1935 года, во многом заслуживающий возражений, содержал реформы, соответствующие современным представлениям об управлении. Нужно ли избавиться от всего нацистского или все-таки следует сохранить что-то хорошее? И что нужно создать или учредить взамен упраздненного? Правильным ли курсом было восстановление системы управления, существовавшей в период с 1919 по 1933 год, или ее следует изменить именно там, где напрашивались такие изменения? Должны ли решать оккупационные державы, где возникла такая необходимость, или немцам следует предоставить свободу выбора? То, что нацисты смогли прийти к власти, говорит о том, что система 1919 года не являлась полностью удовлетворительной, и мало кто из немцев выступил бы за ее восстановление в прежнем виде. Действительно, можно утверждать, что крах Веймарской республики и приход к власти Третьего рейха являлись симптомами более глубоких недостатков в общественной жизни Германии – тех, за которые в какой-то степени ответственна традиционная модель правления. Если так, то, возможно, вся модель нуждается в реформировании.

Подразделению администрации и местного самоуправления Отдела внутренних дел и коммуникаций Британского элемента проблема представлялась в том, что немцы «питали особую склонность к эффективности, что привело их к централизации ради централизации, и во всем этом они, словно овцы, целиком отдались, подчинили себя эффективности авторитарного режима, в который попадали те немногие, кто стремился к власти». В отличие от этого, суть англосаксонской демократии заключалась в традиции местного самоуправления и активном участии местных жителей в ведении своих собственных дел. Если бы такой анализ был верен и традиционная германская система осталась бы нетронутой, она поощряла бы те самые слабости, которые необходимо устранить, и шла бы вразрез с другими мерами, способствующими развитию идеи о том, что политика – это забота каждого. Те, кто в этом вопросе призывал к реформам, не игнорировали влияние экономических факторов, но в то же время считали, что на характер политики страны могут влиять ее институты и что необходимость перестройки германской системы управления дает возможность благотворно и, возможно, надолго повлиять на характер политической деятельности Германии. В поддержку своих аргументов они указывали на изменения, введенные в Германии Наполеоном.

Конечно, в ответ можно возразить, что институты страны принимают ту или иную форму, потому что они соответствуют характеристикам, доминирующим в ее населении, так что попытки пересадить сюда иностранные институты обречены на провал, потому что такие институты были разработаны для других условий и людей с другими характеристиками. «Не готовьте и не пытайтесь есть молодые побеги папоротника-орляка лишь потому, что так делают японцы. То, что подходит выносливым расам Дальнего Востока, может не подойти вам». Многие реформы, введенные в Германии, подверглись именно такой критике, и после того, как немцы вернули себе контроль над страной, от них по большей части отказались. Однако так критиковать легко, поскольку подобная критика достигает своей цели, игнорируя саму проблему. Если признать, что институты могут влиять на политическую жизнь, но при этом утверждать, что они должны соответствовать национальным особенностям (предположительно проявляющимся в политической жизни), то тогда попытки изменить национальные особенности путем намеренного манипулирования средой обречены на провал, и в этом случае трудно понять, как вообще можно изменить национальные особенности. Никто из тех, кто изучал этот вопрос, не станет отрицать, что взаимосвязь «характеристика – среда – институты – характеристика» является сложной. Однако, если не придерживаться позиции полного детерминизма, должна существовать какая-то точка в цепи, в которой возможно результативное вмешательство. Опыт Германии также не опровергает этого, поскольку неспособность провести больше реформ вполне могла быть вызвана тем, что прилагаемые усилия не были достаточно продолжительными.

Отправной точкой для британцев и американцев послужил параграф 9 раздела II Потсдамского соглашения, согласно которому управление должно быть направлено «на децентрализацию политической структуры и выработку ответственности на местах»; основные различия между двумя зонами касались скорости продвижения к более высоким уровням и объемам ответственности, которую следовало оставить немцам. Конечной целью обеих зон, как уже говорилось, было создание традиции активного участия местных в самоуправлении, которая одновременно готовила бы политиков для деятельности на более высоких уровнях и обеспечивала бы ядро сопротивления любому автократически настроенному центральному правительству. Проблема заключалась в том, как создать такую традицию за то короткое время, которое имелось в распоряжении. Британцы надеялись сделать это, предоставив местным советам как можно больше возможностей встать на ноги, прежде чем перейти на более высокие уровни; американцы считали, что нужно быстро предоставить самоуправление на всех этапах, чтобы дать немцам максимум практики под присмотром иностранного наставника. Британцы надеялись уместить в несколько месяцев процесс, который на гораздо более ранней стадии их собственного развития занял века; американцы рассчитывали, что нескольких лет проб и ошибок будет достаточно, чтобы привить инстинкты демократического правления. Британские планировщики намеренно воздерживались от навязывания чего-либо похожего на британскую систему в целом. «В германской системе мы придерживались всего того, что, по нашему мнению, могло бы работать демократически… но мы хотели привить дух британского местного самоуправления». Американцы были склонны возложить на немцев более высокую ответственность за разработку планов, но были разочарованы, когда эти планы не смогли реализовать те моменты, которым они, как и британцы, придавали высокое значение. Французы, несмотря на влияние местных вопросов в их собственной национальной политике, искали безопасность в отсутствии сильного центрального правительства, а не в создании сильных местных традиций; их главной целью было предотвращение передачи полномочий выше уровня земель, а не установление какого-либо определенного баланса между земельными правительствами и местными советами. Среди русских стремление к децентрализации по соображениям безопасности уравновешивалось потребностью плановой экономики в контроле из центра. Каждая держава неизбежно склонялась к тому, что суть решения немецких проблем заключается во внедрении элементов, которые считаются наиболее ценными в ее собственной системе.

Американцы уже в июле 1945 года начали создавать советы для Gemeinde (коммун) и Stadt- и Landkreise (грубо говоря, округов и сельских районов); в сентябре за ними последовали британцы. Торопливость американцев не диктовалась сугубо принципиальными соображениями:

«Если немцы хотят научиться демократическим методам, я думаю, что лучший способ – дать им быстрый старт на местном уровне. Кроме того, это поможет нам существенно сократить численность персонала, необходимого для военного правительства. С таким количеством офицеров, возвращающихся в Соединенные Штаты в ближайшие месяцы, мы, конечно, не сможем укомплектовать большое количество местных подразделений квалифицированными сотрудниками даже при энергичном наборе. Тем не менее мы вряд ли сможем вывести местные отряды, пока назначенные нами чиновники не будут заменены другими, которых выберут сами немцы».

Но не кадровые соображения заставили Клея написать одному из своих офицеров: «Досрочные выборы – это американское КРЕДО», жирно подчеркнув последнее слово. Отбросив сомнения подчиненных, он так упорно настаивал на реализации этой политики, что выборы в Gemeinde состоялись в зоне США 20 и 27 января 1946 года, выборы в Landkreise – 28 апреля, а выборы в Stadtkreise – 26 мая. Затем все офицеры военного правительства, за исключением отрядов общественной безопасности ниже уровня земель, были постепенно отозваны. Британцы не придавали такого же значения вопросу выборов. Подбирая членов в назначенные советы (которых к апрелю 1946 года было создано 8100), они стремились задействовать все важные слои населения, не скомпрометировавшие себя связями с нацизмом, и привлечь к местному самоуправлению мужчин, а еще больше – женщин, которым в обычных условиях никогда бы и в голову не пришло там работать. Сложилось ощущение, что не будет никакого вреда, если этим органам дадут немного больше времени, чтобы люди могли набраться опыта в управлении местными делами. Поэтому первые выборы в британской зоне были проведены только в сентябре и октябре 1946 года. Они подготовили почву для быстрого сокращения британского персонала на более низких уровнях и для появления в Kreis единственного офицера-резидента, которому предстояло стать ведущей фигурой на дальнейшем этапе оккупации.

Необходимым предварительным условием для проведения выборов было издание пересмотренного Положения об общинах (Gemeindeverordnungen), определяющего, как должны быть организованы общины и как должно проходить голосование. С этой целью американцы в сентябре и ноябре 1945 года издали директивы для земельных правительств Германии, предписывающие им подготовить необходимые законы и определяющие общие направления, которым они должны следовать; после разработки они подлежали одобрению со стороны американцев. Этот метод привел к незначительным различиям от земли к земле. Британцы создали консультативный комитет из семнадцати человек, с помощью которого разработали правила, изданные для всей зоны оккупации в виде постановления № 21 от апреля 1946 года. Не было предпринято никаких попыток скоординировать эти правила между зонами или представить их в Контрольный совет; местное разнообразие намеренно приветствовалось как способствующее децентрализации.

Первая главная особенность британского постановления касалась должности бургомистра (Burgermeister). По традиции немецкий бургомистр являлся одновременно главой местного совета и его главным исполнительным должностным лицом; он обычно избирался прямым или косвенным голосованием, но занимал свой пост в течение двенадцати лет, в течение которых мог подвергаться осуждению и порицанию, но не мог быть смещен. Он часто принимал приказы непосредственно от центрального правительства (чиновником которого сам являлся), не обращаясь к собственному совету. Главное изменение, на котором настаивали англичане, заключалось в отделении законодательных функций от исполнительных и передаче последних новому должностному лицу, именовавшемуся главой городского совета (Stadtdirektor); фактически это был возврат к системе, существовавшей в Германии до реформ Наполеона и фон Штайна. Это низводило бургомистра до положения британского мэра, частного лица, а не профессионального администратора. Цель изменения заключалась в том, чтобы ясно показать, что ответственность за разработку того или иного курса лежит на избранном совете, и подчеркнуть, что администраторы являются слугами совета, зависящими от его доброй воли. Постановление также предусматривало, что одна треть членов совета должна ежегодно уходить в отставку, после чего следует проводить новые выборы. На аналогичном разделении полномочий настаивали и в сельских округах (Landkreise), где исполнительные функции председателя совета (Landrat) были переданы начальнику окружного управления (Oberkreisdirektor).

Эти изменения не были популярны среди немцев, которые сочли новую систему непривычной. Ее критиковали на том основании, что, когда одной из самых больших проблем было отыскать достаточное число компетентных ненацистов для управления страной, удвоение числа должностей, подлежащих замещению, являлось нежелательным усложнением. Немцы также отказывались верить, что разумный человек, оказавшись перед выбором между правильным и неправильным курсом, может притворяться беспристрастным или не иметь собственных взглядов; они даже считали готовность преданно служить партии, политику которой не одобряют, признаком слабости и неискренности. Более того, они считали, что политика должна исходить от эксперта, поскольку только он обладает необходимыми знаниями, и считали более реалистичным соответствующим образом регулировать его полномочия и положение. В Шлезвиг-Гольштейне немцы пересмотрели систему, как только получили свободу действий, а в 1950 году вновь ввели «конституцию комитета» (Magistrat-Verfassung), в которой совет избирает исполнительный комитет, состоящий как из профессиональных, так и непрофессиональных членов, с профессиональным бургомистром во главе. В Северном Рейне-Вестфалии, однако, Положение об общинах (Gemeindeordnung) 1952 года сохранило в себе основные черты британской системы.

В оккупационной зоне Соединенных Штатов картина не была единообразной. Иногда бургомистра должен был назначать совет, иногда он избирался всенародным голосованием.

Попытки разделить его функции предпринято не было, но американские власти настаивали на том, что при косвенном назначении советом он должен занимать свой пост только два года, и в дальнейшем наблюдалась тенденция к сокращению срока полномочий даже в тех случаях, когда выборы проводились всенародным голосованием.

Вторая важная реформа касалась методов голосования. Широко распространено мнение, что при Веймарской конституции на всех уровнях власти слишком большое внимание уделялось пропорциональному представительству; считалось, что это ослабляло правительство, поскольку способствовало расколу партий, делало неизбежными коалиции и приводило к тому, что голосование проводилось не поименно, а списками, что, по сути, устраняло личные отношения между избирателем и представителем. Британцы стремились ввести свою систему одномандатных избирательных округов, когда все решало простое большинство голосов, но немцы в консультативном комитете опасались, что в некоторых случаях это может помешать оппозиционным партиям получить достаточное число голосов, чтобы завоевать одно место. Поэтому после долгих обсуждений было решено, что таким образом должно быть заполнено только 60 % мест. Если победитель получал явное большинство голосов над всеми другими кандидатами, то голоса, составляющие это большинство, шли в зачет его партии. Если же явного большинства не было, то разница между суммой голосов, поданных за проигравших кандидатов и за победителя, делилась между проигравшими партиями пропорционально доле каждого из них. Полученные таким образом голоса из различных избирательных округов объединялись в центральный пул для каждой партии, и относительный размер этого пула определял, какая доля из оставшихся 40 % мест достанется каждой партии. Это обеспечивало определенное представительство для партий меньшинства и давало всем партиям шанс провести в советы людей с особой квалификацией, даже если их не удалось избрать напрямую. Можно предположить, что это также открывало возможность для определенного политического торга. Такая система имеет свои достоинства и была сохранена в Северном Рейне-Вестфалии на выборах 1952 года. В Нижней Саксонии, однако, от нее отказались в пользу простой системы голосования по мажоритарной системе.

В зоне США американские чиновники решили не высказывать никакого мнения о методах проведения выборов, оставив выбор за немцами; пропорциональное представительство было использовано на местных выборах 1946 года, но немецкая оппозиция уже активно выступала против, и впоследствии его применение было изменено. В Гессене, например, партия не могла получить ни одного места, если она не получила по крайней мере 5 % от общего числа голосов; в Баден-Вюртемберге и Баварии такое требование составляло 10 % голосов по крайней мере в одном округе.

Во французской зоне форма местного самоуправления определялась постановлениями, которые оккупационные власти издали в период с июня по сентябрь 1946 года. В Gemeinde и Stadtkreise они попытались ввести свою систему мэров (Maires) и адъюнктов (adjoints), избираемых местным советом из числа своих членов; а вот Landrat в Landkreise оставались назначенные государственные чиновники. Как только представилась возможность, земли во французской зоне вернулись к своей традиционной системе. Местные выборы были впервые проведены летом 1946 года.

Русские на удивление мало вмешивались в германские механизмы местного самоуправления, кроме отмены нацистских законов. В той мере, в какой это не было результатом желания показаться великодушными, они, вероятно, исходили из убеждения, что главное – обеспечить назначение на ключевые посты надежных людей, чего можно добиться с помощью авторитарной партийной организации так же, как и путем конституционных изменений. Летом 1945 года были созданы советы по выдвижению кандидатов, а в январе 1946 года на уровне Kreis и Gemeinde – проведены выборы бургомистров. Русские упразднили Regierungsbezirk, промежуточный уровень прусской администрации между округом и провинцией; на западе он был сохранен.

Поистине жгучий интерес западные союзники придавали децентрализации полиции. Отчасти это объяснялось соображениями безопасности; считалось, что ряд отдельных полицейских сил под местным контролем гораздо менее вероятно использовать в качестве теневых армий. Кроме того, предполагалось, что препятствия для потенциального диктатора окажутся более серьезными, если придется устанавливать контроль над несколькими подразделениями, а не захватывать некий единый центр. Но местная автономия и контроль – это в значительной степени результат влияния англосаксонской традиции, согласно которой полиция позиционируется как друг гражданина – в отличие от континентальной традиции враждебной власти. Такие же соображения привели к настоятельной необходимости лишить полицию огнестрельного оружия (даже для отстрела диких кабанов, которые в некоторых сельских районах уничтожали урожай). Несмотря на все усилия, предпринятые для проведения обеих реформ, ни одна из них так и не прошла. В условиях хаоса послевоенной Германии вскоре было признано необходимым разрешить полиции доступ к карабинам, даже если они не носили их регулярно; а в последние годы наблюдается устойчивая тенденция к объединению местных сил на земельной основе, которое осуществляется почти без протестов со стороны союзников.

Данные переписи населения Германии, октябрь 1946 года

В русской зоне ничего подобного не предпринималось; напротив, в начале 1947 года для контроля полиции было создано специальное центральное управление.

Именно на уровне земель произошло то, что, вероятно, является самым долговременным изменением, внедренным в германскую администрацию в результате войны, – организация страны в форме федерации территориальных образований (штатов) примерно равного размера. Хотя население таких штатов варьировалось от 500 тысяч до 12 млн человек, ни один из них не имел того преобладающего положения, которое ранее занимала Пруссия. Именно упразднение этого государства, имеющее целью, в первую очередь, уменьшение военного влияния, открыло путь к более рациональному делению страны, чем когда-либо имела Германия. И в этом случае Контрольный совет вместо того, чтобы вести за собой, просто поставил свою печать на действиях, предпринятых независимо друг от друга в различных зонах. К моменту принятия 25 февраля 1947 года закона № 46, официально упразднившего Пруссию как таковую, уже несколько месяцев существовали все новые земли.

Объем автономии, предоставленной этим землям, варьировался от одной зоны к другой. В целом теоретический идеал был значительно изменен на практике централизованным контролем, который оккупационные державы должны были осуществлять в связи с текущим экономическим положением. Если в вопросах децентрализации дальше всех пошли французы и американцы, то все четыре державы стремились лишить центральное правительство власти искусственным путем. Ведь акцент на федеральной конституции возник из убеждения, что высокоцентрализованное правительство в такой стране, как Германия, становится чрезмерно сильным и склонным к агрессии. Но федерация обычно возникает из нескольких независимых государств, которые видят необходимость действовать сообща, но не хотели бы безоговорочно поступиться собственной индивидуальностью. В Германии же федеративное государство создавалось путем разрушения государства, которое неуклонно продвигалось к единству. Децентрализация опиралась на политическую теорию – причем чуждую политическую теорию, – а не на более реальную основу государственных интересов. Конечно, присутствовала и определенная доля партикуляристских настроений, особенно на юге, и даже в отсутствие союзников это могло бы вызвать после войны требования значительной местной автономии. Но никто не может игнорировать то растущее значение, которое в течение последних 150 лет немцы придавали принадлежности к единой нации, а разделение их страны в условиях оккупации превратило это в необузданную страсть и мировую проблему. При столь сильном общественном сознании мало шансов создать сильно децентрализованное государство. Сами размеры страны обусловливают значительную степень децентрализации для ее эффективного управления, и в своих общих принципах модель, установленная после 1945 года, достаточно удобна, хотя укомплектование земельных правительств полным аппаратом министров и департаментов довольно скоро стало подвергаться критике как нелепое и расточительное.

Но было бы нереалистично ожидать, что германская конституция закрепит права государства так, как это делает конституция американская; это тот случай, когда разница в окружающих условиях настолько велика, что делает невозможным автоматический перенос институтов из одной страны в другую. Существует предел, за которым попытки поддержать автономию земель безнадежны и, скорее всего, приведут лишь к их упразднению.

Структура британской зоны начала формироваться в июле 1946 года, когда две бывшие провинции Пруссии, Северный Рейн и Вестфалия (которые до сих пор делили между собой Рур), были объединены в одну землю. Цель заключалась в том, чтобы соединить главный промышленный регион с некоторыми из сельских районов снабжения, чтобы сформировать сбалансированную единицу[74]. В ноябре следующего года земли Ганновер, Ольденбург, Брауншвейг и Шаумбург-Липпе были объединены в Нижнюю Саксонию[75]. Схема объединения Гамбурга и Шлезвиг-Гольштейна была, однако, отклонена, и каждая осталась отдельной землей, хотя даже в случае объединения их население все равно оказалось бы меньше, чем в двух других землях зоны. Таким образом, к концу 1946 года будущее разделение британской зоны было решено, и, хотя выборы на уровне земель не проводились до апреля 1947 года, уже существовали правительства с номинальными советами, которые их консультировали. Но что должны были делать эти правительства? Германией ведь управляли оккупационные власти под руководством Контрольного совета. Если бы земельные правительства занимались не более чем выполнением приказов, проводя политику, определенную другими, им бы не требовался целый аппарат министров и советников. Но Бевин, в соответствии с Потсдамскими решениями, заявил, что британцы намерены максимально децентрализовать германскую администрацию и создать конституцию, которая избежит двух крайностей – свободной конфедерации автономных государств и унитарного централизованного государства. Пришло время воплощать федерализм в жизнь, отыскав функции и для земельных правительств.

Результатом стало Постановление № 57, вступившее в силу 1 декабря 1946 года.

В нем в четырех списках значились вопросы, по которым законодательство на уровне земель предстояло запретить или ограничить, потому, что полномочия закреплены за конечным федеральным правительством или оккупационными властями, или потому, что условия делали передачу полномочий временно невозможной.

Благородные мотивы такой меры были скорее кажущимися, чем реальными, поскольку списки содержали сорок четыре пункта. Основными передаваемыми функциями являлись образование, общественная безопасность, здравоохранение, административные и избирательные процедуры (по всем этим вопросам предложения до их вступления в силу подлежали одобрению британскими земельными комиссарами). Однако изучение зарезервированных полномочий показывает, что подобная скупость не была вызвана желанием создать сильное центральное правительство; полномочия, зарезервированные на этот счет, были теми, которые, можно сказать, по праву принадлежат центру. Как раз полномочия, сохраненные за оккупационными властями, так резко сократили власть земельных правительств, однако при существующем экономическом положении Германии они почти неизбежно должны были остаться в руках британцев. Децентрализация на данном этапе повлекла бы за собой разного рода трения и неразбериху. Передача полномочий даже в таком виде вызвала сильные опасения у отвечавших за них экспертов союзников. Однако в ретроспективе не может быть сомнений в мудрости такого шага. Немцы могли научиться самоуправлению только на практике, а практиковаться они могли, лишь получив для этого соответствующие полномочия. Все полномочия, которые они получили сейчас, так или иначе нужно было им передать, и если бы передача произошла позже, то период, в течение которого союзные чиновники оставались бы наблюдать в качестве консультантов, оказался бы более коротким. В итоге, когда союзники уже больше не приказывали, а просто предлагали, между ними и немцами установились тесные и плодотворные контакты; германские власти научились ценить их помощь и даже принимать их советы. Возникли отношения взаимного доверия и уважения, которые имели гораздо больше шансов продолжиться, чем отношения между победителем и побежденным. Между тем утверждение постоянных конституций для земель пока оставили на будущее[76].

Зона Соединенных Штатов, как обычно, опередила британскую. Там советы на уровне земель были учреждены уже в августе и сентябре 1945 года. Квалификация Баварии как отдельной земли не вызывала споров, вторая была образована путем объединения тех частей Вюртемберга и Бадена, которые не попали во французскую оккупационную зону[77]. Первоначально предполагалось выделить Гессен и Гессен-Нассау в самостоятельные земли, но в сентябре 1945 года по представлению Германии эти две области были объединены в Большой Гессен. Бременский анклав до октября 1946 года управлялся американскими чиновниками, работавшими по британским директивам; но поскольку «Бремен никогда не был удовлетворен этим соглашением», он был целиком передан американцам, которые в марте 1947 года создали его как отдельную землю внутри своей зоны с населением всего 484 474 человека. В трех оставшихся землях в январе 1946 года были назначены консультативные собрания, а в июне следующего года были избраны учредительные собрания, которые затем приступили к разработке конституций. Для поддержания связи с ними туда были направлены американские офицеры с особыми поручениями. Главными изменениями, на которых настаивали союзники, были: исключение пункта о национализации из Конституции Большого Гессена, исключение некоторых фраз из Конституции Баварии, которые могли неоправданно ограничить власть будущего центрального правительства, и включение пунктов, предусматривающих тщательную денацификацию. Но еще до начала работы генерал Макнарни настаивал на том, чтобы каждая конституция содержала адекватное признание основных прав личности на свободу слова, религии и собраний. По американской модели были созданы конституционные суды, которые должны были принимать решения о легитимности всех законов. Особые положения запрещали любые реформы, которые могли повлиять на демократический характер правительства. Американцы также настаивали на том, что как сама конституция, так и все последующие поправки к ней должны быть ратифицированы всенародным голосованием. Это было сделано в установленном порядке до конца 1946 года.

Пока шел этот процесс, 30 сентября 1946 года военным и гражданским офицерам США была разослана директива, которая, однако, не была сразу же опубликована.

В ней были изложены конкретные требования к правительствам земель: соблюдение международных правил, четырехсторонних решений, приказов оккупационных властей и основных принципов демократии. В ней также перечислялись функции, которые остаются за органами военного правительства Соединенных Штатов (на уровне земель и ниже) после 1 января 1947 года[78]. Более видимое проявление либеральности в американской схеме было в некоторой степени компенсировано готовностью давать советы, и следует помнить, что в перечисленных инструкциях значились функции, которые все еще будут выполняться в центре и касаются таких вещей, как продовольствие, сельское хозяйство, межзональная торговля, цены, пресса и радио. Однако, несмотря на все это, американцы быстрее, чем британцы, передали ответственность обратно в руки немцев. Возможно, характер их зоны позволил им легче принять такую политику. Во всяком случае, она оказалась успешной.

В русской зоне перекройка границ стала настоятельной необходимостью из-за польской «оккупации» территорий к востоку от линии Одер-Нейсе. Это разрезало Померанию пополам, и ее осколок был присоединен к Мекленбургу. Бранденбург, являвшийся прусской провинцией, был оставлен в прежнем виде, но из саксонской провинции Пруссия и земли Анхальт была образована новая земля – Саксония-Анхальт. Сама Саксония осталась нетронутой, как и Тюрингия. Во всех этих землях на основании постановления от 9 июля 1945 года были созданы немецкие правительства, которым, по всей видимости, и была передана значительная часть полномочий. Однако русский метод заключался в том, чтобы использовать надежные, проверенные инструменты, дабы придать своим желаниям видимость добровольных действий Германии. Осознание того, что русские поведут себя беспощадно в отношении любых отклонений от заданного курса, означало, что мало кто из немецких чиновников или политиков мог предпринять какие-либо действия, не узнав заранее, будут ли они приемлемы для оккупационной державы. Таким образом, реальная власть все равно оставалась в руках русских. Выборы на уровне земель были проведены в октябре 1946 года, и избранные собрания (ассамблеи) приступили к разработке конституций, которые следовали вполне единообразному образцу и оставляли значительные полномочия центральной администрации. Даже в этом случае, как мы увидим, конфликта избежать не удалось.

Французская зона состояла из южной половины Бадена, южной половины Вюртемберга и разнородных фрагментов, которые в августе 1946 года были объединены в землю Рейн-Пфальц (Rhein-Pfalz). В ноябре 1946 года в каждой из этих земель были сформированы консультативные собрания из назначенных членов районных советов и разработаны конституции, которые были ратифицированы на выборах на уровне земель в мае 1947 года. Последующее распределение полномочий было закреплено в постановлении от 9 июня. Список вопросов, исключенных из компетенции земельных правительств, был намного короче, чем в любой из других зон, что отражало французскую оппозицию любому виду централизации. Парадокс заключался в том, что наибольшими полномочиями наделялись самые маленькие и экономически наиболее отсталые земли, которые были менее всего способны встать на ноги.

Французская зона также включала Саар. В начале оккупации эта территория управлялась как четвертая земля. Но ее ресурсы были жизненно важны для французской сталелитейной промышленности, которая только с их помощью могла рассчитывать хоть на какую-то конкуренцию с возрождающейся германской промышленностью. Три из основных саарских сталелитейных заводов уже находились не в немецких руках, а два других – ранее секвестрированы французами. Но французское правительство хотело более постоянного соглашения – и до того, как немцы окажутся в состоянии возражать. Поэтому осенью 1946 года Бидо как министр иностранных дел поднял этот вопрос в Вашингтоне и был принят с пониманием; Бевин также дал понять, что британское правительство не имеет принципиальных возражений. Доверившись этому, генерал Кёльц объявил на заседании Контрольного совета 20 декабря 1946 года, что его правительство на следующий день провозгласит таможенный союз между Сааром и Францией (что подразумевало таможенный барьер между Сааром и Германией). Три других члена Совета выразили протест против столь одностороннего действия, хотя протест Клея оказался непреднамеренно сильнее, чем предполагало его правительство, так что ни одна из англосаксонских стран серьезных препятствий не создала. Еще одним немецким районом, включенным в состав Франции, был Кель, порт и плацдарм напротив Страсбурга. Пока город находился на линии фронта зимой 1944/45 года, большинство из 13 000 его немецких жителей были эвакуированы, но после оккупации несколько сотен были фактически выселены французами.

На восточной окраине города было размещено французское население численностью 9000 человек и установлены пограничные посты. Как утверждалось, целью было противодействие стимулу, который Гитлер дал Келю во время войны за счет Страсбурга.

Одним из вопросов, который вызывал беспокойство англичан и американцев, особенно на уровне земель, и в решении которого они мало продвинулись, была германская государственная служба. Во многом благодаря традиции, в соответствии с которой многие должности с политическим оттенком (например, бургомистр) занимали государственные служащие, в Германии никогда не было такого строгого разделения между политикой и администрацией, как в Великобритании и, в меньшей степени, в Соединенных Штатах. Сама идея о том, что государственный служащий должен быть беспристрастным или подавлять свои собственные взгляды, казалась немцам странной. Поэтому они не видели ничего предосудительного в том, чтобы государственные служащие принимали активное участие в политическом процессе и даже заседали в качестве членов партии в земельных собраниях, занимая при этом административные посты. Нет нужды описывать возможности, которые это открывало для интриг, и препятствия, с которыми могло столкнуться правительство, в большинстве своем состоящее из таких чиновников. Что менее очевидно, так это власть, которую она давала людям, не только лучше других знавшим, как управлять официальной государственной машиной, но и имевшим возможность обходить различные политические препятствия путем личного вмешательства. Люди, обладавшие такой властью, принадлежали к узкой касте, набирались на работу по результатам экзаменов, требовавших длительной юридической подготовки, пользовались практически абсолютной гарантией пребывания в должности и привыкли демонстрировать перед своим начальством такое же повиновение, какого они ожидали и от своих подчиненных. Это, естественно, способствовало формированию убеждения, небезызвестного среди государственных служащих в других странах, что управление государством – это дело, которое лучше всего доверить специалистам, а возможности для вмешательства сюда общественности должны быть сведены к минимуму. Эти люди составляли штат не только центрального, но и большей части местного правительства и, таким образом, могли оказывать широкое влияние. Были предприняты попытки, особенно в американской зоне, расширить базу для такого набора, разрушить жесткие различия между классами внутри службы, снизить акцент на юридическую подготовку, сделать условия службы и назначения более контролируемыми извне и, прежде всего, настоять на том, что чиновник должен уйти со службы (а не просто быть откомандированным), прежде чем начнет активно заниматься политикой. Но немецкую гражданскую службу, которая не без оснований утверждает, что всегда была цементом, скрепляющим государство во время разного рода бурь и стрессов, оказалось так же трудно принудить, как и убедить. Ни на одном этапе оккупации ни в одной из зон так и не удалось всколыхнуть достаточных эмоций и интереса общественности для того, чтобы реформы навязали инертному чиновничеству, так что объем изменений оказался относительно невелик.

Согласно официальным положениям оккупационных держав, выше уровня земель могут быть только центральные административные департаменты, предусмотренные в материалах Потсдамской конференции; концепция зональных границ как не более чем военных рубежей исключала необходимость создания германских административных единиц на уровне зон. Первыми от этого отказались русские, создав для своей оккупационной зоны в период с июля по октябрь 1945 года двенадцать центральных административных отделов. Если их реальной задачей было служить некой тенью потсдамских общегерманских органов, то французская неуступчивость оставила им не более чем мнимую задачу управления русской зоной. Едва ли все нити контроля держали в своих руках коммунисты; многие сотрудники были выходцами из среднего класса или социалистами. Президенты и вице-президенты назначались советской военной администрацией, но только три президента были коммунистами, хотя примечательно, что во всех департаментах, кроме трех, по крайней мере, один вице-президент принадлежал к коммунистической партии.

Вначале эти департаменты носили лишь консультативный характер; вместо того, чтобы передавать инструкции непосредственно земельным правительствам, они общались с ними через советскую военную администрацию. Постепенно, однако, по мере роста их влияния, такой метод стал казаться слишком «окольным». Они не только начали издавать приказы; в одном случае, в 1947 году, когда, как сочли, что земельное законодательство привело к невыполнению планов центра, его отменили. Сильных столкновений удалось избежать лишь благодаря созданию Центрального экономического совета, в котором заседали министры экономики Бранденбурга и Саксонии – в качестве президента и вице-президента, – а также главы центральных администраций и руководители соответствующих партийных организаций; приказы, отдаваемые этим органом, должны были учитывать мнение земель и поэтому не могли задеть их больные места. В период, охватываемый данной книгой, никогда не существовало ничего похожего на зональное представительное собрание для русской зоны (за исключением, конечно, партийных съездов).

Американцы начали двигаться в направлении создания зональной власти уже в октябре 1945 года, еще до того, как помехи, чинимые французами в Контрольном совете, заставили на неопределенное время забыть о создании центральной администрации. Министры-президенты трех земель в оккупационной зоне США были призваны функционировать как координирующий орган, раз в месяц проводя встречи с генералом Клеем в Штутгарте.

Этот Совет земель (Landerrat) поначалу имел минимум секретариата, но постепенно его функции расширялись. В январе 1946 года во Франкфурте было создано подчиненное ему Транспортное управление (Verkehrsdirektorium) для контроля железнодорожных, автомобильных и водных путей на всей территории зоны Соединенных Штатов, одновременно в Мюнхене было учреждено Почтовое управление. В марте 1946 года для всей зоны был учрежден уполномоченный (комиссар) по продовольствию и сельскому хозяйству; в мае – уполномоченный по структуре и контролю цен. В июне каждый министр-президент назначил своего представителя для работы в период между заседаниями в постоянном управлении, со штатом подчиненных для вспомогательных комитетов, которых уже насчитывалось шестьдесят восемь. После земельных выборов в марте 1947 года власть министр-президентов была усилена консультативным комитетом из семидесяти двух представителей трех земельных собраний, и в таком виде Совет просуществовал до замены его бизональным органом в июне 1948 года.

В британской зоне дела шли медленнее. В течение зимы 1945/46 года в качестве необходимого дополнения к британским контролирующим органам были созданы различные немецкие административные организации по отдельным вопросам (в частности, по продовольствию). Эти органы передавали земельным администрациям приказы, которые для их исполнения должны были сопровождаться аналогичными приказами, передаваемыми по британским каналам с зонального на земельный уровень. В марте 1946 года эти организации начали объединяться в Германский экономический консультативный совет (GEAB) в Миндене, который к июлю (когда он начал принимать на себя некоторые исполнительные функции) имел штат чуть менее 400 человек. На этом этапе, однако, его развитие было остановлено слиянием британской и американской зон, после чего он был фактически поглощен бизональными органами, уже описанными выше. Эти органы, однако, больше походили на советские центральные администрации, чем на Landerrat, поскольку они не имели функций, которые можно было бы назвать законодательными. В британской зоне законотворческая функция выработалась у Зонального консультативного совета, первое заседание которого состоялось в Гамбурге 6 марта 1946 года. Совет состоял из административных руководителей пяти (позднее четырех) земель, ведущих представителей четырех основных политических партий, двух членов профсоюзов, двух представителей кооперативных обществ и одиннадцати немецких руководителей различных функциональных органов в зоне (некоторые из которых, конечно, также были членами GEAB). При Совете состояли немецкий секретариат и британские сотрудники по связям и взаимодействию. В начале своей деятельности он обсуждал дела (такие как земельная реформа и границы земель), переданные ему британскими властями, и мог включать вопросы в свою повестку дня только при наличии соответствующего одобрения британцев.

Поначалу его значение было ограниченным, но генерал Робертсон приложил немало усилий для его развития, лично присутствовал на большинстве его заседаний и дал указания, что мнение секретариата должно запрашиваться (хотя и необязательно учитываться) по всем обычным постановлениям и директивам, издаваемым в зоне. Для решения возникающих вопросов Совет создал ряд комитетов. В июне 1947 года, после выборов в землях, он был вновь сформирован из членов, избранных различными собраниями земель; год спустя он был объединен в двухзональный орган. На протяжении всего времени он оставался органом консультативным, но его влияние и престиж постоянно росли.

Во французской зоне в январе 1946 года в Кобленце начала функционировать координационная гражданская администрация. Но, учитывая взгляды французских властей на централизацию, неудивительно, что она так и не приобрела реальной значимости. С другой стороны, значительная часть координации осуществлялась самими французами.

4 и 5 октября 1946 года главы одиннадцати германских земельных правительств в британской и американской зонах по собственной инициативе встретились в Бремене. Были приглашены их коллеги из русской и французской зон, но в последний момент первые все же с извинениями отказались от участия, а вторые прислали наблюдателей. Участники совещания пришли к выводу, что настало время обратиться к Контрольному совету с просьбой о создании Landerrat и собрания для всей Германии. Оно также приняло резолюцию, призывающую к открытию зональных границ для торговли всех видов в качестве первого шага к возрождению торговли и промышленности. Ни в одной из резолюций не были учтены практические препятствия для предлагаемой политики, и, следовательно, они не добились ничего, кроме некоторого общественного резонанса. Также был создан комитет с одним представителем от каждой земли для устранения различий в стандартах и процедурах денацификации. Союзные власти не поощряли повторения эксперимента, но и не наложили вето, и 6 июня 1947 года в Мюнхене состоялась вторая встреча для обсуждения экономических проблем. Представителям французской зоны было отказано в разрешении на участие, а представители русской зоны отказались от участия, когда остальные не стали обсуждать политическое объединение страны. Было принято несколько довольно туманных резолюций, призывающих союзные державы прояснить политическое будущее Германии, увеличить поставки продовольствия и предоставить немцам больше полномочий в экономических вопросах. Практический эффект оказался нулевым.

Из вышесказанного ясно, что, за исключением, возможно, русской зоны, оккупационные власти приняли эмпирический и осторожный подход к проблеме обеспечения чего-либо в духе центрального правительства.

Это не только соответствовало политике, определенной в Потсдаме; британцы и американцы долгое время не желали предпринимать ничего, что могло бы уменьшить шансы на восстановление политического воссоединения страны на более позднем этапе. Однако, с другой стороны, какой-то координирующий орган для каждой зоны был необходим, что признавали даже французы. Вопрос оказался не из тех, по которым следовало ожидать директив от Контрольного совета; можно было рассчитывать на то, что французы, а затем и русские заблокируют любое подобное предложение. Поэтому шаги, предпринятые в британской и американской зонах, не совпадали ни между собой, ни с действиями русских. Немцам они казались неоправданно медленными и несовершенными. Если бы краткосрочные интересы немцев, да и самих оккупационных держав имели решающее значение, ранняя централизация на как можно более обширной территории имела бы много преимуществ. Но это целиком противоречило требованию децентрализации как противоядия от сильного и диктаторского правительства. К тому же, возможно, следовало внести разнообразие в жизнь людей, склонных восхищаться единообразием.

Вся тема управления представляла собой вопрос, по которому от Контрольного совета исходило удивительно мало «света». Если учесть расхождения во взглядах его членов не только на достойные восхищения типы организации, но даже на такие вещи, как толкование термина «демократия», это едва ли удивительно. Единственным значимым решением было соглашение, заключенное в декабре 1945 года, в котором излагалось шесть принципов проведения выборов: 1) всеобщее избирательное право для взрослых; 2) избирательные списки должны составляться с учетом требований и возражений; 3) любой совершеннолетний немец, не лишенный иных прав, имеет право стать кандидатом; 4) Все демократические партии пользуются равными правами и возможностями; 5) Тайное голосование; 6) при подсчете голосов и объявлении результатов голосования должны быть приняты надлежащие меры предосторожности против подтасовки результатов. Хотя эти принципы были достойны восхищения, русские показали, какие широкие вариации возможны при их толковании. За исключением того, что было сказано в Потсдамском соглашении, ничего не было согласовано по основному вопросу о полномочиях, которые должны быть предоставлены центральному правительству, и полномочиях, которые должны быть оставлены землям. Проблемы решалась постепенно, по мере возникновения, людьми, которые были скорее администраторами, нежели экспертами в конституционной теории или процедуре и которые получили удивительно мало указаний извне, кроме общего призыва к децентрализации. За исключением разделения на земли, разработка Конституции Федеративной Республики была оставлена немцам «на потом». В местное самоуправление было введено много изменений, но лишь немногие из них смогли закрепиться. Принятые меры в сложившихся обстоятельствах могут показаться неуместными. Но, несомненно, готовность решать собственные местные дела – лучший способ удержать центральное правительство от чрезмерного укрепления, а сдерживание центра являлось одной из «основных целей оккупации».

Одна из трудностей заключалась в том, что международные и экономические силы сократили период, отведенный для убеждения немцев в ценности реформ. Силовые методы пришлось отменить до того, как идеи успели укорениться. Утверждение, что такое неизбежно, лишь поднимает вопрос о том, какими должны быть «основные цели» любого члена победоносной коалиции.

Политика

Восстановление демократии в Германии явно зависело от возрождения партийной системы, и такое возрождение являлось одной из основных черт политики союзников. То, что англичане и американцы должны были способствовать такому развитию событий, само собой разумеется; на первый взгляд, более удивительно то, что, оказывается, русские разделяют этот подход и даже возглавляют такое же движение. Это правда, что они дали старт местным коммунистам, зарегистрировав их по всей зоне уже 25 июля 1945 года и предоставив им солидные преимущества. Но, как и в других «народных демократиях», они не пытались предоставить им исключительное положение; вскоре после этого разрешили деятельность социал-демократам, христианским демократам и либерал-демократам. Трудно сказать, насколько это было связано с желанием двигаться в одном направлении со своими союзниками, и насколько вызвано стремлением создать такой политический механизм, который впоследствии позволил бы им получить контроль над Германией в целом. Если оба мотива настраивали на одно и то же действие, они могли рассчитывать, что им удастся выйти сухими из воды. Их политика в других местах также предполагает, что, верные марксистской теории и ленинской практике, они видели преимущества в том, чтобы как можно шире сотрудничать с буржуазией, пока коммунисты не укрепят свое положение настолько, чтобы сделаться диктаторами. И даже в самом начале они видели, что многие ключевые посты попали в руки коммунистов.

В американской зоне партии получили разрешение на организацию на уровне округов 27 августа 1945 года, на уровне земель – 23 ноября 1945 года и на зональной основе – в феврале 1946 года. Они должны были предъявить оккупационным властям свои программы и представлять периодические отчеты о своей деятельности. Необходимо было предоставить детальные сведения об источниках доходов, а документы их лидеров подвергались тщательной проверке – во всяком случае, в течение некоторого времени. Ни одно публичное собрание не могло проводиться без разрешения американцев. Копии всех видов политической литературы должны были представляться в органы контроля информации. Униформа, значки, эмблемы и нарукавные повязки приказом Контрольного совета были запрещены. Короче говоря, партии должны были вести себя как золотые рыбки в банке, хотя, поскольку считалось, что добросовестность главных политических деятелей подтверждена, правила соблюдались менее жестко.

Именно 14 сентября 1945 года фельдмаршал Монтгомери объявил о разрешении на создание партий в британской зоне «для содействия росту демократического духа в Германии и подготовки к проведению выборов в более поздние сроки». Правила, контролирующие их деятельность, были во многом похожи на те, что действовали в зоне Соединенных Штатов. Французская зона развивалась медленнее, и ее деятельность была обусловлена принятием принципа, согласно которому Германия должна быть не более чем свободной федерацией.

В те первые дни зональные границы все еще считались вещами второстепенной важности, и, за некоторыми местными исключениями, во всех трех основных зонах партии формировались на одинаковой основе. Неудивительно, что возникшие партии весьма напоминали те, которые в свое время были подавлены нацистами. Коммунисты и социал-демократы имели за плечами значительные традиции, а либералы представляли собой долгожданное воссоединение партии, раскол которой произошел в эпоху Веймарской республики[79]. Наиболее заметным отступлением стала Христианско-демократическая партия, которая представляла собой немецкий вариант явления, широко распространенного в послевоенной Европе: Демократическую партию, которая являлась христианской, а не католической, с ярко выраженным радикальным крылом. Идея объединения католиков с протестантами для достижения общих христианских целей родилась из общего сопротивления фашизму и со временем была подкреплена общей оппозицией коммунизму. Но в некоторых частях Германии это вызвало скандалы: в Вестфалии междоусобица, которая носила отчасти персональный характер, а отчасти была внутренним раздором Римской католической церкви, привела к попытке возрождения старой партии центра под руководством доктора Шпикера, который был коллегой Брюнинга и годы войны провел в Канаде. В Баварии новая партия была известна как Христианско-социальный союз (ХСС). Другими партиями, имевшими в основном местное значение, были Баварская партия, Партия Нижней Саксонии и Партия экономической реконструкции под руководством колоритного баварца Альфреда Лоритца, который «кочевал по дворцам и тюрьмам».

Наиболее очевидным в этой партийной структуре было отсутствие какой-либо партии, которая открыто называла бы себя консервативной. Однако это ни в коем случае не означало, что все немцы, способные принимать участие в политической деятельности, были прогрессивными, так же как звание радикального социалиста во Франции указывает на партию передовых политических взглядов. Позже и в самом деле появилось некоторое количество консервативных партий, но открытое признание националистических взглядов вряд ли считалось респектабельным, и основную массу консерваторов привлекли именно ХДС и ЛДП, что существенно отразилось на их собственном характере.

В ЛДП была одна группа, которая искренне верила в традиционные либеральные принципы, включая свободу экономической жизни от вмешательств со стороны правительства. То есть это была буржуазная группа, состоящая в основном из бизнесменов и профессиональных классов, по настрою – решительно антисоциалистская, но в равной степени антиклерикальная и враждебная авторитарным идеям. Однако ряд бизнесменов привлекала в партию не столько вера в принципы свободы, сколько надежда на то, что таким образом они смогут получить полную свободу управлять своими делами и по своему усмотрению, не подвергаясь никаким попыткам регулирования со стороны правительства. Гельмут Кюльц был лидером в советской зоне, Вильгельм Хайле (либерал до 1933 года) – в западной (позже его сменил Франц Блюхер).

Христианские демократы, со своей стороны, унаследовали от центра в Руре и Рейнланде концепцию народного движения рабочего класса, отличающегося от умеренного социализма тем, что оно было христианским, а не марксистским. Лидером этого крыла был Якоб Кайзер в Берлине, который понимал, что у реакционной политики нет шансов в русской зоне, и Карл Арнольд, мэр Дюссельдорфа, на западе[80]. Их влияние было заметно в первой программе партии, составленной в Алене в феврале 1947 года, в которой говорилось, что целью любой экономики должно быть удовлетворение потребностей населения. Они отвергали как государственный, так и частный капитализм, призывая к масштабной декартелизации, широкому участию рабочих в управлении промышленностью и мерам государственного контроля в интересах общественного благосостояния. Другое крыло партии, возглавляемое доктором Аденауэром, желало в качестве главной экономической цели поставить производство и конкуренцию; в эти первые годы, однако, это крыло пребывало скорее в некотором «затмении». Лишь в 1949 году ему удалось убедить партию принять Дюссельдорфскую программу (в основном составленную министром промышленности и торговли Баварии д-ром Людвигом Эрхардом, недавно вступившим в партию), в которой предотвращению инфляции был отдан приоритет по сравнению с поддержанием полной занятости и выдвинут призыв к «сотрудничеству всех интересов, управляемых регулирующим механизмом цен». Хотя ХДС не являлся исключительно католическим, но оставался по большей части именно таковым, что давало ему большую силу на юге и западе. Наибольшим влиянием германский протестантизм пользовался к востоку от Эльбы, а промышленные районы Берлина, Саксонии и Тюрингии являлись оплотом социал-демократов. Поэтому становилось все более очевидным, что, пока Германия остается разделенной, ХДС будет оставаться наиболее сильной партией; шансы СДПГ на власть, казалось, зависели от возможности сотрудничества с коммунистами или раскола ХДС и формирования коалиции по веймарскому образцу с ее прогрессивным крылом.

Каждая оккупационная держава, за исключением французов, имела особо тесные отношения с той или иной политической партией. Левые круги в Великобритании всегда рассматривали бесконтрольную власть немецких капиталистов как одну из основных причин германского национализма и считали, что без определенной степени социальной реорганизации перспективы стабильности и мира окажутся невелики. Немецкие социал-демократы выступали за такую реорганизацию, и, хотя их доктрины основывались на марксизме, британское лейбористское правительство нашло у них немало общих точек соприкосновения. Многие американцы относились к СДПГ чуть лучше, чем к коммунистам, симпатизировали экономическим взглядам ЛДП, но общую социальную позицию ХДС находили наиболее близкой из всех, особенно если сами являлись католиками. И не могло быть никаких сомнений в том, какая из партий наиболее тесно связана с русскими. Но внимание зарубежных покровителей не воспринималось немецкими политиками как сплошное благо. Курт Шумахер, выдающийся лидер СДПГ, прекрасно понимал, что его партия в прошлом пострадала от того, что за ней закрепился ярлык интернационалистов, подразумевающий, что она безразлична к интересам Германии. Он был полон решимости не допустить повторения этого. Несмотря на частые контакты между британскими министрами и лидерами СДПГ, последние не переставали претендовать на долю в управлении страной, в которой разочаровались после краха. Наряду с типично социалистическими требованиями повсеместной национализации, масштабной земельной реформы, справедливого распределения товаров путем реорганизации заработной платы и цен, их программа включала множество критических замечаний в адрес политики союзников. Они требовали гарантий адекватного снабжения продовольствием и топливом, демократического контроля над зональными/бизональными администрациями, прекращения демонтажа предприятий и утверждения немецкой доли в управлении сталелитейной и угольной промышленностью. Прежде всего, они призывали к отмене зональных границ и воссоединению Германии. Можно высказать немало возражений против того, чтобы требовать невозможного, но никто не может назвать это сотрудничеством. Коммунисты оказались в еще более сложном положении, потому что русские не были настроены терпеть от них столь открытую критику, а в немецком народе так быстро развивалась русофобия, что любая партия, открыто связанная с ними, испытывала огромные трудности в работе. В западных зонах под руководством Макса Реймана они добились незначительного прогресса, даже несмотря на довольно плачевные условия того времени, в то время как на востоке рабочие проявляли такое предпочтение к социалистам, что русские (под вдохновением, как говорят, Сергея Тюльпанова) стремились этим воспользоваться.

Утверждается, что осенью 1945 года в Тюрингии и Саксонии началось движение за объединение СДПГ и Коммунистической партии (КПД).

При поддержке СССР в Берлине был создан совместный комитет, который 23 декабря призвал к слиянию и рекомендовал соответствующим партиям в других зонах принять совместные программы и разделить между собой главные партийные посты, чтобы объединить свои силы. Переговоры продолжались в течение двух месяцев за закрытыми дверями, и, за исключением Отто Гротеволя, эту идею лидеры социалистов встретили холодно. Но обе партии, в конце концов, являлись партиями рабочего класса, обе марксистские, и было много тех, кто считал (с некоторой долей справедливости), что именно отсутствие единства рабочего класса в 1930–1933 годах позволило нацистам прийти к власти. Один из лидеров СДПГ в Тюрингии заявил: «Нацисты отвезли меня в Берлин в наручниках к… одному из наших товарищей-коммунистов. Я подумал: „Зачем понадобились нацисты, чтобы собрать нас вместе?“» Более того, Гротеволь был лидером СДПГ в Берлине, а не в Германии в целом; возможно, ему не давала покоя мысль о том, что после воссоединения Германии ключевые посты в его партии достанутся другим. Возможно, он надеялся, что новая партия будет больше социалистической, чем коммунистической. Во всяком случае, 27 февраля 1946 года он побудил берлинское руководство СДПГ последовать за коммунистами и проголосовать за объединение двух партий в Социалистическую единую партию Германии (Sozialistische Einheitspartei Deutschlands или SED/СЕПГ), совместными лидерами которой стали Гротеволь и коммунист Вильгельм Пик. Был создан исполнительный комитет новой партии, в который вошли представители Западной Германии. Но западные власти подозревали, какими методами достигнуто такое объединение, и их подозрения усилились, когда 1 марта на массовом собрании берлинских социалистов был заявлен решительный протест. Соответственно, они отказались признавать новую партию на западе и выдавать пропуска, необходимые для участия делегатов из их зон в исполнительных собраниях. Группа берлинских социалистов, проявив немалую смелость (учитывая позицию СССР), решила 31 марта организовать плебисцит своих членов и получила мощную поддержку запада. Русские, однако, отказались сотрудничать или допустить деятельность социалистов в своем секторе. В трех западных секторах 82 % проголосовавших высказались против слияния; в аналогичном опросе в Лейпциге из 1600 делегатов был подан всего один голос против.

Результатом описанных событий стало нанесение ущерба социалистам в восточной зоне без существенного повышения престижа коммунистов, в то время между Восточной и Западной Германией утвердилось дополнительное отличие. СЕПГ создала сложную организацию тоталитарного типа с Центральным секретариатом и восемью отделами. Хотя коммунисты занимали большинство ключевых постов, зачастую совмещая административные и партийные должности, баланс между ними и бывшими социалистами сохранялся в течение длительного времени.

Но борьба, которая шла между двумя партиями до объединения, впоследствии продолжилась в рядах партии, и в течение 1947 года на лидирующие позиции стали выходить коммунисты. Между тем СЕПГ пользовалась открытой поддержкой со стороны русских. Ее члены не только получили исключительный доступ к официальной информации (включая точные статистические данные, что в условиях плановой экономики имело немаловажное значение). Они получали повышенные пайки, горючее и одежду. Им выдавали специальные проездные, бензин; им полагались оплачиваемые отпуска. В то время, когда исключительно дефицитной была газетная бумага, их газеты получали льготы и могли содержать гораздо больше страниц, чем их конкуренты. Для агитации от имени партии использовались не только такие организации, как Свободный немецкий торговый союз (Freier Deutscher Gewerkschaftsbund) и Союз немецких крестьян (Vereinigung der Deutschen Bauernhilfe), но и другие, менее политизированные общества делали то же самое. Ведь, как и нацисты, коммунисты считали, что ни одна сфера жизни не должна оставаться вне их влияния. С самого окончания войны ассоциации, призванные помогать антинацистам (Bund der Opfern des Faschismus, Verband der Verfolgten des Nationalsozialismus), играли значительную роль в жизни Восточной Германии, оказывая не только помощь, но и определенное влияние. Женщины угодили в «сети» Союза демократических женщин, молодежь – Свободной немецкой молодежи, интеллигенция – Культурного союза. ХДС и ЛДП, напротив, встречали на своем пути все больше препятствий. В декабре 1945 года, после конференции ХДС в Бад-Годесберге, лидеры христианских демократов Андреас Гермес и Вальтер Шрайбер, а также либерал Кох были вынуждены покинуть свои посты, поскольку не захотели выполнять требования русских. Большое давление было оказано на кайзера, председателя ХДС, который отказался сотрудничать и ушел в отставку; сам он остался в Западном Берлине, и с ним нельзя было связаться, но его сторонники в зоне были арестованы, а газеты ХДС были вынуждены печатать статьи с нападками на него, пока в конце концов любая дальнейшая политическая деятельность от его имени в зоне стала невозможной. Рудольф Пехель, редактор берлинской газеты ХДС, также был вынужден уйти в отставку и заменен кем-то более сговорчивым. Обеим «буржуазным» партиям, однако, было запрещено распускаться; русские, похоже, хотели создать видимость оппозиции в качестве доказательства своей либеральности по отношению к немцам, а также, возможно, сочли разумным не загонять всех своих противников в подполье.

В значительной степени такая тактика увенчалась успехом. На местных выборах в сентябре 1946 года СЕПГ получила 69 % голосов в Мекленбурге, 60 % – в Бранденбурге и 48 % – в Саксонии, тогда как ХДС и ЛДП получили 16 % и 10 % соответственно в Мекленбурге, 19 % и 16 % – в Бранденбурге и по 20 % – в Саксонии (остальные бюллетени были испорчены в соответствии с распоряжениями Социалистической партии из Берлина).

На земельных выборах в следующем месяце СЕПГ получила 4,6 млн голосов против 4,8 млн у двух других партий, вместе взятых. Однако эти голоса были распределены так, что обеспечили им явное большинство в Саксонии и Саксонии-Анхальт, почти 50 % – в Тюрингии и чуть менее 50 % – в других местах. На этой основе они заняли пять из девяти постов в Кабинете министров в Саксонии, три из шести – в Саксонии-Анхальт, шесть из девяти – в Тюрингии, три из шести – в Бранденбурге и четыре из восьми – в Мекленбурге. В четырех из пяти земель они заполучили себе важнейшее Министерство внутренних дел.

О том, в какой степени на эти результаты, какими бы умеренными они ни казались, повлияли советская поддержка и политика принуждения, свидетельствуют прошедшие одновременно с ними выборы в Берлине, которые проводились по всему городу по согласованию с Комендатурой, когда ход голосования, дабы минимизировать давление на избирателей, инспектировали представители четырех оккупационных держав. Социалисты набрали 990 000 голосов и захватили лидерство во всех двадцати районах города, ХДС – 454 000 голосов, тогда как СЕПГ получила всего 405 000. Результат этих выборов, привлекший внимание всего мира, несомненно, вызвал у русских потрясение. Это был их первый опыт столкновения в Германии со свободным волеизъявлением относительно искушенной публики. Подобный же шок они испытали в Австрии в ноябре предыдущего года). Это наглядно показало степень их непопулярности и неэффективность их пропаганды, когда она подвергается критике и сравнению. Влияние «ждановщины» было умно подавлено и, казалось, это поставило русских в тупик: они никак не могли осознать своего провала. Они тщательно изучили методы союзников и, среди прочего, особенно заинтересовались методами выборки общественного мнения, которые применяли американцы, как будто вообразили, будто западные державы могли бы оказать такое влияние, более ловко приспособившись к местным общественным нравам[81].

С первых дней лорд-мэром Берлина являлся доктор Островски, который, хотя и был социал-демократом, по мнению коллег, излишне почтительно относился к желаниям русских. Поэтому после успеха на выборах они добились его отставки и избрали вместо него Эрнста Ройтера, бывшего коммуниста, который «прозрел» и по этой причине стал для русских анафемой. Во время правления нацистов Ройтер проживал в Турции и не мог быть обвинен в коллаборационизме, но, когда его кандидатура была представлена в Комендатуру для получения необходимого одобрения, русские дать его отказались. Вопрос был передан в Контрольный совет, но безрезультатно. Западные союзники не согласились на повторные выборы, так как считали, что первые прошли совершенно нормально.

Чтобы выйти из создавшегося тупика, обязанности лорд-мэра пришлось взять на себя заместителю Ройтера, фрау Луизе Шрёдер.

Тем временем летом 1946 года земельные выборы в зоне Соединенных Штатов дали социалистам преимущество (хотя и не явное большинство) в Гессене, где лидер СДПГ Кристиан Шток сформировал коалиционный кабинет СДПГ-ХДС. В Баварии ХСС получил абсолютное большинство, в результате чего д-р Ханс Эхард, его лидер, стал министром-президентом, а его предшественник из СДПГ, Вильгельм Хёгнер, остался в кабинете в качестве его заместителя. В Баден-Вюртемберге результат получился неубедительным, и доктор Рейнхольд Майер из Демократической народной партии продолжал возглавлять правительство, в состав которого входили четыре христианских демократа, четыре социалиста и один коммунист. Американцы были склонны поощрять коалиции как средство убедить различные партии работать вместе и таким образом уменьшить ревность, которая ослабляла немецкие правительства.

В британской зоне, когда в сентябре 1946 года состоялись общинные выборы, ХДС получила больше голосов и больше мест, чем СДПГ. Однако особенностью этих выборов стало количество мест для независимых кандидатов, хотя общее количество полученных ими голосов оказалось меньше, чем у ХДС. Британские чиновники были склонны приписывать свой успех популярности работы, проделанной новичками без политического опыта в назначенных советах, но ХДС был более склонен искать недостатки в системе голосования. Однако выборы в Kreise в октябре показали другую картину; ХДС набрала всего 11 млн голосов против 11,7 млн у СДПГ, но получила 3518 мест против 2519. Коммунисты получили 139 мест, а Центр – 191. На земельных выборах в апреле 1947 года результаты оказались следующими:

После выборов Арнольд стал министром-президентом в земле Северный Рейн-Вестфалия, Хинрих Копф остался на своем посту в коалиционном кабинете Нижней Саксонии, а в Шлезвиге Штельцера сменило социалистическое правительство под руководством Германа Людеманна. На местных выборах во французской оккупационной зоне в сентябре 1946 года ХДС получил 1,3 млн голосов против 0,56 млн у социалистов; земельные выборы в мае 1947 года везде показали большинство ХДС.

Хотя эти выборы, конечно, не были сопоставимы в каждой зоне, в чистом остатке их результат указывал на ХДС как на сильнейшую партию. Но существовало определенное количество мелких партий и независимых, которые могли тяготеть к любому из лагерей. Многие нацисты, лишенные права голоса, не всегда оставались таковыми, и можно было ожидать, что впоследствии они усилят ряды правых. Более того, на выборах, проводимых вскоре после поражения Германии, многие сторонники правых партий, вероятно, сочли целесообразным скрывать свои истинные взгляды. На Западе, конечно, не было никаких признаков острого желания социальной революции. Вопрос скорее заключался в том, насколько твердым окажется большинство, выступающее за демократию, если настанут не слишком благоприятные времена. Лидеры ХДС, конечно, рассматривали присутствие слова «демократический» в названии партии как нечто большее, чем просто дань моде, но среди их последователей, несомненно, были и те, кто не являлся таким уж ярым демократом. Окончательный ответ, вероятно, за теми из немцев, особенно из числа молодого поколения, которые признались себе, что устали от политики и отказываются заниматься политической деятельностью или вступать в какую-либо партию.

Глава 14. Средства информации

Когда пытаешься изменить образ мышления людей, нельзя пренебрегать тем, что они читают или слышат. Но единственным упоминанием о средствах информации в документах, касающихся капитуляции Германии, было положение Берлинской декларации от 5 июня 1945 года, требующее прекращения работы всех радио– и телекоммуникационных станций, за исключением тех, которые разрешены представителями союзников. Единственным упоминанием в Потсдамском соглашении было заявление о том, что «при условии необходимости поддержания военной безопасности разрешаются свобода слова, печати и религии». Контрольный совет не рассматривал этот вопрос в течение первого года своей работы, за исключением того, что принял от управления, не имевшего должного отношения к этому вопросу, запрет на нацистские книги, который, впрочем, игнорировал политику, которую британские и американские власти активно проводили почти целый год. В конце апреля 1946 года Политическое управление создало подкомитет для работы с информацией, но к тому времени политические курсы различных союзников обрели свои очертания, и на фоне непрекращающихся споров этот орган мало что сделал. Сходство между этими политическими курсами, которое не было навязано текущей ситуацией, стало результатом общего планирования в Отделе психологической войны SHAEF перед капитуляцией Германии. Это, однако, мало повлияло на французов, а на русских – вообще никак.

Пресса

Три этапа программы SHAEF уже были описаны выше; они включали в себя закрытие СМИ, контроль СМИ военным правительством и выдачу лицензий. После выхода Frank furterRundschau (31 июля 1945 года) к концу года в зоне США были выданы лицензии двадцати трем газетам с общим тиражом 3 170 000 экземпляров. В течение следующих двух лет к ним добавилась еще двадцать одна. Это дало каждому крупному городу зоны по собственной газете; берлинский сектор Соединенных Штатов обслуживался газетой Tagesspiegel, получившей лицензию в сентябре. Ее главным редактором был Эрик Регер. Что касается британцев, то в области лицензирования они двигались неторопливо. С одной стороны, не ожидалось никакого серьезного вреда от того, что немецкие журналисты смогут еще некоторое время поработать под прямым британским контролем, с другой стороны, велись споры о том, как правильнее выдавать лицензии. По мнению Соединенных Штатов, в условиях нехватки газетной бумаги и хороших журналистов количество газет, разрешенных к выпуску в определенном районе, должно поддерживаться на минимальном уровне. Более того, они надеялись сдержать тенденцию к расколу в немецкой политике, выдавая лицензии только группам, представляющим несколько точек зрения, чтобы ни одна газета не могла выражать интересы какой-то одной партии, исключая все остальные. Дискуссия будет стимулироваться в том случае, если вниманию читателей смогут представить несколько точек зрения. Американцы свято верили в конкуренцию, и со временем в ряде городов были учреждены другие газеты, начиная с NeuePresse во Франкфурте в апреле 1946 года. Однако среди британцев все же преобладало убеждение, что немцы едва ли обратятся к принципам демократии, если им не будет предоставлена практическая возможность попробовать себя в этом деле. При такой большой власти, сосредоточенной в руках оккупационных властей, главной формой, которую должна принять такая практика в течение некоторого времени, станут дискуссии, – а такие дискуссии будут затруднены, если у каждой партии не будет своего печатного органа. Соответственно, общий тираж газет в любом районе устанавливался из расчета один экземпляр на каждые пять человек, и любой партии, запрашивающей лицензию, предоставлялась часть тиража на основе предположения о ее силе (при необходимости этот показатель корректировался после выборов 1946 года, когда были получены более достоверные сведения). Единственным исключением из такой практики были некоторые сельские районы, где шансы на то, что лицензию смогут оплатить несколько газет, были невелики; здесь допускалось коллективное лицензирование. Если судить в свете сегодняшнего дня, то американская политика представляется более мудрой, чем британская, поскольку в целом она привела к появлению газет более высокого качества, благодаря тому что у них имелись более мощные ресурсы и менее узкопрофессиональные взгляды.

Первой газетой, получившей британскую лицензию, стала Braunschweiger Zeitung от СДПГ. Это произошло 8 января 1946 года[82]. Вскоре были выданы и другие лицензии, и к середине лета было учреждено тридцать пять газет. В апреле Der Berliner, «открытая» газета британского сектора, была заменена на Telegraf, тираж которой вскоре достиг почти полумиллиона экземпляров – самый высокий показатель в городе.

Как часто случалось, ее редактор, Арно Шольц, ранее был главным немецким журналистом в своей «открытой» предшественнице; газета оказывала энергичную поддержку социал-демократам (тогда они находились в состоянии борьбы с СЕПГ).

Главной газетой у русских по-прежнему оставалась Tagliche Rundschau, но в советском секторе ежедневно выходило не менее семи разных газет. Вообще, в этой зоне было разрешено выпускать газеты различным партиям, но полная свобода (с оговорками, конечно) была предоставлена лишь СЕПГ. Газеты, принадлежавшие буржуазным партиям, испытывали постоянные трудности, и в результате их качество неуклонно снижалось. До 1947 года в редакциях продолжали заседать русские цензоры, которые просматривали все материалы перед публикацией; даже когда их убрали, через информационное агентство рассылались строгие инструкции по проработке материалов. В конце 1945 года в Берлине появилась первая вечерняя газета Der Kurier, выходящая по французской лицензии под редакцией бывшего парижского корреспондента Frankfurter Zeitung.

Англичане и американцы приложили немало усилий для реформирования немецкой прессы и повышения ее уровня. Мало того, что применялись старомодные, по западным меркам, стандарты верстки, а тематическими статьями и вовсе не занимались, так еще и различие между редакционными комментариями и новостями соблюдалось весьма неаккуратно. Считалось, что это в свое время помогало нацистам установить контроль над массовым сознанием, потому что средний немецкий читатель, вместо того чтобы делать собственные выводы из новостей, был приучен поглощать новости вперемешку с комментариями, и таким образом путать предрассудки с фактами. Изречение Г.П. Скотта о том, что «комментарии свободны, а факты священны», пришлось превратить из новинки в обыденность. По условиям лицензии, редакторы должны были печатать новости отдельно и больше на первую полосу ничего не помещать. Для многих немцев такое непривычное изменение было непопулярным, и после снятия внешнего контроля от него начали отказываться, особенно в сельских районах. Но в целом эта реформа прижилась, хотя некоторые газеты (в основном иллюстрированные еженедельники) получили и менее желательные уроки в сенсационной подаче новостей. Были предприняты усилия по привитию принципов хорошей журналистики, организован ряд курсов и дискуссий.

Когда только запускали лицензионные газеты, предполагалось внимательно следить за ними и привлекать к ответственности за любые высказывания, которые считались недобросовестными. Хотя условия лицензий позволяли давать фактические комментарии и даже аргументированную критику политики союзников, от лицензиатов требовалось не печатать ничего, что могло бы вызвать неуважение к союзникам или помешать проведению их курса. На практике, однако, доскональный контроль оказался совершенно невозможным. Хотя для работы в прессе по возможности использовались немецкоговорящие офицеры, их было слишком мало, и у них было слишком много других обязанностей, чтобы они могли просматривать каждый номер каждой газеты сразу после публикации. Даже если они и замечали что-то, что казалось им сомнительным, они не могли применить санкции без консультации с руководителем своего подразделения, а возможно, и со штабом. Поэтому «неприемлемые» статьи редко выносились на суд до того, как прошло несколько дней с момента их публикации, и в таких обстоятельствах решение почти всегда сводилось к предупреждению «виновного». В этом отношении американцы, вероятно, были менее терпеливы, чем британцы, но в обеих зонах было отозвано крайне мало лицензий, и то лишь на несколько недель; большинство газет, подвергшихся такому наказанию, были коммунистическими, и в их случае нарушение считалось не только вопиющим, но и преднамеренным.

Подобное отсутствие жесткого контроля в большинстве случаев являлось желательным, исходя из предположения, что немцы могут научиться разумно использовать свободу, лишь имея возможность вести себя глупо (критики, утверждающие, что условия лицензий сами по себе являются сдерживающими, должно быть, слушали жалобы немцев и не читали немецких газет). Но тот факт, что немцы получали свои новости через немецкие «очки», а также необходимость повысить немецкие стандарты объективности, сделали для союзников важным наличие собственных органов. Действительно, как только примерно к середине 1946 года SHAEF выполнила свою задачу, в большинстве СМИ возникло то, что можно назвать философией параллельного подхода. С одной стороны, немцам предоставлялась разумная и все возрастающая свобода для собственных газет, радио и т. д.; ответственность за выдачу лицензий была даже передана немецким органам. С другой стороны, продукция этих немецких источников волей-неволей вступала в конкуренцию с продукцией каналов, непосредственно контролируемых союзниками. Было сделано все, чтобы содержимое таких каналов не слишком походило на пропаганду; с другой стороны, они имели преимущество, поскольку являлись более авторитетными и пользовались определенным приоритетом в таких вопросах, как поставка новостей, персонал и газетная бумага. Первой из таких газет стала Die Neue Zeitung, которая издавалась под эгидой США в Мюнхене с октября 1945 года; она выходила три раза в неделю, в то время как из-за нехватки газетной бумаги немецкие лицензионные газеты все еще ограничивались двумя выпусками в неделю; акцент в ее статьях делался не столько на «горячих» новостях, сколько на новостных материалах и справочной информации о мире в целом и Соединенных Штатах в частности. Другой целью издания подобных открытых газет было исправление разного рода невежества и заблуждений относительно зарубежных стран, что являлось частью нацистского наследия в Германии. Одной из главных привлекательных черт этих газет было обилие информации, и хотя, без сомнения, их читали с изрядной долей скептицизма, постепенно они все-таки заслужили признание.

Британским эквивалентом такой газеты была Die Welt, которая начала выходить в Гамбурге в марте 1946 года; осенью того же года появилось издание в Эссене, а летом следующего года – в Берлине. Целью было сделать Die Welt более новостной газетой, чем Die Neue Zeitung, и, помимо Reuters, ее снабжали специальные службы новостей из Лондона. Газета оказалась достаточно успешной, достигнув феноменального (по германским меркам) тиража в 1 млн экземпляров, хотя впоследствии он все-таки снизился. Главной трудностью для газеты было найти первоклассного британского журналиста, который бы свободно говорил по-немецки и при этом был готов согласиться на должность с зарплатой, которую позволяла его градация в иерархии Контрольной комиссии. Проблема так и не была решена удовлетворительно, и невозможность ее решить усугублялась тем, что, в то время как британская политика определялась в Берлине и Лондоне, сама газета должна была выпускаться в Гамбурге. Британским боссам не только не хватало редакторского таланта, но никто из них не был знаком с особенностями британской политики (в Германии) и проблемами, которые предстояло решать. В результате, хотя Die Welt должна была излагать британскую точку зрения, вместо этого она часто излагала то, что в качестве таковой мнили себе немецкие редакторы, и это неизбежно приводило к неприятностям. Частью политики газеты было то, что она не всегда должна поддерживать действия оккупационной державы, но немецким сотрудникам, естественно, было трудно понять, где вовремя остановиться. Трудно поверить, что проблему не удалось бы решить, если бы экономическая ситуация не лишила высокопоставленных британских чиновников времени, необходимого для преобразования общего благословения, которое они дали газете, в практическую настойчивость по поводу набора сотрудников и заработной платы. Также мало кто осознавал, что преобразование политики в редакционные комментарии не может закрепляться эпизодическими директивами; этот процесс должен быть непрерывным. Но даже в таком виде газета была лучшей в зоне и оказала благотворное влияние на немецкую журналистику.

Другим откровенно британским было иллюстрированное периодическое издание Blick in die Welt, выпускавшееся в Великобритании (из-за отсутствия бумаги в Германии) и поступавшее в продажу через нерегулярные промежутки времени. Третьим было Neue Auslese, периодическое издание по образцу Reader's Digest, также выпускавшееся в Великобритании под совместным англо-американским руководством. В Германии американцы выпускали Heute, ежемесячный журнал с картинками, и Amerikanische Rundschau, литературный двухмесячник. Все эти издания в первую очередь были призваны давать немцам объективную информацию и расширить их кругозор, отчасти «приукрашивая» лишь для того, чтобы сделать чтиво более привлекательным. Параллельно с ними выходило большое количество немецких изданий разного типа и еще более разного достоинства (к концу 1946 года в зоне США их насчитывалось 255). Жажда чтения была такова, что все отпечанное гарантированно продавалось, в то время как недостаток бумаги и, как следствие, необходимость ограничивать тиражи приводили к тому, что проверкой качества никто особо себя не утруждал. Это облегчало задачу союзных властей, когда те получали лицензионную заявку на выпуск нового периодического издания. Отказ походил на результат выборочной цензуры, и в то же время каждая новая публикация означала сокращение тиража существующих изданий, которые вполне могли оказаться более достойными. Проблема решалась эмпирическим путем: в выдаче лицензии отказывали там, где уже было достаточно газет предлагаемого типа или где послужной список заявителя не производил особого впечатления.

Непредвиденные случайности на границах зон привели к тому, что германские мощности по производству бумаги и сырье оказались в советской зоне, в то время как французская зона также располагала ресурсами, непропорциональными ее населению. Положение в американской зоне было куда менее радужным, а хуже всего дело обстояло в британской зоне (особенно в отношении жизненно важного компонента – химической или сульфитной целлюлозы, которой там производилось всего 4 % от немецких поставок). Более того, бумажные фабрики, как и другие предприятия, не могли работать на полную мощность из-за отсутствия необходимого сырья, прежде всего угля; в мае 1946 года работало всего 40 из 170 таких предприятий в британской зоне. Экономическая политика, определенная генералом Клеем, исключала возможность крупномасштабных закупок бумаги за рубежом, и этих поставок в любом случае было недостаточно для удовлетворения спроса. И конечно, газеты были далеко не единственными потребителями бумаги; книги (особенно школьные учебники), продовольственные карточки, предвыборная литература, деловые документы и бесчисленные прочие виды использования требовали своей доли бумаги, в том числе даже колбасные обертки и сигары. Действительно, лишь в таких условиях понимаешь, насколько прочно под современную цивилизацию подведен «бумажный» фундамент. Легко утверждать, что если газета состоит из четырех страниц и выходит два раза в неделю[83], а книги выпускаются тиражами в 5000 экземпляров, информационные средства массовой информации отнюдь не охватывают всю целевую аудиторию, а на прочие виды использования, не являющиеся жизненно важными, выделяется совсем немного. Конечно, бумагу можно было раздобыть на черном рынке, но большинство таких источников могли предложить совсем немного – и с форматом тоже возникали проблемы. И вскоре понимаешь, насколько неправильно говорить о «бумаге» как таковой, не принимая во внимание все различные типы, их компоненты, поставки этих компонентов, пригодность различных фабрик для того или иного типа и тому подобные факторы.

Для обеспечения новостями первоначальных «открытых» газет в июне 1945 года в Бад-Наухайме под контролем союзников были созданы агентства для зоны США (DANA, т. е. Deu tscheAllgemeineNachrichtenAgentur), а чуть позже в Гамбурге – для зоны Великобритании (DPD – DeutschePresseDienst). Каждое такое агентство полагалось в своих внешних новостях на агентство оккупирующей державы, а внутри страны – на своих собственных корреспондентов; между ними быстро была достигнута договоренность об обмене информацией.

DPD получало информацию по прямой линии из Лондона. Эти агентства оставались под контролем после выдачи лицензий отдельным газетам; на данном этапе было бы трудно добиться удовлетворительных отношений между держателями лицензий на различные газеты и теми, кому было поручено руководство агентством. Но никогда не было намерения оставить эти два агентства под постоянным контролем правительства; союзники ждали, пока лицензионные газеты успеют наладить свою работу, а затем поощряли их владельцев объединиться в кооператив, которому можно было бы передать агентство. Так было сделано для DENA в октябре 1946 года, для DPD – в январе 1947 года; оба агентства были объединены под названием Deutsche Presse Agentur в 1949 году.

Русские были полностью осведомлены об англо-американской политике в отношении немецкой прессы, поскольку, помимо четырехстороннего комитета, существовали и неофициальные контакты. Но для коммунистов такая политика не всегда понятна; русские обижались на критику в свой адрес со стороны западногерманской прессы и в то же время были склонны проявлять деликатность в неожиданных вопросах. Однако это был случай, когда, как в пословице, горшок над котлом смеется, а оба черны, поскольку пресса восточной зоны, которая, как известно, находилась под строгим советским контролем, часто выступала с нападками на политику Запада. С какой стороны это началось, сказать практически невозможно, потому что сначала нужно было бы определить, что такое справедливый комментарий, а в этом вопросе единодушие представлялось маловероятным. Более того, критика начиналась с нападок на политику немецких партий и лишь поэтапно перерастала в нападки на политику их союзных покровителей. Как и механизм рассмотрения нападок на оккупационные власти в британской и американской зонах, механизм четырехстороннего рассмотрения жалоб работал медленно, за исключением берлинской прессы. В результате жалобы, если таковые и поступали, то принимались к сведению без видимого результата; ни одна из сторон не желала устанавливать жесткие ограничения для своей прессы до тех пор, пока не появлялась уверенность в том, что другая сторона ответит взаимностью. По мере ухудшения общих отношений между Востоком и Западом, комментарии германской прессы с обеих сторон становились все более грубыми. Сколько во всем этом было недоброжелательности, а сколько – непонимания, сказать трудно; и то и другое, несомненно, присутствовало, и одно усугубляло другое.

20 августа 1946 года британский комендант в Берлине выступил в Комендатуре с протестом по поводу антибританских статей в прессе советского сектора. Вряд ли можно считать совпадением, что в тот же день маршал Соколовский заявил в Контрольном совете протест по поводу антисоветских статей в прессе британского сектора. Это побудило генерала Клея двумя днями позже заявить протест на том же форуме по поводу антиамериканских статей в прессе русского сектора. Никаких срочных мер предпринято не было, и 18 сентября Клей вновь поднял этот вопрос в Координационном комитете, заявив, что «было бы прискорбно, если бы мы позволили немецким газетам критиковать каждую из союзных держав. С другой стороны, американская делегация не намерена терпеть, чтобы ее обливали грязью, и ответит тем же. Если так будет продолжаться, мы вынуждены будем считать, что четырехсторонние правила больше не применимы». Генерал Курочкин, который всего за несколько дней до этого стал советским представителем, ответил, что выступает за прекращение «этой клеветы». Через несколько дней после проявления необычно примирительной позиции генерал Курочкин был смещен со своего поста, но Комитет продолжал обсуждать эту тему, пока 12 октября в директиве № 40 Контрольный совет не определил «степени свободы» для немецкой прессы. Она могла свободно обсуждать политические проблемы Германии, комментировать политику оккупационных держав и воспроизводить фактическую информацию об иностранных делах. Запрещались четыре вида статей:

1) способствующие распространению националистических или милитаристских доктрин;

2) распространяющие слухи, направленные на подрыв союзников или вызывающие враждебное отношение Германии к любой из оккупационных держав;

3) содержащие критику, направленную против конференций союзных держав по Германии или против решений Контрольного совета;

4) призывающие немцев к действиям против демократических мер, предпринятых главнокомандующими в соответствующих зонах.

Большинство таких вещей уже было запрещено прессе британской и американской зон в соответствии с условиями лицензий, и директива оставалась, по сути, лишь на бумаге. Ведь она не создавала никакого механизма для рассмотрения жалоб или применения наказаний, а без такого механизма нельзя было ожидать реального улучшения. Но даже такой механизм, взятый сам по себе, не решил бы проблему, поскольку любой четырехсторонний орган часто оказывался бы в тупике. Взаимные злоупотребления являлись симптомом фундаментального конфликта, а не чем-то отвлеченным.

Примерно в то же время американские власти опубликовали постановление, согласно которому в зоне США не могли продаваться газеты, журналы или прочие издания, если их доставляли из зон, не заключивших соглашение о взаимном свободном обмене. Это было сделано для разрешения ситуации, когда русские запрещали распространение газет западной зоны или сектора в своей зоне, при этом отправляя на запад большое количество коммунистических материалов. Американское предложение заключить такое соглашение с русскими не нашло отклика, и вскоре после этого ввоз материалов из русской зоны был запрещен. Аналогичные шаги были предприняты и британцами.

Радио

Оккупировав Берлин, русские получили контроль над городскими радиовещательными установками, и им не потребовалось много времени, чтобы заполучить немецкий персонал, выпускающий передачи под их руководством. Однако студии находились в секторе города, отведенном британцам, передатчик – в секторе, отведенном французам, а кабели от одного к другому, по слухам, проходили через коммутационную станцию в американском секторе. Несмотря на это, русские даже не подумали отказываться от контроля, когда прибыли другие союзники; в свое оправдание они заявили, что ни один из имеющихся в их распоряжении передатчиков не способен охватить всю их зону[84]. Не желая рисковать в столь неловкий момент, британские военные власти согласились, и ни в один из последующих дней до 1948 года никто не был готов взять на себя ответственность и подвести черту. Советские часовые у дверей студий стали привычным аспектом британского сектора, а тройное расположение оборудования в сочетании с русским контролем над программами оправдывало шутку о том, что берлинское радио уже стало четырехсторонним.

Накануне капитуляции Германии SHAEF разработал планы по эксплуатации передатчика Deutschlandsender как четырехсторонней станции, вещающей на всю страну. Американцы еще некоторое время продолжали лелеять эту мечту, как бы не желая признавать, что мир, в котором она была бы возможна, и сам-то был не более чем мечтой. Ибо как можно было ожидать, что организация, которая порой не могла даже толком объявить о том, что в ее собственном Контрольном совете все упирается в тупик, достигнет согласия относительно условий выпуска информационных бюллетеней, которые должны регулярно выходить в определенное время? И какое впечатление произвело бы это на немцев, если бы в качестве альтернативы каждому союзнику было позволено управлять станцией в течение часа или суток, прежде чем передать следующему? Но русские, в руках которых находился ключ к решению проблемы в виде передатчика, не проявили никакого желания делиться им с кем-либо.

Вместо этого американцы в феврале 1946 года создали свою собственную берлинскую станцию (RIAS – Rundfunk im Amerikanischen Sektor) для проводной программы; поскольку в итоге она оказалась неудовлетворительной, осенью следующего года ее заменили маломощным передатчиком. Между тем в августе 1946 года британцы также установили в Берлине маломощный передатчик, который транслировал программы, которые передавали по наземной линии из Гамбурга.

Ни для одной из станций разрешение со стороны русских не запрашивалось, но, хотя британская наземная линия проходила через советскую зону, никаких серьезных попыток вмешательства никогда не предпринималось (возможно, по тем же причинам, которые удерживали британцев от захвата русских студий).

В своей зоне американцы, верные принципу поощрения федеральной системы, создали независимые радиоорганизации для каждой из трех земель, с передатчиками во Франкфурте, Штутгарте, Мюнхене и Нюрнберге. Для этого они использовали одну или две частоты, которые «освободились» в ходе войны. Первоначально там использовалось самодельное оборудование и работали сотрудники из США, и, хотя обучение немецкого персонала началось довольно рано, прошло несколько лет, прежде чем немцам передали все дела. Попыток организовать спонсируемое радио не предпринималось, хотя против рекламы не возражали.

В британской зоне все определялась тем, что было доступно всего две длины волны – на 332 метра и на 225,6 метра, причем последняя была «общей» (т. е. также использовалась другой станцией в другой части Европы, так что она могла работать только на низкой мощности). Поэтому было невозможно создать две программы с широким вещанием, в то время как если бы для покрытия одной половины зоны использовалась длина волны 332 метра, то длина в 225,6 метра оказалась бы слишком слабой для покрытия остальной части. Студии в Гамбурге и расположенный рядом мощный передатчик были захвачены практически неповрежденными; студии в Кёльне и передатчик в Лангенберге оказались сильно повреждены, хотя их можно было восстановить. Поэтому было создано Северо-Западное немецкое радио (Nordwest Deutscher Rundfunk или NWDR) со штаб-квартирой в Гамбурге для трансляции одной программы, гамбургский передатчик был синхронизирован с Лангенбергом на 332 метра и 100 кВт, а маломощные передатчики во Фленсбурге, Ганновере и Берлине были синхронизированы на волну 225,6 метра.

Такое решение вызвало критику на том основании, что оно опиралось на представление о зоне как едином целом, а некоторые жители Рейнской области требовали создать целиком и полностью собственную программу (вместо доли в общей). С другой стороны, это позволило наилучшим образом использовать ограниченное число квалифицированных сотрудников. Благодаря великодушию со стороны BBC, оказалось возможным привлечь для радио (но не для прессы) британских офицеров контроля, которые имели опыт в радиовещании и свободно говорили по-немецки; в частности, Центральный технический отдел NWDR в этом смысле весьма обязан британским инженерам.

Немецкий персонал был набран и тщательно обучен, так что организация развивалась быстро; к концу 1946 года уже рассматривался вопрос о том, в какой форме следует вернуть контроль немцам. С одной стороны, нехватка длин волн (по крайней мере) не позволяла рассматривать возможность создания коммерческого радио; с другой стороны, считалось важным обеспечить на будущее как можно больше гарантий против использования системы правительством для политической пропаганды (что было известно в Германии даже до 1933 года). Долго обсуждался вопрос о создании NWDR с соответствующим комитетом Зонального консультативного совета, лидерами политических партий, педагогами, представителями церкви, профсоюзными деятелями, редакторами газет, представителями музыкантов и актеров. Советы доктора Бредова, гуру немецкого радиовещания, покинувшего свой пост в день прихода Гитлера к власти, были востребованы на всех этапах.

Решение, найденное в течение 1947–1948 годов, хотя и было издано как указ военного правительства, не было просто навязано сверху, а представляло собой сплав британского и германского опыта. Его главной особенностью был Совет губернаторов, которые, согласно условиям устава, должны были избираться по личным мотивам, а не как представители какой-либо политической партии или иного органа. В Германии, в отличие от Великобритании, труднее найти общественных деятелей, не связанных открыто с какой-либо партией, а идея намеренно упускать возможности для продвижения собственных личных целей менее знакома. Соответственно, метод назначения губернаторов представлял собой значительную проблему; если бы это было оставлено на усмотрение земельных правительств, никакие положения устава не могли бы исключить комплектование Совета сторонниками партии. В итоге было принято решение доверить выбор органу попечителей, которые выбирались по должности и включали не только министра-президентов, но и руководителей культурных и административных органов. В последнем случае, конечно, никакая изобретательность не сможет удержать политический курс вне организации, если политическая партийность укоренилась в обществе, к которому эта организация принадлежит. Можно утверждать, что в такой ситуации было бы мудрее признать неизбежное и обеспечить должным образом взвешенное политическое представительство вместо того, чтобы развивать орган, который может оказаться более уязвим для политических злоупотреблений, поскольку пытается игнорировать их вероятность. С другой стороны, считалось важным привить немцам умеренность в преследовании своих партийных разногласий, и, по-видимому, имело смысл так сформировать их институты, чтобы они способствовали этому. Интересно, что почти такое же решение было принято американцами, когда в свое время они также пришли к идее о передаче контроля.

Похоже, NWDR добилась значительного авторитета в Германии отчасти благодаря изначальной свободе в отношении комментариев, – свободе, которая часто шокировала американцев и вызывала протесты французов и русских. Тот факт, что позднее NWDR так же часто называли рассадником социализма, говорит об определенном успехе в выборе среднего курса (не говоря уже о том, что это свидетельствует об изменении политического климата). На более поздних этапах передачи контроля Германии британский контролер работал в качестве первого генерального директора под руководством немецкого Совета губернаторов – ситуация, не имевшая аналогов ни в одной из других зон. Первоначально предполагалось, что по мере того, как NWDR будет переходить в руки Германии, британская точка зрения будет доводиться до сведения немцев через германскую службу BBC. Поскольку ее вещание не охватывало всю британскую зону, в 1946 году были приняты меры по использованию передатчика в Нордене в Остфрисланде, который был первоначально построен для нацистских зарубежных передач и позже использовался британцами. Точка зрения Соединенных Штатов была аналогичным образом представлена в передачах «Голоса Америки». Опыт, однако, показывает, что слушатели везде предпочитают ту станцию, которая ближе и громче всех, если только у них нет серьезных причин сомневаться в ее надежности, и в целом радиослужбы Западной Германии заслужили доверие своих слушателей[85].

Книги

Германия по традиции является страной книг. Но когда началась оккупация, книг в Германии было крайне мало. Многие из них были уничтожены нацистами, ввоз других был запрещен. Значительные запасы в книжных магазинах, библиотеках и частных домах были уничтожены бомбардировками. Этот крупный пробел необходимо было восполнить. Но существовала и проблема: разрыв мог стать еще шире, и как поступить с нацистской литературой?

Англо-американские дискуссии в рамках этой проблемы довольно рано привели к решению не составлять ничего похожего на список «опальных» книг или как-то потворствовать любой форме их публичного уничтожения. Такие действия могли лишь вызвать сочувствие к жертвам и бросить еще один камень в лагерь союзников; подобное уничтожение все равно не может быть полным. С другой стороны, существовало естественное нежелание оставлять нетронутой всю нацистскую продукцию, которая рано или поздно могла стать питательной средой для реакционных кругов. Даже если идеи нельзя искоренить, можно хотя бы уменьшить или ограничить их распространение. Требования о том, что, чтобы избавиться от антилиберальной продукции, ничего делать не следует, конечно, завели бы либерализм слишком далеко. Соответственно, политика, принятая вначале, заключалась в запрете продажи, передачи или прочих видов распространения нацистских материалов (по которым не выработали более четкого определения), но в остальном не устанавливала никаких юридических требований, поощряя немцев к тому, чтобы те сами занимались отбором и уничтожением.

Такая политика получила толчок в мае 1946 года, когда Управление внутренних дел, в силу своей ответственности за денацификацию, обратило внимание на отсутствие нормативных актов и по инициативе русских исправило это упущение законом, который был принят Контрольным советом. Ответственность за передачу оккупационным властям для уничтожения в течение двух месяцев «всех книг, брошюр, журналов, подшивок газет, альбомов, рукописей, документов, карт, планов, песен и нот, кинематографических фильмов и диапозитивов (включая все, что предназначено для детей всех возрастов), содержимое которых включает нацистскую пропаганду», этот закон возлагал на бургомистра, местные власти, книготорговцев, библиотекарей, директоров школ и даже частных владельцев. Однако британские власти пришли к выводу, что буквальное исполнение приказа невозможно (такое решение, несомненно, показалось русским подтверждением их худших подозрений). В итоге были несколько ужесточены меры по исполнению прежней политики: офицеров по контролю за информацией направили для проверки главных помещений, где, как было известно, находились книги. Эти офицеры должны были предотвращать случаи необязательного уничтожения, а также следить за тем, чтобы соблюдался порядок. Вся операция подверглась критике на том основании, что она являлась ненужной и могла принести только вред, но тот небольшой вред, который мог быть нанесен, нужно было тщательно взвесить, имея в виду возможный отказ Великобритании от сотрудничества в этой сфере. О том, как приказ выполняли во французской и русской зонах, информация отсутствует, но было бы удивительно, если бы русским не удалось уничтожить больше таких материалов.

В американской и британской зонах издатели должны были обращаться за лицензиями так же, как и владельцы газет (в британской зоне к июню 1946 года их было 185), и количество бумаги, доступное на любой период, распределялось между ними органами контроля примерно в соответствии с масштабами и ценностью их программ. За исключением особых случаев, тиражи были ограничены 5000 экземпляров. Издатели были вольны выпускать книги по своему усмотрению, но в лицензии их предупреждали о недопустимости поощрения националистических, милитаристских или расистских идей, провоцирования сопротивления или разжигания розни между союзниками и тому подобного. Публикация таких книг каралась бы лишением лицензии; в случае сомнений издатели могли перед публикацией представить рукописи союзным властям – и большинство издателей, казалось, желали подстраховаться. В итоге ни одна лицензия не была приостановлена, и, наверное, имело смысл предоставить издателям полную свободу выпускать то, что им нравится. Но ни от одной оккупационной власти нельзя было ожидать, что она заранее возьмет на себя подобный риск, а при таком дефиците бумаги необходимо было как-то контролировать количество издателей. Текущие условия, однако, вряд ли способствовали росту числа авторов, и издаваемые книги были не слишком достойными внимания.

Очевидным способом восполнить пробел было издание переводов британских и американских произведений. Но пока рейхсмарка была заблокирована, серьезное препятствие представляли вопросы выплаты авторских гонораров. Марки нельзя было обменять на фунты или доллары, а иностранцам, проживающим за пределами Германии, не разрешалось накапливать заблокированные марки внутри страны (на том основании, что это вызовет дополнительную нагрузку на марку, когда она будет выведена в обращение). В качестве решения проблемы правительства Великобритании и США купили у ряда избранных авторов за доллары или фунты право на публикацию их книг в Германии в течение ограниченного срока; затем эти права были проданы немецким издателям в обмен на блокированные марки, которые остались в собственности правительства. Отбор британских книг осуществлялся с помощью небольшого консультативного комитета в Лондоне, а немецким издателям предлагалось, в свою очередь, выбрать книги, которые они хотели бы издать; этот список ни в коем случае не ограничивался политической тематикой. Таким образом было выпущено около 200 британских книг и еще большее количество американских. К сожалению, немецкие права на некоторые из книг, которые выглядели наиболее полезными для издания, были проданы швейцарским издателям, а те оказались не готовы расстаться со своими правами, во всяком случае, в обмен на стерлинги, и в этих случаях оказалось невозможным достичь какого-то рабочего соглашения[86]. В остальном схема функционировала к удовлетворению всех, кроме тех британских и американских издателей и авторов, чьи книги не сочли «подходящими».

Русские, похоже, вообще не забивали себе голову вопросами лицензирования; они, несомненно, смогли добиться желаемых результатов, выделив бумагу тем издателям, которым благоволили, и дав понять, что «недопустимые» публикации будут означать неприятности для всех нарушителей. Британская и американская политика, конечно, основывалась на гипотезе о длительной оккупации, в течение которой ответственным и демократически настроенным издателям должен быть дан шанс утвердиться против любой последующей реакции.

Другие средства массовой информации

То, что контроль должен был распространяться на театры и концерты, удивит только тех, кто забывает о той роли, которую играли музыка и шоу в Третьем рейхе. Британский и американский принцип заключался в выдаче лицензии директору театра или, в качестве альтернативы, владельцу зала, чтобы возложить на одного человека ответственность за характер выступлений. На практике трудно вспомнить хоть один случай, когда пришлось бы возражать против программы, хотя кабаре часто подходили вплотную к этой «черте». Однако вопрос о денацификации в этой области был особенно сложным, и имел место ряд громких процессов с участием Фуртванглера и Грюндгенса. Хотя, с одной стороны, можно утверждать, что искусство не имеет никакого отношения к политике, трудно было позволить тем, кто пользовался благосклонностью нацистов, продолжать жить как ни в чем не бывало. В этом отношении великим лекарем было время. Но работа сотрудников Контроля в этом секторе была скорее положительной, чем отрицательной: они помогали оперным и другим театрам получать строительные материалы, топливо, дополнительные пайки, пропуска и прочие бесчисленные субсидии от властей, без которых они не могли функционировать; по схеме, аналогичной схеме для книгоизданий, на театральных сценах поставили ряд иностранных пьес. То, что режиссерам не хватало материалов, а оркестрам и певцам – выносливости, привело к тому, что упор делался на более ранние и простые стили, с такими композиторами, как Глюк, Гендель и Моцарт; это была одна из причин, почему немцы, хотя и могли ставить Вагнера, казалось, были рады дать ему «передышку». В культурной деятельности видное место занимала французская зона: здесь проходили гастроли театра «Комеди Франсез», труппы «Балета Елисейских Полей» и Парижского симфонического оркестра.

Что касается кинофильмов, то пробел, вызванный изъятием наиболее предосудительной нацистской продукции, заполнялся британскими, американскими, французскими и русскими фильмами, которые демонстрировались с немецкими субтитрами или дубляжом. Реакция немцев на них была различной, и было нелегко найти достаточное количество фильмов, которые подходили бы для немецкой аудитории и заодно способствовали бы повышению престижа союзников. Основные студии UFA в Бабельсберге находились в руках русских, а студии какого-либо размера в западных зонах находились за пределами Мюнхена. Это, в сочетании с нехваткой капитала, материалов и оборудования, означало, что немецкое производство развивается медленно; первый фильм, снятый в британской зоне, вышел в январе 1947 года.

Британские и американские власти совместно выпускали еженедельный киножурнал Welt im Film («Мир в кино»), показ которого являлся обязательным.

Зимой 1945/46 года некоторые офицеры местного военного правительства, особенно в британской зоне, стали раскладывать выброшенные британские и немецкие газеты в любом удобном для них помещении и предлагать публике почитать их. Такая схема оказалась очень популярна, поскольку немцы изголодались по информации, газеты (особенно иностранные) было трудно достать, и было немало тех, кто был рад любому предлогу посидеть в теплом помещении. В марте 1946 года в Берлине была организована выставка под названием «Сегодня в Англии» с целью повлиять на разногласия между СДПГ и СЕПГ; посещаемость показала, что такие выставки пользуются широкой популярностью. Из этих двух отправных точек возникла идея создания сети из шестидесяти информационных центров, расположенных в британской зоне, с читальными залами, библиотеками, залами для лекций, фильмов и выставок. Задумать было легче, чем все организовать. Поиск помещений, приведение их в порядок, создание распределительного центра в Германии и организация потока газет, книг и демонстрационных материалов – все это требовало времени. Но к маю 1947 года уже существовало шестьдесят два центра с общим названием «Мост» (Die Brucke); с тех пор их число неизбежно сокращалось, но оставшиеся по-прежнему составляют основу англо-германских культурных отношений. Американцы последовали примеру британцев и к июлю 1947 года имели двадцать три действующих центра. Русские, чтобы не отставать, открыли весной 1947 года внушительный «Дом русской культуры» на Унтер-ден-Линден.

Результаты

Было бы приятно отметить, что в результате описанных здесь усилий немцы стали хорошо информированной и здравомыслящей нацией, но, несмотря на прогресс, достигнутый в этом направлении, оставалось значительное число тех, кто в эти годы продолжал верить самым диким слухам и имел самые ошибочные представления о мире за пределами Германии. Дело было не только в том, что, по их мнению, оккупационные державы намеренно пытаются угнетать Германию, но и в том, что многие, казалось, не могли понять, почему «бедную Германию» так не любят. Вполне естественно, что они вынуждены были критиковать неспособность союзников обеспечить более весомый паек, но отказывались верить в то, что многие другие страны испытывают нехватку продовольствия, угля и сырья, – и испытывают ее именно в результате нацистских амбиций. Высокопоставленные и ответственные немецкие лидеры, такие как доктор Шланге-Шёнинген, могли подтвердить, что миллионы немцев умерли бы от голода, если бы не продовольствие, доставленное за собственный счет американским и британским правительствами. Но британцам, которым такие поставки обходились очень дорого, было особенно обидно обнаружить, что средний немец, не признавая проявленного к его стране благородства, говорит лишь о том, что их намеренно морят голодом.

В немецких газетах зимой 1946/47 года часто мелькали заголовки типа «Зернохранилища мира полны», и сейчас доля западных союзников, участвовавших в предотвращении катастрофы, в значительной степени забыта. Это привело к жалобам на неэффективность информационных служб союзников.

Некоторая неэффективность и в самом деле была неизбежна. Во-первых, недостаток ресурсов не позволял оказать какое-либо воздействие на немецкое сознание. Пресса в Великобритании справедливо признала себя неспособной обеспечить надлежащее информирование населения с помощью ежедневной четырехстраничной газеты. Но союзники пытались информировать немцев, у которых было гораздо больше пробелов, требовавших восполнения, с помощью газет на четырех небольших страницах, выходивших два раза в неделю. Кроме того, существовало радио, но, как правило, в каждом районе можно было легко прослушать лишь одну программу, и большая часть этой программы неизбежно оказывалась развлекательной. В таких обстоятельствах политика в отношении германской прессы была, вероятно, слишком либеральной; вместо того, чтобы предоставить лицензионным газетам полную свободу решать, что публиковать, определенная часть их печатной площади могла быть реквизирована для обязательной вставки фактологических статей, разъясняющих те или иные действия союзников. Но нелегко подготовить статьи, которые невозможно было бы оспорить, в то время как годы пропаганды приучили немцев к скептицизму, и многие демонстрировали явное недоверие, как только кто-нибудь пытался их в чем-либо убедить.

Более того, не следует думать, что ничего не делалось. В прессе систематически печатались отчеты о Нюрнбергском процессе, а вступительные речи сэра Хартли Шоукросса и Роберта Джексона перепечатывались и распространялись в виде брошюр (к сожалению, быстрая публикация ключевых немецких документов в момент, когда они могли бы оказать наибольшее влияние, была исключена из опасений, что в ходе процесса они могут быть дискредитированы). Был опубликован ряд книг, таких как Der SS-Staat («Государство СС») Ойгена Когона и Nurnberg Documents («Нюрнбергские документы») Петера де Мендельсона, с которых были сняты ограничения на тираж 5000 экземпляров. Британские и американские газеты неоднократно печатали статьи об условиях обеспечения продовольствием за пределами Германии. Три из первых двенадцати объявлений, разосланных по британским информационным центрам, были посвящены одной и той же теме. Многие местные офицеры не упускали возможности доносить до людей факты. Немецкая служба BBC подчеркивала масштабы британской помощи вплоть до того, что получала возмущенные письма от слушателей, жаловавшихся, что они явно пытаются лишить немецкий народ самоуважения.

Ибо реальная трудность заключалась не столько в неспособности передать информацию, сколько в неспособности ее воспринять. Союзники говорили с людьми, которые зачастую не желали их слушать, а когда слышали, то хотели поскорее забыть. Как уже говорилось, существовало психологическое препятствие для признания того, что у мира веские причины не любить немцев, что другие страны также переживают не лучшие времена, что Германия является наиболее виновной страной и что Германии было бы хуже, если бы не милосердие ее завоевателей.

В глубине души большинство немцев, вероятно, осознавали эти факты. Но открыто признать их, казалось, означало признать отсутствие веры во многое, что долгое время служило образцом для восхищения. Признать, что союзники правы, означало, по сути, заявить, что не права вся Германия, а не только нацисты; это горькая пилюля для любого человека, который искренне любит свою страну. Единственным результатом более энергичных попыток убеждения со стороны британцев и американцев вполне могла стать более решительная глухота их аудитории.

В конечном счете выход из этого тупика должны были найти сами немцы, а не оккупационные державы. То, что были немцы, готовые смотреть в лицо фактам и сражаться, иллюстрирует статья из берлинской газеты зимой 1946/47 года:

«Никто, кто хоть сколько-нибудь доверяет фактам или истине, не может отрицать, что нас снова окружает послевоенная атмосфера 1918 года. У нас есть „национальное“ движение сопротивления. Эмоциональная антипатия к факту завоевания и оккупации; инстинктивная солидарность против всех ненемцев; придирчивая критика, когда что-либо не происходит именно так, на что настроили обещания и указания; недальновидная жалоба на дефицит, что „при нацистах было лучше“; возмущенные крики „Разве это демократия?“, звучащие всякий раз, когда на свободу накладывается хоть малейшее ограничение; удовлетворение от неприятных впечатлений во время и после оккупации; нежелание принимать трудности, заявляя в ответ: „Так они хотят всем здесь заправлять“; самодовольный подсчет мелких актов неповиновения; насмешки над идеей признания вины; отказ рассматривать то, что немцы отняли у других людей, когда что-либо отнимается у Германии; нежелание помнить, что сверх ущерба, нанесенного Германией, есть возмущение жестокой несправедливостью нашей агрессии; глупое „Не верю“ при упоминании о преступлениях немецких солдат и офицеров; нежелание слышать об ужасных массовых преступлениях против поляков, евреев и узников лагерей; бесхитростный упрек, что это „другие“ помогли Гитлеру прийти к власти, пойдя на сделку с ним; ошибочная концепция „национальной солидарности“, которая не позволяет людям встать на сторону настоящей „другой Германии“, – таковы ложные патриотические или наивные эгоистические мотивы, которые побуждают представителей всех партий оставаться глухими на фоне рассуждений о справедливости и морали».

Когда все уже сказано и сделано, нельзя ожидать, что великая нация, даже под бременем катастрофы, за несколько месяцев изменит свой образ мышления, который складывался веками. А воображение, бескорыстие и объективность – качества, редко проявляемые организованными группами, особенно в неблагоприятных обстоятельствах. Самым обнадеживающим признаком может быть то, что одна или две перемены, введенные в Германии, являют признаки того, что они продолжаются и после того, как принуждение со стороны союзников отменено, пока есть немцы, полностью осознающие, какие проблемы стоят на кону. Насколько эти достижения могут быть сохранены и насколько широко может распространиться влияние таких людей – это проблемы, которые предстоит решать в будущем.

Глава 15. Образование

Отношение союзников к образованию явственно выявило различия в подходах четырех оккупационных держав к теме идеологической обработки. Насколько возможно принудить людей изменить не только их внешнюю веру, но и внутренние убеждения? Ведь очевидно, что в долгосрочной перспективе мало что можно получить, если добиваться первого без второго; это означает лишь то, что, как только принуждение будет снято, давние практики и привычки вновь заявят о себе. И все же, казалось бы, сменить убеждения – это единственное, чего нельзя добиться силой. Напротив, существует известная опасность, что применение силы для этой цели вызовет пассивное сопротивление, которое еще сильнее уменьшит шансы на какие-либо перемены. Однако это не совсем так. Некоторые могут обладать достаточной силой воли и убежденностью, чтобы крепко держаться за все, во что верят, когда подвергаются нападкам. Но многим трудно сохранить веру, если она не получает регулярной подпитки извне. И перспективы сохранения идей в условиях репрессий еще больше снижаются, если новые идеи распространяются так, чтобы обеспечить вдохновляющие замены, отвлекающие внимание от исчезновения старых. Поэтому вопрос о том, может ли прямое действие иметь успех в области мысли, нельзя рассматривать, не изучив степень безжалостности тех, кто его применяет, степень распространения привлекательной альтернативы и уровень доступа к разного рода подтверждениям старого мировоззрения.

В Германии наиболее агрессивное новое вероучение было у русских. Их тщательно культивируемая вера в истинность марксистско-ленинской теории освободила от каких-либо сомнений в ценности прямого воздействия; как и большинство фанатиков, они загорелись решимостью распространить веру, которой были так преданы. Но, как писал один сторонний наблюдатель: «политическая индоктринация и пропаганда существуют, но это таблетки, добротно приправленные сладостью новых идей, новых книг и периодических изданий, новых выставок». В их случае мешали глубоко укоренившийся характер существующих немецких убеждений и доступность (даже слышимость) этих убеждений в том виде, в котором они практиковались в западной зоне. Как они ни старались, коммунисты не смогли сделать «железный занавес» звуконепроницаемым. Французы также не сомневались в в эффективности прямого воздействия. Можно было бы ожидать, что врожденный скептицизм по отношению к немцам заставит их сомневаться в возможности добиться перемены взглядов. Но, возможно, именно этот скептицизм привел их к мнению, что, поскольку немцы вряд ли смогут сами изменить свои прежние взгляды, единственным возможным решением, при всех его недостатках, является прямое воздействие.

Более того, они считали, что большинство взрослых немцев уже не переделаешь, и возлагали свои надежды не столько на распространение политического вероучения, сколько на пробуждение любви к учебе и, как следствие, любви к объективности у молодежи. Американцы сочетали укоренившееся уважение к принципам либерализма с естественной склонностью к деятельности ради нее самой. В результате, с одной стороны, они не решались насильно вколачивать свои представления в головы немцев, а с другой стороны, им было трудно усидеть на месте, когда сами немцы испытывали с этим трудности. Британцы прекрасно понимали, что вера, которую они хотели распространять, подразумевала недоверие к попыткам ее навязывания по приказу. Однако их политика могла быть более жесткой, если бы у них было меньше трудностей и больше ресурсов.

Среди самых первых решений Контрольного совета было постановление о возобновлении с 1 октября 1945 года работы начальных школ в Германии. Одним из главных соображений было желание убрать детей с улиц, из семей, где было слишком мало работы и слишком мало еды, где пока все способствовало лишь деморализации и подростковой преступности. Многих мальчиков постарше нацисты забирали на зенитные батареи или для выполнения других военных обязанностей; в Гамбурге все обучение, кроме профессиональных школ и старших классов средних школ, прекратилось после 1943 года. Но как ни важно было вернуть детей к нормальной жизни, препятствия на этом пути оставались весьма значительными. Школьные здания были не только повреждены бомбардировками, многие из уцелевших были реквизированы для других жизненно важных целей. То радушие, которое в обычное время университет выказал бы новому исследовательскому институту, теперь оказывалось грузовику с новым стеклом. Сами дети едва ли были в состоянии учиться; одной из первоочередных потребностей была организация системы школьного питания на основе теории, что, даже если это окажется всего лишь тарелка супа или плитка шоколада, полезен сам психологический эффект от получения хоть какой-то пищи. Еще более серьезной проблемой была нехватка преподавательского состава, поскольку нацистский акцент на идеологическое воспитание молодежи означал, что большинство учителей среднего и молодого возраста были политически нежелательны. В русской зоне почти половину отвергли как непригодных, в то время как в британской зоне 11 567 были арестованы, уволены или получили отказ в получении работы, а еще 14 530 оставались без работы в ожидании окончания расследования.

Говорят, что французы вначале пошли еще дальше и отстранили от работы 75 %, хотя некоторым из них позже разрешили вернуться – с понижением должности. В итоге оставшиеся учителя оказались либо выжившими представителями ушедшей эпохи, как в отношении возраста, так и методов преподавания, либо молодыми школьными ассистентами с низким уровнем подготовки, которые сами получили образование в Третьем рейхе; в зоне Соединенных Штатов средний возраст учителей составлял пятьдесят два года, а более 50 % были старше шестидесяти лет, в то время как в Большом Гессене одна треть учителей начинала работу вообще без какой-либо подготовки. Но даже в этом случае среднее количество учеников в классе составляло шестьдесят человек, а в британской зоне – семьдесят. В Нижней Саксонии был такой случай: одному учителю пришлось заниматься со 141 ребенком; у него была только одна книга, да и ту он у кого-то одолжил. Наконец, не было учебников; почти все нацистские учебники сочли непригодными, а многие из тех, что остались с республиканского периода, пусть и не совсем устаревшие, были немногим лучше. На фоне имеющихся проблем с производством книг, в том, что касалось школьных учебников, добавилась еще одна: проблема написания подходящих текстов.

В этих обстоятельствах штабы союзников в западных зонах проявили истинные чудеса; многое делалось и в восточной зоне, но там немцы были больше предоставлены сами себе. Британский отдел образования изначально планировался и набирался только для надзора, а не для непосредственного управления, но на него свалилась значительная часть прямой административной работы, и местным сотрудникам пришлось брать на себя более широкий спектр обязанностей – иногда даже выбирать министров земель. Как в британской, так и в американской зоне образование считалось одной из самых скромных и менее «престижных» отраслей деятельности Контрольной комиссии; мало кто приходил в эту сферу, если у него не было квалификации и чувства долга, в результате чего стандарты компетентности, честности и идеализма были выше среднего. К концу 1945 года в британской зоне было открыто 11 250 школ с 2,25 млн учеников; к сентябрю 1946 года в школах обучалось 3,1 млн. Некоторые из них получали лишь неполное образование, так как многие школы работали по сменной системе: иногда детям приходилось даже ждать очереди, чтобы воспользоваться карандашом. Примерно так же обстояли дела и в других зонах. Весной 1946 года начали открываться средние школы. Англо-американцы намеревались отложить открытие университетов до завершения денацификации и приведения зданий в порядок, но, когда летом 1945 года русские вновь открыли Берлинский университет и французский университет в Тюбингене, остальные зоны последовали их примеру.

Университет в Геттингене открылся в сентябре, а в Гейдельберге, Эрлангене и Марбурге – в ноябре. Преподавателей и литературу найти было не так просто. Русские создали «педагогические факультеты» в шести университетах для подготовки учителей (со специальными возможностями для учеников начальных школ); англичане и американцы стремились создать специальные учебные колледжи по образцу, принятому в Пруссии в эпоху Республики. Изобретательность и предприимчивость проявились в разработке коротких учебных курсов для быстрой подготовки учителей; британский план предусматривал подготовку 15 000 учителей за три года. Центральный германский консультативный комитет по подготовке учебников начал работу в британской зоне в декабре 1945 года, и к концу 1947 года было выпущено 10 млн учебников. В советской зоне с ее гораздо большими запасами бумаги цифра в 11 млн была достигнута годом ранее. Французы использовали тексты из Швейцарии или подготовленные эмигрантским комитетом в Нью-Йорке и к середине 1947 года уже имели достаточное количество книг, чтобы обеспечить комплектом каждого ребенка. Удивительно, но в американской зоне, где ответственными были назначены немецкие комитеты, процесс шел медленнее всего; к середине 1947 года в наличии все еще имелось лишь 2 млн книг, и они не включали ни одного элементарного учебника по современной истории или государственному управлению; лишь к концу 1948 года проблема была действительно решена. В Германии учитель всегда был важнее книги, но все же в отсутствие книг прививаемые взгляды были старомодными (или, иными словами, националистическими), или же предмет вообще обходился стороной, даже если это делало невозможным упоминание исторического события позже Реформации. В британской зоне в ноябре 1945 года с большим успехом была запущена система школьного радиовещания, которая в некоторой степени послужила временной заменой книгам.

Во всех этих мероприятиях британские и американские сотрудники работали бок о бок со своими немецкими коллегами (которых они же сами зачастую и отбирали), не как победители и побежденные, а как люди, занятые общим делом. Практическая помощь, которую оказывали немцам, начала ослаблять их подозрительность, и часто устанавливались личные дружеские отношения. Это оказалось очень важным в последующий период, который в британской зоне 1 декабря 1946 года и почти в то же время в американской начался с передачей образовательных учреждений под контроль земельных правительств. Отныне сотрудники союзников по образованию были только советниками, но помощь, которую они могли оказать, и ее в целом бескорыстный характер были общепризнанны, так что к их советам охотно прибегали.

К этому времени фундаментальный этап «кирпичей и раствора» также подходил к концу; речь шла не столько о борьбе за достаточное количество учителей и оборудования, сколько о том, как должно быть организовано образование и чему следует учить детей. Отчасти в связи с этим место образования в британской иерархии было пересмотрено, и в мае 1947 года был назначен советник по вопросам образования, который работал непосредственно с заместителем военного губернатора, хотя теоретически, во всяком случае, он не имел исполнительных полномочий. Подобных назначений, похоже, не было сделано ни в одной другой зоне. Русские все время предоставляли широкие номинальные полномочия земельным правительствам, в то же время продолжая контролировать их по партийным каналам, тем самым предоставляя немцам свободу принимать решения, но заранее определяя, как они будут это делать. Французы еще некоторое время продолжали осуществлять жесткий контроль, вызывая тем самым значительные трения (часть которых, однако, следует отнести на счет характера принимаемых ими мер).

В области образовательной политики и методики основные проблемы возникли не из-за союзников; они в течение многих лет вызывали споры в Германии, где образовательная практика, в целом довольно отсталая, до 1933 года сочеталась с некоторыми отдельными – и довольно прогрессивными – экспериментами. Вклад союзников заключался в том, чтобы сделать доступным опыт других стран в решении этих общих проблем. Главным среди них был вопрос координации всех основных отраслей образования в единую систему, чтобы после обязательной начальной школы у ребенка был выбор средней школы в соответствии с его способностями и склонностями – система, по сути, очень похожая на ту, которую Закон об образовании 1944 года был призван создать в Великобритании. И, как и в Британии, отношение частных школ к этой системе, и даже дальнейшее существование частных школ, вызвало горячие споры. С этим общим вопросом были связаны вспомогательные вопросы:

а) должна ли единая система быть конфессиональной или межконфессиональной;

б) насколько должна быть разрешена специализация;

в) какое место в образовании должна играть классика;

г) должно ли образование быть бесплатным.

Как и в Англии, гимназии, эти наиболее престижные школы, продолжали уделять особое внимание классическому обучению, но если в Англии со времен Томаса Арнольда целью было воспитание хорошо информированных и сознательных граждан, то в Германии акцент делался на точную эрудицию и детальное знание ограниченной области. Расширение учебной программы не смогло повлиять на этот общий подход, в котором сторонние наблюдатели видели одну из основных причин отсутствия в Германии практических суждений, самоанализа и чрезмерной увлеченности теорией.

Единая начальная школа (Einheitsschule) была наиболее полно признана в русской зоне, где летом 1946 года каждая земля издала идентичный закон «о демократизации немецкой школы». Согласно этому закону, все дети должны посещать общеобразовательную школу в течение двенадцати лет, в которой они должны пройти восьмилетний курс начального обучения, а затем четыре года – в одном из трех видов средних учебных заведений (включающих в себя средние и профессиональные заведения полного и неполного циклов). Все образование предполагалось бесплатным. Все частные и конфессиональные школы планировалось упразднить, хотя церкви должны были предоставить возможности для проведения религиозного обучения во внеурочное время и за их счет. Хотя упор делался на «современные предметы» (русский язык был обязательным начиная с десятого класса), дети, проходящие курс обучения в гимназии, могли изучать латынь. План был амбициозный, так как ставил целью повысить уровень образования, предоставляемого всем детям в начальной школе; если бы это не удалось, четырех лет, отведенных на углубленный курс, оказалось бы недостаточно, чтобы довести более одаренных детей до университетского уровня, и тогда пострадала бы система образования в целом. Внедрение этой схемы в непростых послевоенных условиях представляло собой весьма мужественный шаг, который не согласные с таким подходом критики могли подвергнуть жестокой обструкции. Но она, безусловно, одним ударом покончила с классовыми различиями, которые до сих пор доминировали в немецком образовании.

Французы ввели несколько похожую реформу с шестилетним начальным обучением. Верные своим антиклерикальным принципам, они упразднили все конфессиональные школы, спровоцировав тем самым столкновение с католической церковью. Для подготовки интеллигенции, в частности тех же учителей, были созданы средние школы типа ecole normale. В соответствии с политикой подчинения французскому влиянию небольших и в значительной степени независимых округов, из которых, по их мнению, должна была состоять Юго-Западная Германия, оккупационные власти сделали французский язык обязательным в качестве первого иностранного языка и уделяли большое внимание французской культуре.

И русская, и французская системы не учитывали директиву о религиозном образовании, которую Контрольный совет издал 23 ноября 1945 года «до тех пор, пока немецкий народ не сможет свободно и решительно выразить свои желания». В директиве в довольно расплывчатых выражениях говорилось, что в вопросах, касающихся обучения в конфессиональных школах на государственные средства и религиозного обучения в немецких школах, которые содержатся и управляются различными религиозными организациями, соответствующие союзные власти должны установить в каждой зоне временные правила, приспособленные к местным традициям. При этом должны учитываться пожелания немецкого населения в той мере, в какой эти пожелания могут быть определены, и соответствовать общим директивам, регулирующим контроль над образованием… Ни одна школа, работающая на государственные средства, не должна отказывать детям в возможности получения религиозного образования или делать обязательным посещение ребенком религиозных занятий.

В соответствии с этой директивой британские и американские власти организовали опросы для выяснения пожеланий родителей.

Результаты опросов показали общее желание иметь возможность к получению конфессионального образования, за исключением некоторых крупных городов, в частности Гамбурга. В пользу такого решения было направлено влияние Римско-католической церкви, как, впрочем, и лютеранского духовенства; кардинал Фрингс из Кёльна даже заявил, что церковь должна контролировать подготовку учителей и составлять учебные программы. На родителей также могли повлиять воспоминания о том, как нацисты пытались превратить школы в языческие. С другой стороны, учителя в целом, исповедующая церковь и некоторые католические священники выступали за неконфессиональное образование с религиозным обучением как неотъемлемой частью учебного плана на том основании, что система образования должна быть направлена на объединение населения, а не на увековечивание и усиление раскола.

Передача ответственности германским властям в британской и американской зонах означала, что они, а не союзники должны принимать решение о будущей форме образования в этих зонах. Каждая земля была свободна в принятии собственных решений, и процесс достижения согласия оказался медленным. Большинство из них немного склонялись в пользу Einheitsschule, но ни одна из земель не продвинулась так далеко, как на востоке. Единственным дополнительным руководством со стороны Контрольного совета стали десять принципов, согласованных в июле 1947 года (когда Совет почти прекратил свою деятельность). Наиболее важные из них предусматривали обязательное дневное образование для учеников от шести до пятнадцати лет и неполное – до восемнадцати лет, с шестью годами начальной школы (Grundschule); требовалось, чтобы образование было организовано как комплексная система, чтобы начальные и средние курсы были последовательными; преподавание и учебники должны быть бесплатными, а тем, кто нуждается в них для дальнейшего обучения, должны предоставляться гранты; разрешались частные школы; устанавливалось, что учителя должны готовиться в специальных колледжах, а не в университетах. Как и во многих других сферах, Совет не принимал основных решений, необходимых для того, чтобы что-либо сделать, а пытался отыскать наиболее общий фактор среди тенденций, уже проявившихся в зонах.

Второй главной проблемой в мире немецкого образования являлось университетское образование. Немецкие университеты были всемирно известны как центры знаний; менее общепризнано, что они также были центрами национализма и консерватизма. Несмотря на определенный государственный контроль, они представляли собой олигархии, в которых право преподавания могли получить только профессора, которые также выдвигали кандидатов на замещение вакансий в своих рядах. Методы обучения поощряли сосредоточенность на узких областях и были рассчитаны на то, что из них выйдут скорее ученые, чем люди общей культуры.

Такая величина, как Макс Вебер, отстаивал эту крайнюю специализацию, признавая, что она должна оставаться «делом интеллектуальных аристократов». Наконец, практически отсутствовала система стипендий, так что университетское образование было в основном привилегией тех студентов среднего класса, которые могли себе это позволить; шаги, предпринятые в других странах в течение этого столетия для привлечения в университеты всех способных извлекать прибыль из своего преподавания, практически не имели немецкого аналога. Ключом к поступлению в университет был аттестат зрелости (Abitur), выдаваемый гимназией; это ставило серьезные препятствия на пути тех, кто посещал другие виды средних школ.

Университеты были пронизаны нацизмом, и первой задачей союзников было искоренить это влияние. Русские расчистили себе почву, уволив всех преподавателей университетов и восстановив лишь тех, кого считали политически надежными. Французы двигались медленно и приняли ряд преподавателей, уволенных с должностей в других зонах из-за связей с нацистами; в Майнце (где они вновь открыли университет, закрытый с XVIII в.) 10 % профессоров были привлечены из других сфер деятельности. Американцы и англичане изъяли только самые громкие дела и передали рассмотрение остальных в немецкие трибуналы, даже если это означало задержку в восстановлении профессоров, уволенных нацистами за демократические взгляды. Этот метод, конечно, не привел к отстранению всех сочувствующих национал-социализму, а тем более всех тех, кто был в корне настроен антидемократически. Традиция, согласно которой обучение не имеет ничего общего с повседневной жизнью, укоренилась настолько глубоко, что даже профессора, боровшиеся с нацистами, не могли понять, какое значение имеют политические взгляды человека, если он, прежде всего, является хорошим ученым. Но именно по этой причине утверждалось, что любая попытка настоять на более решительных действиях вызвала бы общую оппозицию немецкого ученого мира, спровоцировала бы обвинения во вмешательстве в свободу мысли и сделала бы последующую реакцию более вероятной. Вполне возможно, что разумно было бы устранить только самые вопиющие случаи и попытаться постепенно повлиять на остальных, уделяя особое внимание тому, чтобы на ключевые посты, такие как ректорство, назначались подходящие люди. Но сам факт необходимости такой меры доказывает, насколько глубокие корни пустила эта проблема.

Такой же политики придерживались в вопросах преподавания и набора в университеты. Немцев ознакомили с идеями британцев и американцев по этим вопросам, причем без всякой навязчивости, и, хотя идея перемен вызвала у некоторых профессоров отвращение, знакомое в академических кругах других стран, другие проявили хоть какое-то внимание. Кульминацией такой политики внушения стало учреждение в 1948 году Университетской комиссии для выработки рекомендаций по реформам в британской зоне; ее председателем был глава немецкого кооперативного движения, а остальные члены включали четырех профессоров, протестанта, римского католика, профсоюзного деятеля и женщину, а также одного швейцарского и одного британского педагога (последний был магистром Баллиол-колледжа). Среди выдвинутых им были предложения по развитию studium generale, чтобы компенсировать (но не заменить) традиционную специализацию, по изменениям в управлении и организации, призванным привести университеты в контакт со всем, что их окружает, и по стимулированию жизни студенческого сообщества, чтобы заполнить пробел, вызванный временным исчезновением студенческих корпораций (печально известных как рассадник национализма, они пребывали под запретом до тех пор, пока контроль оставался в руках союзников). Также были внесены предложения по расширению набора студентов (хотя и не в такой степени, как это было сделано русскими, которые треть студентов привлекали из рабочего класса). Целью университетов было определено служение человечеству. Такие масштабные планы не встретили здесь радушный прием, и, хотя кое-что было сделано для решения каких-то не столь важных задач, главным результатом доклада стало лишь стимулирование мышления – а это значит, что его реальные последствия могут еще проявиться в будущем.

Важным аспектом британской и американской политики в этой области являлась организация обменов и взаимных визитов. Уже в 1946 году только в сфере образования 150 немцев посетили Британию для прохождения курсов различной продолжительности, а 100 британских гостей, соответственно, побывали в Германии; в последующие годы масштабы таких обменов выросли. В декабре 1946 года немцы, проживающие в британской зоне, впервые приняли участие в курсах в Уилтон-Парке, в центре, созданном для расширения знаний и кругозора военнопленных, и с тех пор число немцев, направляемых на такие курсы, постоянно росло. И эти цифры не учитывают политиков, полицейских, врачей, адвокатов, священников, журналистов, молодежных лидеров, женщин, государственных служащих, муниципальных чиновников, радиотехников, студентов и других, которые приезжали в Британию поодиночке или группами, на несколько дней или даже месяцев. Они не учитывают соответствующие усилия, приложенные американцами. Конечно, не все посетители автоматически становятся сторонниками идеологии принимающей стороны: не стоит забывать о том, что немцев ведь привозили и в Москву. Но на Западе основополагающей целью большинства визитов являлись предоставление знаний и опыта, а не пропаганда. Ибо ранние и более грандиозные идеи о «перевоспитании» были вскоре отброшены, если их вообще придерживались те, кто в британской зоне действительно отвечал за эту сферу. Прежде всего – причем не исключительно под влиянием органов образования, – убеждение проводилось с помощью доводов и наглядных примеров. И нельзя смотреть на этот процесс, на все предпринимаемые усилия, не испытывая уважения к целям и мотивам всех участвующих в этом лиц, независимо от конечного результата.

Что касается результата, то никто, кто знаком с Германией, не может проигнорировать количество людей и сфер жизни, особенно в области экономики и промышленности, которые остались практически невосприимчивыми к демократическим идеям. В самой сфере образования сохранилось и даже процветает слишком много узколобых реакционных традиций. Культура остается в значительной степени уделом среднего класса, который чувствует угрозу своему социальному положению. Преподавание путает знания с мудростью, не стимулируя выработку собственных суждений и инициативу. Но впечатление все-таки осталось. Остается вопрос, можно ли помочь и укрепить тех, кто осознал альтернативные возможности, или их захлестнет нарастающая волна реакции? Несомненно, если бы больше полагались на непосредственное воздействие, результаты, как представляется, были бы достигнуты быстрее. Но французы, сделав такую ставку, вызвали энергичное сопротивление со стороны немцев, и с теми же трудностями столкнулась инициативная программа, с помощью которой американская армия пыталась научить демократическим методам молодежь своей зоны. Даже русские, несмотря на успехи в своей оккупационной зоне, добивались своих целей методами, вызвавшими глубокую ненависть местного населения. И, рассматривая то, чего добились русские, мы всегда должны помнить, что это лишь один из аспектов всесторонней социальной реорганизации, которая не могла не отразиться на системе образования. Здесь, как и во многих других областях, мы находим основную проблему, с которой столкнулись западные союзники.

«Реформа образования предполагает социальную реформу, направленную на усиление влияния тех слоев, в которых демократический дух наиболее силен, потому что для них демократия представляла собой жизненно важный интерес.

Проблема образования в Германии, как и везде, является проблемой общества, и перевоспитание Германии может быть успешным в долгосрочной перспективе только в том случае, если оно будет рассматриваться как часть процесса социальной реорганизации. Веймарская республика с ее тщетной попыткой привить демократическую теорию обществу, в котором влиятельные элементы были равнодушны или враждебны к ней, должна стать для нас предупреждением… Перевоспитание в британской зоне. должно в итоге оцениваться по тому, в какой степени идеалы, которые оно ставит перед немцами, ведут к изменению социального характера учреждений и к принятию немцами более широкой и прогрессивной концепции взаимоотношений между образованием и обществом».

В западных зонах были и те, кто утверждал, что это перевернутый с ног на голову подход и что образование не определяется окружающим обществом, оно способно стать отправной точкой для изменения самого этого общества. Конечно, эти теоретические антитезы гораздо более упрощены, чем реальность, и никто не станет отрицать, что образование влияет на ценности и привычки общества. Но современные представления о таких вопросах не способствуют идее о том, что образование может стать отправной точкой.

«Культивирование в детях черт, взглядов, привычек, чуждых их культуре, – это не путь к покорению мира. Каждая новая религия, каждая новая политическая доктрина должна была сначала привлечь на свою сторону взрослых, создать маленькую базовую культуру, в стенах которой будут процветать ее дети… Те, кто хочет изменить наши традиции и лелеет утопическую, но, возможно, вполне жизнеспособную надежду на то, что они смогут сделать это сознательно, должны сначала собрать достаточно большое количество взрослых, которые вместе с ними захотят внести небольшие изменения в наши традиционные взгляды, которые предстают перед нашими пропитанными культурой умами. Это в равной степени относится и к тем, кто хочет внедрить у себя части развитой традиции других обществ. Такие изменения во взглядах взрослых происходят медленно, они больше зависят от особо одаренных или мудрых людей, чем от массовых образовательных схем».

Глава 16. Два конструктивных влияния

Рабочие и церковь были двумя самыми важными источниками уже ранее упомянутого сопротивления нацистам. Их отношение к происходящему, несомненно, имело большое значение для нового государства, и поэтому необходимо сказать кое-что и о тех и о других[87].

Профсоюзы

И русские, и западные союзники отдавали себе отчет, что профсоюзы требуют поддержки. 10 июня 1945 года русские объявили о назначении временного комитета из восьми человек, призванного отстаивать интересы берлинских рабочих. На следующий же день этот комитет объявил о создании Свободного немецкого профсоюза (Freier Deutscher Gewerkschaftsbund или FDGB), органа, который, как оказалось впоследствии, не был ни свободным, ни профсоюзом в обычном понимании этого слова. 10 июля рабочим русской зоны было поручено объединяться в «свободные профсоюзы». Параграф 10 Политических и экономических принципов Потсдамского соглашения гласил, что «при условии… поддержания военной безопасности разрешается создание свободных профсоюзов». Один из первых законов, принятых Контрольным советом, распустил Нацистский трудовой фронт (Deutsche Arbeitsfront) и предоставил рабочим свободу организации.

Сразу же встал вопрос о том, должен ли существовать один профсоюз, разделенный географически на местные отделения, или много, разделенных по отраслям. Русские инстинктивно склонились к первому решению. Правда, в советской оккупационной зоне было создано восемнадцать подчиненных промышленных союзов, которым разрешили выдвигать половину членов Совета FDGB (Bundesvorstand). Но основа была местной, она составлялась из групп на отдельных заводах, через районные и земельные комитеты, к съезду FDGB, который утверждал кандидатуры от промышленных союзов в Совет и выдвигал остальных членов. Но, как это часто случается в коммунистических государствах, видимость демократического здания, построенного с самого нижнего «этажа», оказалась весьма обманчива. Первоначальные должностные лица FDGB, большинство из которых коммунисты, с самого начала были выдвинуты без всякого намека на свободные выборы, и, хотя впоследствии они прошли через внешние процедуры утверждения в своих должностях органами, которые они же и создали, результат был предрешен заранее. Отдельным профсоюзам было разрешено не иметь собственных средств. FDGB, по сути, являлась организацией, действующей в тесном контакте с политическими правителями и управляемой из центра. Ее главной задачей было держать рабочих зоны под контролем, убаюкивая их тем, что они якобы имеют право голоса в управлении своими делами. Но все-таки это был небольшой прогресс по сравнению с Deutsche Arbeitsfront. В Берлине, где FDGB попыталась создать единую организацию для всех четырех секторов, возникли значительные разногласия, и Комендатура не смогла утвердить ее Устав.

На развитие событий в западных зонах в значительной степени подействовал восточный пример. Но на них также повлияли воспоминания о профсоюзном движении до 1933 года, когда оно было разделено на три параллельные группы: «свободные», или социалистические, профсоюзы, христианские национальные профсоюзы и демократические, или «либеральные», профсоюзы.

Такое соперничество мешало общим действиям и, как считалось, играло на руку нацистам. Соответственно, выжившие в тот период, которым в некоторых случаях удалось сохранить костяк местной организации и взять на себя инициативу по возобновлению деятельности после краха, стремились извлечь пользу из этого урока. Они настаивали на том, что движение должно стать единым и, как следствие, что профсоюзы должны стоять вне политических партий. Некоторым, кто больше склонялся к правым, не нравилась такая политика, они опасались, с одной стороны, что их собственные партии потеряют поддержку, полученную ранее от отдельных профсоюзов, а с другой стороны, что единое движение может сыграть на руку социал-демократам или коммунистам. Но в первые годы, во всяком случае, эти сомнения были преодолены.

Британские и американские власти, в соответствии со своей целью построения нового общества «снизу», вначале пытались настаивать на том, чтобы профсоюзы создавались спонтанными действиями местных рабочих: американцы хотели, фактически, действовать так от предприятия к предприятию, в то время как британцы разрешили создать профсоюз «любой группе рабочих, которые считают, что у них есть общие интересы в вопросах, касающихся их занятости». Согласно концепции, принятой в британской зоне, все должно было проходить в три этапа. На первом этапе один или несколько человек, заявляющие, что выступают от имени трудового коллектива, должны были обратиться в органы военного правительства за разрешением на организацию этих трудовых коллективов в профсоюз, четко указав класс или классы, которых они хотели бы привлечь в качестве членов, назвать цели и представить предполагаемый устав профсоюза, а также указать его географическое положение. На втором этапе организаторам разрешалось набрать членов в соответствии с их планами, собрать взносы и провести учредительное собрание для получения одобрения временного устава. На третьем этапе члены оргкомитета должны были представить себя для переизбрания в соответствии с правилами нового устава.

Такие правила были разработаны для того, чтобы не дать нескольким чересчур расторопным личностям получить контроль над движением и использовать его в собственных целях. Насколько легко это можно было сделать и как много немецким рабочим пришлось узнать о демократических процедурах, иллюстрирует пример одной фабрики, где офицеры союзников заметили, что результаты выборов не соответствовали известным желаниям ряда рабочих. Они проверили процедуру голосования, но в итоге обнаружили, что все в порядке.

Лишь при более углубленном расследовании они обнаружили, что организаторы выборов выставили по одному кандидату на каждую вакансию, но не объяснили, что избиратели имеют право предлагать больше. Никто из немцев не усмотрел здесь никаких нарушений. Однако необходимость представлять предложения каждого профсоюза на утверждение союзников на двух отдельных этапах (если не более) означала медленный прогресс, а сама процедура подверглась критике со стороны политических кругов; тем не менее она была одобрена Британским конгрессом профсоюзов и Всемирной федерацией профсоюзов.

Медленное, но неуклонное развитие помогло также сгладить еще одну трудность, возникшую в результате применения методики, позволяющей движению расти снизу, вместо того чтобы навязывать аккуратную схему сверху. В каждой земле такая структура имела тенденцию принимать различные формы, что не позволяло ей легко вписаться в более широкую ассоциацию. В земле Северный Рейн-Вестфалия немцы изначально предлагали создать единый общий профсоюз всех рабочих по образцу FDGB. Этому воспротивился отдел трудовых ресурсов Британской контрольной комиссии (в основном состоящий из чиновников Министерства труда), заручившись поддержкой делегации Конгресса профсоюзов, посетившей Германию осенью 1945 года. Затем в Рейнской области предложили создать промышленные союзы, охватывающие всех работников определенной отрасли. В районе Ганновера предпочтение отдавалось общим профсоюзам на местной основе, а в Гамбурге считалось, что должны создаваться отдельные профсоюзы для служащих и других работников, получающих фиксированную, а не почасовую оплату. С течением времени трения между сторонниками тех и других взглядов постепенно сглаживались, пока на конференции в Билефельде в августе 1946 года не было принято решение о том, что «автономная федерация промышленности, разделенная на профессиональные группы и отрасли и разделенная на региональной основе, является… формой организации, которая обещает наивысшую степень эффективности». На следующей конференции в октябре следующего года британские власти заявили немцам, что будут приветствовать создание зональной организации с собственной идентичностью и на надлежащей конституционной основе, открытой для всех профсоюзов. Это стало сигналом к началу процесса, в ходе которого все различные профсоюзы, связанные с каждой отраслью в британской зоне, постепенно объединились в двенадцать групп. За исключением государственных предприятий и транспорта (где железнодорожники требовали создания собственного профсоюза), этот процесс был завершен к апрелю 1947 года, когда в Билефельде собрался первый полностью сформированный конгресс, утвердивший устав Зональной федерации (Deutscher Gewerkschaftsbund или DGB) и избравший ее руководителей, а председателем стал ветеран Ганс Бёклер из Кёльна. Органы Федерации состояли из конгресса (собирающегося, как правило, раз в два года) и выборного исполнительного органа, который работал под руководством совета с председателем и одним представителем от каждого входящего в него профсоюза. Федерация финансировалась за счет взносов от профсоюзов, которые сохраняли полный контроль над своими собственными средствами.

В американской зоне акцент на «цеховые», а не на отраслевые профсоюзы привел к тому, что их число достигло 1400. В то время как Американская федерация труда поддерживала идею отраслевых профсоюзов, Конгресс промышленных организаций склонялся к централизации, пока спор о выборах в FDBG в Берлине в 1947 году не показал, как легко централизованный орган может угодить в руки коммунистов. С этого момента власти Соединенных Штатов перешли от отказа поддержки такого органа к открытому запрету на него. Более того, в этой области они также приняли политику противодействия организации на уровне земель, хотя и позволили в августе 1946 года создать неформальный комитет из трех членов от каждой земли для координации профсоюзной деятельности в зоне в целом. Когда в 1949 году была окончательно сформирована тризональная организация, представителей американской и французской зон, как говорят, в исполнительных советах «перевесили» представители британской зоны, но неизвестно, насколько недостаток опыта в крупномасштабной организации помешал южным зонам: на это могла повлиять концентрация промышленности в Рейнской и Рурской областях – и даже личные качества соответствующих лиц.

Во французской зоне оккупационные власти неохотно предоставляли реальную свободу профсоюзам, но в сентябре 1946 года их удалось убедить издать указ, который разрешал организацию профсоюза до уровня земли на отраслевой основе, но запрещал «общие рабочие» профсоюзы. Контакты между профсоюзными организациями поощрялись Всемирной федерацией профсоюзов, которая все больше переходила под контроль коммунистов и надеялась захватить профсоюзное движение в качестве инструмента в борьбе за господство. Это поставило власти западных зон перед дилеммой: они не могли запретить межзональные контакты, к которым стремились все профсоюзы, но в то же время слишком хорошо понимали, какая опасность их подстерегает. В итоге западногерманские лидеры оправдали оказанное им доверие. В ходе нескольких межзональных конференций они успешно уклонились от соблазнов FDGB, не дав себя склонить к срыву переговоров.

Во всех зонах членство в профсоюзах росло быстрыми темпами, но в 1947 году оно все еще составляло всего около 8 млн человек из почти 27 млн работающего населения. Но этот рост принес с собой и некоторые разногласия относительно функций движения.

Директивой № 14 от 12 октября 1945 года Контрольный совет продолжил введенное нацистами замораживание заработной платы, хотя и признал, что здесь могут потребоваться определенные корректировки. Это решение было тепло встречено профсоюзами, которые стремились избежать повторения инфляции 1922–1933 годов. Своей директивой № 26 от 26 января 1946 года Совет также установил продолжительность рабочего дня на уровне восьми часов в день и сорока восьми часов в неделю. Более того, продолжительность рабочего дня была относительно неважной, когда большинство фабрик в любом случае работали в режиме коротких смен из-за отсутствия топлива, и, даже если бы фирмы могли позволить себе платить более высокую зарплату (но они не могли), ее уровень вряд ли имел значение, когда так много сделок осуществлялось по бартеру. Все это затрудняло работу профсоюзов по выработке заработной платы и условий труда путем коллективных переговоров, что, по мнению британцев и, в некоторой степени, американцев, должно было стать их основной функцией. Более того, установление ставок заработной платы путем свободных переговоров без вмешательства государства было непривычным для Германии, где задолго до 1933 года они регулировались законом. Профсоюзы привыкли добиваться государственной поддержки посредством обязательного арбитражного решения даже в тех случаях, когда между двумя сторонами в отрасли было достигнуто предварительное соглашение.

Именно в этих условиях на западе возникло требование, чтобы профсоюзы участвовали в различных политических и социальных событиях, подобно тому, как это делала FDBG в советской зоне. Во многих областях, действительно, было предусмотрено, чтобы члены профсоюзов входили в консультативные комитеты (например, по денацификации) и во временные организации, созданные для контроля над угольной и сталелитейной отраслями. Однако чувствовалась некоторая нерешительность в отношении того, чтобы пойти дальше и предоставить профсоюзам законное положение во многих секторах общественной жизни, опасаясь поставить под угрозу их независимость из-за слишком тесной связи с государственной машиной и вернуть их в партийную политику, когда они, наконец, смогли вырваться на свободу. Причины такого нежелания не всегда были понятны немцам, и в результате возникло определенное недоверие к британским и американским контрольным органам.

Область, в которой профсоюзы в основном оказывали свое влияние, касалась права на совместное решение или «соопределение» (Mitbestimmungsrecht). Это было тесно связано с движением производственных советов, которое процветало в Германии с 1919 по 1933 год и начало спонтанно возникать во многих частях Германии после капитуляции. Производственные советы избирались всем персоналом предприятия, кроме работодателей, и поэтому обычно включали членов более чем одного профсоюза. Таким образом, по традиции и уставу они в определенной степени были конкурентами профсоюзов и, конечно, профсоюзов, организованных на отраслевой основе. Британцы и американцы опасались, что они могут попасть в руки левых элементов и создать организацию, которая будет конкурировать с профсоюзами за лояльность; русские рассматривали их как средство укрепления солидарности рабочего класса.

Вопрос о том, как поступить с ними, был вынужденным, поскольку члены некоторых советов в характерной для Германии манере настаивали на юридическом определении статуса, подобного тому, который они имели во времена Веймарской республики, что и было предусмотрено в Законе Контрольного совета № 22 от 10 апреля 1946 года. Создание таких советов считалось необязательным, и предполагалось, что их точные права и функции должны стать предметом переговоров между двумя сторонами отрасли на уровне предприятия. Однако, чтобы предотвратить столкновение между двумя типами органов, Закон настаивал на том, что советы должны тесно сотрудничать с профсоюзами; по этой же причине профсоюзы на западе стремились определить позицию советов, опубликовав «Типовое соглашение» с отдельными работодателями, и проводили кампанию за то, чтобы их члены получили места в советах. Это разрушило надежды коммунистов на то, что они смогут использовать советы для восстановления контроля над рабочими, которого они были лишены в результате развития профсоюзного движения. Тем не менее опасения британского отдела по трудовым ресурсам о том, что рост производственных советов может скорее ослабить, чем укрепить организованное трудовое движение в Германии, оказались вполне обоснованными. «Вместо того, чтобы ваши фабричные советы выросли из профсоюзного движения… [они] создаются сами по себе, питаются и подпитываются… этим законом и ставят перед вами проблему внедрения в вашу организацию». DGB удалось держать советы под достаточно жестким контролем, но они оставались органами, которые заботились об интересах рабочих на отдельных заводах, в то время как профсоюзы казались рядовым рабочим внешними организациями, действующими на более высоком уровне и проявляющими себя в основном как сборщики взносов. В то же время интерес профсоюзов и их недоверие к работодателям заставили их выдвинуть требования о предоставлении контрольных полномочий, выходящих далеко за рамки тех, которые существуют для совместных консультаций в Великобритании. Это вновь показалось британским властям рискованным и неоправданно амбициозным; немцы ответили, что обстановка изменилась и что британская система подразумевает доверие к доброй воле работодателей, которого не было в Германии. Подобные настроения хорошо иллюстрируют некоторые замечания, сделанные Гансом Боклером в ответ г-ну Льюсу на уже упомянутой конференции:

«Когда мы говорим о паритете решений для трудящихся, это не лозунг. У нас имеются самые насущные и реальные основания для того, чтобы попытаться добиться этого. Ведь мы живем в двадцатом веке, в эпоху беспрецедентных событий. Рабочий больше не желает мириться с положением, в котором он является лишь объектом деятельности других людей. Следует помнить, что две войны и их последствия показывают нашу немецкую экономику в весьма плохом свете. Нельзя назвать хорошим руководством – ни политическим, ни экономическим – то, которое в итоге приводит собственный народ и весь мир к двум войнам со столь ужасными последствиями. И поскольку мы всегда были вынуждены признать, что трудящиеся классы в Германии недальновидны и упрямы, и поскольку твердо намерены не допустить, чтобы нас снова привели к тому состоянию, о котором я только что говорил, мы настаиваем на своих правах в этом вопросе. И если мы осознаем это, то никогда не станем столь малодушными, упрямыми и недальновидными, какими оказались работодатели».

Согласно Типовому соглашению, с производственными советами предстояло консультироваться не только по вопросам заработной платы, социального обеспечения и условий труда, но также и по всем вопросам комплектования штата и продвижения по службе. Работодатели также должны были предоставлять им регулярные отчеты о производственных процессах и программах и обеспечивать доступ к бухгалтерским книгам компании. Впоследствии эти права были расширены, прежде всего в декартелизированных отраслях промышленности, и «соопределение» заменило социализацию промышленности в качестве главного интереса профсоюзного движения в Западной Германии после войны. Не будучи особенно популярным среди работодателей, оно, безусловно, помогло избежать трудовых волнений во время экономического возрождения Германии; без него легко могли бы возникнуть более настойчивые требования о повышении заработной платы.

В течение зимы 1946/47 года профсоюзы, обладая достаточной ясностью ума, чтобы понять, что сопротивление на данном этапе не принесет пользы никому, кроме коммунистов, оказывали ценное сдерживающее влияние на трудящееся население. Но чтобы сохранить влияние на своих членов, они не могли позволить себе заслужить репутацию пассивных коллаборационистов с союзниками. И действительно, с самого начала они настойчиво и упорно добивались изменений в политике союзников. Так, они требовали прекратить демонтаж заводов, которые можно использовать в мирных целях, перестроить оборудование для распределения продовольствия, ускорить возвращение военнопленных и передать административную ответственность германским властям. Было бы ошибкой думать, что из-за антинацистских и антикоммунистических настроений рабочих они шли рука об руку с англичанами и американцами, даже в вопросах организации производства. Напротив, они, как никто другой, стремились к освобождению своей страны от контроля союзников и в таких вопросах, как упомянутые выше, думали прежде всего как немцы, а не как рабочие.

Церкви

В 1941 году Дитрих Бонхёффер, лидер Исповедующей церкви, который поплатился жизнью за свое участие в попытке переворота 20 июля 1944 года, признался другу, что молится о поражении своей страны, поскольку верит, что только так Германия сможет искупить все страдания, которые она причинила. Далеко не все церковные деятели в Германии разделяли его позицию; некоторые когда-то приняли за чистую монету нацистскую байку о том, что партия поможет церкви достичь своих целей, и в некоторых случаях такая иллюзия сохранилась. Многие священнослужители придерживались традиционного мнения, что церковь не должна вмешиваться в политику, но это не сделало их готовыми безоговорочно верить тоталитарному государству, как оно того требовало, и, конечно, многие, как протестанты, так и католики, в своем сопротивлении режиму пошли гораздо дальше. Соответственно, победа союзников была встречена весьма радушно. Она также ознаменовала быстрое и молчаливое исчезновение тех немецких христиан, которые удерживали власть в протестантских церквях; епископ Мюллер, их лидер, совершил самоубийство, а остальные проявили незаслуженное благоразумие, уйдя в тень. Как и профсоюзы, церковь осознавала, что ее внутренние разногласия мешали сопротивляться национал-социализму. Опыт Третьего рейха сблизил их всех, и все беспокоились, чтобы это единство не рассеялось в последующие годы. Между католиками и протестантами возникли даже товарищество и сотрудничество, но, поскольку на этом уровне не могло быть и мысли о союзе, самое важное событие произошло именно внутри протестантской общины. В конце августа 1945 года епископ Вюртембергский Вурм созвал всех имеющихся церковных лидеров на конференцию в Трейзе, на которой было принято решение объединить в новом органе, Евангелической церкви Германии (Evangelische Kirche in Deutschland или EKID), три наиболее важных движения в протестантской церковной жизни. Это были Церковный фронт (Einigungswerk), который Вурм сам инициировал в 1942 году, Исповедующая церковь (Bekennende Kirche) и так называемые «нетронутые» церкви Баварии, Вюртемберга и Ганновера, которые избежали принуждения к заполнению своих синодов сторонниками национал-социализма в 1933–1934 годах. В качестве временного церковного правительства был избран Совет двенадцати, разработка постоянного церковного порядка была отложена до наступления более спокойных времен. Все основные лютеранские, реформатские и униатские церкви Германии приняли это решение, которое фактически представляло собой компромисс между стремлением Исповедующей церкви к немедленной радикальной реорганизации и неприятием консервативными лютеранами любого революционного отхода от старых вероучений Реформации.

Церкви-учредители сохранили свой суверенитет, но был создан единый орган, который действовал от имени всех, что в итоге стало чуть больше, чем федерация, и чуть меньше, чем церковь.

Один из консервативных мотивов в Трейсе касался отношений между церковью и государством. Исповедующая церковь считала, что союз лютеран с государством оказался неудачным для протестантизма в Германии и что эту связь следует разорвать. Приверженцы более консервативных взглядов считали, что сейчас государство больше, чем когда-либо, нуждается в поддержке церкви. Кроме того, церковные доходы и без того серьезно пострадали; нехватка средств будет препятствовать большей части предстоящей работы по благотворительности и восстановлению. Но даже в эпоху Веймарской республики именно государство собирало налоги, от которых зависели церковные финансы. Имелись веские основания утверждать, что сейчас не время рассматривать вопрос об отделении церкви от государства, и вместо этого было предпринято обращение к союзным властям, в результате которого в январе следующего года Контрольный совет принял решение о сохранении установленного порядка налогообложения.

Три западных союзника создали в своих организациях небольшие отделы по делам религии для поддержания отношений с церквями; что касается британской и американской зон, то эти отделы сначала являлись частью сектора образования и, занимаясь скорее административными вопросами, чем доктриной, были укомплектованы мирянами. Руководитель американского отдела определил его обязанности следующим образом:

а) не принимать никакого участия в церковной реорганизации, которая должна осуществляться изнутри;

б) гарантировать свободу вероисповедания до тех пор, пока ею не злоупотребляют;

в) предоставлять церкви обычные государственные услуги;

г) ликвидировать все нацистские элементы и защититься от возрождения нацизма под религиозным прикрытием.

Роль этого отдела заключалась, короче говоря, в надзоре, а не в активной помощи, в соответствии с общей политикой директивы JCS № 1067. Русские, хотя у них и не было отдела по делам религий, придерживались такого же отношения. Они не преследовали церковь, но и не оказывали ей особых поблажек (за исключением того, что в некоторых районах пасторы были поставлены в один ряд с врачами во второй категории питания). Службы были разрешены, но, как уже говорилось, конфессиональные школы и все молодежные мероприятия были запрещены. Ни одна церковь не может долго существовать, если ей отказано во всех возможностях проповедования, и эти ограничения, которые немецкие коммунисты применяли более жестко, чем русские, медленно, но верно приводили церковь к антагонизму по отношению к властям, после чего последовали дальнейшие репрессии. Однако церкви ни на одном из этапов не подавлялись, хотя к востоку от Одера немецкие пасторы изгонялись поляками вместе со своими прихожанами, и как протестантские, так и католические богослужения должны были проводиться на польском языке.

В британской зоне работа Отдела по делам религии дополнялась контактами между армейскими капелланами и немецкими священослужителями, а в октябре 1945 года епископ Чичестерский присутствовал на встрече Всемирного совета церквей в Штутгарте и позже принял участие в богослужении в Берлине, на котором сказал: «Сегодня я проповедую здесь с большой радостью. Я приехал сюда как служитель всемирной церкви и протягиваю вам руку дружбы». В следующем месяце Германию посетила делегация Британского совета церквей, и ее приезд стал поводом для обращения архиепископа Кентерберийского к немецким церквям, в котором он протянул руку дружбы и одновременно призвал к возрождению на христианских началах. Во французской зоне за религиозные вопросы отвечал главный протестантский капеллан.

Однако разочарование и недовольство всеми оккупационными властями было широко распространено как среди протестантов, так и среди католиков. В некоторой степени это было вызвано непониманием. Некоторые офицеры военного правительства не знали о деятельности церквей во время войны, что церкви, со своей стороны, принимали как должное; с другой стороны, слишком мало делалось для того, чтобы четко объяснить цели, стоящие за политикой союзников. Но даже если бы эти поверхностные препятствия были устранены, оставались другие причины разногласий, которые затрагивали суть политики союзников в Германии. Парадоксально, но эти различия усиливались тем, что протестантская (хотя и не католическая) церковь была единственным органом в Германии, публично признавшим свою вину. Когда церковный совет, избранный в Трейсе, встретился с делегациями Всемирного совета церквей в Штутгарте в октябре, они представили декларацию, содержащую следующие слова:

«Мы знаем, что едины с нашим народом в великой кампании страданий и вместе несем на себе вину. С великой болью мы говорим: через нас бесконечные страдания были принесены многим народам и странам… Правда, мы много лет боролись во имя Иисуса Христа против духа, который нашел свое ужасное выражение в национал-социалистическом режиме насилия, но обвиняем себя в том, что не свидетельствовали более мужественно, не молились более преданно, не верили более радостно, не любили более горячо. Мы надеемся на Бога, на то, что через общее служение Церквей дух насилия и мести, который нынче стремится стать могущественным, может быть поставлен под контроль во всем мире и что дух мира и любви, в котором измученное человечество только и может найти исцеление, способен одержать верх».

Это заявление не осталось неоспоренным. Ряд более консервативных служителей церкви, несмотря на свой антинацистский настрой, считали ошибкой представлять союзникам то, что они рассматривали как одностороннее признание вины Германии. Как сказал один из них: «Историческая вина никогда не бывает односторонней, она лежит на тех, кто несет взаимную вину друг перед другом».

Католическая церковь, от архиепископа до простого сельского священника, как говорят, единодушно отвергла идею коллективной вины Германии. Католический архиепископ Падерборна заявил, что хотя он и уважает дух Штутгартской декларации, но не считает, что подобные заявления должны открыто звучать в молодежной среде. «Чтобы повлиять на человека, нужно признать, что в нем есть правильное и непосредственное». Другие считали, что у союзников нет причин гордиться своей победой, поскольку она была делом рук Божьих, а не человеческих вооружений. В таких кругах возмущались так называемой фарисейской попыткой союзников свалить коллективную вину на немецкий народ; то, что эта точка зрения была ошибочной, не изменило чувства, которые она вызывала. Даже авторы Штутгартской декларации вместе со своими коллегами-союзниками опасались, как бы ее не использовали подобно пункту о военной вине в Версальском договоре.

Лидеры Исповедующей церкви, которые выступили авторами Декларации, ответили на эту критику, заявив, что страх перед тем, что действия какого-либо человека будут использованы против него, не является для него оправданием, чтобы воздерживаться от того, что он считает правильным, и что покаяние теряет свою ценность, если ставится в зависимость от покаяния других. Но то, что протестантские лидеры продолжали следовать своему курсу вопреки этим критическим замечаниям, в дополнение к тому, что они противостояли нацистам, казалось, давало им право на уважение со стороны союзников. Те же, кто винил себя в том, что недостаточно активно выступал против нацистов, были полны решимости не повторять такой ошибки. Все считали, что церковь вышла из войны как единственный орган, который в отсутствие немецкого правительства мог выступить в качестве защитника побежденной нации. И они находили в политике союзников много такого, что им не нравилось и что, по их мнению, не соответствовало обещаниям, данным во время войны. Разделение Германии, изгнание с Востока, нехватка продовольствия и топлива, демонтаж предприятий, экспорт угля, неспособность обеспечить возвращение пленных, даже нежелание властей выпускать бумагу для церковных газет – все это осуждалось. Особое возмущение вызывали меры и масштабы денацификации, а также содержание нацистов под стражей без суда и следствия. Церкви пытались настоять на том, чтобы быть собственными судьями в отношении степени денацификации, желательной в их собственных рядах, и лишь с большим трудом их удалось склонить к сотрудничеству в применении союзного законодательства; в британской зоне для того, чтобы заставить католическую церковь это сделать, пришлось издать приказ. Но, оказав сопротивление нацистам, церкви не собирались падать ниц перед союзниками; более того, они считали, что их будущий авторитет в стране зависит от того, что они этого не сделают.

В своем ответе, который он направил на сообщение архиепископа, епископ Вурм заявил:

«С чувством серьезной ответственности и озабоченности мы обращаем ваше внимание на то, что победа союзных держав стала не просто победой добра над злом. Военное завоевание и оккупация нашей страны сопровождались теми самыми актами насилия над гражданским населением, по поводу которых в странах союзников были высказаны столь справедливые жалобы. То, что произошло после этого в некоторых оккупационных зонах в ходе мероприятий по денацификации, также не всегда было хорошо рассчитано, чтобы произвести впечатление более высокой степени справедливости и гуманности. Многочисленные призывы, обращенные к немецкому народу, чтобы он сам добился своего спасения и снова поднялся из своего скорбного положения, могут звучать лишь насмешкой, когда даже у тех отраслей немецкой промышленности, которые не имели никакого отношения к производству вооружений, отбираются последние сырьевые материалы и оборудование. Никто не может сказать, каков масштаб трагедии, которая разыгрывается сейчас на востоке Германии.

Но, судя по всему, мы должны предположить, что ее жертвы будут исчисляться миллионами».

Кардинал Фаульхабер и протестантский епископ Баварии Майзер в декабре 1945 года присоединились к просьбе американских властей действовать как можно быстрее в случаях политических арестов, распространить почтовые привилегии на семьи заключенных и смягчить правила, ограничивающие выплату пенсий престарелым и больным. Торжественный протест по поводу судьбы немецких пленных в России и других странах, завершающийся призывом к справедливости, был подписан весной 1946 года кардиналом Фрингсом из Кёльна и другими рейнскими епископами и зачитан со всех католических кафедр. Позже, зимой 1946/47 года, кардинал Фрингс вызвал большой скандал среди оккупационных властей, заявив, что «мы не можем препятствовать человеку принимать вещи, крайне необходимые для сохранения жизни и здоровья, если он не может получить их по работе или по просьбе».

В отношениях с союзниками церкви Германии настаивали прежде всего на необходимости того, что считали христианским обращением. Епископ фон Гален из Мюнстера во время войны оспаривал угрозы нацистов о возмездии за бомбардировки союзников. В 1945 году он заявил, что это дает ему право «осуждать таким же образом многие слова и поступки, проистекающие из ненависти и жажды мести наших бывших врагов».

А епископ Вурм в уже цитированном послании спросил, не следует ли англичанам и немцам «в присутствии и во имя Того, Кто умер за наши грехи, дать обет провозглашать слово „прощение“, а не „месть“?» Многие утверждали, что если вовремя не остановиться, то требование «око за око и зуб за зуб» приведет мир к катастрофе.

Не требуется большого воображения, чтобы понять, насколько утомительной казалась такая позиция союзным властям. Некоторые считали, что церкви в попытке добиться замены «мягкого» мира на «жесткий» стремятся сорвать цели оккупации. Другие утверждали, что ни один немец не вправе жаловаться на то, как обращаются с его страной. Очевидно, что жалобы не только подчеркивали недостатки оккупации и игнорировали ее достижения, но и не имели никакого отношения к истории. В них не обращалось внимания ни на то, как формулировалась политика союзников в отношении Германии, ни на весьма значительные трудности той ситуации, в которой приходилось проводить такую политику. В жалобах также не учитывалось, что по ходу войны Германия была оккупирована четырьмя независимыми державами, каждая из которых имела лишь ограниченное влияние на другие. Порой казалось, что критики намеренно отвергают любые попытки понять причины, по которым была принята та или иная политика. Но такое столкновение не было уникальным. Оно может возникнуть всякий раз, когда кто-либо пытается применить абсолютные ценности к человеческим делам. И церкви, как никакие другие организации, имеют полное право заявлять о том, что их задачей является применение абсолютных ценностей, и отрицать любое обязательство принимать во внимание трудности. Это извечное столкновение между перфекционистом и практиком.

Более того, церквям в Германии долгое время ставили в вину то, что они уделяли слишком мало внимания политической сфере и не настаивали на том, чтобы религиозные принципы применялись в общественной жизни. Это был недостаток, который церковные лидеры после войны стремились исправить. Выступая на конференции в Трейсе, пастор Нимёллер заявил, что «в идеях истины, справедливости и свободы существует тесная связь между христианством и демократией, которая должна найти свое выражение в политической жизни». На конференции, проведенной в Детмольде в январе 1946 года между церковными лидерами и государственными чиновниками британской зоны, было принято решение о том, что церковь признает свою задачу сотрудничать в построении такого положения дел в мире и в нашей повседневной жизни, которое основано на социальной справедливости. Сама концепция Христианско-демократического союза подразумевала признание того, что христианство должно выполнять определенную функцию в политических делах. С другой стороны, Хёгнер, тогдашний министр-президент Баварии, в ноябре 1945 года заявил, что «каждый добрый христианин может быть социал-демократом, а каждый социал-демократ может быть верующим христианином». Другим признаком той же тенденции стало основание Исповедующей церковью Высшей теологической школы в Берлине, ученики которой не должны были специализироваться на теологии, а стремились подвести под все науки новую религиозную основу.

Все это были значимые, достойные похвалы события, и вполне логично, что, если церкви хотели оказать влияние на мирские дела, они должны были стремиться воздействовать на союзников, которые составляли единственное реальное правительство в Германии. Со временем позиции церкви стали более понятны и заслужили уважение в британских и американских штабах.

Никто не хотел бы сказать, что критикуемые стороны политики союзников – как раз те, которые можно было бы выделить для похвалы. Но история отношений между западными союзниками и церквями ясно показывает трудности, с которыми столкнулись союзники в поисках решения германской проблемы. Здесь была группа людей, которая, как следовало ожидать, найдет больше всего общего с союзниками, но их нежелание сотрудничать на условиях союзников не могло быть ошибочным. Наряду с социалистами и профсоюзами они, как ответственные лидеры своей нации, требовали, прежде всего, свободы, чтобы самим решать вопросы своего спасения. Хотя они были готовы рассмотреть идеи иностранцев, у них не было намерения перенимать их в массовом порядке. Более консервативные не особенно верили в достоинства демократии; один из них сказал, что «пытаться вылечить немецкий народ от его диктаторской болезни с помощью политической системы – это все равно что надевать уздечку не на морду лошади, а на хвост. Политические системы могут считаться подлинными и окончательными только тогда, когда люди созрели для свободы и ответственности под присмотром Божьим». Главное, что требовалось от союзников, – это создание таких условий в экономике и внешней политике, которые дали бы новому обществу шанс на выживание. Как бы ни был глубок антагонизм церкви к коммунизму, он скорее подпитывал, нежели подавлял сомнения в отношении политики союзников, которая, казалось, навсегда расколет страну пополам и оставит братьям на востоке мало шансов на скорое облегчение. Это были не марионетки, плясавшие под дудку союзников, – ведь они походили на марионеток только тем, что имели невидимые средства поддержки.

Заключение

Оккупацию Германии союзниками, первые решающие месяцы которой описаны в этой книге, необходимо рассматривать не только как исторический процесс, уникальный, как и все подобные процессы, но и как упражнение в непростом искусстве миротворчества. Основной вопрос, ответ на который искали союзники, звучал так: «Как помешать Германии периодически беспокоить мир агрессией? Каков наилучший способ для победителей навязать свою волю побежденным и добиться того, чтобы в последующие годы ее политика следовала приемлемым для них направлениям?»

Теоретически существует три альтернативных способа решения этой проблемы. Первый – отнять у побежденного средства агрессии; второй – устранить желание агрессии; третий – дать понять, что агрессия никак не окупится. Лишение средств к агрессии трудно осуществить без лишения средств к существованию, особенно сейчас, когда армии зависят от промышленности; поэтому это стимулирует желание агрессии, что противоречит второму методу.

Но этот второй метод предполагает создание определенного склада ума, чего нельзя добиться приказом или угрозой силы. Более того, растущее понимание общества подчеркивает, насколько распространенный в культуре склад ума является продуктом ее исторической, социальной, экономической и географической среды, которую нелегко сформировать таким образом, чтобы получить определенный результат.

Поскольку война не может вестись бесстрастно, она всегда – в порыве ярости и мести – порождает требование испробовать первое решение. Но в то же время опыт и гуманизм осуждают чисто карательный вариант решения и рекомендуют великодушную альтернативу. В большинстве случаев сторонники каждого из этих решений слишком сильны, чтобы быть полностью побежденными, и слишком слабы, чтобы безоговорочно добиться своего. Получаемый в результате компромисс зачастую вызывает сожаление на том основании, что в нем заключено слишком много мести, чтобы устранить желание, и слишком много великодушия, чтобы уничтожить средства. Считается, что, если бы любое из этих решений могло систематически проводиться в жизнь, оно могло иметь шансы на успех, в то время как нечто среднее неизбежно потерпит неудачу.

Можно сомневаться в обоснованности этого вывода. Идея, лежащая в его основе, в любом случае утопична, поскольку импульсы, порождающие эти два решения, естественны для человечества и, скорее всего, возникнут всегда, когда необходимо установить мир. Более того, опыт воспитания детей и исправления преступников показывает, что эти процессы требуют сочетания твердости и ласки, или, как говорит один псалмопевец, милосердия и правды. Того, кто всегда тверд и непоколебим, все ненавидят; тот, кто неизменно во всем уступает, не вызывает уважения. В третьем методе миротворчества подразумевается нечто среднее между этими двумя способами. Ведь для того, чтобы дать понять, что агрессия не окупится, редко бывает достаточно показать, что агрессия натолкнется на непреодолимую силу; необходимо также предложить некоторую перспективу того, что результат принесет мирная политика. Отыскать правильный баланс в общении с отдельными людьми – задача не из легких, но, когда речь идет о нации, она становится гораздо сложнее. С одной стороны, нелегко доказать, что силе действительно будет оказано противодействие, и противодействие будет иметь решающее значение; с другой стороны, те отношения личного уважения и привязанности, которые могут так много значить между отдельными людьми, труднее установить между государствами. Нельзя дать точных рецептов относительно равновесия, необходимого между этими двумя элементами. Правильные пропорции будут варьироваться от случая к случаю и время от времени. И все же, как бы ни было трудно отыскать правильное сочетание, умение сделать это является залогом успешного мира, а также успешной внешней политики.

Нация, которая была побеждена, вряд ли нуждается в дальнейшей демонстрации того, что агрессия против своих завоевателей ни к чему не приведет, и автоматически настроена на мирные решения в будущем. Но когда победителем является союз наций, это верно лишь до тех пор, пока союз держится вместе, а распад победоносных союзов – обычное явление истории. Союзники могли бы значительно облегчить свою задачу по установлению мира в Германии, если бы смогли согласовать общую политику. У государственных деятелей были веские причины идти на жертвы ради сохранения сотрудничества четырех держав. И в самом деле, если задуматься над всеми последствиями для будущего мира, которые вытекают из их разногласий, пропадает всякая склонность отвергать их усилия как недальновидные, невежественные или тщетные. Если бы история каким-либо образом оказалась обманчивой, перспективы были бы действительно блестящими. В то же время нет никаких сомнений в том, что попытка удержать в нужных рамках четырех победителей с весьма противоречивыми представлениями о том, как следует обращаться с побежденными, чрезвычайно осложнила задачу поиска правильного подхода к немцам.

Основой англо-американского подхода было внедрение в Германии социально-политической системы, более близкой к «демократическому образу жизни», чем это делалось при Третьем рейхе. Русские также провозгласили своей целью установление «демократии»; здесь наблюдается идентичность лексики, которая на время скрыла основные расхождения в идеях. Сомнительно, что первоначальный подход России к проблеме репараций был совместим с какой-либо формой правления, кроме тирании, поддерживаемой иностранными штыками, – дилемма, которую они сами, похоже, со временем осознали. Но она, безусловно, оказалась несовместима с продвижением самоуправления, основанного на народном выборе, что было заявленной целью западной политики. В надежде сохранить солидарность с русскими англичане и американцы приняли в потсдамских условиях многие элементы уголовного законодательства, которые не соответствовали как их обычному подходу к политическим проблемам, так и политическому будущему, которое они прочили Германии. План «Уровень промышленности», в частности, предполагал активное сотрудничество Германии, но при этом сделал все возможное, чтобы настроить немцев крайне негативно. В момент эмоционального эксцесса американские лидеры могли бы принять план Моргентау, но почти немыслимо, чтобы в течение нескольких лет англоязычные народы были готовы поддержать ту степень жесткости, которую план предполагал. И это была далеко не единственная трудность, с которой пришлось бы столкнуться при разработке германской политики, способной получить поддержку всех четырех держав.

Русские были не только более беспощадны в наказании Германии, но и более радикальны в ее реформировании. У них не было сомнений в том, какое общество им хочется создать и как воплотить этот замысел в жизнь. Марксистская подготовка научила их тому, что если они хотят создать в обществе определенный образ мышления, то начинать следует с изменения социальной системы, в частности, с распределения экономической власти. Конечно, западные союзники признавали, что для создания такого общества, которое хотят видеть здесь они, потребуются изменения, но они размышляли в основном о введении других политических институтов. Они понимали, что некоторые германские институты способствовали росту нацизма, и были готовы ввести альтернативные, даже если они были новыми для Германии и непопулярными среди немцев. Как мы уже видели, их реформы распространялись на такие вещи, как методы преподавания и подача новостей, в то время как британцы выступали за социализацию основных отраслей промышленности. И конечно, русские не сразу социализировали землю, торговлю или всю промышленность. Но в целом американцы и французы не вмешивались в распределение собственности, а британцы, хотя и предприняли некоторые шаги в направлении социализации, не смогли довести их до конца; русские же вмешались. Принцип, из которого исходили западные союзники (даже если они и не формулировали его прямо), заключался в том, что в Германии нет ничего несовместимого между существующей экономической системой и политическим обществом, которое они хотели создать. Либеральная демократия может пустить корни при условии, что она будет надежно посажена и защищена в первые годы своего существования. Любое подобное убеждение упускает из виду фундаментальное различие между германской и англосаксонской социальной структурами, уходящее своими корнями глубоко в историю.

Условия в Британии и Америке обеспечили более раннее экономическое развитие, что дало средним классам достаточно сил для завоевания политической власти путем успешных революций, прежде чем более интенсивная индустриализация привела к появлению городских рабочих классов. В Германии этого не произошло, в основном из-за того, что Священная Римская империя не смогла консолидировать страну как национальное государство из-за трений и слабости, вызванных продолжающимся существованием мелких независимых образований, а также из-за кое-каких неблагоприятных географических случайностей. К тому времени, когда средний класс Германии достиг политической сознательности, на горизонте уже можно было разглядеть опасность рабочей революции. Маркс прямо учил пролетариат использовать буржуазную революцию как ступеньку к собственной диктатуре. Средние классы Британии и Америки сохраняли уверенность в либеральной традиции, освященной их революциями, и без особых сомнений принимали веру в то, что средством от социального недовольства являются социально-политические реформы. Их германские коллеги, однако, заняли более оборонительную позицию по отношению к радикальным тенденциям. Когда в 1848 и 1918 годах появилась возможность захватить политическую власть в ходе революции и использовать ее для подавления армии, земельной аристократии и военной касты, они стали опасаться, что революция выйдет из-под их контроля, и они застраховались от этой опасности, вновь пойдя на компромисс с силами консерватизма и национализма. Наиболее успешные и богатые промышленники нашли общий язык с земельной аристократией и, приняв многое из их социальных взглядов, стали одними из главных столпов статуса-кво. Менее успешные буржуазия и интеллигенция, которые должны были стать лидерами либерального общества, оказались еще больше ослаблены инфляцией 1923 года и депрессией 1932 года.

Такой исторический фон (здесь он кратко изложен таким образом, что не учитываются многие сопутствующие причины) лежит в основе и во многом объясняет слабости, которые можно обнаружить в германском обществе при критическом анализе с либеральной точки зрения. Но до тех пор, пока это не осознано, поверхностное сходство между немецким и англосаксонским средними классами, а именно интерес к культуре, уважение к знаниям, отношение к гигиене и семейной жизни – все это наводит на мысль, что их ментальные предпосылки практически идентичны. Если так, то логично было бы ожидать, что, когда власть прочно перейдет в руки среднего класса, политическое общество, подобное британскому или американскому, возникнет как само собой разумеющееся. Но на самом деле средние классы Германии обеспечили национализму и нацистам самых горячих сторонников, поэтому они неизбежно вызывают подозрения как защитники свободы. Когда предательство совершено один раз, оно может быть совершено вновь.

Естественная реакция заключается в том, что, поскольку немецким средним классам доверять нельзя, власть должна быть передана не в их руки, а в руки других, более надежных слоев общества, и, в частности, в руки рабочих. И в таком контексте власть должна означать как власть экономическую, так и политическую. Во время войны в Великобритании и Америке было принято считать, что рурские и рейнские промышленники имеют такое же отношение к германскому милитаризму, как и прусские юнкера, и с ними следует обращаться одинаково жестко. Но если советская земельная реформа эффективно ударила по основам власти юнкеров и создала класс, готовый сопротивляться любой попытке повернуть время вспять, то было бы глупо делать вид, что нюрнбергские преследования, декартелизация и прочие меры, принятые против промышленников, сделали много для их обуздания. Соответственно, есть те, кто считает, что земельная реформа должна была сопровождаться глубокой социализацией промышленности и что рабочие, как и крестьяне, должны были стать (во всяком случае, номинально) владельцами источников власти. Только таким образом, утверждают они, можно было бы получить адекватную гарантию против новой авторитарной реакции, финансируемой, если не вдохновляемой, промышленными магнатами.

Такой анализ напоминает марксизм в том значении, которое он придает собственности на промышленные объекты. Но не основывается ли само предлагаемое средство на ложной аналогии между Германией и западными демократиями? Оно предполагает, что, когда произошла передача власти, результат был бы принят, пусть и неохотно, как тори при Пиле и Дизраэли приняли реформу, а консерваторы 1920-х и 1930-х годов приняли меры кабинетов Кэмпбелла-Баннермана и Асквита. Но принятие социальных и политических реформ после их проведения, которое в целом характеризует британский и американский консерватизм, в значительной степени обусловлено реалистичной оценкой того, как фактически распределяется в этих странах власть в результате их исторического развития. Такое признание не является ни автоматическим, ни всеобщим; оно не произошло во Франции, и его возможность в Германии сомнительна. Но без него либеральное общество по англо-американской модели невозможно. Пока в обществе существует какая-либо значительная группа, которая считает себя вправе силой перевернуть существующий социально-политический порядок и считает себя достаточно сильной, чтобы иметь такой шанс, безоговорочное распространение либеральных свобод на эту группу чревато катастрофой. В любом случае далеко не факт, что немецкие рабочие, получив власть, захотят управлять страной на либеральных началах. Но даже если бы они и захотели, силы реакции могли оказаться слишком крепкими и беспощадными, чтобы их можно было сдержать чем-либо, кроме пролетарского режима, столь же беспощадного и авторитарного. С политической точки зрения Народный фронт в Западной Германии не имел бы перспектив на власть, если бы в него не входили коммунисты, а коммунисты умеют подрывать коалиции в своих собственных целях. Высокопоставленные британские чиновники в Германии, возможно, недостаточно ясно осознавали, насколько решающим может оказаться вопрос о собственности, в то время как американцы открыто выступали против любого вмешательства в свободное предпринимательство. Но, видя серьезный риск того, что фундаментальная реконструкция западногерманского общества могла быть обеспечена лишь диктатурой левых, было бы опрометчиво считать крупной ошибкой неудачу в проведении такой реконструкции.

В связи с этим остается открытым вопрос, нельзя ли было сделать больше в существующих рамках для изменений среди высшего персонала, чтобы привести на командные должности надежных демократов, и подкрепить некоторые из этих изменений принудительной передачей собственности между людьми, чтобы затруднить обратный ход событий. Как бы то ни было, благоразумие и нежелание вмешиваться мешали быстрым действиям, а когда горечь поражения отступила на второй план, препятствия для насильственного вмешательства такого рода стали почти непреодолимыми. И конечно, остаются сомнения, что процедура оказалась бы осуществимой или долговременной. Несомненно, обиженные собственники боролись бы с такой передачей так же остро, как и с социализацией. Большинство попыток лишить выявленных нацистов их места в обществе оказались недолговечными. И возможно, что если бы их экономические ресурсы были действительно переданы кому-то другому (а не были удержаны от имени государства), то создание группы, материально заинтересованной в новом порядке и обладающей властью для его поддержки, было бы недостаточным, чтобы предотвратить отмену этого процесса как несправедливого, как только немцы вернули бы себе свободу действий. Нет даже уверенности в том, что новые владельцы оказались бы более просвещенными, чем старые. Но если сделать вывод, что любое движение в этом направлении было бы неосуществимым, то ограниченный диапазон возможностей, доступных для союзников в Германии, становится как никогда очевидным.

Как бы то ни было, фактическое сохранение существующей структуры общества при условии проведения политической реформы и денацификации создало еще одно ключевое различие между Восточной и Западной Германией, а также продемонстрировало разрыв, который необходимо было преодолеть, прежде чем появится возможность согласованной политики четырех держав. И в самом деле, перспективы выработки такой политики с самого начала были невелики, хотя высокие ставки оправдывали предпринятую попытку. Сэр Уинстон Черчилль и прочие ясно отмечали, как трудно было работать вместе в военное время, когда преимущества единства были гораздо более очевидны. И дело не только в том, что из разных соображений после устранения общей опасности государства-победители будут стремиться к разным целям. Степень, в которой мировоззрение коренится в окружающей среде, и степень, в которой среда неизбежно различается, создавали неизбежный разрыв между мировоззрением различных наций. Для преодоления этого разрыва путем взаимной терпимости и понимания необходимо не только знание (начиная с признания его существования), но и добрая воля. Однако с русской стороны само стремление к пониманию, похоже, было исключено принципами коммунистического вероучения, которое не только претендует на абсолютную истинность своих постулатов, но и учит своих приверженцев мыслить исключительно в категориях коллективных интересов, материальной силы и борьбы за господство. Даже поверхностного знания учения Маркса и Ленина хватит, чтобы осознать невероятность тесного сотрудничества Советского Союза с капиталистическими государствами, хотя четырехстороннее правительство являлось экспериментом, эффективность которого зависела от такого сотрудничества. Требовалось лишь поверхностное знание истории, чтобы показать, что для Британии, во всяком случае, привычная роль России была скорее угрожающей, чем союзнической. И по сути, попытка выработки общей политики четырех держав провалилась еще до того, как успели появиться германские административные органы, призванные проводить в жизнь такую политику. С этим провалом изменился и весь характер германской проблемы.

Как только оккупационные державы начали проводить различную политику, границы зон приобрели политическое значение, которого не должны были иметь. Различия на Западе, по сути поверхностные, были вскоре ликвидированы, но различия между Востоком и Западом, представляющие собой соперничающие социальные системы и подкрепленные стратегическими интересами двух противоборствующих блоков, оказались наиболее трудноразрешимыми. Но если с этой точки зрения ситуация усложнилась, то западные союзники, по крайней мере, получили свободу действий для выработки в отношении немцев подхода, который наиболее соответствовал их обычным политическим установкам. Больше не было необходимости занимать жесткую позицию только для того, чтобы развеять подозрения России. Не то чтобы англичане и американцы в Германии с готовностью пришли к такому выводу. Похоже, они не хотели осознавать, что четырехсторонний эксперимент потерпел крах, и некоторое время сохраняли прежний подход, продолжая предоставлять немцам то, что считали хорошим и приемлемым, независимо от того, нравится это самим немцам или нет.

Но логика ситуации была неумолима. Прежде всего, неспособность рассматривать Германию как экономическую единицу в сочетании с нереалистичными расчетами, лежащими в основе потсдамского урегулирования, превратила это урегулирование в позитивную ответственность для Запада. Когда стало ясно, что выполнение плана «Уровень промышленности» подразумевает для британцев и американцев выбор между тем, чтобы Германия голодала, и субсидированием советских репараций, стало ясно, что такое бремя Британия не может, а Америка не готова нести бесконечно. Западную Германию необходимо было сделать экономически самостоятельной, а значит, не только позволить ее жителям самостоятельно управлять своей экономикой, но и дать им в качестве стимула некоторую перспективу сносного существования. А для того, чтобы у Западной Германии, с ее возросшим населением и сократившимися ресурсами появилась хоть какая-то подобная перспектива, требовался не демонтаж промышленности, а более интенсивная, чем когда-либо, индустриализация.

Экономическая свобода, однако, несовместима с политическим контролем. Современное индустриальное государство требует для своего эффективного функционирования спонтанного сотрудничества основной массы населения с правительством. Поначалу, охваченные шоком от поражения, немцы были готовы предоставить оккупационным властям такую степень сотрудничества, по крайней мере в части подчинения приказам, и в хаотических условиях того времени система военного правительства, вероятно, служила немцам лучше, чем этого могли добиться любые их собственные лидеры. Но это был переходный этап, и к тому времени, когда закончилась зима 1946/47 года, способность союзников добиваться добровольного сотрудничества быстро ослабевала. Если Запад рассчитывал избежать выделения постоянных субсидий германской экономике, вместе с тем все чаще обращаясь к открытой диктатуре, то для дальнейшего достижения основных целей оккупации единственным возможным курсом было ускорить передачу власти лидерам, которые к тому времени уже появились, и полагаться на здравый смысл этих лидеров и то влияние, которое можно было на них оказать. Такое восстановление власти немцев неизбежно вытекало из замены соперничества на сотрудничество между Востоком и Западом. Доминирующая сила, на которую рассчитывали некоторые, давая время новым идеям укорениться в Германии, сменилась колебаниями. Нелегко настаивать на том, чтобы человек или нация реформировали свой характер, когда в то же время добиваешься их поддержки. Если после 1919 года немцам пришлось «организовывать сочувствие» среди победителей, то победители 1945 года были вынуждены из-за собственных разногласий конкурировать за симпатии среди немцев.

Если в начале оккупации союзники проявили чрезмерную твердость и если англичане и американцы не спешили приспосабливаться к изменившейся ситуации, то позднее наметилась тенденция к неограниченной снисходительности. Если вначале казалось, что они едва ли не презирают саму мысль о том, чтобы понравиться немцам, то позже они проявили готовность все забыть и простить. Конечно, когда Германия стала спорным и, возможно, даже решающим фактором в мировом балансе сил, завоевание немецких сердец должно было занять свое место в качестве ключевой цели наряду с завоеванием души Германии. Однако завоевание этой души оставалось столь же важным, как и в начале оккупации, хотя сами причины такой важности изменились. Ибо недостаточно, чтобы Германия встала на сторону Запада. К этому ее может побудить вера в то, что западными армиями можно манипулировать, чтобы поддержать попытку воссоединения и возвращения потерянных территорий. Единственная Германия, которая станет поддержкой, а не угрозой для Запада, – это та, которая приняла мировоззрение западного мира и тем самым отказалась от идеи, что единственным плодотворным решением является силовое. Делать вид, что такая позиция привычна в Германии или что она сейчас там прочно утвердилась, – значит идти наперекор фактам. И утверждение такой позиции едва ли ускорится, пока немцы считают, что Запад заплатит любую цену за их поддержку.

Конечно, тот факт, что для Германии важно принадлежать Западу как душой, так и телом, не означает автоматически, что она может это сделать. Расплывчатое мышление во время войны, возможно, настроило некоторых на то, что немцев легко будет перетянуть на свою сторону. Однако горький опыт показал всю трудность денацификации, и, даже если верно, что реальным препятствием является лежащая в основе социально-экономическая структура, мы только что разглядели причины сомневаться в том, что прямая попытка изменить эту структуру все исправит. Рассматривая проблему в свете всего того, что произошло с 1945 года, возникает соблазн осудить всю идею позитивной программы институциональной реформы, которую должны осуществить союзники, как самонадеянную, доктринерскую и неосуществимую. Согласно такой точке зрения, обстоятельства прошлого настолько ограничивали возможности для перемен, что будущее Германии вполне можно было бы оставить на усмотрение немцев, которые были бы готовы сбросить Третий рейх, как только он потерпел бы явное поражение.

Однако, рассуждая подобным образом, мы не учитываем трудности, с которыми столкнулись бы союзники, если бы нежелание Третьего рейха признать поражение заставило их армии с боями пробиваться в центр страны. Когда они добрались туда, власть автоматически перешла в их руки, и они не могли не повлиять на политические результаты. Сразу же отступить означало бы бросить Германию на произвол судьбы, в пучину голода, болезней и гражданской войны, которая легко могла распространиться по всей Центральной Европе. И существовала большая вероятность того, что, если бы началась гражданская война, три главных союзника оказались бы втянуты в нее с противоположных сторон, опасаясь, что возникший политический вакуум заполнит враждебное им правительство. Если британцы и американцы не могли рисковать приходом коммунистического правительства в Рур, то русские вряд ли были готовы рисковать приходом «реакционного» правительства на Одер. Более того, русские рассчитывали на репарации от Германии и не хотели уходить не получив их.

Если предположить, что полная оккупация страны является неизбежной, то может показаться, что раздела страны можно было избежать путем немедленного создания центрального правительства по аналогии с Австрией. Но это являлось одной из тех вещей, которых все оккупационные державы стремились избежать, полагая, что децентрализация ослабит Германию и сделает ее менее агрессивной. При этом следует помнить, что Австрия – это не Германия, ни географически, ни экономически, ни стратегически. С одной стороны, австрийский «приз» скромнее; с другой стороны, разделение на четыре части страны, которая в любом случае едва ли жизнеспособна, было бы неосуществимым, а не просто, как в случае Германии, неэкономичным. Даже если бы появилось центральное правительство, какой был бы у него шанс на осуществление реальной власти на территориях, занятых державой, которой не нравилась его политика? Большой трудностью на пути разоруженной и нейтрализованной, но объединенной Германии является нежелание одного из блоков отказаться от территории, которая, если бы она полностью перешла под влияние другого блока, вполне могла бы оказаться решающей в балансе сил. Раздела, конечно, можно было бы избежать, не будь зон оккупации, даже в чисто военном смысле. Но, как ни парадоксальны причины, побудившие американцев отвергнуть британское предложение о смешанной администрации на всей территории Германии, его принятие только перенесло бы в другие и, возможно, более неудобные условия маневрирование за положение и влияние. Что означало бы приход русских в Рур, равно как и англосаксов – на Одер. Кто из них оказал бы большее влияние?

Большая ясность до Потсдамской конференции или во время нее могла бы выявить фундаментальные различия раньше, и есть основания поспорить с сэром Уинстоном Черчиллем, что именно таким образом могло быть спровоцировано столкновение. Кроме всего прочего, это могло бы предотвратить распад организации SHAEF в июле 1945 года, чтобы избежать англосаксонского сговора против русских, а также устранить паузу между августом 1945 года и августом 1946 года, которая так сильно замедлила восстановление Германии. Но потомки, вероятно, осудили бы западных лидеров за их очевидную поспешность в навязывании ссоры русским. Если нельзя было позволить ситуации принять ту форму, которую она в итоге приняла, то расследование следовало провести далеко за рамками 1945 года, поскольку жребий был фактически брошен, когда союзники приняли политику, делающую маловероятной скорую капитуляцию Германии и создающую риск проникновения России далеко вглубь Центральной Европы.

Более ранний мир, однако, должен был стать компромиссным до того, как была бы решительно сломлена власть вермахта, тогда как история, похоже, учит, что мир такой, даже в рамках 1918 года (а этого ведь оказалось мало!), стал бы ошибкой. Компромиссный мир мог означать избавление от нацистов, но он вряд ли означал бы искоренение германского милитаризма и национализма. Опыт Веймарской республики слишком ясно показал, что если дать немцам самим заниматься уборкой в доме, то такая работа не будет тщательной; ничто из того, что произошло после 1945 года, не доказало обратного. Но союзники обязаны были устранить психологические корни германской агрессии. Любая политика, которая включала бы отказ от попыток сделать это, была бы расценена как предательство всеми оккупированными странами, сразу же оттолкнула бы Россию и вызвала бы жесточайшие споры в Великобритании и Америке. Более того, любой, кто в середине войны попытался бы утверждать, что нацизм, возможно, нельзя искоренить или что условия в Германии делают невозможным либеральное решение, провозгласил бы тем самым, что принципы, за которые боролся Запад, нельзя применить для заключения мира, и сыграл бы прямо на руку школе Моргентау. Никогда не следует забывать, что идея «перевоспитания» Германии начиналась как честная и конструктивная попытка найти альтернативу чисто карательному решению.

Аргумент против такой политики заключается в том, что она рассматривает склад ума как нечто, что в силах изменить человек и что не зависит от окружения, в которой он возник. Если допустить, что такое предположение не соответствует действительности, то отсюда следовало бы, что такая попытка могла рассчитывать лишь на ограниченный успех и вполне оказаться совершенно бесполезной. Но правда в том, что союзники оказались перед дилеммой. Они пришли к убеждению, и не без оснований, что, если условия в Германии останутся неизменными, существует серьезная опасность того, что через двадцать или тридцать лет вновь вспыхнет агрессивный национализм, который вновь будет угрожать миру во всем мире. У них не было уверенности в том, что если немцев предоставить самим себе, то перемены, которых они добьются, будут достаточными. Альтернатива вмешаться самим, чтобы навязать такие перемены, может оказаться не совсем удовлетворительной. Но это было единственное конструктивное решение.

Четырехсторонняя оккупация Австрии (1945–1946)

Предисловие

Во время войны такого понятия, как «австрийская проблема», в том смысле, какой вкладывается в «германскую проблему», не существовало. Ни в Британии, ни в Соединенных Штатах не велось ни горячих споров, ни длительной переписки в прессе о наилучшем варианте послевоенного обращения с австрийским народом. Три министра иностранных дел, заявив в Москве в ноябре 1943 года, что Австрия стала первой свободной страной, павшей жертвой гитлеровской агрессии, всего лишь констатировали истину, которая самоочевидна для любого, кто объективно оценивает факты. И, говоря, что хотели бы видеть Австрию восстановленной как свободное и независимое государство, они могли быть уверены в полной поддержке общественного мнения в Великобритании и США.

Другими словами, послевоенная задача союзников в Австрии никогда не рассматривалась, как в Германии, в первую очередь с точки зрения перевоспитания народа, а скорее с точки зрения воссоздания государства. И хотя в течение последних четырех лет независимости в период между войнами Австрия находилась под авторитарным режимом, у политических деятелей союзников, похоже, не было сомнений в том, что восстановленная Австрия, освобожденная от внешнего давления Муссолини и Гитлера, вернется к ортодоксальной демократии по западному образцу. Единственное сомнение заключалось в том, окажется ли восстановленная в границах 1938 года Австрия экономически жизнеспособной. По обе стороны Атлантики были те, кто считал, что этого не произойдет и что может оказаться необходимым связать ее экономически, если не политически, с другими странами Юго-Восточной Европы. Но такие сомнения не помешали достичь единодушия в отношении главного – отделить Австрию от Германии, устранить нацистское влияние и воссоздать Австрию как независимое государство без излишних проволочек. Это было принято всеми четырьмя ведущими державами в качестве цели союзной оккупации, а последняя предусматривалась в основном как временное соглашение до передачи административной ответственности свободно избранному австрийскому правительству.

На страницах книги предпринята попытка показать, как менее чем через год после окончания военных действий первый шаг в этом процессе был успешно осуществлен в ноябре 1945 года в результате свободных выборов австрийского правительства, приверженного демократическим принципам; второй шаг был сделан в июне 1946 года с подписанием нового Соглашения о контроле, которое укрепило полномочия этого правительства и ограничило власть союзников; и как, несмотря на первые успехи, к концу 1946 года первоначальная цель оккупации оказалась размытой, а дальнейший прогресс затруднен разногласиями между оккупационными державами. За те короткие полгода Австрия стала не столько государством, находящимся в процессе восстановления, сколько фигурой на шахматной доске холодной войны – возможно, фигурой незначительной, но, подобно королевской пешке в некоторых дебютных гамбитах, фигурой, стратегическое положение которой придавало ей особое значение. Как следовало из упоминания в Московской декларации о «соседних государствах», будущее Австрии имело далеко идущие последствия для всей Центральной, Южной и Юго-Восточной Европы.

Но, в отличие от пешки, Австрия к концу 1946 года обладала собственной волей, которая нашла настойчивое, тонкое и мужественное выражение в свободно избранном правительстве, сформированном из людей, чей национальный патриотизм был возрожден страданиями при нацистском режиме во время войны, а теперь, как это ни парадоксально, подпитывался соперничеством «освободителей» Австрии. Во многом благодаря наличию этого правительства холодная война в Австрии велась с помощью оружия, возможно менее грубого, и в атмосфере, конечно, менее накаленной, чем в Германии.

После завершения работы над австрийской частью данного тома независимость Австрии наконец-то стала реальностью. В свете этого, возможно, стоило бы несколько пересмотреть изложение и выделить те факторы, которые в рассматриваемый период могли привести к такому исходу. Но, по сути, в конце 1946 года было мало людей, знакомых с ситуацией в Австрии, которые взялись бы предсказать ближайшее будущее страны, и автор попытался лишь описать события так, как они происходили, а обстоятельства – такими, какими они выглядели именно в то время.

Глава 1. Формирование союзной политики

Московская декларация

Первая декларация о послевоенной политике союзников в отношении Австрии появилась 30 октября 1943 года по окончании Московской конференции с участием министров иностранных дел Великобритании, США и Советского Союза. В декларации говорилось следующее:

«Правительства Великобритании, Советского Союза и Соединенных Штатов Америки согласны с тем, что Австрия, первая свободная страна, ставшая жертвой гитлеровской агрессии, должна быть освобождена от германского господства.

Аннексию, навязанную Австрии Германией 15 марта 1938 года, они считают недействительной. Они считают себя никоим образом не связанными какими-либо изменениями, произошедшими в Австрии после этой даты. Они заявляют, что желают видеть восстановление свободной и независимой Австрии и тем самым открыть путь для самого австрийского народа, а также для соседних государств, которые столкнутся с аналогичными проблемами, к обретению той политической и экономической безопасности, которая является единственной основой для прочного мира.

Австрии, однако, напоминают, что она несет ответственность, от которой не может уклониться, за участие в войне на стороне гитлеровской Германии, и что при окончательном урегулировании неизбежно будет учтен ее собственный вклад в ее освобождение».

Хотя это была первая совместная декларация, вопрос о месте Австрии в послевоенной Европе, естественно, рассматривался тремя правительствами и ранее. Что касается Великобритании, то восстановление независимости Австрии уже некоторое время являлось официально признанной целью войны. Еще 12 ноября 1939 года Черчилль, тогдашний первый лорд Адмиралтейства, упомянул об этом в одной из радиопередач, а 9 ноября 1940 года в своей речи в Мэншн-Хаус он заявил, что Австрия является одной из стран, ради которых Британия обнажила свой меч и для которых победа Британии обеспечит освобождение. Именно на эту речь Иден сослался в палате общин 9 сентября 1942 года, задавая вопрос о том, является ли освобождение Австрии одной из военных целей правительства.

Иден добавил, что, хотя на данном этапе правительство, конечно, не может связать себя обязательствами признавать или поддерживать установление в будущем каких-либо конкретных границ в Центральной Европе, оно также не считает себя связанным какими-либо изменениями, произошедшими в Австрии в 1938 году и в дальнейшем.

Это заявление, возможно, следует рассматривать в свете записки Черчилля Идену от 13 декабря 1942 года, в которой первый выразил чрезвычайный интерес к Австрии и надежду на то, что Вена может стать «столицей великой Дунайской конфедерации». Такая точка зрения, очевидно, занимала видное место в собственных размышлениях Черчилля о положении Австрии в воссозданной послевоенной Европе, поскольку он в разной форме отстаивал ее и в Тегеране, и в Ялте, и неоднократно ссылался на нее в своих мемуарах.

Официальная политика Великобритании получила дальнейшее развитие 2 февраля 1943 года, когда лорд Крэнборн, лорд-хранитель личной печати, выступая в палате лордов, подтвердил, что одной из военных целей Великобритании является «освобождение австрийского народа… от нацистского господства», но при этом предупредил, что будущий политический статус страны «зависит от событий в Австрии и за ее пределами между настоящим моментом и часом победы союзников. и зависит. от будущего отношения самих австрийцев, подавляющее большинство которых. сейчас сражается в рядах наших врагов».

Несомненно, эти заявления об официальной решимости восстановить независимость Австрии отражали искреннее чувство доброй воли к Австрии со стороны британской общественности. Для старшего поколения все еще были сильны эмоции, связанные с Веной эпохи Габсбургов, а для многих молодых – воспоминания об отдыхе в австрийских горах или у австрийских озер в период между мировыми войнами, о погоне за модой на австрийские вещи, начавшейся в 1930-х годах с визитов в Китцбюэль и Вёртерзее тогдашнего принца Уэльского. Возможно, как возмущенно заметил доктор Грубер во время визита в Лондон в качестве министра иностранных дел Австрии в 1946 году, британцы считали австрийцев «интересными, колоритными» и не признали в них «достойных трудолюбивых и одаренных членов европейской семьи народов». Но бывают вещи и похуже, чем интерес и колорит. Дело в том, что в Британии было много людей, которым было трудно представить себе народ, внешне столь дружелюбный и приветливый, а на самом деле симпатизирующий такому жесткому вероучению, как германский нацизм.

Но в основе этих симпатий со стороны относительно небольшого круга людей, лично знавших эту страну, несомненно, лежало более общее чувство вины за то, что Великобритания участвовала в отказе Запада от Австрии в 1938 году, и такое чувство вины нашло облегчение в заверениях государственных лидеров, что эта политика будет отменена.

Восемь лет спустя член британского парламента (подполковник авиации Шеклтон) во всеуслышание заявил, что «именно благодаря нашей слабости в 1938 году Австрия была захвачена Германией. Я был в Берлине в… феврале и марте 1938 года, и тогда было ясно, что, если наша страна не скажет своего решающего слова, Австрия будет потеряна – и Австрия была потеряна. Поэтому я чувствую, что мы несем особую ответственность за эту несчастную страну».

Еще одним фактором формирования британского общественного мнения – фактором, который в данных обстоятельствах представлялся весьма существенным, – стали усилия по популяризации австрийской повестки, предпринятые в Великобритании австрийскими эмигрантами и бывшим послом Австрии сэром Джорджем Франкенштейном. Правда, эти изгнанники в большинстве своем были не политическими беженцами, а еврейскими жертвами нацистских преследований, и по этой причине, помимо прочего, их деятельность не стояла в одном ряду с деятельностью других национальных эмигрантских групп, пользующихся престижем правительств в изгнании. В Лондоне в 1940–1942 годах существовало два основных органа. Австрийский кабинет, возглавляемый Генрихом Аллиной, бывшим депутатом-социалистом, был создан в 1939 году и с 1940 по 1942 год издавал ежемесячный журнал «Свободная Австрия». В 1941 году было создано Свободное австрийское движение, к которому присоединился и Австрийский кабинет и которое объединило ряд небольших групп различной политической направленности – от коммунистов до монархистов. Свободное австрийское движение до конца войны издавало еженедельник Zeitspiegel («Зеркало времени») на немецком языке. Помимо этих двух основных групп существовала третья – Лондонское бюро австрийских социалистов, в которое входило большинство социал-демократов и такие известные личности, как Юлиус Браунталь и Оскар Поллак, последний из которых стал первым послевоенным редактором Arbeiter-Zeitung, ежедневной социалистической газеты в Вене. Эта третья группа отказалась присоединиться к Свободному австрийскому движению, отчасти потому, что Бюро включало в себя ряд членов, которые, хотя и были настроены антинацистски, в течение некоторого времени оставались приверженцами союза с демократической Германией. Объединение этих трех групп явно пошло бы Австрии на пользу, но, несмотря на ряд попыток в 1942–1943 года и усилий со стороны британского правительства, им не удалось этого добиться; Австрийское бюро отмежевалось от Свободного австрийского движения, и в ноябре 1943 года под руководством Франца Новы, делегата подпольных австрийских профсоюзов, был создан новый союз. Он назывался Osterreichische Vertretungskorperschaft и был объединен со свободными профсоюзами, Лондонским бюро, Демократическим союзом и христианскими социалистами.

Оскар Поллак в 1945 году утверждал, что Osterreichische Vertretungskorperschaft является поистине представительным, в то время как Свободное австрийское движение, по сути, полностью коммунистическим, поскольку в него не входили никакие другие политические группы, а только люди с некоммунистическими взглядами.

Во время войны как изгнанные австрийцы, так и различные их британские сторонники предпринимали усилия по формированию австрийского подразделения в составе британской армии. Сам Черчилль в принципе одобрил этот проект, но он так и не был реализован, хотя к концу войны в британских войсках служило около 3000 австрийцев.

Похоже, что до Московской конференции со стороны Соединенных Штатов не звучало аналогичных официальных заявлений о будущем статусе Австрии. Война с Японией, влияние изоляционизма, озабоченность Госдепартамента общими принципами послевоенного сотрудничества между державами, а не деталями политики в отношении отдельных стран, и особенно неопределенность в отношении послевоенного обращения с Германией, о которой говорилось в предыдущей части данного тома, – все это, вместе взятое, привело к тому, что, с противоположной стороны Атлантики в период 1941–1943 годов, Австрия представлялась весьма незначительной проблемой. Логично предположить, что если Черчилль говорил о расчленении Германии во время своего первого визита к Рузвельту в декабре 1941 года, – что вполне возможно, – то Австрия в этой связи тоже упоминалась; и, несомненно, этот вопрос рассматривался Консультативным комитетом по послевоенным проблемам, созданным президентом Рузвельтом в январе 1942 года, во время изучения проектов по разделу Германии. Тем не менее, учитывая давнее препятствие на пути формирования согласованной политики Соединенных Штатов в отношении Германии, обусловленное разногласиями между Военным и Государственным департаментами, возможно, немаловажно, что 28 октября 1943 года Стимсон, тогдашний военный министр и бывший государственный секретарь, записал в дневнике свои сомнения по вопросу о восстановлении независимости Австрии, обсуждавшемуся в то время в Москве:

«Они там, видимо, не понимают основополагающей необходимости надлежащих экономических механизмов для того, чтобы мир был прочным… Если они вернут Австрию в то положение, в котором она была оставлена Версальским соглашением двадцать пять лет назад, то по сути снова сделают из нее несамостоятельное государство, а они, похоже, совсем не думают об этом. После войны Центральной Европе нужно поесть. А чтобы поесть, она должна быть свободна от поборов».

Еще одним аспектом «домосковского» мышления в Соединенных Штатах было отношение к эрцгерцогу Отто, старшему сыну Карла, последнего австрийского императора, который был самым известным из бывших австрийских беженцев в США. Наряду со многими другими жителями Нью-Йорка, он зарегистрировался в 1940 году для срочной службы, но формально был все-таки венгром и как таковой оказался неприемлем для вооруженных сил США. Очевидно, он надеялся на признание в качестве главы австрийского правительства в изгнании и в лекциях по всей стране рассказывал о себе как о правителе чехов, словенцев и венгров. Благодаря во многом его усилиям Военное министерство рассмотрело в 1942 году план создания специального легиона австро-американцев, вербовкой которого занималась бы возглавляемая им военная комиссия. Но вскоре представители бывших государств-правопреемников в Америке, а также правительства в изгнании Польши, Чехословакии и Югославии выступили с такими бурными протестами, что потребовалось вмешательство Госдепартамента, и в апреле 1943 года Отто официально отказался от намерения восстановить правление Габсбургов. Военное ведомство поняло намек и в августе объявило, что Отто не имеет соответствующей квалификации и непригоден для военной службы. Тем не менее уже 11 апреля 1944 года заместитель государственного секретаря Самнер Уэллс счел необходимым опровергнуть утверждения профессора Ральфа Бартона Перри, председателя Американской оборонной Гарвардской группы, о том, что Соединенные Штаты проявили благосклонность к эрцгерцогу Отто, и заявить, что его правительство будет помогать любой группе, сражающейся с общим врагом, но эта помощь «не будет оказываться так, чтобы ущемлять основное право народа, как указано в Атлантической хартии, выбирать свою собственную форму правления».

Политика Франции в отношении Австрии до определенного времени по понятным причинам не имела приоритетного значения. Тем не менее сейчас уместно упомянуть, что многие австрийцы бежали во Францию еще до войны, а в 1939 году большинство из них предоставили себя в распоряжение французской армии. При выборе между интернированием или службой в Иностранном легионе многие из них выбрали последнее, только для того, чтобы позже немцы интернировали их во французском Марокко, затем их освободили союзники и взяли на службу уже во второй раз. Некоторые из них, лично известные автору этих строк, в течение четырех лет последовательно носили французскую, американскую и британскую формы, прежде чем окончательно вернуться в свою страну. В самой Франции существовал Национальный австрийский фронт, связанный с коммунистическим движением «Свободная Австрия», и другие группы, такие как Ассоциация за освобождение Австрии и Партия социалистов, которые отказались объединяться с Национальным фронтом из-за его коммунистической «окраски», но сотрудничали, как и он, с французскими движениями Сопротивления. В составе Свободных французских сил действительно было сформировано австрийское подразделение, но произошло это лишь 25 апреля 1945 года.

Советская политика в отношении Австрии до принятия Московской декларации была предрешена еще в декабре 1941 года, когда Иден посетил Москву. Черчиллю он сообщил, что во время его первой беседы со Сталиным и Молотовым первый, излагая свои планы относительно послевоенной Европы и обращения с Германией, предложил – очевидно, безоговорочно – «восстановление Австрии как независимого государства». Кроме того, важно отметить, что после нацистской аннексии Австрии в 1938 году три видных австрийских коммуниста нашли убежище в Советском Союзе – Йоханн Коплениг, бывший секретарь партии, Эрнст Фишер, который впоследствии регулярно выступал на московском радио, вещающем на Австрию, вплоть до своего возвращения на родину по окончании военных действий, и Франц Хоннер, который впоследствии был активным лидером австрийской партизанской группы в Югославии. Основными темами коммунистической пропаганды, как передаваемой по московскому радио, так и пропагандируемой Свободным австрийским движением в Лондоне и других местах, были национализм и создание Национального фронта. Коммунисты ни до, ни после московского совещания также не выступали против предложений, выдвинутых некоммунистическими группами в Лондоне, о восстановлении республиканской конституции 1920 года, пересмотренной в 1929 году, в качестве временной основы для послевоенной политической структуры Австрии.

При всех обстоятельствах были все основания надеяться, что, когда представители трех держав в 1943 году в Москве сядут за стол переговоров по австрийскому вопросу, достичь согласия по декларации общей политики будет несложно. На практике же все вышло иначе. В 1955 году наиболее полный отчет о том, что произошло, был составлен одним из членов американской делегации, Филипом Э. Мозли. Он рассказывает, что на одном из первых заседаний между Иденом, Корделлом Халлом и Молотовым было решено выпустить декларацию по Австрии, призывающую австрийцев «добиваться возвращения домой» и обещающую им независимость. Проекты такой декларации были ранее подготовлены в Лондоне и Вашингтоне, и, сравнив их в Москве, британцы предпочли американский вариант. Соответственно, его им «одолжили», его представили на встрече с Иденом, а затем передали в редакционный комитет в составе сэра Уильяма Стрэнга (Великобритания), Джеймса К. Данна (США) и Андрея Вышинского (СССР).

Именно в этот момент появились первые свидетельства изменения советской политики. На нескольких продолжительных заседаниях редакционного комитета Вышинский настаивал на включении пункта, возлагающего на Австрию «полную политическую и материальную ответственность за войну». Это сразу же было оспорено делегатами Великобритании и США как явно противоречащее заявленной цели держав рассматривать Австрию как жертву агрессии. Мало того, утверждали они, что после аннексии она перестала существовать как государство и поэтому не могла нести никакой ответственности за действия Гитлера в 1939 году и в последующие годы, но говорить о «материальной» ответственности означало, что к ней будут предъявлены требования о репарациях. Требования о репарациях вряд ли сочетались бы с желанием восстановить независимость Австрии, и в любом случае общие ресурсы австрийской экономики покрыли бы лишь малую часть ущерба, нанесенного Германией в ходе войны. Но, несмотря на их настойчивость, Вышинский остался при своем мнении, и в конце концов два других делегата уступили, ограничившись измененной, но все равно нелицеприятной фразой: «Австрия… несет ответственность, от которой она не может уклониться, за участие в войне на стороне гитлеровской Германии». Это было больше, чем просто неудачная фраза. Хотя уступка была сделана из лучших побуждений, – как предполагалось, в интересах единства союзников, – в ретроспективе ее можно рассматривать как ошибку, которая постоянно и в течение многих лет мешала послевоенному отношению к Австрии и продолжала оказывать пагубное влияние на ее экономику даже после подписания Государственного договора в 1955 году.

Советские возражения прозвучали и по другому вопросу. Молотов решительно отверг предложение Идена (которое, несомненно, отражало проект Черчилля о «великой Конфедерации на Дунае») о создании федераций из небольших европейских государств.

Как уже упоминалось, когда Сталин впервые говорил о своих послевоенных целях Идену в Москве в декабре 1941 года, то имел в виду просто восстановление Австрии как независимого государства. Включение Советским Союзом в 1943 году пункта об ответственности было показателем возросшей уверенности Кремля. Зимой 1941 года немецкие войска вплотную подошли к Москве, судьба и престиж Советов находились под вопросом. Есть некоторые основания полагать, что в то время Сталин даже верил, что Гитлер может пойти на соглашение с союзниками до того, как будет сломлена вся его мощь. В таких обстоятельствах Сталин, естественно, был заинтересован в том, чтобы свести на нет любые возможные попытки западных союзников сохранить силу Германии в качестве противовеса Советскому Союзу, и простая независимость Австрии соответствовала бы такой цели. Но к 1943 году крупные победы Советского Союза изменили всю послевоенную перспективу. Речь уже не шла о простом выживании. Немецкое вторжение было остановлено и обращено вспять.

Вот-вот должны были освободить Киев. И репарации в пользу СССР сделал жизненно важными, прежде всего, огромный ущерб, нанесенный нацистскими захватчиками Советскому Союзу. Вряд ли можно потребовать репараций от страны, целиком и сразу же восстановившей свою независимость. Но страна, которая несла «полную ответственность за войну», стала бы честной «добычей».

В потоке одобрительных комментариев, которые приветствовали – как новое свидетельство единодушия трех держав – более общие коммюнике министров иностранных дел после Московской конференции, Декларация по Австрии, по-видимому, осталась в тени. Тем не менее тревожные сигналы все-таки прозвучали. Передовая статья в выпуске The Times от 2 ноября, подчеркнув, что участники конференции воздержались от политических заявлений в отношении конкретных стран, отметила, что Декларация по Австрии на первый взгляд является «исключением из этого хорошего правила». Вне всякого сомнения, отметила The Times, австрийцы с тревогой ожидали собственного освобождения от гитлеровской Германии руками Организации Объединенных Наций. Но австрийцы в целом имели бы желание и силы сохранить свою страну как независимую единицу только в такой Европе, в которой политическая и, прежде всего, экономическая организация коренным образом отличалась бы от той, что сложилась в 1919 году. Необходимость такой политической и экономической безопасности, пишет The Times, действительно была признана в самой Декларации. Принцип, согласно которому решения о будущей организации Европы в целом должны превалировать над детальными решениями о конкретных странах, а характер организации будет обуславливать эти решения, применим «с особой силой к австрийскому вопросу».

Именно это, судя по всему, и вынашивал в своей голове Черчилль, когда строил планы по созданию федерации дунайских государств, и этот же вопрос беспокоил Стимсона в его размышлениях об экономической жизнеспособности Австрии. Он получил поддержку со стороны ряда других кругов в Великобритании. Но на практике забота об организации Европы в целом оказалась напрасной в результате послевоенного отделения Восточной Европы от остальной «железным занавесом». Более того, проблема оказалась глубже. Московская декларация внесла элемент двусмысленности в послевоенное планирование в отношении Австрии, от которого она так и не смогла избавиться. С одной стороны, эта страна была «жертвой агрессии», которую предстояло «освободить от германского господства» – и как таковая должна была рассматриваться наравне с другими оккупированными Германией странами, такими как Франция, Чехословакия или Бельгия. С другой стороны, она «не могла избежать ответственности за участие в войне на стороне гитлеровской Германии», а отсюда следовало, что Австрия подлежала такому же или подобному возмездию, как и сама Германия. Опасения делегатов Великобритании и США в Москве целиком оправдались, и их модификация первоначального проекта Вышинского мало что дала.

Декларация в какой-то мере отражала неопределенность положения Австрии; это было признание того, что Австрия – особый случай. Нельзя отрицать, что многие австрийцы поначалу приветствовали нацистов, а некоторые из них действительно с энтузиазмом поддержали некоторые из их наиболее отвратительных начинаний. Но это далеко не означало официального одобрения австрийцами нацистской политики или действий в целом, и, конечно, австрийские нацисты существенно отличались от коллаборационистов в других странах или были более предосудительны, чем они. Более того, уже через несколько недель после прихода Гитлера все ведущие позиции в администрации и в политическом, социальном и экономическом управлении страной заняли немцы из Рейха, вытеснив оттуда даже австрийских нацистов. Во многом благодаря языковой общности, Gleichschaltung (приобщение к господствующей идеологии) в Австрии прошло быстрее и тщательнее, чем где бы то ни было. К 1939 году Австрия уже не имела никакого юридического выражения своего национального статуса или суверенитета. Ссылаться в этих обстоятельствах на ответственность Австрии за участие в войне на стороне Гитлера – значит насмехаться над очевидными фактами.

Тем не менее частичное отождествление с нацистской Германией, сделанное однажды, так и не было устранено. Послевоенное планирование для Австрии было неизбежно связано с послевоенным планированием для Германии и, соответственно, страдало от всех сопутствующих путаниц и задержек, с дополнительным препятствием в виде того, что в сравнении с Германией Австрия рассматривалась как менее насущная и, соответственно, не такая масштабная проблема.

Европейская консультативная комиссия

Московская конференция в октябре 1943 года завершилась созданием в Лондоне Европейской консультативной комиссии (ЕКК) для решения послевоенных проблем Европы и выработки рекомендаций для британского, американского и советского правительств. Однако прежде, чем перейти к обсуждению вопроса об Австрии, имеет смысл кратко изложить дальнейшую историю плана Черчилля по созданию «Дунайской конфедерации», который, хотя специально и не рассматривался Комиссией, тем не менее был возможен, и от него окончательно отказались лишь в феврале 1945 года.

В Москве обсуждался вопрос о послевоенном отношении к Германии, а в ноябре в Тегеране, когда Рузвельт предложил разделить Германию на пять частей, Черчилль выдвинул предложение о том, что некоторые из южногерманских государств должны быть включены в Дунайскую конфедерацию. Это предложение не получило отклика, Сталин выступил против него так же решительно, как и Молотов на Московской конференции. Вопрос оставался без движения целый год. Затем Черчилль вновь поднял его в беседе со Сталиным в Москве в октябре 1944 года и по этому случаю сообщил Рузвельту, что Сталин, вопреки своему предыдущему мнению, «был бы рад видеть Вену столицей федерации южногерманских государств, включающей Австрию, Баварию, Вюртемберг и Баден». Однако он не согласился на дальнейшее предложение Черчилля о присоединении Венгрии.

Эти договоренности, хотя они, естественно, зависели от официального одобрения трех держав, не сразу встретили возражения со стороны Рузвельта, который выразил готовность обсудить их на предстоящей встрече трех держав в Ялте. Однако, хотя Черчилль упомянул о них на этой встрече, а Сталин предложил принять там же решение о способе расчленения Германии, дальше дело так и не продвинулось. Сам Черчилль заявил, что, хотя все три державы согласны с тем, что Германия должна быть расчленена, фактический способ сделать это слишком сложен, чтобы решить все за пять или шесть дней.

Проблему расчленения передали на рассмотрение министрам иностранных дел, которым было поручено подготовить план ее обсуждения. Дальнейшее изучение предложения о Дунайской конфедерации, по-видимому, не проводилось, а 9 мая Ричард Лоу заявил задавшему вопрос в палате общин, что оккупация Австрии в Ялте не обсуждалась.

При обсуждении вопроса об Австрии ЕКК взяла за основу Московскую декларацию 1943 года, которая имела ряд последствий. Необходимо было предусмотреть создание независимого австрийского правительства, восстановление Австрии в границах, существовавших до 1938 года, и освобождение всех ветвей австрийского государства от нацистского контроля. Но для обеспечения этих целей первоначальная оккупация, очевидно, была бы столь же необходима в Австрии, как и в других местах, и поэтому основной задачей Комиссии было справедливое распределение обязанностей по оккупации между державами-победительницами. В заявлении, опубликованном в Алжире 16 ноября 1943 года, Французский комитет национального освобождения принял принципы Московской декларации, но не был представлен в ЕКК. Соответственно, сначала разделение Австрии на зоны рассматривалось с точки зрения ее оккупации только тремя ведущими державами. Предполагалось, что, поскольку Соединенные Штаты присоединились к двум другим странам в Московской декларации, они будут участвовать в оккупации. Но уже вскоре после первого официального заседания Комиссии 14 января 1944 года, когда на этой основе были представлены британские и советские проекты, стало ясно, что такое предположение является необоснованным. Первоначальное британское предложение о разделении на зоны Германии, распространенное 15 января, отводило Соединенным Штатам зону, состоящую из Южной Германии и всей Австрии, с общим населением, примерно равным населению британской и советской зон, которые британцы предлагали разместить на северо-западе и северо-востоке Германии. Это соответствовало британской концепции вторжения в Центральную Европу из Италии или Франции, для чего основную часть войск предстояло выделить из войск США, дислоцированных на тот момент в Италии.

В своем первоначальном предложении, представленном 18 февраля, русские согласились на восточную зону, предложенную британцами, но предлагали отделить Австрию от германских зональных планов и оккупировать ее всеми тремя державами, а не только державой, оккупирующей Южную Германию. Советский делегат указал, что ему безразлично разделение зон между Соединенными Штатами и Великобританией. Ни одно из этих предложений не выглядело приемлемым для Соединенных Штатов, и в марте президент направил Уайнанту, представителю Соединенных Штатов в ЕКК, предложение о том, чтобы Соединенные Штаты заняли зону на северо-западе Германии и оставили оккупацию Южной Германии и всей Австрии Великобритании.

Нежелание президента Рузвельта задействовать войска Соединенных Штатов для оккупации Австрии, по-видимому, было продиктовано двумя основными соображениями. Во-первых, он близко к сердцу принимал критику по поводу решения сосредоточить силы Соединенных Штатов на Германии, а не на Японии, и считал, что передислокация американских сил на Дальний Восток после поражения Германии пройдет легче с позиций, расположенных вблизи портов Северной Германии и Ла-Манша, чем из южных регионов, не имеющих выхода к морю. Во-вторых, похоже, что оккупация южной зоны Германии и Австрии была связана в его сознании с риском втягивания Соединенных Штатов в британское и советское соперничество на Балканах.

«Я не хочу, чтобы Соединенные Штаты несли послевоенное бремя восстановления… Балкан, – сказал он Халлу. – Это вовсе не естественным образом вытекающая для нас задача на удалении свыше 3500 миль. Это определенно задача британцев. Необходимо, чтобы американские оккупационные войска не несли никакой ответственности в Южной Европе и были выведены оттуда в кратчайшие сроки».

Третьим соображением, которое в то время имело для него значение, была вероятность послевоенных беспорядков во Франции, которые, по его мнению, могли поставить под угрозу коммуникации американских войск, размещенных в Южной Европе. В этом отношении президент пользовался поддержкой Военного министерства, хотя со стороны Госдепартамента такой поддержки не было. Но в это время политические соображения неизбежно подчинялись чисто военной цели – победе в войне.

Британская точка зрения, с другой стороны, изначально основывалась, как уже упоминалось, на диспозиции войск в Италии. Даже когда генерал Эйзенхауэр был переведен в Верховный штаб экспедиционных сил союзников (SHAEF) и американские войска в Италии больше не обладали преимуществом, первоначальная британская концепция роли американских сил в оккупации Австрии была сохранена во время планирования операции «Оверлорд», поскольку последняя предусматривала вторжение в Северную Европу британских войск, размещенных в Восточной Англии, а в Южную Европу – и, следовательно, в Австрию – американских войск, размещенных на юге и западе Англии. Поэтому принятие предложения президента Рузвельта о создании американской зоны на северо-западе Германии повлияло бы на все военное планирование «Оверлорда», которое уже было завершено. Еще одним соображением было то, что, если бы впоследствии выделялась зона для Франции, ее можно было удобно «вырезать» из зоны Соединенных Штатов на юге, которая граничила бы с Францией, и расширить, когда американские войска будут выведены в соответствии с известными намерениями президента по их передислокации.

Разница во взглядах между Соединенными Штатами, с одной стороны, и Великобританией и Советским Союзом, с другой, еще больше осложнялась разногласиями внутри самой администрации Соединенных Штатов. Британский делегат имел все преимущества, находясь в своей столице и имея легкий доступ к первоисточникам политики. Делегат Соединенных Штатов, с другой стороны, должен был работать под руководством Рабочего комитета по безопасности в Лондоне, номинально уполномоченного согласовывать инструкции от имени Государственного, Военного и Военно-морского департаментов, но фактически ограниченного необходимостью получать одобрение от их соответствующих начальников в Вашингтоне. Даже в самом Вашингтоне отдел гражданских дел Военного министерства некоторое время отказывался сотрудничать на том основании, что капитуляция и оккупация Германии является чисто военным делом, и поэтому нет необходимости в наличии Рабочего комитета по безопасности или, если на то пошло, самой ЕКК. В таких обстоятельствах вряд ли стоит удивляться тому, что работа по Австрии в ЕКК серьезно затянулась.

Тем не менее в связи с приближением дня D операции «Оверлорд» было необходимо, чтобы инструкции получили хотя бы войска, которым предстояло принять в ней участие. Детальное планирование военного управления в Австрии официально началось 10 апреля 1944 года в соответствии с договоренностью, неофициально согласованной между SHAEF в Англии и Верховным главнокомандующим союзными войсками в Средиземноморье (SACMED).

28 апреля 1944 года Объединенный комитет начальников штабов издал «Совместную директиву по военному управлению в Германии до поражения или капитуляции». Она предписывала курс, который должен проводить Верховный главнокомандующий экспедиционными силами союзников (SCAEF) в тех районах Германии или Австрии, которые могут быть захвачены его войсками до поражения или капитуляции. Указывая, что документ подлежит «таким изменениям, которые могут быть необходимы для выполнения совместных рекомендаций Европейской консультативной комиссии в период перед капитуляцией», директива включала «Политическое руководство для Австрии», в котором подчеркивалось принципиальное различие между политическими целями оккупации Австрии и оккупации Германии. В нем говорилось о вероятности более дружественного отношения со стороны населения, что сделает ненужным полный запрет на связи и общение с местными, а к инструкциям по выживанию нацистов и поддержанию порядка добавлялось напоминание о политике, изложенной в Московской декларации, согласно которой целью должно быть освобождение Австрии от германского господства и прокладывание пути к свободе и независимости. Поэтому следует поощрять австрийцев, «не запятнанных нацистскими симпатиями», заменять немцев из Рейха на должностях в местных органах власти, которые те занимали; необходимо запретить, помимо нацистских доктрин и пропаганды, пропаганду «пангерманизма и возобновления связей с Германией». В то же время, заключает руководство, SCAEF должен быть готов предоставить большую свободу политической деятельности в Австрии, чем в Германии.

Но, несмотря на эти директивы, политическая неопределенность относительно участия Соединенных Штатов в оккупации Австрии означала, что планирование работы службы по связям с гражданской администрацией и населением в Лондоне вначале осуществлялось почти исключительно на британской основе, хотя, естественно, представители Соединенных Штатов были полностью об этом проинформированы. Небольшая группа начала работать в рамках того, что позже стало Контрольным управлением по Германии и Австрии, и продолжала работать в том же виде под руководством комитета под председательством сэра Ф. Бовеншена из Военного министерства в течение весны и лета 1944 года. В министерствах экономической войны и информации также был достигнут прогресс в сборе необходимых сведений о текущем положении в Австрии, без которых служба по связям с гражданской администрацией и населением нормально функционировать не могла, но потом в течение многих месяцев поступало крайне мало четкой информации как о зональных подразделениях, так и об организации Комиссии.

Директива Объединенного комитета начальников штабов, с ее первоначальной оговоркой о последующих политических рекомендациях ЕКК, фактически совпала по дате с первым квалифицированным соглашением Рузвельта по оккупации Австрии Соединенными Штатами.

Ввиду непрекращающихся трудностей с получением четких политических решений Уайнант в мае вылетел в Вашингтон и вернулся с согласием президента на американское участие в контроле над Австрией на «национальном уровне» – то есть через американских представителей в объединенном штабе в Вене и поддерживающих связь с любой центральной властью, которая там может быть, но не через оккупацию какой-либо территориальной зоны – хотя и без обязательств относительно фактического размера оккупационных сил. Об этой уступке Уайнант объявил в ЕКК 31 мая. В тот момент обмен мнениями в администрации США вновь осложнился, так как оказалось, что шаг Уайнанта был сделан без ведома Госдепартамента и, в частности, Объединенного комитета начальников штабов (США); и, несмотря на директиву Объединенного комитета начальников штабов от 28 апреля для SCAEF, 9 июня Объединенный комитет начальников штабов издал директиву для SACMED, в которой говорилось, что войска США не должны использоваться в Южной Европе, включая Австрию. Последующая путаница и работа по согласованию документов продолжалась до октября, прежде чем вопрос был окончательно решен, и только после этого в штабе союзных сил можно было добиться реального прогресса в предварительной организации военного правительства в Австрии на начальном этапе оккупации.

Тем временем 1 июля советский представитель в ЕКК предложил, чтобы три державы совместно оккупировали всю Австрию в пределах национальных границ по состоянию на 31 декабря 1937 года. Четыре недели спустя, 31 июля, Уайнант подтвердил согласие Соединенных Штатов на участие в контроле над Австрией на национальном уровне, но лишь с привлечением чисто символического контингента в Вене.

Это, по крайней мере, представляло собой определенный прогресс, и, соответственно, 21 августа британская делегация представила предложения, предусматривающие создание совместных англо-советских зон с системой трехдержавного контроля в центре.

Однако ключевая проблема распределения двух западных зон Германии до сих пор оставалась нерешенной; и сохраняющаяся неопределенность в этом вопросе задерживала, в свою очередь, дальнейшее планирование в отношении Австрии. Только после встречи глав правительств Великобритании и США на второй Квебекской конференции в сентябре 1944 года («Октагон») Рузвельт наконец принял первоначальное предложение Великобритании о создании зоны Соединенных Штатов на юго-западе Германии. Более того, теперь было решено, что австрийский вопрос должен рассматриваться отдельно. Вновь позиция была пересмотрена в ЕКК, и 13 ноября советский делегат представил новый проект трехсторонних зон, предусматривающий советскую оккупацию восточной половины Нижней Австрии и Штирии, британскую оккупацию западной половины этих провинций плюс Каринтии и оккупацию Соединенными Штатами Верхней Австрии, Зальцбурга, Форарльберга и Тироля, включая Восточный Тироль. В то же время советский план предусматривал трехстороннюю оккупацию самой Вены, отдавая Советскому Союзу северо-восточный сектор, в том числе внутренний город, Великобритании – северо-западный сектор, а Соединенным Штатам – южный сектор.

На обсуждение этих новых предложений в тот момент повлияли два новых фактора. Во-первых, во время визита Черчилля и Идена в Москву в октябре было решено предложить присоединиться к ЕКК французскому Временному правительству. Дата официального приглашения трех держав была назначена на 11 ноября. Согласие Франции было предрешено, и это означало, что вскоре после той даты французы получат право голоса в вопросах урегулирования. Поскольку все решения Комиссии должны приниматься единогласно, все, что было решено до сих пор, пришлось бы обсуждать заново. Во-вторых, опыт, полученный Соединенными Штатами в Болгарии, правительство которой подписало перемирие с Советским Союзом 28 октября 1944 года, показал, что в любой освобожденной стране Центральной Европы влияние, оказываемое оккупирующей державой, вероятно, будет прямо пропорционально количеству войск, которые она там имеет. Хотя Контрольная комиссия номинально являлась международной, в Болгарии быстро стало ясно, что реальная власть здесь принадлежит Советскому Союзу, чьи войска, по сути, физически оккупировали всю страну. Первое из этих двух соображений послужило для делегатов ЕКК стимулом к тому, чтобы попытаться добиться подписания германских зональных соглашений, в результате чего и протокол о Контрольной комиссии, и протокол о зонах были подписаны 14 ноября, как раз перед официальным принятием Франции в Комиссию; второе послужило важным фактором в убеждении Рузвельта, что, в конце концов, было бы целесообразно иметь полноценную зону Соединенных Штатов в Австрии, особенно теперь, когда ее снабжение представляло меньшую проблему в результате принятия Соединенными Штатами южногерманской зоны, прилегающей к Австрии. Исходя из этого, хотя и после значительной задержки, 5 января 1945 года Уайнант получил указание принять советское предложение от 13 ноября с учетом некоторых поправок, выдвинутых по военным соображениям Объединенным комитетом начальников штабов и согласованных с Государственным департаментом.

Франция, которой было предложено присоединиться к ЕКК 11 ноября 1944 года, фактически вступила в нее лишь только 27 ноября. Ее делегат сразу же попросил о создании французской зоны в Германии, но выразил мнение, что вряд ли имеющихся французских войск будет достаточно, чтобы добиться большего, чем участие в контроле над Австрией на национальном уровне. Однако, когда стало известно о решении Соединенных Штатов взять себе полную зону в Австрии, Франция также выступила с предложением, и 29 января 1945 года британский делегат разослал новый проект, предусматривающий полноценное участие Франции в контроле над Австрией, и этот проект стал основой для окончательных зональных соглашений.

Британский проект содержал ряд существенных отличий от советского предложения, выдвинутого в ноябре. Он предусматривал не только создание французской зоны, состоящей из Форарльберга и Тироля, исключая Восточный Тироль, но и участие Франции наравне с другими тремя державами путем включения Французского элемента в состав Союзной комиссии в Вене и создания французского сектора в юго-восточной части города. Более того, вместо предложенного советским правительством разграничения британской зоны – которое, следуя границам Kreis и игнорируя границы немецких Gau и австрийских Lander, разрезало бы провинции Штирия и Верхняя Австрия пополам, – британцы предложили разделение, которое, хотя и основывалось на государственных границах Австрии по состоянию на 31 декабря 1937 года, при разграничении различных зон оккупации следовало бы вдоль границ немецких Gau внутри Австрии. Это, по их мнению, облегчило бы контроль, позволив использовать существующие административные механизмы провинций. Таким образом, согласно британскому предложению, Советскому Союзу отводилась вся Нижняя Австрия, включая северную половину Бургенланда; Соединенным Штатам – Верхняя Австрия и Зальцбург; Великобритании – Каринтия, Штирия, нижняя половина Бургенланда и Восточный Тироль. Что касается самой Вены, то британцы, как и американцы, предложили оккупационным державам следовать границам Венского Gau, проведенным нацистами, а не более ограниченной городской территории, предложенной Советским Союзом. В этой более крупной Вене британцы отвели себе юго-западный сектор, Соединенные Штаты – северо-западный, а Советский Союз – северо-восточный. Внутренний город предстояло оккупировать четырьмя державами по договоренности с Межсоюзным органом управления, состоящим из четырех комендантов, назначенных соответствующими главнокомандующими, которым также предстояло отвечать за совместное управление районом «Большой Вены». Все соглашение должно было вступить в силу, как только позволит военное положение, но не позднее даты подписания Германией Акта о военной капитуляции или окончания организованного немецкого сопротивления.

Упомянутые предложения, в той мере, в какой они касались национальных зон оккупации, были приняты советским делегатом с двумя важными оговорками. Он пожелал включить в советскую зону, во-первых, ту часть Верхней Австрии, которая располагается к северу от Дуная, и, во-вторых, относящуюся к Штирии часть провинции Бургенланд, причем последняя была таковой до изменения границ, введенного нацистским указом от 1 октября 1938 года. Он также сохранил свое предложение о «меньшей» Вене, то есть о возвращении к границам, существовавшим на 31 декабря 1937 года. Эти две предложенные территориальные поправки имели большое значение, поскольку давали бы Советскому Союзу контроль над всеми границами Австрии с Венгрией и Чехословакией, а также над всем северным берегом Дуная внутри Австрии. Тем не менее оба требования были удовлетворены: по словам Эриксона, с первым согласились Соединенные Штаты, несмотря на возражения Уайнанта, поскольку оно не имело под собой «никаких важных военных соображений», а со вторым – британцы, в надежде, что советский делегат не станет возражать против британского предложения о делимитации границ Вены.

Советские поправки стали, по сути, единственными поправками к национальным зонам, предложенным в британском проекте, и больше никаких существенных изменений внесено не было. Самые трудные переговоры ожидались в отношении договоренностей по самой Вене, и из-за разногласий по тем или иным деталям подписание документов в целом было отложено до июля. Следует также отметить, что, хотя в Комиссии было достигнуто предварительное соглашение о границах французской зоны, одобрение на правительственном уровне состоялось лишь через некоторое время. В Ялте в феврале Сталин неохотно согласился с настоятельными просьбами Черчилля о полноценном участии Франции в контроле над Германией и Австрией, но одобрение Соединенными Штатами французской зоны в Австрии, предложенной британцами в ЕКК, было отложено до мая, до урегулирования деталей французской зоны в Германии между Великобританией и Соединенными Штатами.

Тем временем планирование работы гражданской администрации продолжалось нарастающими темпами. После принятого в Квебеке решения о том, что Австрию разрешается рассматривать отдельно от Германии, британский отдел планирования по Австрии, на этот раз под руководством У.Х.Б. (позже сэра Генри) Мака в качестве заместителя комиссара (гражданского), был отделен от группы планирования по Германии, а персонал для Британского элемента Комиссии набран в тесном сотрудничестве со штабом союзных сил в Италии. Бригадный генерал (впоследствии сэр) Т.Дж. У. Уинтертон с согласия фельдмаршала Александера в штабе союзных сил был назначен заместителем комиссара (по военным вопросам) и впоследствии отвечал за координацию перемещения Британского элемента в Италию весной 1945 года для соединения с Американским элементом. К тому времени последний был уже сформирован и незадолго до этого переброшен в Италию. Французский элемент в это время находился только в процессе формирования.

Влияние австрийского сопротивления

Как уже упоминалось, Московская декларация содержала предупреждение о том, что при окончательном урегулировании будет учтен вклад самой Австрии в ее освобождение.

Такое положение соответствовало аналогичным заявлениям в отношении других оккупированных стран, в частности Италии, и, очевидно, было продиктовано двоякой надеждой – стимулировать Сопротивление и облегчить возрождение независимого правительства, свободного от нацистских ассоциаций. Возможно, хотя и маловероятно в свете послевоенной советской политики, что возникновение сильного австрийского движения Сопротивления в последние два года войны склонило бы чашу весов в пользу более мягкого отношения к Австрии в ближайшие послевоенные месяцы и годы. Но на самом деле Сопротивление в Австрии не оказало такого же формирующего влияния на политику союзников, как, например, во Франции, Италии и Греции. Австрийского правительства в изгнании никогда не было; и хотя ряд лиц, принимавших участие в австрийском Сопротивлении, позже получили посты в воссозданной администрации, важно, что ведущие члены первого послевоенного правительства Австрии, за исключением министра иностранных дел Карла Грубера, пришли к власти не из изгнания или какого-нибудь партизанского штаба, а из более суровой школы концентрационных лагерей. Сам Леопольд Фигль, первый избранный послевоенный премьер-министр Австрии, с 1938 по 1945 год провел шестьдесят восемь месяцев в различных лагерях. Дело в том, что ситуация с движением Сопротивления в Австрии складывалась труднее, чем в любой другой оккупированной нацистами стране. С момента отправления первого конвоя из 165 заключенных в Дахау 2 апреля 1938 года в первые дни германской оккупации гестапо тщательно следило за тем, чтобы немедленно нейтрализовать всякого, кто способен возглавить австрийское Сопротивление. Языковая общность, при всех акцентах и диалектах, значительно облегчала проникновение в эту среду информаторов и негласную слежку. Ключевые посты по всей стране были заняты немцами из Рейха, полиция фактически находилась под германским контролем, а имеющиеся подразделения австрийской армии были отделены и друг от друга, и от родины.

Существовало еще несколько факторов, которые если и не препятствовали Сопротивлению, то, по крайней мере, мешали его возникновению. Во-первых, нацисты прилагали всяческие усилия, чтобы уничтожить государственность Австрии; вскоре должно было исчезнуть даже само название страны, Австрия должна была стать сначала Остмарком, а затем просто Дунайским и Альпийским Gau Великой Германии. Но государственность Австрии с точки зрения Австрии, созданной Версальским договором, в любом случае возникла совсем недавно. В межвоенный период население Австрии было склонно хранить верность не стране в целом, а скорее Вене, Габсбургам, социалистическому движению или другим секционным или региональным интересам. К 31 мая 1931 года провинциальные советы Тироля, Форарльберга, Штирии и Зальцбурга предприняли попытки отделиться от вновь созданной республики и добиться объединения с Германией. Во-вторых, в период с 1934 по 1938 год австрийцам пришлось привыкать к жизни при авторитарном режиме, который, хотя и был более мягким, чем в Италии или Германии, все же не исключал цензуры прессы и произвольных арестов. В-третьих, в экономическом плане Австрийская Республика держалась только благодаря займам Лиги Наций. После мирового экономического кризиса, который начался с краха банка «Кредит-Анштальт» в Вене в мае 1931 года, безработица и бедность в Австрии носили постоянный характер и, по-видимому, стали ее неизлечимыми ранами. И наконец, в-четвертых, покладистый характер народа делал австрийцев фатально склонными ничего не делать, пожимать плечами и скорее подчиняться уколам, чем бороться с ними. Понимание того, что Запад остался в стороне (что, по словам Черчилля, он «пассивно бросил Австрию» в 1938 году), осознание подавляющей силы Германии и изначальное молчаливое согласие католической церкви с нацистским правлением – все эти факторы способствовали общему чувству беспомощности и отчаяния.

При всех обстоятельствах неудивительно, что сопротивление в Австрии не должно было получить такого же размаха, как в стране, где национальное сознание формировалось на протяжении веков и где германское вторжение и оккупация второй раз за поколение разрушили с таким трудом завоеванное благополучие. Тем удивительнее, что в итоге Сопротивление достигло столь высокого уровня. К 1955 году постепенно собранная воедино история показывает, что австрийская оппозиция нацизму в конце войны носила более широкий характер, чем принято считать и несмотря на то, как это выглядело на Западном фронте в период реальных военных действий.

Несмотря на несомненное одобрение аншлюса австрийскими нацистами и пассивное согласие многих других, согласно наиболее осведомленным венским источникам того времени, если бы Шушнигу удалось осуществить свое первоначальное намерение провести плебисцит 13 мая 1938 года, то он мог бы рассчитывать на поддержку по меньшей мере 65 % населения. Возможно, лучшим доказательством этого стало использование Гитлером намного превосходящих по численности и мощи военных сил для осуществления аннексии. Если бы не заявление Шушнига в последнюю минуту о том, что «немецкая кровь не должна быть пролита», и не последующие инструкции войскам не оказывать сопротивления, австрийская армия, хотя и безнадежно уступавшая в численности, вполне могла бы оказать некоторое, пусть и слабое, сопротивление вторжению немцев. Как бы то ни было, первыми, кто хоть как-то противостояли нацистам, были те, кто способен сопротивляться в отсутствие какой-либо организованной социалистической партии с 1934 года, – католики. В октябре 1938 года кардинал Инницер раскаялся в том, что изначально капитулировал, и навлек на себя гнев оккупационных властей своим пастырским письмом от 10 октября об обязанности родителей-католиков воспитывать своих детей в вере. Возможно, воодушевленные более твердой позицией своего кардинала, католики в Верхней и Нижней Австрии быстро принялись создавать изолированные группы Сопротивления. Подобные же группы появились в армии, среди монархистов и среди коммунистических ячеек, которые фактически были активны с 1934 года. Вскоре после начала войны произошли неудачные мятежи австрийских войск, и так же быстро, как были арестованы первые лидеры этих выступлений, на их место пришли другие.

Тем не менее безжалостность гестапо заставляла проявлять осторожность. Сопротивление долгое время ограничивалось такими вещами, как «медленная работа» в промышленности, пропаганда шепотом и предоставление врачами поддельных медицинских справок. К 1942 году до внешнего мира стали доходить первые новости о дезертирстве австрийцев с фронта, забастовках в Австрии, демонстрациях и актах саботажа, включая подрыв дунайского порта Корнейбург. В марте 1943 года Петер фон Альберт, председатель Австрийской молодежной ассоциации, заявил в Лондоне, что в конфиденциальных сообщениях подтверждается «антигерманский настрой всего населения», и упомянул о «регулярных уличных боях между штурмовиками и австрийскими рабочими».

Во второй половине 1943 года Сопротивление подстегивалось новостями об успехах союзников в Италии и под Сталинградом, и когда, наконец, стал известен текст Московской декларации по Австрии, это, несомненно, тоже помогло, дав австрийцам новую надежду на справедливое решение по послевоенному обустройству их страны. С тех пор и вплоть до окончания боевых действий стали все чаще поступать сообщения об усилении сопротивления нацистам в Австрии. Группу австрийских партизан, в основном дезертиров из армии, Osterreichische Freiheitsfront, свободный союз групп Сопротивления, включавший коммунистов, социалистов и католиков, направил в центры в Форарльберге; когда гестапо и СС вытеснили их оттуда, некоторые из этих партизан, просочившись через Каринтию и Штирию, присоединились к армии Тито в Словении, где в ноябре 1944 года под югославским командованием действовал австрийский батальон – с австрийскими солдатами и офицерами.

Другие группы Сопротивления аналогичного происхождения, но с различными политическими целями действовали в разных местах в Бургенланде, Штирии и Тироле. Была установлена связь с немецким Сопротивлением и определены действия в Австрии в рамках заговора 20 июля 1944 года. В восточной из двух военных областей Австрии планы по аресту двадцати ведущих деятелей нацистской партии были успешно реализованы, и утверждается, что они были бы полностью выполнены, не будь сорван немецкий заговор. В результате последующих карательных действий гестапо было арестовано более 10 000 австрийцев, а нацистские трибуналы в Вене выносили до 400 смертных приговоров в месяц. Тем не менее волна репрессий не привела к прекращению деятельности Сопротивления в Австрии. В декабре 1944 года, когда война близилась к концу, был создан Временный национальный комитет – Provisorisches Osterreichisches National Komittee (P.Oe.N.), который взял на себя руководство Сопротивлением в ряде районов, особенно в Вене. К нему присоединились различные местные группы, а в Тироле, в частности, местный комитет под руководством Карла Грубера, впоследствии министра иностранных дел, должен был взять власть в Инсбруке до прибытия американцев и стать местным провинциальным правительством. Военное подразделение P.Oe.N., известное как O5 – буква «е» заменена на «5», «e» – пятая буква алфавита – стало символом Сопротивления по всей стране. Во главе P.Oe.N. стоял комитет из семи членов, включая двух социалистов, двух католиков, одного коммуниста, одного либерала и одного независимого. Именно из этого комитета впоследствии было сформировано ядро правительства Реннера.

В начале 1945 года P.Oe.N. установил свои первые контакты с внешним миром. Это было сделано через Verbindungsstelle Schweiz, австрийскую группу в Швейцарии. В феврале представитель комитета отправился в Париж и сумел установить контакт с союзниками, рассказав им о деятельности комитета и попросив поддержки, а в марте Фриц Мольден, молодой австрийский участник Сопротивления, посетил штаб союзных сил в Казерте с просьбой о том, чтобы союзники не бомбили гражданские объекты в Австрии. Мольдену был предоставлен особый статус офицера связи с войсками США в Италии.

В то же время 11 марта Osterreichische Freiheitsfront разослал меморандум с изложением своего состава и деятельности и предложением разрешить Австрии создать вооруженное формирование для борьбы на стороне Объединенных Наций. Эта просьба оказалась, очевидно, чересчур запоздалой, и в любом случае в Лондоне ее рассмотрели только в конце апреля.

Тем не менее вся эта деятельность все еще не могла сравниться с активностью в ряде других стран, где благодаря переправке людей, оружия и пропагандистских материалов союзникам удалось создать высокоорганизованные и эффективные в военном отношении подразделения, и этот контраст неизбежно показывал Австрию в невыгодном свете. В сентябре 1944 года на пресс-конференции в Вашингтоне Корделл Халл предупредил Австрию, что время для внесения ею вклада, который примут во внимание союзники, почти истекло.

Месяц спустя сэр Джордж Франкенштейн передал из Лондона призыв к соотечественникам «сбросить свои цепи». Даже в марте 1945 года Иден вынужден сообщить членам парламента, что положение Австрии как составной части нацистской Германии «довольно уникально». Нельзя представить, что ее можно поставить в равное положение с освобожденными или союзными территориями; неоднократно давалось понять, что в окончательном урегулировании должен быть учтен ее собственный вклад в свержение нацизма. Он хотел бы напомнить австрийскому народу, что времени на это остается все меньше. Тем не менее он воспользовался случаем, чтобы подтвердить желание своего правительства восстановить свободную и независимую Австрию.

Поэтому к марту 1945 года, накануне освобождения, политика союзников в отношении Австрии все еще не была окончательно согласована. Правда, были обозначены основные контуры деления страны на зоны в ЕКК, а также определены основные положения соглашения о механизме контроля. Но, как уже говорилось, ни то ни другое соглашение не были подписаны вплоть до июля, и в любом случае противоречия, заложенные в Московской декларации, даже если на данный момент они и не выглядели очевидными, так и не были устранены.

Глава 2. Освобождение

Освобождение с Востока

По иронии судьбы, если в июне и июле 1944 года Черчилль выступал за высадку в Адриатике, но ему не удалось добиться принятия этого предложения у Рузвельта, то в октябре 1944 года, когда Черчилль находился в Москве, Сталин отошел от своего обычного неприятия наземных операций на Балканах со стороны западных держав и решительно выступил за высадку западных союзников в Адриатике и наступление на Вену.

В то время советские войска находились дальше от Берлина, чем войска западных союзников, к тому же они были серьезно потрепаны в Польше. Кроме того, советское Верховное командование, по-видимому, считало, что немцы в своей ненависти к русским сосредоточат все оборонительные усилия на востоке и вторгнуться в Германию с запада будет проще; представляется разумным принять мнение Честера Уилмота, что своим предложением Сталин надеялся отвлечь достаточное количество германских войск с центральноевропейского и балканского фронтов, чтобы облегчить наступление Красной армии на Берлин и Вену. Но в конце года вся эта перспектива изменилась в результате наступления германских войск в Арденнах, которое отсрочило западное продвижение, по сути, до февраля. К тому времени советские войска на Восточном фронте сумели продвинуться так далеко, что находились всего в 80 милях от Вены, в 120 милях от Праги и в каких-то 45 милях от Берлина. 15 февраля они преодолели последний рубеж сопротивления в Будапеште. Кроме того, противодействие Соединенных Штатов использованию американских резервов где-либо, кроме Западной Европы, в сочетании с отказом Тито принять британские войска, положило конец всякому обсуждению крупномасштабной высадки в верхней части Адриатики. И в любом случае в плане помощи советскому наступлению это стало ненужным. В начале марта немцы проводили ожесточенное контрнаступление к востоку и северо-востоку от озера Балатон в Венгрии, пытаясь освободить Будапешт, но к 16-му числу того же месяца их силы были исчерпаны, и русские быстро возобновили наступление. К концу месяца они пересекли австрийскую границу, а 4 апреля пришло известие, что их передовые бронетанковые части находятся в 12 милях от Вены. Через четыре дня (8 апреля) столица Австрии была окружена, и в тот же день московское радио передало «Декларацию советского правительства по Австрии», которая в свете последующих событий имеет первостепенное значение. В отличие от немцев в Германии, австрийский народ «сопротивлялся эвакуации немцев» и «приветствовал Красную армию как освободительницу Австрии». Советское правительство, говорилось в декларации, не ставит своей целью присвоение какой-либо части австрийской территории или изменение общественного строя и согласно с Московской декларацией о независимости Австрии. Оно воплотит эту декларацию в жизнь и поддержит ликвидацию нацистского режима в Австрии и восстановление там демократических условий и институтов.

За декларацией незамедлительно последовало обращение маршала Толбухина к австрийскому народу с просьбой оказать посильную помощь Красной армии с заверениями, что «все личные и имущественные права австрийских граждан, частных обществ, а также принадлежащая им частная собственность – остаются неприкосновенными». До восстановления австрийских властей самим австрийским народом «демократическим путем», продолжалось в обращении, функции гражданской власти будут осуществляться временными бургомистрами, назначаемыми Красной армией. Они будут набираться из местного населения. Призыв заканчивался словами: «Всемерно помогайте Красной армии громить и уничтожать гитлеровские войска. Вкладывайте этим свою долю в дело освобождения Австрии. Этим вы ускорите полное освобождение Австрии, восстановление ее свободы и независимости!»

В течение пяти дней ожесточенных боев, предшествовавших падению Вены 13 апреля, и в первые недели последующей советской оккупации австрийцам предстояло ощутить на себе значение этих советских обещаний. В течение осени предыдущего года разрозненные группы Сопротивления по всей стране были усилены дезертирами из германской армии и из фольксштурма, неудачной массовой акции, которая стала последней попыткой нацистов собрать силы для обороны. В ночь со 2 на 3 апреля лидеры Сопротивления установили контакт с советским командующим, маршалом Толбухиным, и предложили план, который тот принял в принципе, чтобы облегчить вступление советских войск в Вену. 5–6 апреля германский генерал Кремер объявил, что в городе началась стрельба, и, оказывается, против немецких войск выступили 15 000 вооруженных австрийцев. 7 апреля австрийские отряды Сопротивления встретили Красную армию, а 13 апреля, после падения города, московское радио заявило, что население Вены и других районов Австрии не только во время боевых действий «помогало Красной армии и не дало возможности немцам выстоять», но и что, оказав таким образом помощь в освобождении города, оно «спасло честь австрийского народа». 12 апреля газета «Известия» сообщила, что «Австрийский фронт свободы сыграл важную роль в организации партизанских отрядов и формировании австрийских военных частей в Югославии».

И все-таки, несмотря на официальное признание советской стороной помощи Австрии и заверений населения, многие венцы в это время пережили ужасы массовых изнасилований, грабежей и бессмысленных разрушений. Для русских войск взятие Вены, безусловно, стало кульминационным пунктом долгой и трудной кампании; они видели, как безжалостно разорялась их собственная страна, как сжигались деревни, какому насилию и унижениям подвергалось население со стороны захватчиков. Все это усугублялось претензиями захватчиков на принадлежность к ведущей расе; кроме того, большинство русских были людьми простыми, их недостаточная «утонченность» была едва ли не основным ингредиентом их победы, и они не проводили особых различий между одним немецкоговорящим и другим. Для таких людей жестокое удовлетворение жажды мести было, пожалуй, явлением неудивительным. Тем не менее нет никаких сомнений в том, что большинство венцев к тому времени желали прежде всего окончания войны и были готовы с любыми оговорками приветствовать русских как своих освободителей. Если бы советские войска вели себя со сдержанностью, соответствующей заявлениям их командующего, они могли бы завоевать столько же доброжелательности и уважения, сколько, на самом деле, внушали страха и ненависти. Как и в других частях Европы, их поведение в Австрии в первые дни бесповоротно настроило народ против них.

В то же время будет справедливо напомнить, что далеко не все эксцессы, которыми ознаменовалось падение Вены и последующий период, были «заслугой» советских солдат. Реннер высказал мнение, что ущерб, нанесенный победителями, во многих случаях был меньше, чем ущерб, нанесенный отступающими нацистами, которые перед тем, как покинуть город, привели в негодность все запасы и оборудование, которые они не смогли взять с собой. Именно нацисты, отдав приказ о выводе пожарной команды из города, сожгли многое из того, что вполне могло уцелеть. Прежде всего, именно нацисты обстреляли из пушек собор Святого Стефана, древнюю святыню и символ столицы.

Кроме того, беззаконие, в большей или меньшей степени имеющее место в каждом крупном городе, усилилось за счет притока беженцев, дезертиров и разного сброда из десятков стран, бежавших перед наступающими советскими войсками. В подвалах брошенных домов можно было найти вино и шнапс; все нормальные механизмы распределения продуктов питания и предметов первой необходимости были нарушены; по сути, вся фактура бытия временно лежала в руинах. Это было время разочарования и отчаяния, когда даже те, кто обычно был трезвым и законопослушным, вынуждены были, чтобы выжить, вести себя как воры и бандиты.

В сельской местности положение, естественно, было полегче. Но и там приход советских войск был отмечен эксцессами, которые стали горьким разочарованием для многих австрийцев, готовых приветствовать своих освободителей. Странным обстоятельством стало то, что именно из-за инцидента, вызванного такими эксцессами, была определена форма первого послевоенного правительства Австрии. История этого инцидента заслуживает подробного рассказа.

Доктор Карл Реннер, ветеран социализма, который был первым канцлером Австрийской Республики после Первой мировой войны, а с 1934 года пребывал в вынужденной отставке, описал, как вступление советских войск застало его в Глоггнице, небольшом городке у самого подножия перевала Земмеринг. 1 и 2 апреля, в пасхальные воскресенье и понедельник, он и остальные жители городка подверглись повальным обыскам советскими патрулями в поисках спрятанного оружия или немецких солдат. Хотя практически все главные нацисты и их приспешники бежали, языковой барьер не позволил советской стороне понять истинные чувства населения, и то, что происходило во время этих обысков, по словам Реннера, «нелегко будет забыть». Поэтому во вторник, пытаясь, по его словам, «защитить народ», этот семидесятичетырехлетний мужчина с тростью в руках отправился на поиски местного командного пункта. Улицы были пустынны. Повсюду стояли солдаты, которым он тщетно пытался что-либо объяснить. В конце концов его все-таки выслушали и направили дальше, и, наконец, с небольшим сопровождением он прибыл в соседнюю деревню Кёттлах, где, как оказалось, находилась группа советских офицеров, которые слышали о нем.

Эта случайная встреча оказалась весьма кстати. Реннера посадили в грузовик и отвезли в деревню в горах, где он провел вечер в беседе с «высшими офицерами», которые, по его словам, отнеслись к нему с величайшим уважением, выслушали его рассуждения о настроениях австрийского населения, пригласили на ужин и пообещали сообщить о его местонахождении его родным. Через два дня он был доставлен на ферму в Хохволькерсдорфе, где его встретили генерал Желтов и несколько высокопоставленных советских офицеров. Желтов заверил его, что Красная армия не имеет никаких притязаний на Австрию и твердо придерживается декларации советского правительства, обещающей стране независимость. Он спросил Реннера, готов ли тот помочь Красной армии приблизить окончание войны и тем самым облегчить страдания австрийского народа. Реннер ответил согласием, но в то же время дал понять, что не готов действовать как советский агент и хотел бы обратиться к австрийскому народу в качестве бывшего канцлера, который уже провел его трудным путем к миру после Первой мировой войны. Русские согласились, и после короткого подготовительного периода в Глоггнице, а затем в замке Айбихль близ Винер-Нойштадта 21 апреля Реннер и его семья были доставлены в Вену и размещены в доме на Венцгассе в Хитцинге.

Реннер быстро обнаружил, что вопрос о том, чтобы как-то всколыхнуть австрийский народ, не так злободневен, как он думал раньше. После долгого бездействия уже начали возрождаться старые политические партии, а во многих районах были созданы временные администрации, которые наладили связь с Красной армией и пользовались ее полной поддержкой. Он понял, что его задача заключается не в том, чтобы напоминать людям об их демократическом прошлом, а чтобы направлять и организовывать уже имеющиеся демократические силы. В течение следующих нескольких дней его посетил ряд ведущих политиков времен первой Республики, среди которых были Леопольд Куншак, лидер Христианско-социальной партии, позднее сменившей название на Австрийскую народную партию (Osterreichische Volkspartei); генерал Кёрнер и Адольф Шерф из Социалистической партии, а также коммунисты Эрнст Фишер и Иоганн Коплениг. Вскоре началось обсуждение деятельности временного правительства, и к 27 апреля, после двухдневных дебатов, был согласован его состав. В него должны были войти представители старой Социалистической партии; те элементы христианских социалистов, не запятнанные поддержкой Дольфуса, которые теперь образовали Австрийскую народную партию, открытую для всех консервативно настроенных австрийцев, верных демократическим принципам; и, наконец, Коммунистическая партия, которая могла претендовать не только на видную роль в Osterreichische Freiheitsfront в качестве организаторов Сопротивления, но и на дополнительное преимущество – поддержку России. В день своего учреждения Временное правительство официально провозгласило образование Второй Австрийской Республики, а 29-го числа было официально признано советским правительством.

Освобождение с Запада

Вполне возможно, что Сталин уже давно вынашивал планы до окончания войны установить контроль над всей Юго-Восточной и Центральной Европой и сделал все возможное, чтобы закрепиться в Вене до прихода западных союзников. Черчилль откровенно выразил убежденность в том, что именно в этом заключалась политика Сталина, и неоднократно убеждал президента Трумэна в необходимости встретить русских как можно дальше на востоке по всему фронту.

Но предложение Черчилля услышано не было, и Эйзенхауэр укрепился в своем решении преследовать чисто военную цель – как можно быстрее разбить германские армии. Он заявил, что на 1 апреля, после завершения обхода Рура, его тремя основными целями были: сначала продвижение через Центральную Германию для соединения с русскими, затем одновременное наступление на двух флангах – на севере, чтобы отрезать Данию, и на юге, чтобы захватить горный район на западе Австрии (так называемый «Редут»), где, по данным разведки, нацисты готовились к последней отчаянной обороне. Эта третья цель была подчинена двум другим, и поэтому, хотя к середине апреля советские войска уже овладели Веной и восточной частью страны, только в конце месяца 3-я и 7-я армии США вступили в Австрию с северо-запада, а французы – с запада. Зальцбург был занят 4 мая, а на следующий день была принята капитуляция немецкого гарнизона в Линце. Продвинувшись дальше на юг, французы 3 мая захватили Инсбрук. 5 мая представитель германской группы армий «G» принял условия союзников в Хааре в Баварии.

Тем временем по инициативе главного офицера СС в Северной Италии, генерала ваффен-СС Карла Вольфа, с февраля велись переговоры о прекращении военных действий на итальянском фронте. После успешного наступления 8-й армии в долине По 29 апреля в Казерте были подписаны условия капитуляции, согласно которым все военные действия в Италии должны прекратиться 2 мая. Затем британские 5-й и 13-й корпуса продвинулись на северо-восток Италии и далее в Австрию. 8 мая британские войска вошли в Клагенфурт и соединились у Юденбурга с советскими войсками, оккупировавшими Штирию.

Вмешательство Югославии

В этот момент возникло осложнение в виде претензий Югославии на части Южной Каринтии и Штирии, где проживали словенские меньшинства. В ЕКК не планировалось участие Югославии в оккупации Австрии. Однако в декабре 1944 года генерал Велебит сделал заявление для прессы, выразив от имени маршала Тито претензии югославов на Клагенфурт, а 2 апреля 1945 года югославская нота была направлена державам, представленным в ЕКК, с официальной просьбой дать согласие на оккупацию Югославией территории, включающей Клагенфурт и Виллах, и с уведомлением, что на мирной конференции Югославия будет просить о присоединении этой территории к югославской Словении.

Ответа на эту ноту не последовало, но некоторое количество югославских войск вошло в Австрию вслед за британскими, и 8 мая, когда последние достигли Клагенфурта, они обнаружили там югославских партизан, некоторые из которых вошли через горы Караванкен. В течение некоторого времени в районе расклеивались прокламации от имени югославских и британских командиров, каждый из которых призывал население подчиниться его собственным приказам. Западные союзники уже испытали проблемы с югославскими войсками в Триесте, и в какой-то момент показалось, что им придется применить силу, чтобы изгнать войска Тито из Австрии. Великобритания направила Тито ноту, предупреждая, что территориальные претензии не могут быть урегулированы таким путем. В то же время Реннер обратился за помощью к советским властям, и Тито заявил, что вскоре после этого его партизанские отряды в Штирии и Каринтии получили грубый приказ советского военного командования отойти за довоенные границы Югославии. Дата получения этого приказа неясна, и, хотя Тито заявил, что он был выполнен, возможно, это произошло не сразу. 17 мая он предложил передать свои войска в Австрии под британское командование, а 20 мая правительство Соединенных Штатов направило Сталину телеграмму с просьбой о помощи в переговорах с Тито, одновременно информируя Черчилля о своей готовности, если потребуется, противостоять притязаниям Тито силой. Еще несколько дней ситуация оставалась напряженной, а затем Тито согласился уйти из Австрии, хотя это не повлияло на его будущие притязания на словенские области.

Политические проволочки

Урегулирование этого инцидента, однако, не означало, что оккупация Австрии четырьмя державами может быть проведена в соответствии с намеченным планом. Во-первых, изначально предполагалось, что ввод западных войск в Австрию будет осуществляться из Италии. Вследствие этого англо-американские штабы военного правительства для Австрии ожидали в Италии под командованием штаба союзных сил. В действительности тот факт, что войска Соединенных Штатов вошли с севера и запада, означал, что в зоне Соединенных Штатов офицеры военного правительства были подготовлены не для Австрии, а для Германии[88]. Кроме того, европейские консультативные соглашения о разделении Австрии на зоны оккупации, в частности о национальных секторах Вены, все еще не были подписаны и ратифицированы, и в промежуточный период различные войска продолжали занимать первоначально захваченные ими территории в границах, определяемых командирами на местах.

Таким образом, советские войска все еще удерживали восточные части зон, предназначенных для американцев и англичан, а американцы занимали большую часть зоны, предназначенной для французов. Неопределенность всей ситуации еще больше осложнялась присутствием в Австрии не только большого количества сдавшихся немецких войск, но и, по словам британского командующего, «перемещенных лиц всех видов и мастей». В Каринтии, например, находились два русских эмигрантских формирования, ранее использовавшихся немцами в Северной Италии, которые насчитывали «около пятнадцати тысяч военнослужащих, не считая их жен и родных». Их транспорт состоял из «дрожек… набитых багажом, фуражом, женщинами, детьми, многочисленными священниками и запряженных необыкновенным сочетанием лошадей, а в некоторых случаях даже верблюдами-дромадерами».

Тупиковое положение в Австрии сохранялось в течение нескольких последующих недель. Подоплекой для этого послужило ухудшение отношений между тремя главными оккупационными державами. Советский Союз, быстро почувствовавший риск сепаратного мира, резко протестовал против своего неучастия в переговорах с генералом Вольфом в Италии. Смерть Рузвельта 12 апреля разрушила былое партнерство между ним, Черчиллем и Сталиным, налаженное в военное время. Между западными союзниками и русскими возникли разногласия по поводу Польши, Румынии и Болгарии. Черчилль и Эйзенхауэр обменялись резкими выпадами по поводу решения последнего отступить на юг, к «Редуту», вместо того, чтобы наступать на Берлин. Более того, объявление московского радио 29 апреля о формировании Временного правительства Австрии стало шоком для западных держав. В начале года ходили слухи, что в качестве Временного правительства Австрии Москва выбрала комитет из коммунистов, но они не подтвердились, и в ЕКК не было принято никаких мер по формированию Временного правительства. Согласно заявлению Ричарда Лоу, сделанному 2 мая в палате общин, британский поверенный в делах в Москве, будучи проинформированным 26 апреля о предложении Реннера советскому командующему в Австрии о формировании Временного правительства, получил указание сообщить советскому правительству, что Британии потребуется время для рассмотрения этого вопроса, который в равной степени волнует все четыре державы, которым предстояло участвовать в оккупации. Реакция Соединенных Штатов была аналогичной.

Кроме того, в Лондоне и Вашингтоне с некоторой озабоченностью отметили, что два важных министерства – внутренних дел и образования – были отданы коммунистам – Хоннеру и Фишеру соответственно, которые частично или полностью провели всю войну в Москве; пост вице-канцлера был отдан третьему кандидату из Москвы, бывшему секретарю партии Копленигу. Кроме того, советское правительство поставило въезд западных миссий в Вену, согласованный ранее в этом месяце, в зависимость от согласования в ЕКК зон оккупации и организации контроля. Поэтому в глазах Запада представлялось весьма вероятным, что русские пытаются добиться в Австрии положения, аналогичного тому, которое они уже обеспечили себе в Румынии. Великобритания и Соединенные Штаты отказались признать правительство Реннера и заявили совместный протест против отказа русских принять их миссии, но безуспешно[89]. Спор о признании продолжался вплоть до Потсдамской конференции в июле и был окончательно решен лишь в сентябре, когда Советский Союз согласился на некоторый компромисс.

Эти ограничительные меры в самой Австрии предпринимались параллельно тактике обструкции в ЕКК в Лондоне – тактике, от которой, кстати, не собирались отказываться до тех пор, пока общая атмосфера не улучшилась в результате поездки Гарри Хопкинса в Москву в качестве специального посланника Трумэна. Поездка продлилась с 26 мая по 6 июня 1945 года.

Переговоры протекали трудно и медленно. Официальные комментарии Соединенных Штатов по британским предложениям от января 1945 года, наконец, в начале апреля, оказались на столе у Уайнанта. Американцы согласились с предложением о национальных зонах, но выдвинули ряд встречных предложений, касающихся раздела самой Вены. Они потребовали обеспечить там подходящие административные помещения для всех четырех держав; пригодные аэродромы для американских войск в секторе Соединенных Штатов; право транзитного проезда через несколько секторов для всех четырех держав; и надлежащее распределение между четырьмя державами объектов в пределах Внутреннего города. Для конкретного решения проблемы аэродромов они предложили поменять местами американский и французский сектора, как это было указано в британском проекте, что привело бы к включению аэродрома в Швехате в сектор Соединенных Штатов.

Переговоры по этим контрпредложениям и последующим поправкам к ним других держав еще более осложнились просьбой советского делегата о том, что нужно заключить не одно соглашение, а три: одно – о национальных зонах, второе – о секторах в Вене, а третье – относительно поправок к первым двум. Западные державы предвидели, что такая процедура затруднит достижение соглашения по Вене, и поэтому настаивали на едином соглашении, основанном на равных национальных секторах в «Большой» Вене, представленной границами нацистских Gau, с аэродромом для каждой державы в ее собственном секторе и совместным управлением Внутренним городом. Они также попросили подготовить «Сопроводительный доклад», в котором четыре правительства поручили бы соответствующим командующим предоставить на взаимной основе необходимые места и объекты для транзита, обучения и отдыха. Советский Союз в конце концов отказался от разбивки своего предложения на три отдельных, но все же настаивал на том, чтобы основой Венского соглашения стала «Малая» Вена в ее старых городских границах. Русские настаивали на советской оккупации Внутреннего города и на наличии лишь одного аэродрома в Вене – в советском секторе, – который использовался бы совместно всеми четырьмя державами; русские также хотели, чтобы державы отказались от Сопроводительного доклада и вместо этого детальные договоренности оставили на усмотрение главнокомандующих на месте. Прошло почти три месяца после получения комментариев Соединенных Штатов в Комиссии в апреле, прежде чем удалось договориться. С одной стороны, западные державы дали добро на «Малую» Вену в обмен на признание Советским Союзом международного контроля над Внутренним городом и разработку согласованного Сопроводительного доклада. С другой стороны, западные державы обеспечили частичный контроль над своими воздушными коммуникациями, получив аэродром в Тульне для США, в Швехате – для совместного использования Великобританией и Францией, а также права на транзит и коммуникации между этими аэродромами и Веной.

После этого было быстро достигнуто соглашение по секторам: Великобритания получила пять районов на юго-западе и юго-востоке, США – шесть районов на северо-западе, Франция – четыре района на западе, а Советский Союз – шесть районов на северо-востоке и юге. Внутренний город подлежал совместному административному контролю межсоюзного органа.

Во время этих дискуссий в ЕКК также происходил обмен мнениями и между правительствами. В течение мая, как уже упоминалось, неоднократные попытки западных держав обеспечить доступ в Вену были заблокированы. После многочисленных задержек – хотя окончательные договоренности были достигнуты лишь в самый последний момент, – 3 июня британская, американская и французская миссии под руководством генералов Уинтертона, Флори и Шеррьера, соответственно, в конце концов прибыли в Вену для изучения проблем на месте. Они провели ряд полезных предварительных дискуссий, но их прием был настолько обставлен ограничениями, что 9 июня Черчилль написал Трумэну: «Наши делегации в Вене получили указание маршала Толбухина покинуть город 10 или 11 июня. Им не дали увидеть ничего за пределами городских границ, и союзникам позволили использовать лишь один аэродром». Три дня спустя он направил президенту проект послания Сталину, в котором подчеркивалась важность срочного решения австрийского вопроса, чтобы «весь комплекс мероприятий по Германии и Австрии мог быть введен в действие одновременно». В том же послании он призвал русских выйти из той части британской зоны в Австрии, которую они на тот момент занимали, – и одновременно с этим советскую зону в Германии должны покинуть части британских и американских войск.

Трумэн принял проект полностью и 14 июня направил его в виде телеграммы Сталину. Черчилль направил следом свою телеграмму, в которой поддержал высказанные соображения. В ответ 17 июня Сталин подтвердил свое мнение о том, что ЕКК должна завершить свою работу; он добавил, что из-за отсутствия советского командующего в Вене на праздновании победы в Москве вывод войск как в Германии, так и в Австрии до 1 июля состояться не может. Наконец, в отношении Германии и Австрии он признал, что «было бы желательно установить сейчас зоны оккупации для французских войск». Эти договоренности были сохранены.

Тем временем западные делегации вернулись в Лондон с докладами. Фельдмаршал Александер, выступая в Милане 21 июня, заявил, что они были хорошо приняты русскими в Вене и что последние «проявили искреннее желание иметь союзников в Вене». На самом деле, как уже указывалось, вскоре после этого в ЕКК было достигнуто окончательное согласие. Но до последней минуты договоренностям мешали разногласия по вопросу об аэродромах и Сопроводительному докладу, и советский делегат получил необходимые инструкции, позволяющие ему подписать документ, только после того, как британский делегат, лорд Худ, пригрозил прервать переговоры, если упомянутые вопросы не будут удовлетворительно решены.

Соглашение о разделении на зоны было окончательно подписано 9 июля, а необходимые уведомления о его ратификации правительствами были получены к 24 июля. 16 июля заместители четырех главнокомандующих встретились в Вене для принятия предварительных мер, а 24–26 июля – для подписания протокола, реализующего общие положения сопроводительного доклада и соглашения о зонах. Протокол, который стал известен Британскому элементу, во всяком случае, как «Протокол начальников штабов», регулировал военные условия оккупации Вены, и как таковой он имел огромное значение для того, чтобы оккупация прошла так гладко, как в целом и произошло. В Берлине аналогичного соглашения не было.

Соглашение о создании контрольного механизма было подписано в ЕКК 4 июля, за пять дней до Соглашения о зонах оккупации. Оно было составлено практически по той же схеме, что и организация для Германии. Верховная власть должна была принадлежать Союзному совету, состоящему из четырех главнокомандующих, каждый из которых, однако, обладает верховной властью в собственной зоне. Каждому из четырех главнокомандующих должен помогать политический советник. Решения Союзного совета должны быть единогласными. Ниже Совета располагается Исполнительный комитет, ответственный за выполнение через подчиненные ему национальные штабы решений Совета по вопросам, касающимся Австрии в целом. Штабы, назначенные соответствующими национальными властями и включающие как гражданский, так и военный персонал, должны быть организованы в форме двенадцати отделов: Военного, Военно-морского, Военно-Воздушного, Экономического, Финансового, По репарациям, Внутренних дел, Труда, Юридического, По делам военнопленных и перемещенных лиц, Транспортного и Политического.

Основные задачи Союзной комиссии по Австрии – следует отметить, что слово «Контрольная» в этом названии опущено, как указание на разницу в статусе между Австрией и Германией, – были определены следующим образом:

а) обеспечить выполнение в Австрии положений Декларации о поражении Германии, подписанной в Берлине 5 июня;

б) добиться отделения Австрии от Германии;

в) как можно скорее обеспечить создание централизованного австрийского административного аппарата;

г) подготовить почву для создания свободно избранного правительства Австрии;

д) обеспечить удовлетворительное управление Австрией.

Потсдамская конференция

Последние важные международные решения, повлиявшие на послевоенное будущее Австрии, были приняты в Потсдаме в июле 1945 года.

Дэвису, бывшему послу Соединенных Штатов в Москве, Черчилль рассказал о своей обеспокоенности по поводу односторонней тактики Советов в Австрии, когда тот посетил его в Лондоне в конце мая, а 20 июля во время четвертого пленарного заседания Потсдамской конференции он прямо обвинил русских в том, что они препятствуют въезду британских и американских офицеров в Вену и задерживают оккупацию Западом согласованных зон. Но на самом деле, как уже говорилось, заместители четырех главнокомандующих уже встретились в Вене 16 июля для принятия предварительных мер. И Сталин смог ответить, что только что было достигнуто соглашение о том, что через пару дней уже начнутся необходимые перемещения войск. Через два дня он открыл заседание, объявив, что советские войска отходят в согласованную зону, а британские и американские войска входят в свои зоны в Штирии и Верхней Австрии. И действительно, британские войска вошли в Грац 24 июля, а когда депутаты вновь собрались в Вене с 24 по 26 июля для подписания «Протокола начальников штабов», они договорились о выходе американских войск с территорий к северу от Дуная, которые по решениям ЕКК были закреплены за Советским Союзом; таким образом, четыре оккупационные зоны, наконец, были приведены в соответствие с уже принятыми решениями.

Позже на конференции Сталин удовлетворил просьбу Черчилля, вызванную срочными заявлениями членов Британского элемента австрийской комиссии, о помощи в обеспечении продовольствием жителей Вены в несоветских секторах, поскольку продовольствие в город обычно поступало из восточной, то есть оккупированной СССР, зоны.

После того, как эти вопросы были урегулированы, следующий вопрос, который предстояло решить, касался репараций. Русские уже дали понять в Ялте, какое значение они им придают, и теперь Молотов предложил установить репарации Австрии в размере 250 млн долларов, подлежащих выплате в товарной форме в течение шести лет. Предложение было сразу же отвергнуто представителями Великобритании и США как несовместимое с обещанием союзников в Московской декларации относиться к Австрии как к освобожденной стране. Бирнс позже отметил, что Австрия в любом случае будет нуждаться в содействии Администрации ООН по оказанию помощи и восстановлению (ЮНРРА) и что было бы абсурдно для страны одновременно получать помощь от союзников и выплачивать им репарации. Соответственно, было решено, что от Австрии не следует требовать репараций, и 1 августа, отвечая на вопрос Эттли, который сменил Черчилля на посту премьер-министра в результате послевоенных выборов в Великобритании, Сталин подтвердил это решение. «Соглашение, – цитирует его слова Бирнс, – должно быть зафиксировано в Протоколе». На самом деле данное соглашение в Протокол вписано не было. Тем не менее, говорит Бирнс, делегация Соединенных Штатов, по крайней мере, считала, что им удалось освободить Австрию от репарационных требований, когда они покидали Потсдам, и 23 августа Гектор Макнил, тогдашний заместитель министра иностранных дел, подтвердил в палате общин, что Великобритания приняла политический курс, заявленный делегатом Соединенных Штатов на конференции ЮНРРА, и никаких репараций требовать не будет.

Однако, хотя вопрос о репарациях, казалось бы, решен, на самом деле он вновь возник в другой форме. В последний день конференции Сталин вскользь предложил, чтобы советская доля германских иностранных активов, которая уже включала германские активы в Венгрии, Румынии, Болгарии и Финляндии, была увеличена за счет германских активов в Восточной Австрии. Говорят, Трумэн задал всего несколько вопросов и согласился без консультаций со своими техническими советниками, а Эттли и Бевин, хотя и с большими колебаниями, последовали его примеру. В то время эта уступка, очевидно, казалась незначительной; делегатам было хорошо известно о русских «военных трофеях» в Восточной Австрии, и удовлетворение просьбы Сталина было равносильно признанию условий де-факто.

Слово «репарации», конечно, не упоминалось. Но, по сути, эта уступка дала Сталину именно то, чего он хотел. Раздел о репарациях Потсдамского соглашения, опубликованного 2 августа, включал следующие пункты:

«8. Советское правительство отказывается от всех претензий в отношении репараций с германских предприятий, расположенных в западных оккупационных зонах Германии, а также на германские иностранные активы во всех странах, кроме указанных ниже в пункте 9.

9. Правительства Соединенного Королевства и Соединенных Штатов отказываются от всех претензий в отношении репараций с германских предприятий, расположенных в восточной зоне оккупации Германии, а также на германские иностранные активы в Болгарии, Финляндии, Венгрии, Румынии и Восточной Австрии».

Пункт, касающийся Австрии, давал возможность для весьма широкого толкования, и советское правительство без колебаний применяло его в последующие месяцы и годы для оправдания захватов и конфискаций в Восточной Австрии, которые никогда не пришли бы в голову ни британцам, ни американцам, если бы они поняли, что имелось в виду. Этот вопрос должен был стать центральным в будущих обсуждениях Австрийского договора. Первоначальная неспособность урегулировать станет камнем на шее австрийской экономики на следующие десять лет и, по сути, заложит в пользу СССР значительный процент австрийских ресурсов даже после подписания в 1955 году Государственного договора о восстановлении независимой и демократической Австрии. Третьим и последним важным вопросом, касающимся Австрии, который рассматривался в Потсдаме, стало советское предложение распространить власть правительства Реннера на всю территорию страны. Конференция постановила отложить решение этого вопроса до вступления в Вену британских и американских войск, которое теперь представлялось неизбежным.

Первое заседание Союзного совета

Первые подразделения западных оккупационных войск вошли в Вену всего через несколько дней после окончания Потсдамской конференции, а 23 августа туда были официально переведены британские, американские и французские штабы. Таким образом, через четыре месяца после окончания войны наконец-то наступил момент, когда Союзная комиссия по Австрии могла приступить к работе.

Однако на начальном этапе предстояло преодолеть одну трудность. Со времени первых контактов четырех держав, когда западные миссии впервые вошли в Вену 3 июня, с советскими властями неоднократно обсуждался вопрос об обеспечении Вены продовольствием. Сначала русские не хотели передавать продукты питания населению западных секторов, хотя продовольствие для них обычно поставлялось из Восточной Австрии.

Западные союзники, естественно, не могли взять на себя такое обязательство только за счет военных ресурсов. Согласие Сталина в Потсдаме об оказании помощи в западных секторах хотя и стало определяющим, нуждалось в утверждении путем заключения официального соглашения на месте. Дискуссии с генералом Желтовым, советским заместителем командующего, не могли быть завершены на высшем уровне из-за отсутствия генерала Марка Кларка, находившегося с миссией доброй воли в Бразилии. По его возвращении, однако, в конце августа состоялась предварительная встреча четырех главнокомандующих в замке Клессхайм под Зальцбургом, на которой обсуждался этот вопрос, и было принято решение провести официальное совещание в Вене 11 сентября; но меры по обеспечению Вены продовольствием все еще не были окончательно согласованы. Встреча состоялась в гостинице «Империал», в советской штаб-квартире, под председательством советского маршала Ивана Конева. Другими представителями сторон были генерал-лейтенант сэр Ричард Маккрири от Великобритании, генерал Марк У. Кларк от США и генерал армии М.Э. Бетуар от Франции. Их сопровождали политические советники: У.Х.Б. Мак (Великобритания), Дж. Г. Эрхардт (США), Е.Д. Киселев (СССР) и Л. де Монико (Франция), а также четыре заместителя Верховного комиссара: генерал-майор Т.Дж. У. Уинтертон (Великобритания), генерал-майор Грюнтер (США), генерал-полковник А.С. Желтов (СССР) и бригадный генерал П.Р.П. Шеррьер (Франция). Из них был сформирован Исполнительный комитет. После заседания было опубликовано важное обращение к австрийскому народу, в котором говорилось, что с этого дня Союзный совет принимает на себя верховную власть в Австрии в вопросах, касающихся Австрии в целом, хотя при этом всю полноту власти в пределах собственной зоны берет на себя каждый из главнокомандующих. В обращении подтверждена роль Московской декларации 1943 года как основы политического курса союзников и отмечено, что следующей задачей станет создание прочной политической, экономической и культурной основы для восстановления подлинно демократической, свободной и независимой Австрии. Для этого демократическим партиям будет разрешено выражать свои политические взгляды через прессу, радио и общественные собрания, что станет важным шагом на пути к проведению свободных выборов. В заявлении выражено стремление Совета к скорейшему воссоединению страны и полному устранению влияния Германии.

Было принято еще несколько важных решений. Продовольственный спор был урегулирован обещанием с 23 сентября увеличить ежедневный рацион в Вене с 800 до 1550 калорий; необходимо было как можно скорее восстановить железнодорожное и автомобильное сообщение, а также телеграфную и телефонную связь; три официальные демократические политические партии – Народная партия (Osterreichische Volkspartei), Социалистическая партия (Sozialistische Partei Osterreichs) и Коммунистическая партия (Kommunistische Partei Osterreichs) – могли возобновить политическую деятельность; было создано несколько четырехсторонних комитетов для изучения и представления докладов по многим неотложным проблемам восстановления.

Встреча прошла в сердечной и дружеской атмосфере. Перспективы на будущее не казались таким уж неблагоприятными. Из окон гостиницы «Империал» нельзя было, как из здания, которое позже использовалось для заседаний Союзной комиссии на Шварценбергплац, выглянуть и увидеть на фоне дворца Шварценберг воздвигнутый русскими памятник Красной армии в виде советского солдата с флагом и щитом, символизирующим освобождение, которому венцы уже дали имя Der Unbekannte Rauber («Неизвестный разбойник»).

Глава 3. Оккупация

Характер задачи

Организация Союзной комиссии для Австрии имела немало общего с организацией Контрольной комиссии для Германии. Союзный совет в Вене обычно собирался раз в две недели, в то время как Контрольный совет в Берлине – раз в десять дней. Исполнительный комитет находился в таких же отношениях с Союзным советом, как и Координационный комитет – с Контрольным советом, хотя Исполнительный комитет мог действовать от имени Союзного совета в такой степени, в какой Координационный комитет от имени Контрольного совета действовать не мог. Ниже Исполнительного комитета располагался ряд четырехсторонних комитетов, состоящих, как и в Германии, из руководителей национальных отделов, которые в целом соответствовали друг другу в обеих комиссиях, хотя имелись незначительные различия: например, в Германии продовольственный отдел был отделен от экономического, тогда как в Австрии единый экономический отдел занимался и поставками продовольствия, и сельским хозяйством. В зонах также первоначально действовал тот же общий принцип единого штаба военного правительства в каждой зоне с подчиненными отделениями, прикрепленными к формированиям в соответствующих национальных районах. Председательство в Союзном совете в Вене и во всех подчиненных четырехсторонних органах сменялось месяц за месяцем, как и в Германии, и возникали аналогичные трудности с обеспечением согласованных вариантов протоколов и преодолением языковых проблем.

Как и в Германии, политическое управление было единственным, в котором устный перевод осуществлялся только с русского и на русский, а не с французского и на французский.

Организация в самой Вене также не отличалась от берлинской. Существовала межсоюзная Комендатура – даже слово было одинаковым в обоих городах! – в состав которой входили четыре командующих национальными силами в городе и старшие офицеры военного правительства. Однако в отличие от Берлина, где не было международной зоны, Внутренний город Вены находился под совместным управлением четырех держав, практическое функционирование которого с самого начала оккупации ярко символизировал международный патруль военной полиции, состоящий из четырех военных полицейских на джипе, каждый из которых являлся представителем одной из четырех оккупационных держав и каждый был облачен в свою национальную форму[90].

В том, что касается набора персонала, Союзная комиссия в Австрии испытывала некоторые, хотя и не все, трудности, с которыми столкнулась Контрольная комиссия в Германии. Изначальный набор проходил легче, поскольку количество необходимых сотрудников было меньше и не было недостатка в претендентах на работу, которая во многих отношениях обещала быть близкой по духу. Но существовала та же проблема преемственности, вызванная необходимостью демобилизации и различными долгосрочными схемами, которые вступили в силу в конце войны. Существовала та же проблема поиска подходящих людей в то время, когда общая тенденция заключалась в поиске надежной работы в мирное время у себя на родине. Наконец, что касается, во всяком случае, контроля над западной политикой, то здесь наблюдались аналогичные задержки и трудности, вызванные разделением ответственности между правительственными департаментами. В случае с Британским элементом Австрия вместе с Германией была передана под контроль специального Контрольного управления, созданного под руководством Дж. Б. Хайнда, тогдашнего канцлера герцогства Ланкастерского, а в Вашингтоне и Париже были достигнуты аналогичные договоренности. Поэтому, опять же, австрийские проблемы должны были неизбежно уйти в тень огромных проблем Германии, и, возможно, им стали бы уделять меньше внимания, чем положено.

Все подобные сходства заставляли широкую общественность не делать особых различий между этими двумя организациями, или, точнее говоря, думать об австрийской комиссии в категориях германской, так же как на этапе планирования наблюдалась тенденция думать о самой Австрии так же, как о Германии. Но на самом деле сходство было весьма поверхностным. Атмосфера, в которой работала Австрийская комиссия, была совершенно иной, что быстро заметили посетители из Германии даже на ранних этапах работы комиссии. Это объяснялось двумя основными причинами: во-первых, разницей в масштабах между Австрийской комиссией и Контрольной комиссией для Германии; во-вторых, разницей в отношениях между оккупантами и оккупированными.

В численном отношении общее население Австрии, подлежащее контролю, было смехотворно мало по сравнению с населением Германии – всего 7 млн против более чем 70 млн. Общая площадь территории составляла 32 000 квадратных миль против 138 000. Общее число сотрудников Комиссии в Австрии никогда не превышало небольшой доли от числа сотрудников Контрольной комиссии в Германии.

Небольшие масштабы в сочетании с концентрацией населения в самой Вене значительно упрощали организационные проблемы в Австрии и в некоторой степени противодействовали, хотя ни в коем случае не предотвращали тенденции к развитию зональных организаций в ущерб централизованному контролю. Почти вся Союзная комиссия находилась в Вене, а расстояния между различными подразделениями национальных компонентов были соответственно невелики: например, в случае с Британским элементом большинство из двенадцати подразделений располагались в самом дворце Шёнбрунн или в бывших казармах СС на окраине дворцовой территории; остальные занимали реквизированные помещения в XIII районе Вены – Хитцинге. Все они находились в пределах пяти минут езды друг от друга на автомобиле и не более чем в двадцати минутах ходьбы пешком. Такая централизация в Вене означала, кроме того, что главнокомандующие не проводят большую часть своего времени в зоне, как это было принято в Германии в первые дни, а с самого начала ограничиваются только Веной.

Небольшие расстояния в Вене по сравнению с Берлином в сочетании с наличием в Вене международной зоны, кроме того, привели к тому, что границы между национальными секторами в этом городе никогда не были так четко очерчены, как в Берлине. Переход из одного в другой, как для военнослужащих оккупационных сил, так и для самих австрийцев, никогда не подвергался контролю, хотя на практике из соображений благоразумия неограниченные переходы в советский сектор военнослужащих трех других оккупационных держав не допускались, особенно в ночное время, и было заметно, что многие венцы, проживавшие в советском секторе, обычно собирались заранее, если были в состоянии сделать это, чтобы переехать в сектора, занятые западными державами. Верно и то, что распределение секторов между различными державами препятствовало, особенно на ранних этапах, возвращению к нормальным экономическим условиям.

Например, известно, что в конце 1945 года французское военное правительство настаивало на том, что для отправки товаров из своего сектора по одну сторону Мариахильфер-штрассе в американский сектор по другую сторону необходимо разрешение. Тем не менее, если учесть эти оговорки, можно сказать, что единство Вены сохранялось, по существу, с самого начала оккупации. Чего нельзя сказать о зонах. Проверка безопасности являлась, пожалуй, главной причиной межзональных проблем в первые несколько месяцев оккупации, поскольку ни одна держава не хотела, чтобы ее зона стала убежищем для крупных нацистов или военных преступников. Но, кроме того, нехватка продовольствия и прочих жизненно необходимых товаров заставляла оккупационные державы, а также австрийские провинциальные власти придерживать вывоз товаров из своей собственной сферы контроля. Если бы они были уверены в том, что разрешенные к вывозу товары будут использованы в самой Австрии, то могли вести себя более решительно, но, как ни парадоксально, контроль австрийской границы, особенно на востоке, в первые дни был менее строгим, чем контроль межзональных демаркационных линий. Например, в течение многих недель было невозможно выдать мясной паек на юге и востоке, поскольку скот находился в американской и французской зонах. В результате почти год зоны представляли собой фактически отдельные экономические единицы. И если это вызвало трудности и аномалии в Германии, где тот же процесс происходил на гораздо большей территории, то в стране, общая площадь которой была меньше, чем площадь одной зоны в Германии, это привело к трагическому абсурду.

Возможно, уже было сказано достаточно, чтобы понять, что разница в масштабах не означает, что австрийская комиссия являлась, по сути, той же Контрольной комиссией, но увиденной, так сказать, через другой конец подзорной трубы. Но решающий контраст между ними заключался в воздействии второго упомянутого фактора – отношений между оккупантами и оккупированными. Германия была побеждена. Австрия, во всяком случае официально, была освобождена. И даже если австрийцы могли язвительно сказать: «Мы можем пережить поражение, но Небеса избавят нас от еще одного освобождения», упомянутая разница означала, что австрийцы с самого начала рассматривались не как бывшие враги, которых нужно контролировать, а как друзья, которым нужно помогать. В начале оккупации, правда, было бы наивным ожидать, что такое отношение будет принято без оговорок. Во-первых, оно значительно различалось между четырьмя державами. Русские, какой бы официальной точки зрения ни придерживались их лидеры, вряд ли демонстрировали свою дружбу в убедительной форме, когда речь шла о рядовых сотрудниках, и, возможно, те подарки, которые они приносили, не без оснований считались «дарами данайцев». Официально им было запрещено тесно общаться с австрийцами на личном уровне, и даже когда такое иногда происходило, запрет игнорировался и устанавливались более или менее нормальные отношения, они подлежали резкому и иногда весьма суровому осуждению.

Некоторое время французы волей-неволей осознавали, что австрийцы говорят на том же языке, что и недавние угнетатели Франции. В промежуточный период до начала работы Союзной комиссии французы придерживались в своей зоне политического курса, не совсем соответствующего духу предостережения, с которым сталкивался проезжающий из французской зоны в Германии во французскую зону в Австрии – Ici Commence l'Autriche, Pays Ami. Неудивительно, что на некоторое время, заняв свою зону и с горечью памятуя о том, какой ущерб нанесен их собственной стране, французы отказались от политики Соединенных Штатов по переводу военных предприятий в Тироле на мирные рельсы в интересах австрийской экономики и начали использовать их в собственных целях. Не имея возможности обеспечить достаточные поставки продовольствия из родной Франции, неудивительно, что они были вынуждены в некоторой степени жить за счет этой страны, тем самым истощая и без того скудные запасы продовольствия для австрийцев. Неудивительно также, что в течение некоторого времени они не хотели предоставлять большую свободу австрийским политическим партиям или австрийской прессе, а время от времени проводили демонтаж промышленных предприятий и вывозили их во Францию. В сложившихся обстоятельствах было также естественно, что по ряду вопросов Французский элемент проявлял меньшую враждебность к позиции Советского элемента, чем два других западных элемента. И действительно, в течение некоторого времени при обсуждении вопроса о денацификации французские и советские представители часто оказывались на одной стороне. По многим другим вопросам Французский элемент компенсировал свой сравнительный недостаток политической власти, выступая на переговорах четырех держав в качестве посредника между Востоком и Западом, и при этом смог внести ценный вклад в выработку компромиссных решений. Лишь со временем французы отказались от этой роли и встали на сторону двух других западных коллег.

Что касается американцев и англичан, то хотя, возможно, они охотно поверили бы лучшим из австрийцев, но были бы слишком наивными, если бы сразу забыли, что многие австрийцы до самого конца сражались против них на стороне Гитлера и что некоторые из них были включены в официальные списки военных преступников. В течение первых нескольких недель оккупации как в американской, так и в британской зонах действовал запрет на завязывание дружеских связей с местными жителями, который был снят в первой к концу июля, а во второй – немногим ранее, после характерной записки, адресованной Черчиллем сэру Александру Кадогану 29 июня[91].

Более того, после вступления в Вену на всех западных союзников обрушился поток историй о жестокости советских войск, и прошло некоторое время, прежде чем они поняли, что многие из них были правдой, а не пропагандой Геббельса, как они думали вначале и как исправно повторяли те, кто желал вбить клин между победителями.

Тем не менее все эти раздумья были недолгими. Отношение союзников к австрийцам и немцам оказалось различным, причем разница была фундаментальной. В долгосрочной перспективе это означало меньше подозрительности, меньше нервного напряжения, меньше соблазна учинить произвол, меньше сдержанности в проявлении сочувствия к человеческим страданиям. Это также означало, что с самого начала австрийцы были воодушевлены тем, что снова могут взять власть в свои руки. Как уже говорилось, зачатки новой административной системы возникли в ряде мест еще до прихода союзников. Русские, несмотря на проступки рядового состава и систематическое разграбление страны, не только создали Временное правительство, но и предоставили ему значительную свободу действий на ограниченной территории, над которой оно получило контроль. В трех других зонах три западных союзника, каждый по-своему, кто-то раньше, кто-то позже, допустили появление провинциальных властей на временной основе и по возможности принимали методику действия через них. Все это с самого начала способствовало более здоровым отношениям между оккупационными державами и местным населением, чем те, которые сложились на данном этапе в Германии.

Еще одним важным моментом являются относительные масштабы военного ущерба. Потери в Австрии отнюдь не назовешь незначительными: число погибших и пропавших без вести оценивалось в 350 000 человек, а раненых – в 170 000; в конце 1945 года многие десятки тысяч мужчин все еще оставались в плену, по большей части – в Советском Союзе. Это были серьезные потери при общей численности населения всего в 7 млн человек. Австрия также не избежала ущерба от воздушных налетов и наземных боевых действий. В Линце немцы построили целый промышленный комплекс; в Рансхофене был алюминиевый завод; компания «Мессершмитт» имела важный авиационный завод в Винер-Нойштадте. Эти и другие промышленные объекты подверглись сильным бомбардировкам – в Винер-Нойштадте после бомбардировок и последних боев уцелело всего восемнадцать домов, а население города сократилось с 45 000 в 1944 году до 860 человек в апреле 1945 года. В самой Вене улицы во многих местах были завалены обломками, уличное освещение практически отсутствовало, транспорт работал с трудом. Тем не менее разрушения не были столь масштабными, как в Германии, где промышленные города были крупнее, а население – многочисленнее.

В сельской местности имелись значительные территории, где деревни и небольшие торговые города сохранили свой традиционный образ жизни практически нетронутым. В некоторых районах Западной Австрии могло даже показаться, что войны вообще не было. Несомненно, все это помогло сделать первоначальную работу Комиссии менее мрачной, чем в Германии.

Наконец, как известно, между австрийским и немецким народами существовала разница в характере, которая, даже если предположить, что Австрия тоже потерпела поражение, а не была освобождена, не могла не сказаться. Подобные обобщения, как известно, опасны. Между жителями Южной Германии и Западной Австрии разница может выглядеть менее выраженной. Но если брать в целом, она все-таки существовала. Австрийцы обладали качеством, которое их враги называли безответственностью и расхлябанностью, а друзья предпочитали называть жизнерадостностью, терпимостью, отказом воспринимать все слишком трагично. Такое качество было наследием «ветхой империи», физического расположения австрийцев на одном из перекрестков Европы и их относительной близости к более древним цивилизациям Средиземноморья. Это проявлялось в их предпочтении легких комедий Моцарта масштабной героике Вагнера. Среди членов Союзной комиссии было мало тех, кто остался полностью безразличен столь тонкому и обезоруживающему влиянию.

Политическое развитие

Выборы 1945 года

На первом заседании Союзного совета 11 сентября это общее различие в политике союзников по отношению к Германии и Австрии, как уже упоминалось, было проиллюстрировано заявлением Совета о том, что его первой задачей станет закладка основ для независимого правительства. Вслед за этим на втором заседании Совета 20 сентября было принято предложение Реннера о созыве конференции в Вене с участием представителей западных провинций. Западные элементы, и в особенности британцы, до сих пор отказывались признать Временное правительство на том основании, что оно не было достаточно представительным, и Реннер, как и они, стремился к тому, чтобы это возражение было преодолено.

Конференция проходила с 24 по 26 сентября в Херренгассе, в провинциальной палате Нижней Австрии, и в результате правительство было фактически расширено за счет новых министров от Народной партии из провинций.

В их число вошли министр иностранных дел доктор Грубер, до сих пор временный губернатор провинции Тироль, государственный министр по контролю за имуществом и несколько заместителей министров. Конференция также предприняла еще два важных шага. Западные державы были обеспокоены тем, что коммунист Франц Хоннер занимает пост министра внутренних дел, и Реннер также знал о подобном беспокойстве в западных провинциях; именно из уважения к последним, а также к союзникам для наблюдения за подготовкой всеобщих выборов, а также для контроля над полицией Конференция учредила комиссию из пяти человек, состоящую из двух членов Народной партии, двух социалистов и одного коммуниста. Во-вторых, Конференция рекомендовала провести всеобщие выборы в ноябре. Эти меры позволили развеять опасения западных держав, и 1 октября Союзный совет согласился рекомендовать своим правительствам расширить власть Временного правительства на всю Австрию и условно признать его. 20 октября на своем шестом заседании Совет принял официальную резолюцию по этому поводу, подтвердив, однако, что расширение полномочий правительства будет зависеть от общего руководства со стороны Союзной комиссии как обладающей верховной властью в стране. Также постановили, что всеобщие выборы должны быть проведены не позднее 31 декабря 1945 года, и уполномочили правительство принимать законы для всей Австрии при условии, что они будут одобрены Советом и не будут противоречить законам, введенным военным правительством.

Оттенок гармонии, заложенный в этой совместной декларации, был омрачен уже на следующий день тем, что советское правительство в одностороннем порядке сообщило австрийскому правительству о полном признании и обмене послами. Но тем не менее в течение следующих двух месяцев казалось, что опасения Запада вновь оказались преувеличенными. В октябре состоялись еще две провинциальные конференции, на которых были выработаны рекомендации по проведению выборов, включая положение о недопущении к голосованию нацистов. Эти предложения были приняты правительством и одобрены Союзным советом, и 25 ноября по всей Австрии прошли выборы в центральный и провинциальные парламенты.

Подготовка к выборам велась тщательно. Она стала проводиться до того, как горные районы занесло снегом на зиму; урны для голосования собирались и подсчитывались, по возможности, до наступления сумерек. Контроль, как уже упоминалось, находился в руках межпартийной комиссии. Тем не менее удивительным и достойным внимания фактом является то, что выборы прошли без каких-либо инцидентов или жалоб на мошенничество.

Не следует забывать, что у австрийцев не проводилось всеобщих выборов с 1930 года, и условия в стране отнюдь не были стабильными; лишение нацистов избирательных прав автоматически создало недовольный «элемент»; а фактический контроль за ходом голосования находился в руках неопытной и все еще полуорганизованной полиции. Но самым удивительным для западных глаз было то, что в советской зоне не наблюдалось никакого вмешательства в выборы, граждане направлялись в кабинки для голосования так же свободно, как и в других частях страны.

В голосовании приняли участие 94 % избирателей, имеющих право голоса. Победила правая Народная партия, набравшая 50 % голосов и 85 мест из 165 в Национальном собрании. Социалисты получили 45 % голосов и, соответственно, 76 мест, а коммунисты – 5 % и 4 места.

Результаты выборов стали интересным доказательством сохранения австрийских политических симпатий, несмотря на длительный период, в течение которого межвоенные партии были погружены в авторитарное правление, сначала при Дольфусе и Шушниге, а затем при нацистах. Как и в первые дни первой Австрийской республики, население сельских районов, убежденные католики, голосовали в основном за Народную партию, а города – за социалистов. Но социалисты улучшили свои позиции по сравнению с периодом до 1934 года. В самой Вене, где была сосредоточена основная масса избирателей, они набрали не менее 57 % голосов, а также продемонстрировали рост поддержки в стране в целом, победив во всех провинциальных столицах, кроме Инсбрука.

В ходе выборов все три партии заявили о своей приверженности продолжению коалиции, и, соответственно, на этой основе было сформировано новое правительство с Леопольдом Фиглем, лидером Народной партии, в качестве нового канцлера. 8 декабря Союзному совету был представлен предложенный список министров. Портфели распределились между двумя основными партиями из соотношения восемь членов Народной партии к шести социалистам. Два поста были отданы людям, не имеющим партийной принадлежности, и один – коммунисту. С точки зрения справедливости небольшое количество голосов, полученных коммунистами, не оправдывало их включения в состав партии – и уж тем более сохранения коммунистов в министерствах внутренних дел и образования. Тем не менее лидеры Народной партии чувствовали, что полное устранение коммунистов было бы политически неправильным, и поэтому в попытке наладить с ними сотрудничество они учредили новое Министерство энергетики и электрификации, которое возглавил коммунист. Этот шаг был продуманным, поскольку лишил Коммунистическую партию любых разумных оснований для жалоб на какую-либо дискриминацию.

Союзный совет не сразу утвердил представленный список. Были выдвинуты возражения, в частности, со стороны Советского и Французского элементов, против некоторых имен как якобы имеющих связи с нацистами, и только после внесения четырех изменений, включая отклонение кандидатуры Юлиуса Рааба, который станет канцлером в 1953 году, Союзный совет наконец одобрил пересмотренный список на своем двенадцатом заседании 18 декабря. Новая Ассамблея собралась 19 декабря, а 20 декабря на совместном заседании Ассамблеи и Второй палаты, избранной тем временем провинциальными палатами, д-р Карл Реннер был избран президентом Второй Австрийской Республики 204 голосами из 205 при одном воздержавшемся. Реннер назначил лидера Народной партии Леопольда Фигля Федеральным канцлером, а Адольфа Шарфа, лидера Социалистической партии, Федеральным вице-канцлером.

Фигль не стал терять времени на провозглашение своего политического курса. В своем вступительном обращении к парламенту 21 декабря он подчеркнул необходимость сотрудничества между всеми партиями в интересах реконструкции и восстановления свободы Австрии, а также для восстановления независимой и надежной полиции и судебной системы. Он обратился к оккупационным державам с призывом ослабить зональные барьеры, а также оказать экономическую помощь через ЮНРРА. В то же время он подчеркнул необходимость сотрудничества Австрии с четырьмя державами и заявил, что, хотя Австрия «ориентирована на Запад», она была «традиционными воротами на Восток». Поэтому вполне естественно, что она стремилась к восстановлению торговых отношений с Дунайским бассейном.

Такой политический курс выглядел безупречным, и 1 января 1946 года Совет союзников официально признал Австрийскую Республику, а позднее обменялся политическими представителями с новым правительством. Представителями союзников в Вене были упомянутые ранее четыре политических советника. Выборы и последующее создание свободно избранного австрийского правительства, получившего официальное одобрение четырех держав, имели жизненно важное значение с нескольких точек зрения. Во-первых, они стали убедительным доказательством для внешнего мира, что дух австрийской демократии, далеко не подавленный долгими годами диктатуры и войны, не только сохранился, но и стал более зрелым. Две основные партии отбросили, соответственно, некоторые из наиболее крайних клерикальных взглядов довоенных христианских социалистов и марксистские взгляды социал-демократов; уже во время пребывания у власти правительства Реннера они показали, что способны работать вместе так, как было бы немыслимо во времена Первой республики.

Теперь они без колебаний согласились продолжить сотрудничество и, не теряя времени, договорились о распределении обязанностей. Это тем более поразительно, что обе основные партии, если они и стали менее экстремальными в своих взглядах, в значительной степени сохранили свои программы, а несколько частей страны остались удивительно верны своим прежним политическим пристрастиям.

Но если даже подтвердились прежние различия между левыми и правыми, то было также совершенно ясно, что с коммунизмом австрийскому народу не по пути. Западные державы были в этом более чем уверены. Это являлось не только хорошим предзнаменованием для будущего политического развития Австрии в рамках западноевропейских демократий; обнадеживающим знаком являлось и то, что русские позволили свободно провести выборы в своей зоне и воздержались от какого-либо вмешательства. Если они допустили такой результат в Австрии, то, несмотря на всю видимость обратного, еще можно было бы надеяться на мирное демократическое развитие других государств, находящихся в сфере их контроля в Восточной Европе.

Однако правда, по-видимому, заключалась в том, что советские власти переоценили силы коммунистов и, когда им стали известны результаты выборов, они вызвали у них сильное потрясение. Похоже, они рассчитывали на то, что за коммунистов проголосует до 30 % избирателей. Если бы результат выборов и в самом деле оказался таким, они, вероятно, надеялись сохранить за коммунистами контроль над ключевыми министерствами внутренних дел и образования, а со временем использовать их в своих интересах. Фактический результат выборов, очевидно, заставил их пересмотреть всю свою политику, и генерал Кларк выразил мнение, что выборы ознаменовали реальный конец любого нормального сотрудничества со стороны русских, и вскоре после этого они начали ограничивать свободу австрийских властей в советской зоне, а также, несмотря на результаты выборов, предоставлять больше привилегий членам Коммунистической партии. Но к тому времени ущерб, с советской точки зрения, был уже нанесен. Каковы бы ни были причины низкого числа голосов, поданных за коммунистов, нельзя сказать, что западные союзники как-то повлияли на выборы в советской зоне. Советский элемент неизбежно потерял лицо, и ни у кого не было сомнений в главной причине произошедшего – поведение советских войск в первые дни оккупации фактически свело на нет любые симпатии к коммунизму, которые могли испытывать австрийцы.

Интересно также, что этот результат был достигнут, несмотря на подлинную умеренность и осторожность советского политического курса. Одностороннее утверждение советскими властями Временного правительства Австрии не соответствовало согласованным планам союзников и, естественно, вызвало недовольство и подозрения. В то же время самого Реннера никак нельзя было назвать просоветски настроенным, и, более того, в своих воспоминаниях он ясно дал понять, что говорил об этом советским военным властям. Кроме того, назначение двух заместителей в каждом министерстве от партии, отличной от партии самого министра, гарантировало, что Временное правительство будет коалиционным в подлинном смысле этого слова. Все сходятся в том, что правительство Реннера получило значительную свободу действий на ограниченной территории, которая была тогда оккупирована русскими. Но суровый факт заключался в том, что никакая теоретическая свобода не имела смысла, если не было никаких материальных ресурсов для наведения порядка в послевоенном хаосе, и если все, что только можно было вывезти, вывозилось на Восток в качестве военных трофеев.

Как уже упоминалось, западные союзники вели себя более осторожно в своих оккупационных зонах, чем русские – в своих, и один репортер подытожил это в несколько преувеличенной форме, сказав, что в советской зоне была свобода без ресурсов, а в западных зонах было много ресурсов без свободы. Выборы положили начало изменению этой тенденции в отношении политической свободы – хотя все произошло не сразу и не полностью. После создания свободно избранных провинциальных правительств значительная часть ответственности за повседневное управление страной перешла в руки самих австрийцев, и задача оккупационных держав автоматически облегчилась. На многие месяцы вперед главным вопросом должна была стать основная проблема жизни – обеспечение продовольствием и общественными услугами, а также восстановление экономики страны. В этих вопросах, правда, австрийцы неизбежно зависели от союзников. Но тем не менее выборы ознаменовали собой определенный шаг к восстановлению свободы Австрии.

Новое соглашение о контроле

Несмотря на выборы, контроль союзников над австрийским правительством по-прежнему регулировался условиями соглашения ЕКК о механизме контроля от 4 июля 1945 года.

Вскоре после выборов Союзный совет официально напомнил австрийскому правительству, что распространение австрийского законодательства на всю Австрию не должно толковаться как отказ от права контроля и надзора союзников над «австрийским правительством, всеми ответственными перед ним органами и всеми их действиями». Каждый закон, принятый австрийским правительством, фактически все еще требовал единогласного одобрения Союзного совета, прежде чем он мог вступить в силу, и, хотя рекомендации юридического отдела, кроме одобрения, были скорее исключением, чем правилом, право вето все еще существовало, и оно было использовано в ноябре, когда Совет потребовал аннулировать все законы Временного правительства, касающиеся военных вопросов.

После проведения выборов и учреждения свободно избранного правительства, соответствующего результатам выборов, сохранение такого положения являлось, конечно, аномалией и, более того, явно противоречило положениям Московской декларации. Признаком возросшей уверенности австрийцев было то, что они не теряли времени, чтобы заявить об этом, и здесь рано сказалась неудовлетворительная позиция в отношении конституционного законодательства.

Последовательные выпуски официальной газеты (Staatsgesetzblatt), опубликованные под эгидой Временного правительства 1 мая 1945 года, содержали тексты пяти законов, направленных на регулирование перехода Австрии из статуса части нацистской Германии к статусу независимой демократической республики и восстановление положений Конституции 1929 года. Вновь избранное правительство Фигля 19 декабря 1945 года приняло законопроект, подтверждающий ранее принятые законы, но, хотя три западных члена Совета союзников были готовы согласиться с ним, советский представитель отказался, а поскольку решения Совета союзников предполагались единогласными, принятие закона было отложено. Более того, по настоянию СССР 30 марта 1946 года союзники потребовали от австрийского правительства не позднее 1 июля представить «постоянную конституцию на демократических принципах».

Информация о том, что отклонение Временного конституционного закона вызвано возражениями Советского элемента, была передана в прессу членом Совета от Соединенных Штатов Америки, и реакция последовала незамедлительно.

За протестами в австрийской прессе по поводу непоследовательности Советского элемента, позволившего принять закон без комментариев в мае 1945 года, когда они единолично контролировали Вену, а теперь выдвинувшего возражения против, последовала речь Фигля в Национальном собрании 12 апреля, а через несколько дней президент Реннер воспользовался возможностью дать интервью прессе, чтобы изложить дилемму своего правительства в характерно ярких выражениях: «Я все себя спрашиваю, – сказал он, – что за конституцию ждут от нас четыре державы? Должны ли мы подражать советской конституции или британской конституционной монархии? Американской президентской системе или французской конституции, которая сама пока еще не существует?» Эти различные протесты увенчались представлением официальной резолюции Ассамблеи Союзному совету, а 1 июля новая конституция представлена не была. Союзный совет, однако, не предпринял никаких действий, и на этом вопрос оказался исчерпанным. По сути, законодательство правительства Реннера, подтвержденное новым правительством, во всех отношениях оставалось в силе, и австрийская Конституция, таким образом, представляла собой Конституцию 1920 года с поправками 1929 года, вместе с любыми дополнительными законами, принятыми после освобождения страны.

Весной и в начале лета 1946 года союзникам было предложено ослабить контроль и предоставить Австрии свободу, которую они официально обещали ей предоставить. Настойчиво указывалось, что обязательство свободно избранного и признанного правительства представлять законодательство другим державам за пределами государства является чем-то вроде исторического новшества. И вскоре после этого социалистическому вице-канцлеру, доктору Шарфу, была предоставлена возможность сделать соответствующие заявления министру иностранных дел Великобритании Эрнесту Бевину, когда Шарф и его коллега-социалист, член австрийского парламента, герр Питтерманн, посетили Лондон с неофициальным визитом. На самом деле, однако, для британцев идея пересмотра июльского Соглашения о контроле 1945 года была не нова, и работа над ним началась в Британском элементе Комиссии еще до ноябрьских выборов. В начале 1946 года в Политическом управлении началось четырехстороннее обсуждение британского проекта, которое продвигалось удовлетворительно. Вопрос о резервных полномочиях, который уже вызывал трудности в первые дни оккупации, казалось, на некоторое время помешает достижению соглашения и в этом случае. Но после нескольких недель переговоров новое Соглашение, основанное на британском проекте, наконец, было вынесено на рассмотрение Союзного совета под британским председательством в июне и подписано 28-го числа того же месяца.

Новое соглашение ознаменовало собой важный шаг вперед, и неудивительно, что Реннеру устроили овации, когда он присутствовал в Народном театре 29 июня. Если до сих пор австрийское правительство было обязано получать четырехстороннее одобрение всех принимаемых законов, то статья 6 нового Соглашения ограничивала это только конституционными законами. Что касается всех других законодательных мер и международных соглашений, то одобрение Союзного совета предполагалось, если в течение тридцати одного дня после получения проекта Союзной комиссией австрийское правительство не уведомлялось о том, что у Комиссии имеются какие-либо возражения. Поскольку в этой связи, как и во всех других, решения Союзного совета предполагались единогласными, из этого следовало, что любая неконституционная мера, получившая одобрение даже одного элемента, не могла быть официально заблокирована. Но помимо этого, безусловно, самого важного положения Соглашения, существовали и другие существенные послабления контроля. Статья 4 предусматривала отмену Союзным советом, за небольшими исключениями, всех «оставшихся ограничений на передвижение по Австрии людей, товаров и других видов транспорта», так что зональные границы должны были служить «границами сфер власти и ответственности соответствующих Верховных комиссаров и дислокации оккупационных войск». Кроме того, австрийскому правительству разрешалось организовать таможенную и пограничную администрацию, которой союзники сами передадут как можно скорее все таможенные функции и функции контроля за передвижением, не мешающие военным нуждам их оккупационных сил, а австрийское правительство могло теперь свободно устанавливать дипломатические и консульские отношения с правительствами Объединенных Наций и с другими правительствами при условии предварительного одобрения Союзного совета.

Единственными сферами, в которых полномочия по-прежнему оставались за оккупационными державами и в которых последние могли действовать непосредственно, были сферы, касающиеся демилитаризации, защиты собственности, принадлежащей Организации Объединенных Наций или их гражданам, контроля за перемещенными лицами, контроля за поездками в Австрию и из Австрии до установления австрийского контроля, а также поиска и ареста лиц, разыскиваемых любой из четырех держав или Международным судом за военные преступления. За исключением этих областей, а также в более общих целях поддержания правопорядка и обеспечения выполнения инструкций Союзной комиссии Комиссия должна была действовать только через австрийское правительство или другие соответствующие австрийские власти. Новое Соглашение также предусматривало в статье 1, что власть австрийского правительства должна распространяться на всю территорию Австрии, но что правительство и все подчиненные австрийские власти должны выполнять указания, которые они могут получить от Союзной комиссии.

На самом деле это не являлось серьезным ограничением, поскольку Комиссия не могла давать никаких указаний, если они не были единодушными, а количество вопросов, по которым можно таким образом договориться, с этого момента становилось все меньше. С одной стороны, все три западные державы истолковывали новое Соглашение о контроле как подразумевающее максимально широкие и полные полномочия австрийского правительства и, как следствие, не хотели предпринимать никаких шагов, которые без нужды ущемляли бы эти полномочия. Советский элемент, с другой стороны, придерживался противоположной точки зрения и действительно пытался ограничить свободу, предоставленную новым Соглашением о контроле.

Позиция советских властей вызвала в то время некоторое удивление, и действительно, высказывались предположения, что они, должно быть, подписали новое Соглашение, не осознавая в полной мере его последствий. Однако, согласно информации, полученной от одного из ведущих членов Британского элемента, генерал Желтов, советский заместитель комиссара, изначально, еще до подписания нового Соглашения, возражал против статьи 6, а, – и по той причине, которую можно было ожидать – а именно что «законы вступят в силу, пока мы спим». Возможно, в Москве с большим опозданием осознали все последствия, хотя это представляется маловероятным. Но каким бы ни было объяснение, советская подпись, очевидно, была сочтена за ошибку, поскольку в течение августа Советский элемент представил Союзному совету через Исполнительный комитет два документа, которые были нацелены, в частности, на положения статьи 6. Первый документ касался проекта письма Исполнительного комитета канцлеру, в котором упоминалось определение конституционного закона. Советский элемент утверждал, что данное определение, принятое Исполнительным комитетом 31 мая, не было представлено на утверждение Союзного совета и поэтому не имеет юридической силы. На самом деле все три западных члена Совета по отдельности помнили, что Союзный совет ранее обсуждал вопрос об определении и ясно дал понять, что Исполнительный комитет должен его разработать. После его окончательного принятия 31 мая (отметили западные делегаты) оно фактически стало основой для нового Соглашения о контроле, и возражения Советского элемента на этой стадии должны рассматриваться как свидетельство того, что они желают отменить часть этого Соглашения.

Второй советский документ касался того, как должно применяться новое Соглашение о контроле. Среди прочего, русские стремились добиться принятия резолюции, согласно которой Союзный совет «сохранит свою прежнюю ответственность и власть над австрийскими министерствами» и будет «осуществлять контроль в соответствии с условиями нового Соглашения о контроле». Это, конечно, было равносильно отказу от всей идеи нового Соглашения, и три других члена Союзного совета заявили об этом. Перед лицом этой объединенной оппозиции обсуждение второго документа было прекращено.

Особенность работы русских в Австрийской комиссии заключалась в том, чтобы придавать значение точной формулировке согласованной резолюции и не настаивать на явно неправильном толковании, если на него убедительно указывали со стороны. Но по вопросу о том, что является или не является конституционным законом, Советский элемент занял твердую позицию. Хотя их попытка признать недействительной резолюцию Исполнительного комитета от 31 мая не увенчалась успехом, еще один пример их тактики был представлен 27 сентября в Союзном совете во время обсуждения принятого австрийским правительством «Закона о перемещении товаров». Когда 20 сентября этот закон после его одобрения западными элементами поступил на рассмотрение Исполнительного комитета, Советский элемент предложил включить в него пункт, освобождающий от применения закона на «имущество и товары, принадлежащие оккупационным державам». Три западных представителя указали, что имущество и товары оккупационных держав уже и так находятся под защитой нового Соглашения о контроле, и что, кроме того, закон, поскольку он не носит конституционного характера, вступит в силу 23 сентября по правилу тридцати одного дня. Затем советский представитель заявил, что оставляет за собой право следить за тем, чтобы закон не применялся в его собственной зоне. Когда 27 сентября закон был вынесен на рассмотрение Союзного совета, такая позиция была подтверждена советским Верховным комиссаром, – на том основании, что закон наносит ущерб советским интересам, – и от этой позиции он не отступит.

Аналогичная ситуация сложилась и в отношении других аспектов борьбы Австрии за свободу в свете нового Соглашения. Союзный совет уже разрешил австрийскому правительству обмениваться дипломатическими представителями со всеми странами, которые его признают, за исключением Германии и Японии, а теперь были быстро приняты меры по разрешению (согласно статье 7) на восстановление дипломатических и консульских отношений Австрии с правительствами Объединенных Наций, так что к концу 1946 года в Вене уже существовало ядро нормального дипломатического корпуса для обеспечения надежного и постоянного информирования иностранных правительств о положении в стране. Когда речь зашла о членстве Австрии в международных организациях, независимо от того, являются они частью Организации Объединенных Наций или нет, дело обстояло иначе. Уже в марте 1946 года Австрия направила своего представителя на конференцию Международного бюро просвещения в Женеве. Но ненормальность ее положения не позволила ей добиться большего, чем допуск австрийского наблюдателя на официальную сессию, на которой в следующем месяце Лига Наций самораспустилась. Несмотря на положения статьи 6, а нового Контрольного соглашения, уведомление канцлера о том, что Австрия намерена подать заявку на членство в Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО), не было рассмотрено Союзным советом до конца года.

Просьба канцлера о разрешении Австрии возобновить членство в Международной организации труда в мае 1946 года дважды рассматривалась в Союзном совете в августе и сентябре, и каждый раз согласованию препятствовали возражения Советского Союза на том основании, что Международная организация труда уже не существует, так как учреждалась Лигой Наций, и что Австрия должна стать членом эквивалентной организации ООН; и в ноябре, когда канцлер вновь поднял этот вопрос, уведомив Союзную комиссию, что считает Австрию вправе подать заявку на членство в соответствии с условиями статьи 6, а нового Соглашения, советский представитель заявил, что, по его мнению, необходимо единогласное одобрение. Остальные трое не согласились, и вопрос был возвращен в Политическое управление. Третьим примером такого же развития событий стала судьба запроса Австрии в октябре 1946 года о разрешении вступить в Организацию Объединенных Наций по вопросам продовольствия и сельского хозяйства. В этом случае советский член Совета просто сказал, что не готов обсуждать этот вопрос, и в том году он больше не рассматривался Советом.

На практике, однако, советские возражения не смогли помешать австрийскому правительству – которое знало, что три другие державы поддержат его, – подать независимое заявление в три соответствующие организации и быть принятым, что в дальнейшем способствовало укреплению международного положения Австрии. Действия правительства Фигля в этих вопросах, как и во многих других, когда они осознавали, что идут наперекор Советам, выглядели чрезвычайно смелыми. Ведь, хотя правительство получило признание со стороны СССР и, скорее всего, такого рода действия не подвергли бы никого реальному физическому насилию, тем не менее риск все-таки был. В 1946 году в Вене отнюдь не была обеспечена общественная безопасность, и похищения должностных лиц были нередки[92].

С этого момента любой вопрос, который мог быть рассмотрен в соответствии со статьей 6, а, рассматривался почти всегда одинаково; в соответствующем директорате три западных элемента соглашались с австрийским предложением, а Советский элемент не соглашался. В таком виде резолюция передавалась в Исполнительный комитет и Союзный совет, где происходила точно такая же процедура. Вопрос быстро просматривался, разногласия заносились в протокол, и, как следствие, направлялись австрийскому правительству. Последнее выжидало положенные тридцать один день, после чего закон или другая законодательная мера публиковались в официальном австрийском правительственном вестнике.

Денацификация

Двумя главными целями оккупационных держав были объявлены ликвидация нацистского влияния в Австрии и отделение Австрии от Германии. Этот двойной процесс фактически рассматривался как необходимое предварительное условие для создания любого постоянного австрийского правительства, и с первых дней после своего вступления в страну после завершения военных действий четыре державы, каждая в своей зоне, приступили к работе для достижения этой цели. Возможно, следовало ожидать, что политические курсы каждой из держав будут существенно различаться. В советской зоне австрийские власти сами весьма заблаговременно проявили инициативу, когда через неделю после создания Временного правительства Реннера был принят первый закон о денацификации (Запретительный закон № 13). За ним 6 июня последовал Закон о запрете, 26 июня – Закон о военных преступниках, а в сентябре – Закон о чистке в промышленности. Все вместе это составило политический курс, суть которого в том, что членство в нацистской партии до 13 марта 1938 года объявлялось государственной изменой; к австрийцам, ставшим членами партии после нацистской оккупации, должны были применяться более мягкие меры; а высокопоставленные партийные чиновники, начиная с гауляйтеров, должны были рассматриваться как военные преступники ex officio, и в самых серьезных случаях такие преступления карались смертной казнью. Реализация такого курса политики началась вскоре после освобождения на оккупированной русскими территории, которой в то время ограничивалась власть правительства Реннера, и в течение этого периода русские действовали в этой сфере, как и в большинстве других, через соответствующее австрийское ведомство – в данном случае Министерство внутренних дел с коммунистом Францем Хоннером во главе.

В остальных трех зонах до создания Союзной комиссии в Вене каждый из западных союзников проводил свою собственную политику.

Следует признать, что все три политических курса были направлены, главным образом, против крупных нацистских чиновников и военных преступников, при этом к мелким преступникам предполагалось относиться намного мягче. Но на практике все получалось по-разному. В западных зонах военное правительство США не приступало к систематическим операциям в течение нескольких недель из-за непредвиденных обстоятельств: офицеры военного правительства первоначально предназначались для Германии, а через некоторое время им пришлось передать свои обязанности коллегам, подготовленным для службы в Австрии. Более того, когда французы пришли в отведенную им часть зоны Соединенных Штатов, в соответствующих районах произошла вторая передача полномочий. В британской зоне в первые дни пришлось ограничиться только Каринтией, но здесь общая политика могла быть с самого начала реализована в соответствии с планом, поскольку офицеры, предназначенные для работы в австрийском военном правительстве, прибыли вместе с 8-й армией из Италии. Во всех трех западных зонах возникла путаница относительно того, в какой степени австрийским властям следует разрешить оказывать помощь в денацификации, и эта путаница сохранялась.

Признание союзниками Временного правительства в октябре и последующее распространение его власти на всю Австрию должно было означать, что также распространялось и действие ранних законов о денацификации. Но на самом деле это было не так, поскольку все законы Временного правительства должны были получить официальное одобрение Союзного совета, прежде чем могли быть реализованы на территории всей Австрии, а законы о денацификации до декабря одобрены не были. Поэтому в промежуточный период денацификация в западных зонах продолжала находиться под строгим контролем соответствующих оккупационных держав, со всем разнообразием методов, которые это подразумевало.

31 октября 1945 года Союзной комиссией в Вене было создано четырехстороннее Бюро по денацификации, которое попыталось ввести некое единообразие. Но едва оно начало свою работу, как ситуация вновь радикально изменилась в связи с появлением правительства Фигля. Это усилило необходимость действовать через австрийские власти, и 10 января 1946 года Союзный совет признал этот факт, обратившись к австрийскому правительству с просьбой провести в течение следующих двух месяцев, под общим наблюдением и контролем Управления внутренних дел, тщательную чистку от нацистов в трех высших классах государственной службы, оставив им свободу в принятии и осуществлении собственного антинацистского законодательства. Комиссия тем не менее оставила за собой право отстранять от должности любого чиновника в государственном административном аппарате или на частном предприятии, который вел нацистскую деятельность, направленную против союзников или демократических сил в Австрии, даже если тот технически не подпадал под действие законов о денацификации.

Общим результатом этого запроса стала передача исполнительной власти по денацификации – за исключением тех случаев, когда союзники использовали свои дискреционные полномочия действовать напрямую – от оккупационных сил австрийцам, и, хотя в течение года Союзный совет имел возможность пожаловаться на то, что процесс идет слишком медленно, периодические отчеты канцлера Союзному совету свидетельствовали о значительном прогрессе. 26 июля Фигль сообщил, что австрийское правительство уволило 270 000 нацистов с государственной службы и с должностей в различных отраслях промышленности. Министерский совет, созданный в июне, к концу года «отсеял» около 15 000 ведущих государственных служащих. По требованию союзников за тот же период было снято с должностей 408 ключевых государственных служащих и промышленников, а по инициативе Австрии – еще около 5000. 15 сентября канцлер сообщил, что в общей сложности 39 000 австрийских государственных служащих были уволены или отправлены на пенсию, еще 26 000 отстранены от работы, а к концу года в аналогичном отчете о мерах, принятых в сфере частного предпринимательства, говорилось, что отстранены от работы 25 000 ведущих чиновников и 28 000 служащих.

Тем временем правительство приступило к разработке нового закона о денацификации, который должен был поставить весь процесс на правильную и единую основу. Этот закон был окончательно принят австрийским парламентом 24 июля, а затем поступил в Союзный совет. Советский и, в меньшей степени, Французский элементы возражали против ряда положений, и согласие было достигнуто только в декабре, и то ценой почти пятидесяти поправок, которые значительно усилили в целом строгость этого закона. Австрийское правительство не одобрило ряд поправок, поскольку их принятие не могло не усугубить и без того острую нехватку компетентных государственных служащих. Однако в то время считалось, что принятие поправок и закона является необходимым условием для заключения мирного договора с Австрией, переговоры по которому должны были начаться в новом году, и поэтому поправки были постепенно включены в новую версию закона, который был принят 6 февраля 1947 года.

Закон требовал регистрации всех бывших нацистов и их общего разделения на «причастных» и «менее причастных» в соответствии с их положением и послужным списком в партии, а также предусматривал шкалу наказаний, градуированную в зависимости от степени вины. Эти наказания варьировались от запрета на определенные категории занятости до «искупительных налогов», которые могли быть периодическими или непериодическими в зависимости от тяжести преступления.

Фактическая реализация закона была возложена на австрийских чиновников по денацификации, которые должны были отвечать за все контакты с соответствующими австрийскими и союзными властями по всей стране, а также нести персональную ответственность за денацификацию гражданской службы.

Действие закона 1947 года выходит за рамки периода, рассматриваемого в данном томе, но, возможно, следует отметить, что даже до того, как он был ужесточен поправками Союзного совета, его общая форма, если рассматривать ее вместе с более ранним законодательством по данному вопросу, принятым Временным правительством, является существенным доказательством решимости австрийского правительства с самого начала покончить с вирусом гитлеризма. Следует также отметить, что по состоянию на 1 сентября 1946 года не менее 536 000 человек были зарегистрированы австрийскими властями как бывшие члены нацистской партии или кандидаты в ее члены, из которых 22 729 были членами СС и 61 198 – СА. Вместе со своими семьями они составляли значительную часть электората; фактически число зарегистрированных нацистов превышало число членов крупнейшей политической партии Австрии и, следовательно, представляло собой потенциальный источник политической поддержки, который ни одна партия не могла позволить себе игнорировать.

Монархическая деятельность

В этот момент уместно упомянуть о действиях, предпринятых австрийским правительством с одобрения Союзного совета в связи с повторным появлением в Австрии членов семьи Габсбургов в начале 1946 года. Считалось, что эрцгерцоги Карл Людвиг и Роберт после окончания войны заручились поддержкой Франции, а в самой Австрии их уже давно поддерживала Федеральная лига австрийцев. В начале января 1946 года они появились во французском секторе Вены. В социалистической прессе сразу же поднялся шум, и австрийское правительство поспешило подтвердить действительность закона, принятого бывшей Австрийской Республикой и включенного в конституцию, о высылке из Австрии тех членов семьи Габсбургов, которые не заявили о своей лояльности Республике. За этим последовал официальный приказ через Министерство внутренних дел о высылке из страны двух эрцгерцогов, а также о роспуске Федеральной лиги австрийцев.

22 января на заседании Союзного совета, в ходе которого генерал Бетуар, верховный комиссар Франции, сделал официальное заявление о том, что въезд двух эрцгерцогов во французскую зону не получил одобрения его правительства, была принята резолюция, обещавшая помощь Совета австрийскому правительству в проведении в жизнь закона об исключении Габсбургов из Австрии. 25 февраля Совет сделал последний логичный шаг, официально запретив создание любой монархической партии.

Австрийская пресса

Подобно тому, как возобновилась политическая деятельность в Австрии, как только было завершено освобождение страны, едва ли через две недели после вступления советских войск в Вену начали выходить австрийские газеты. Первой стала Osterreichische Zeitung, «красноармейская газета для венского населения», первый номер которой вышел 21 апреля 1945 года, но всего три дня спустя вышла первая австрийская газета, Neues Osterreich, издававшаяся под эгидой трехпартийного союза, из представителей которого тогда было сформировано Временное правительство. Затем наступил перерыв до 5 августа, когда на улицах вновь появились социалистическая Arbeiter Zeitung и правая Das Kleine Volksblatt, впервые изданные соответственно в 1895 и 1929 годах. В тот же день вышел первый номер новой коммунистической ежедневной газеты Osterreichische Volksstimme. В соответствии с советской политикой на данном этапе, русские не возражали против такого повторного появления австрийской прессы. Вероятно, они могли рассчитывать на то, что в этот период редакторы проявят определенную осторожность в комментариях действий оккупационной державы, но, учитывая жесткий контроль, применяемый к советской внутренней прессе, тот факт, что австрийским газетам с такими традициями вообще было позволено печататься вновь, западные наблюдатели сочли достаточно примечательным.

Когда западные союзники прибыли в Вену в 1945 году, каждый из них последовал советскому примеру и начал издавать собственные ежедневные газеты. Так, 26 августа вышел первый номер американской Wiener Kurier, а 18 сентября – британской Weltpresse. В это время ни одна ежедневная газета не выходила по понедельникам, и именно Французский элемент, проявив характерную проницательность в вопросах информационной политики, восполнил этот пробел 12 ноября выпуском Wiener Montag. Однако 25 февраля 1946 года выпуск газеты был прекращен, а Французский элемент тем временем заменил ее на Welt am Montag, которая вышла 18 февраля, а 1 октября 1946 года дополнил вечерней газетой Die Welt am Abend. Тем временем 12 ноября 1945 года вновь начала выходить австрийская официальная газета Wiener Zeitung, начав тем самым свой 238-й год издания, а 21 ноября в Вене впервые появилась первая газета не на немецком языке, British Morning News, которую Британский элемент издавал в своей зоне в течение лета.

Таким образом, в конце 1946 года положение с газетами в Вене было следующим:

УТРЕННИЕ ГАЗЕТЫ

Osterreichische Zeitung (Советский элемент)

Neues Osterreich (беспартийная)

Arbeiter-Zeitung (Социалистическая партия)

Das Kleine Volksblatt (Народная партия)

Osterreichische Volksstimme (Австрийская коммунистическая партия)

Wiener Zeitung (официальная)

British Morning News (Британский элемент)

ПОЛУДЕННЫЕ ИЛИ ВЕЧЕРНИЕ ГАЗЕТЫ

Wiener Kurier (элемент Соединенных Штатов)

Weltpresse (Британский элемент)

Welt am Abend (Французский элемент)

ГАЗЕТЫ, ВЫХОДЯЩИЕ ПО ПОНЕДЕЛЬНИКАМ

Sport-Tagblatt(Globus Verlag – под контролем коммунистов) Welt am Montag (Французский элемент)

Первоначальное отношение западных держав к австрийской прессе отмечалось сдержанностью, схожей с той, которой характеризовалось их отношение к австрийским политическим партиям, и в западных зонах в течение первых нескольких недель после окончания военных действий наблюдалось общее отсутствие австрийских газет, что представляло собой странный контраст с условиями в оккупированной Россией Вене. Соответствующая политика была скоординирована только после начала работы Союзной комиссии, и то ценой определенных де-юре ограничений в Вене, которые, даже если они уже и существовали де-факто, должны были показаться венцам парадоксальными. Так, когда 1 октября Союзный совет официально восстановил свободу австрийской прессы, то этим одновременно оговаривалось, что ни одной газете не разрешается критиковать Союзный совет или союзное военное правительство, публиковать любые критические замечания, направленные против политики союзников, или затрагивать любые вопросы, угрожающие единству союзников. После этого ситуация постепенно начала меняться. Западные союзники разрешили публикацию в своих зонах местных ежедневных газет, связанных с основными политическими партиями, и, как правило, предоставляли этим газетам все большую редакционную свободу; Советский элемент, с другой стороны, постепенно начал толковать решение от 1 октября 1945 года в ограничительном смысле и время от времени требовать приостановки деятельности той или иной газеты или применения к ней других рестрикций.

В редких случаях действия поддерживались четырьмя элементами, как, например, 28 декабря 1945 года, когда Союзный совет направил всем редакторам напоминание об их обязательствах по решению от 1 октября и 10 мая 1946 года, когда было принято решение предупредить правый еженедельник Die Furche. Но 13 сентября попытка Советов добиться отстранения от работы редактора социалистической Arbeiter Zeitung не увенчалась успехом. Но если эта степень контроля и вызвала недовольство австрийцев как еще один пример того, что союзники не выполнили обещания Московской декларации, она вызвала гораздо меньше горечи, чем ограничения, наложенные на прессу контролем союзников за газетной бумагой. Решение западных союзников по примеру издания советской Osterreichische Zeitung начать выпуск своих ежедневных газет повлекло за собой значительное сокращение поставок газетной бумаги австрийцам. В 1946 году из общего объема потребления газетной бумаги в стране в 24 255 тонн союзная пресса взяла себе не менее 10 971 тонны, или более 45 %. Трудно найти более яркий пример того, как первоначальная цель оккупации постепенно начала затушевываться крайностями холодной войны.

Экономическое развитие

Введение

Экономические аспекты работы Союзной комиссии в 1945–1946 годах определялись тремя основными соображениями. Первое из них: первоочередная необходимость в течение всего периода поддерживать поставки продовольствия и избегать массового голода. Второе – постепенное принятие политической ответственности самими австрийцами. И третье – возникновение на ранней стадии политических разногласий между западными и восточными союзниками. Первое из обозначенных соображений означало, что экономический отдел мало что мог сделать для восстановления экономики в целом, кроме сбора информации, на основе которой можно было планировать будущие действия. Все внимание нужно было сосредоточить на работе по оказанию помощи, а главной практической задачей было наблюдение за направлением в Австрию тех поставок, которые могли быть обеспечены из запасов союзников. Второе соображение означало, что за действия все больше и больше отвечает австрийское правительство и все меньше и меньше – экономический отдел Союзной комиссии; а третье – что к 1946 году значительную часть деятельности Экономического управления занимали споры между западными и восточными союзниками, в которых, в общем, западные элементы пытались укрепить экономическую независимость Австрии, а Советский элемент – ее ограничить. С весны 1946 года появился еще четвертый фактор в виде Миссии ЮНРРА, которая тогда начала свою деятельность в стране. Она действовала под общим руководством Союзного совета и, естественно, в тесном контакте с экономическим отделом, но для повседневной работы поддерживала прямую связь с соответствующими австрийскими властями.

Последние, таким образом, вряд ли могли оказаться в более щекотливом положении. С одной стороны, австрийские власти никак не могли восстановить свою экономику без помощи извне. С другой стороны, им пришлось выслушивать советы, зачастую противоречивые, не менее чем из пяти различных источников, и внимательно изучать все эти советы, иначе они рисковали потерять помощь, в которой так нуждались. Наверное, к счастью, их редко подводили чувство юмора или дипломатическая проницательность.

Еще одна сложность заключалась в том, что экономическое восстановление, в отличие от политического, не сводилось к восстановлению в общих чертах статус-кво Первой республики. С 1938 года произошел ряд изменений в экономическом балансе, которые оказались более устойчивыми по своим последствиям, чем нацистская идеология, и должны были обусловить долгосрочные планы на будущее.

К 1938 году Первая республика достигла разумной, хотя и шаткой основы для независимого экономического существования, основанного на туризме, развитом сельском хозяйстве и устойчивой экспортной торговле. История почти непрерывных «вливаний» в виде займов Лиги была уже в прошлом, и казалось, что при разумной осторожности и сохранении мира экономическое будущее может оказаться отнюдь не мрачным. Но за политическим исчезновением Австрии в том же году последовали семь лет, в течение которых экономику страны вырвали из зарождающейся модели независимости, и она была вынуждена служить составной частью военной экономики Германии. Было расширено производство на предприятиях тяжелой промышленности, увеличен выпуск сырья. Чтобы перенести традиционный экономический центр тяжести из Вены и Восточной Австрии ближе к Германии, в Линце был построен комплекс предприятий тяжелой промышленности, объединяющий коксовые печи, сталелитейный и азотный заводы; эти предприятия обслуживались крупным портом на Дунае, который впоследствии был соединен с реками Германии; в Рансхофене был построен алюминиевый завод, а в Ленцинге – завод по производству древесной шерсти. Последовательная тенденция к истощению сельскохозяйственной рабочей силы за счет миграции в города сопровождалась намеренным сокращением сельскохозяйственного производства, чтобы компенсировать рост поставок в Германию с завоеванных территорий в Восточной Европе и на Украине. И наконец, косвенный контроль, который нацисты получили над австрийской экономикой до аншлюса через прямое владение, контроль акций и картельные соглашения, сменился прямым контролем через передачу в руки Германии сразу после нацистской оккупации крупных пакетов акций и других прав собственности, а также через массовую замену немецких управляющих на австрийских.

Вряд ли станет преувеличением заявить, что проникновение германского капитала в Австрию было настолько безжалостным, что большая часть австрийской промышленности превратилась в «единый германский актив».

Значительная часть роста капитала, связанного с такими изменениями, несомненно, была бы полезна для австрийской экономики в мирное время. Но за этим скрывались и недостатки; такой рост планировался в интересах Германии, а не Австрии и был приспособлен к потребностям военного, а не мирного времени. Заводы, если рассматривать их с точки зрения австрийской экономики, были расположены нерационально, и в наследство достались трудности с поставками сырья и неравномерное распределение австрийской рабочей силы между промышленностью и сельским хозяйством.

Но эти преимущества или недостатки для будущего Второй республики в апреле и мае 1945 года имели относительно второстепенное значение. Рухнула вся экономическая система. Во время боев в Вене и Восточной Австрии большое количество продовольствия, сырья и промышленного оборудования было вывезено или уничтожено отступающими германскими войсками, а сами боевые действия нанесли непоправимый ущерб весенним посевам и сорвали все планы на урожай. Многое из того, что осталось, было разграблено местным населением или реквизировано советскими войсками. В западных зонах присутствие огромного количества сдавшихся в плен немецких солдат и беженцев, бегство нацистских руководителей, прибытие союзных войск, вторжение Югославии и развал целого промышленного и экономического комплекса, зависевшего от германской военной машины, привели промышленность в состояние фактического застоя.

Снабжение продовольствием

Самой насущной проблемой как для союзников, так и для вновь формирующихся австрийских властей было обеспечение страны продовольствием. Весь аппарат снабжения и распределения продовольствия для самой Вены был разрушен. Даже в марте и апреле официальный пищевой рацион был сокращен до 1500 калорий в день, то есть составлял примерно вдвое меньше нормы, а когда все оставшиеся запасы были исчерпаны, что вскоре и произошло, то продовольствия почти не осталось. Был отрезан не только нормальный источник снабжения в Нижней Австрии, но больше не существовало никакой организации, которая могла бы сделать возможным его закупку в других местах. Нацисты, которые в большинстве своем работали в продовольственных управлениях, бежали. Транспортное сообщение, как автомобильное, так и железнодорожное, прекратилось, поскольку с сентября 1944 года по апрель 1945 года было разрушено 385 железнодорожных мостов, а все железнодорожные станции в Вене, кроме одной, были серьезно повреждены.

Количество грузовых автомобилей в Вене сократилось с 12 482 в конце 1944 года до 3553 в конце 1945 года, а легковых автомобилей – с 17 815 до 1786. В мае дневной рацион в Вене упал до катастрофического уровня в 350 калорий, и Реннер обратился за помощью к маршалу Толбухину. Русские в ответ поставили в Вену большую партию растительного масла, мяса, сахара и сушеных овощей, что временно спасло город от голода, но большего добиться не удалось. В других промышленных центрах на оккупированной русскими территории Нижней Австрии ситуация была отчаянной. В течение трех или четырех месяцев такие города, как Санкт-Польтен и Винер-Нойштадт, могли поддерживать продовольственные пайки в среднем на уровне всего 500–600 калорий в день, и фактически и там, и в Вене положение с продовольствием в это время было хуже, чем в любом районе той же Германии.

В западных зонах ситуация была не лучше. Горный характер страны делал значительные ее территории даже в лучшие времена непригодными для сельского хозяйства, а население теперь увеличилось за счет огромного количества перемещенных лиц, многие из которых в первые дни просто рыскали повсюду и грабили, где только могли.

Небольшое улучшение было достигнуто в конце июля 1945 года в Вене благодаря временной программе помощи союзников, которая установила уровень в 800 калорий, а на Потсдамской конференции, как уже упоминалось, Сталин удовлетворил просьбу Черчилля о помощи в снабжении венцев продуктами питания в несоветских секторах, чьи запасы обычно поступали из восточных районов, находившихся в советской зоне. После создания Союзной комиссии ситуация еще немного улучшилась, и с 23 сентября ежедневный рацион в Вене был увеличен Союзным советом с 800 до 1550 калорий. Однако в течение многих последующих месяцев положение как в Вене, так и в провинциях оставалось неважным, и у большинства городского населения наблюдалась желтоватая бледность, характерная для недоедающих. Единственными, кто питался достаточно хорошо, были сами союзники и те крестьяне в отдаленных местах, которые могли сами обеспечить свои потребности. Именно из этих двух источников определенное количество товаров попадало на черный рынок. 28 февраля 1946 года официальная Wiener Zeitung сообщила, что за предыдущую неделю было возбуждено 583 уголовных дела за махинации на черном рынке. Но, возможно, об истинном положении дел говорит тот факт, что, когда в июне 1946 года комиссия ЮНРРА провела расследование продовольственной ситуации в Вене, ей не удалось найти ни одного подпольного ресторана. Та же комиссия сообщила, что уровень смертности от туберкулеза вырос со 100 на 100 000 жителей в 1938 году до 223 в 1944 году, 235 – в году и 243 – в марте 1946 года. В период с 1944 по год уровень младенческой смертности вырос с 88 до 191 на тысячу детей в возрасте до одного года.

За зиму 1945/46 года не удалось сохранить даже норму питания в 1550 калорий. К марту 1946 года, несмотря на экстренные поставки Американским и Британским элементами, она упала до 1320 калорий для обычного потребителя, а 18 марта, перед лицом мирового дефицита продовольствия, из-за которого впервые ввели нормирование хлеба в Великобритании, Союзный совет вынужден был сократить нормальный рацион до 1200 калорий.

Между тем предпринимались шаги, хотя и крайне медленные, по предоставлению помощи по линии ЮНРРА. Хотя Австрия как страна бывшего врага не имела права на членство и помощь ЮНРРА, на третьей сессии Административного совета в августе 1945 года была принята специальная резолюция, разрешающая проведение операций по оказанию помощи и реабилитации в Австрии «по приглашению и по согласованию с соответствующими властями, осуществляющими административный контроль над этой страной». 18 декабря 1945 года Союзный совет предложил ЮНРРА направить рабочую группу для проведения расследования и выработки рекомендаций, а в начале нового года в Экономическом управлении и с участием австрийского правительства началось обсуждение соответствующих путей и средств. Даже когда 5 апреля 1946 года между правительством и администрацией было, наконец, подписано соглашение, а 1 мая ЮНРРА официально взяла на себя финансовую ответственность за снабжение страны продовольствием, ее транспортные и продовольственные ресурсы уже были настолько загружены на год, что Союзному совету пришлось взять на себя обязательство предоставить временную помощь для поддержания до 1 июня согласованной шкалы рационов в 1200 калорий для обычных потребителей. К тому времени, как надеялись, грузы по линии ЮНРРА начнут поступать достаточно быстро. На самом деле не оправдались даже эти ожидания. Весенняя засуха сменилась проливными дождями, которые снизили перспективы урожая ниже ожидаемого уровня. Френцель, министр продовольствия, был вынужден сообщить Союзному совету, что местные поставки удовлетворят потребности страны лишь на 22 %. В Нижней Австрии заместитель губернатора провинции сообщил, что в некоторых районах люди вынуждены выживать на пайки в 600–800 калорий. И вновь для восполнения дефицита пришлось предоставить почти 25 000 тонн зерна и других товаров из союзных источников в качестве займов ЮНРРА[93].

Несмотря на это, положение оставалось крайне неудовлетворительным. Уровень в 1200 калорий составлял менее половины нормальной довоенной нормы. Сохранялась надежда, что осенью удастся увеличить его хотя бы до 1500, но по мере поступления сведений о собранном урожае становилось ясно, что этого добиться невозможно. 1 октября Фигль обратился с призывом о помощи к генеральному директору ЮНРРА, заявив, что сохранение уровня в 1200 калорий будет означать «физическую гибель» народа, и указал, что в Австрии норма ниже, чем в любой другой европейской стране, получающей помощь ЮНРРА. Своей мольбе он смог придать дополнительную силу, обратив внимание на то, что в Германии норма для среднего потребителя теперь составляет 1550 калорий, и попросил ЮНРРА с 14 октября обеспечить Австрии базовый рацион в 1550 калорий. Благодаря огромным усилиям это было достигнуто с 11 ноября, но потом этот показатель более года не увеличивался, и даже его поддержание затруднялось различными препятствиями, которые в течение осени на пути справедливого распределения ставил Советский элемент.

Окончательный объем финансирования от ЮНРРА для Австрии до конца 1946 г., утвержденный Советом ЮНРРА 23 июля, составил 117,3 млн долларов. Из этой суммы большая часть предназначалась для оказания помощи – около 81 млн долларов – на продовольствие, 2 млн долларов – на одежду, текстиль и обувь и еще 2 млн долларов – на лекарства и медицинское оборудование. При этом на восстановление оставалось всего лишь 32 млн долларов, и большая часть этой суммы, почти 21 млн долларов, была направлена на сельское хозяйство: 9 млн долларов – на семена, 6,4 млн долларов – на сельскохозяйственную технику, а остальное – на мешки и шпагат, удобрения и прочее. Таким образом, были заложены основы для устранения самого большого недостатка в австрийской экономике.

Для удобства во всем тексте упоминается шкала рационов «нормального потребителя», поскольку именно она использовалась в большинстве официальных справочников того времени.

Однако следует отметить, что эта шкала в некоторой степени вводит в заблуждение как критерий фактического уровня калорий, доступного в тот период для потребления среднему австрийцу. Из общего числа населения, составлявшего около 7 млн человек, чуть более 2 млн могли обеспечить себя сами. Последним были разрешены нормы питания, значительно превышающие остальные. Из остальных 5 млн человек некоторая часть, например рабочие, занятые на тяжелых работах, другие рабочие, дети, кормящие и будущие матери, получали дополнительные пайки, которые во многих случаях делились с другими членами семьи, имевшими лишь номинальное право на «нормальный потребительский» паек. Средняя шкала калорийности, взвешенная соответствующим образом для всех потребителей пайка за рассматриваемый период, была разработана следующим образом:

Июнь 1945 года – август 1945 года – 1082

Август 1945 года – март 1946 года – 1679

Март 1946 года – май 1946 года – 1361

Май 1946 года – ноябрь 1946 года – 1529

Ноябрь 1946 года – август 1947 года – 1824

В то же время необходимо отметить широкомасштабную и хорошо организованную работу по оказанию помощи за рубежом, которая в большинстве случаев осуществляется на добровольной основе. К началу 1947 года группа британских обществ, работающих с Британским Красным Крестом, совместно с Ирландским Красным Крестом доставила более 5000 тонн продовольствия, 400 тонн медикаментов и 40 тонн одежды. К началу 1947 года различные американские благотворительные организации доставили более 9500 тонн продовольствия и 320 тонн одежды. Швейцария и Скандинавские страны внесли существенный вклад, особенно для детей, многие из которых посменно отправлялись в оздоровительные центры за пределами Австрии. Помощь поступала также от стран Британского Содружества и различных международных организаций. Наконец, следует помнить, что те австрийцы, у которых были друзья в сельской местности, могли время от времени дополнять свой паек, посещая менее нуждающиеся районы. Но даже если учесть эти дополнительные источники, где можно было раздобыть продукты, факт остается фактом: в течение первых двух лет после окончания военных действий австрийский народ в целом страдал от недоедания в такой степени, что это оказывало постоянное и пагубное влияние на общий процесс восстановления.

Топливо и электроэнергия

В то время как обеспечение продовольствием для поддержания минимального уровня жизни людей неизбежно составляло главную задачу в 1945 и 1946 годах, на втором месте значилось обеспечение топливом и электроэнергией – как для частных нужд, так и для восстановления промышленности страны.

Ситуация с топливом сложилась просто отчаянная. Общее потребление твердого топлива в Австрии в 1937 году составило 5 150 000 метрических тонн каменного угля. Из этого количества внутреннее производство дало только 35 %; остальные 65 % были импортированы – около половины из Германии, по четверти – из Чехословакии и Польши и совсем незначительное количество – из Венгрии. Кроме того, хотя общее потребление каменного угля в 1937 году составило 2 886 600 метрических тонн, внутреннее производство дало всего лишь 245 000 тонн. Поэтому не менее 78 % потребностей страны в каменном угле пришлось удовлетворять за счет импорта. Строительство немцами коксовых печей в Линце не предусматривало расширения добычи, и поэтому к концу войны положение, по большому счету, не изменилось. Но теперь источники этого импорта были перекрыты. Единственная австрийская шахта по добыче каменного угля располагалась в советской зоне; шахты по добыче бурого угля – в британской и американской зонах. Дезорганизация и сокращение рабочей силы в сочетании с нехваткой продовольствия на короткое время свели внутреннее производство на нет. Вскоре производство возобновилось и, несмотря на огромные трудности, в 1946 году достигло годового объема в 1,26 млн тонн каменного угля в эквиваленте. Тем не менее это все еще составляло лишь 60 % от довоенного объема производства, а импорта в размере около 2 млн метрических тонн было недостаточно, чтобы довести общий объем потребления до более чем 60 % от объема потребления 1937 года. Кроме того, большая часть этого импорта поступала из Германии, и не было никакой уверенности в том, что его удастся сохранить, когда начнет обостряться конкуренция за поставки из Рура.

В отношении нефти ситуация была едва ли менее сложной, хотя и по другим причинам. Внутренние ресурсы Австрии были довольно значительными. После открытия в 1934 году нефтяного месторождения Цистерсдорф в Нижней Австрии добыча нефти внутри страны выросла к 1937 году до 30 000 тонн, а нацисты, несмотря на применение неэкономичных методов, в конечном итоге увеличили этот показатель к 1944 году примерно до 1,12 млн тонн. Общий объем внутреннего потребления Австрии в 1937 году составил всего 380 000 тонн. После войны было подсчитано, что при нормальных условиях производства ежегодный объем добычи достигнет примерно 660 000 тонн и даже на этом уровне можно будет удовлетворить внутренние потребности Австрии во всех видах нефти, кроме некоторых специфических, оставив при этом значительные излишки для экспорта. К сожалению, расположение месторождения Цистерсдорф в советской зоне оккупации делало эти расчеты в значительной степени академическими. Соглашение ЮНРРА с австрийским правительством было подписано при понимании, что все четыре державы выделят достаточное количество нефти для поддержания экономической жизни страны; четвертая сессия Совета ЮНРРА в марте 1946 года рекомендовала правительствам стран-членов, «держащим войска в других странах, получающих помощь от ЮНРРА, воздерживаться от потребления топлива местного производства или других поставок, которые обычно включаются в программу ЮНРРА»; соответственно, в программу ЮНРРА не были включены жидкое топливо и смазочные материалы.

Но на самом деле поставки гражданскому населению носили спорадический характер, и их порой едва хватало для поддержания минимального уровня промышленной активности, хотя, по данным коммунистического Volksstimme в январе 1947 года, ежемесячное производство к тому времени достигло уровня около 500 000 тонн в год. Месторождение Цистерсдорф было, возможно, самым важным экономическим активом Австрии, но контроль над ним даже во время заключения соглашения ЮНРРА находился не в руках австрийцев и, фактически, никогда не был в их руках с момента аннексии Австрии Германией в 1938 году. После прихода советских войск в апреле 1945 года эти новые иностранные оккупанты начали с вывоза большого количества оборудования и материалов в качестве военных трофеев; затем, резко изменив свой курс, они возобновили производство и впоследствии заявили о своем праве на владение месторождением в силу его классификации по условиям Потсдамского соглашения как «германского актива». Объекты охраняли советские войска, а основная часть продукции экспортировалась в Советский Союз. Все протесты как в Союзном совете, так и со стороны австрийского правительства оказались безрезультатными.

Положение в энергетике, с другой стороны, было обнадеживающим. Огромный гидроэнергетический потенциал Австрии, впервые использованный после Первой мировой войны, был еще больше расширен нацистами, и, хотя такое развитие было рассчитано скорее на Германию, чем на Австрию, все необходимые ресурсы были на месте, практически не пострадали и работали на уровне, значительно превышающем довоенные показатели. Несмотря на то что отсутствие твердого топлива настолько усилило спрос на электроэнергию, что даже этого увеличения производства было недостаточно для удовлетворения послевоенных потребностей, по крайней мере, сама отрасль была цела, и имелись все шансы на то, что постепенно удастся более экономично увязать ее с потребностями страны.

Дефицит топлива и электроэнергии вновь привел к трудностям. Зимой 1945/46 года, которая по венским меркам не была суровой, хотя в течение многих недель температура опускалась ниже нуля, отсутствие отопления в домах особенно тяжело переносилось пожилыми людьми и многочисленными жителями столичных квартир и домов, в окнах которых отсутствовали стекла. В выходные дни все, кто был в состоянии, выходили в Венский лес или соседние районы и добывали топливо, какое могли, и старушка, бредущая за грузовиком с углем в надежде подобрать несколько кусочков на снегу, представляла собой довольно типичную картину того времени.

Промышленность в целом

Как уже говорилось, первостепенная необходимость обеспечения продовольствием, топливом и другими видами помощи неизбежно тормозила восстановление экономики в целом. Но даже если бы эта необходимость была менее острой, все равно существовали серьезные препятствия. Помимо неэкономичных форм, приданных крупным секторам экономики в результате насильственной интеграции в германскую систему, в конце войны, по оценкам, было уничтожено около 40 % производственного потенциала страны, и эта доля резко возросла в ближайшие послевоенные месяцы в результате советских изъятий и хищений, осуществляемых под прикрытием Потсдамских решений. Кроме того, была разрушена вся структура внешней торговли Австрии. Введение деления на зоны оккупации означало, что даже те отрасли, которые получали сырье внутри Австрии, зачастую не могли себя им обеспечить. Большинство основных отраслей располагалось в западных зонах, в то время как большинство обрабатывающих производств – на востоке. Захват русскими военных трофеев по окончании военных действий носил массовый и неизбирательный характер: от целых секций промышленных предприятий до скота, мебели, частных вещей и движимого имущества. Остановить это правительство Реннера было бессильно. Поэтому первые шаги по восстановлению промышленности ограничивались западными зонами, и в отсутствие какой-либо общей власти даже там ограничивались тем, что можно сделать на провинциальном уровне. Кроме того, сепаратистские тенденции между различными провинциями вели к коммерческому соперничеству. Штирия заключила соглашение об обмене магнезита на фосфаты из Франции и получала уголь из Рура. Верхняя Австрия подписала соглашение с Чехословакией об импорте стекла в обмен на аммоний. В то же время неизбежно возникала тенденция к тому, чтобы такая торговля была связана со страной оккупационной державы – не по инициативе военных властей (которые в любом случае занимались более общими проблемами немецких пленных, перемещенных лиц, правопорядка, денацификации и т. д.), а просто потому, что деловому человеку легче всего было общаться с нацией, представленной в его собственной зоне. Неудивительно, что хотя бы один наблюдатель высказал мнение, что зональная схема для Австрии «граничит с безумием».

И все же, несмотря на все эти трудности, торговля и промышленность начали быстро набирать силы, пусть в стесненных и сильно ограниченных масштабах. Относительно низкий уровень индустриализации в Австрии по сравнению, скажем, с Германией или Великобританией означал, что большую роль в экономике страны играли ремесленники и мелкие предприятия. Конец нацистского режима сопровождался подъемом национализма, который придал толчок к восстановлению страны. И именно среди этих магазинчиков, лавок и предприятий, которые по своей природе оказались лучше, чем крупные концерны, готовы приспособиться к чрезвычайным условиям, и началось возрождение хозяйства страны. В то же время стремление к восстановлению своей страны нашло отражение в огромных усилиях промышленных рабочих, которые, хотя и не могли управлять своими фабриками и заводами, с тем же духом предприимчивости и инициативы взялись за ремонт, восстановление и перестройку – и так продолжалось до тех пор, пока не наладились поставки сырья и топлива. На ряде предприятий производство было возобновлено в ограниченном масштабе, и к январю 1946 года производство в горнодобывающей и других ключевых отраслях фактически выросло до 47,8 % от уровня 1937 года.

Следует еще раз подчеркнуть, что эти начинания были достигнуты в основном самими австрийцами, поскольку помощь союзников ограничивалась в основном импортом продовольствия и топлива. Создание Союзной комиссии в сентябре 1945 года означало ослабление контроля над межзональным перемещением товаров и некоторое последующее улучшение коммуникаций. Но даже когда в мае 1946 года начала свою деятельность ЮНРРА, сосредоточенность на оказании помощи означала, что из 117,3 млн долларов, выделенных до конца того года, только 11,5 млн долларов можно было выделить на помощь промышленности. Тем не менее устойчивая тенденция к росту сохранялась в горнодобывающей и ключевых отраслях, где объем производства в октябре 1946 года вырос до 67,3 % от уровня 1937 года. С другой стороны, производство потребительских товаров отставало, и даже к марту 1948 года, когда производство в горнодобывающих и ключевых отраслях фактически превысило довоенный уровень на 11 %, производство потребительских товаров достигло лишь 59,6 % довоенного уровня. Более того, несмотря на помощь ЮНРРА сельскому хозяйству, объем сельскохозяйственного производства к концу 1946 года все еще составлял лишь около половины показателя 1937 года.

В течение 1945 и 1946 годов по инициативе австрийцев был также обеспечен значительный успех в восстановлении внешней торговли. В первые месяцы после освобождения она упала почти до нуля. Но в августе 1945 года было подписано первое бартерное соглашение с Венгрией, за которым последовал целый ряд других, число которых к концу года превысило три десятка.

Тем не менее они не всегда выполнялись в полном объеме, и к этому времени коммерческий импорт и экспорт достигли лишь уровней, соответствующих 8,1 % и 3,2 %, соответственно, от показателей 1937 года. Даже в течение 1946 года, когда наращивание объемов продолжалось, импорт и экспорт к концу года достигли лишь 11 % и 13 % соответственно от объема 1937 года.

Медленный процесс восстановления в области внешней торговли во многом обусловлен тем, что в течение шести месяцев 1946 года Советский Союз настаивал на том, что торговые соглашения не относятся к категории политических соглашений, подпадающих под действие статьи 6,а нового Контрольного соглашения, но требуют положительного четырехстороннего одобрения. Советский элемент уступил только в декабре того же года, и Исполнительный комитет получил возможность разрешить австрийскому правительству заключать торговые соглашения с любой страной, кроме Германии, без предварительного одобрения Совета.

Валютная реформа

Не последней из экономических трудностей, с которыми столкнулись австрийцы в 1945–1946 годах, являлась проблема валютной реформы. По окончании военных действий Австрия, естественно, не имела собственной валюты, а банки были, по сути, пусты, так как большую часть наличности вывезли русские, и все, что осталось, – это ничего не стоящие германские облигации. Единственной доступной валютой были немецкие рейхсмарки в неизвестном количестве, которые продолжали поступать в страну после распада Германии, в частности, из Чехословакии и Венгрии. Союзные державы временно печатали собственную валюту, и поэтому самыми насущными мерами являлись изъятие немецких рейхсмарок, замена их национальной валютой и сокращение обращения до управляемых размеров.

Временное правительство, естественно, хорошо понимало ситуацию – не в последнюю очередь потому, что они и все прочие австрийские чиновники из-за отсутствия денег в банках Вены имели месячный оклад в 150 рейхсмарок. Но ограничение их полномочий рамками советской зоны не позволило им предпринять эффективные действия. В течение многих недель необходимые законодательные акты лежали в черновом варианте в кабинете доктора Реннера, ожидая прояснения международной позиции и установления единой власти над всей страной. Советские власти предоставили «кредит» в размере 600 млн рейхсмарок из конфискованных активов, на основе которого можно было бы произвести пересчет, но старт был дан, по сути, лишь 3 июля 1945 года, после восстановления Австрийского национального банка на основании закона о преобразовании Центрального банка (Notenbank Uberleitungsgesetz) и принятия закона Schaltergesetz. Это позволило возобновить работу австрийских банков, которые оставались закрытыми после освобождения страны.

Schaltergesetz предусматривал полную блокировку 60 % и частичную блокировку 40 % всех вкладов, при этом разрешалось осуществлять платежи на строго ограниченные повседневные нужды. Заверения австрийского правительства о том, что дальнейшей блокировки счетов не произойдет, побудили частных лиц разместить в банках часть своих средств. Тем не менее это законодательство все еще могло иметь лишь частичную ценность, поскольку оно распространялось исключительно на советскую зону, полномочия правительства в которой все еще являлись ограниченными. В остальной части страны обращение банкнот оставалось свободным.

Первый важный шаг был сделан 30 ноября 1945 года с принятием закона об австрийских шиллингах (Schillinggesetz), согласно которому все выведенные из обращения банкноты, – как рейхсмарки, так и военные шиллинги, – которые планировалось сдать в банки в период с 1 по 23 декабря, подлежат обмену по курсу 1: 1 на новые австрийские шиллинги. Таким образом, все существующие банкноты были изъяты из обращения, за исключением банкнот номиналами ниже 10 рейхсмарок, с которыми предстояло разобраться позже. Выпуск австрийских банкнот был ограничен 150 шиллингами на человека, из оставшейся суммы 60 % было помещено на блокированные счета, а 40 % – частично заблокировано. Параллельно проводилась операция по переводу всех банковских счетов с рейхсмарок на австрийские шиллинги по одинаковому курсу. Последним этапом стала замена мелких банкнот и вспомогательной монеты, которая состоялась 20 февраля 1946 года.

Этими средствами было достигнуто значительное сокращение общего количества находящихся в обращении денежных знаков. О масштабе операции говорит тот факт, что в последнем еженедельном отчете Австрийского национального банка от 7 марта 1938 года общая сумма банкнот в обращении составила 899 млн шиллингов; общее количество банкнот, изъятых у банков и населения к февралю 1946 года, составило 8659,8 млн; общее количество банкнот, выпущенных в гражданское обращение к той же дате в результате применения закона о шиллингах, составило чуть более 1000 млн; кроме того, 1500 млн было выпущено для оккупационных войск, так что общее количество выпущенных банкнот составило примерно 2500 млн. Результатом конвертации, естественно, стало резкое падение цен на черном рынке и цен на иностранную валюту, а в связи с тем, что впервые была введена единая система на всей территории страны, был придан значительный толчок торговле. Тем не менее мерой спровоцированной инфляции стало увеличение среднемесячного обращения банкнот с 849 млн шиллингов в 1937 году до 5561 млн в декабре 1946 года.

Роль Союзной комиссии в конвертации, в той мере, в какой она затрагивала австрийское население, ограничивалась утверждением законов, представленных австрийским правительством, и некоторой помощью в чисто физических аспектах операции в различных зонах. Комиссия была больше озабочена средствами, предоставленными австрийскими властями для их собственного использования в качестве оккупационных расходов. Общая сумма в наличии и ее распределение между четырьмя державами являлись одной из тем, которые регулярно поднимались на заседаниях Союзного совета в первые дни, и с 12 февраля 1946 года общая сумма последовательно снижалась с 35 % до 25 % в год от общего федерального бюджета, составляющего приблизительно 2500 млн шиллингов. В конце года было решено, что в 1947 году эта доля не должна превышать 15 %. В начале оккупации сумма, выделенная Советскому элементу, превышала сумму, выделенную всем трем другим элементам, вместе взятым, но и эта диспропорция постепенно сокращалась в течение последующих восемнадцати месяцев, и соглашение на 1947 год предусматривало, что из 130 млн шиллингов, выделенных на этот год, 40 млн должно быть выделено Советскому Союзу и по 30 млн каждой из трех других держав.

Советская экономическая политика

Все попытки австрийского правительства содействовать восстановлению промышленности и экономики и все усилия трех западных элементов помочь им были серьезно затруднены из-за неполноты контроля Комиссии над советской зоной. Уже упоминалось о масштабном изъятии советскими властями большого количества сырья, промышленного оборудования и частных товаров. Процесс продолжался в течение всего 1945 года. Большая часть этого процесса была плохо организована и приносила сомнительную пользу советской экономике, поскольку оборудование часто демонтировалось, а затем оставлялось где-нибудь ржаветь на несколько недель, прежде чем его в конце концов вывозили оттуда – хотя в некоторых случаях его вообще не вывозили. Но после заключения Потсдамского соглашения русские избрали несколько иную тактику. Советские представители предложили австрийскому правительству ряд двусторонних соглашений о создании смешанных советско-австрийских корпораций для эксплуатации Цистерсдорского месторождения и контроля над Дунайским пароходством (Donau Dampfschiffahrtsgesellschaft) по образцу корпораций, уже созданных в Венгрии и Румынии. Результатом стал бы советский контроль над важным сектором австрийской экономики, и Временное правительство, проявив удивительную твердость, ответило отказом.

Тогда русские вновь сосредоточились на политике массовых конфискаций. Но и от нее они окончательно отказались весной 1946 года в пользу сохранения на австрийской земле оборудования, классифицированного как германское имущество, и его использования на месте на благо советской экономики. Была создана организация под названием «Управление советским имуществом в Австрии» (которая по аббревиатуре ее русского названия стала известна как УСИА) для надзора за различными предприятиями. 27 июня 1946 года советский командующий официально приказал передать всю германскую собственность в восточной зоне во владение Советского Союза, а 16 июля официально уведомил об этом австрийское правительство. С этого времени под контролем УСИА находилось около 400 объектов. Среди них были предприятия по производству нефти, серной кислоты, листового металла, вискозы, электрооборудования, строительных материалов и стекла.

В поддержку своего толкования положений Потсдамского соглашения о репарациях советское правительство ссылалось на уступку, сделанную комиссаром по репарациям от Соединенных Штатов на конференции по репарациям, состоявшейся в Москве после Потсдамской встречи, когда он удовлетворил требование советского правительства о праве без каких-либо оговорок завладеть всеми германскими активами в странах, о которых шла речь в Потсдаме. Кроме того, 7 сентября после Потсдамской встречи правительство Соединенных Штатов направило советскому правительству ноту, в которой предлагалось, что, хотя Контрольный совет [союзников] в Германии имеет право наблюдать и управлять распределением германских иностранных активов, советское правительство будет управлять активами в Финляндии, Венгрии, Болгарии, Румынии и активами в Восточной Австрии, не вступая в контакт с британскими, французскими или американскими представителями в Контрольном совете. Британские, французские и американские представители в Контрольном совете будут управлять всеми прочими германскими иностранными активами без сношений с советским правительством.

В противовес такой советской позиции западные державы могли указать на декларацию, принятую Организацией Объединенных Наций в Лондоне 5 января 1943 года в отношении принудительной передачи имущества на территории, контролируемой врагом.

Этот документ, в разработке которого участвовало и советское правительство, закреплял за подписавшими его сторонами право объявлять недействительными любые передачи имущества на оккупированных территориях, независимо от того, принимали ли эти передачи форму «открытого грабежа или разбоя или сделок, внешне законных по форме, даже если таковые, как предполагалось, совершались добровольно». Советское правительство утверждало, однако, что эта декларация не распространяется на Австрию, и, по-видимому, такое утверждение имело под собой определенные правовые основания.

Но хотя советские власти могли бы привести юридические аргументы для подкрепления своих действий, последние явно противоречили духу Московской декларации и недавним соглашениям четырех держав о признании австрийского правительства и разрешении ему осуществлять юрисдикцию над всей страной.

Верховный комиссар Великобритании генерал Стил немедленно направил советскому командующему протест от имени британского правительства. На конференции министров иностранных дел 12 июля 1946 года Бевин предложил создать комиссию из представителей четырех держав для подготовки доклада по центральной проблеме – определению того, что представляет собой германский актив в Австрии. 2 августа в палате общин Ноэль-Бейкер заявил, что британское правительство будет рассматривать как «предмет серьезной озабоченности любые действия, которые могут усилить эффект от разделения Австрии на зоны», и тем более, если такие действия могут «нарушить внутреннюю или внешнюю целостность Австрии, которую все четыре державы согласились сохранить». Но предложение Бевина было отвергнуто, и протесты оказались столь же бесполезными, как и смелые действия австрийского правительства, которое попыталось противостоять действиям русских, приняв закон о национализации, распространявшийся на многие объекты, на которые претендовали советские власти. Этот закон, если бы он вступил в силу, должен был вывести многие из таких объектов из-под контроля советских властей или, во всяком случае, значительно ужесточить этот контроль. Но когда закон был представлен на рассмотрение Союзного совета, три западных элемента не высказали никаких возражений против, а советский Верховный комиссар сразу же заявил протест на том основании, что он препятствует праву Советского Союза, определенному в Соглашении о контроле, действовать непосредственно в отношении распоряжения германской собственностью в соответствии с предыдущими союзными соглашениями. Генерал Курасов зловеще добавил, что Советский элемент оставляет за собой право предпринять такие шаги, которые сочтет необходимыми для защиты интересов в советской зоне.

Самих по себе советских возражений было недостаточно для того, чтобы предотвратить вступление закона в силу, поскольку по условиям нового Соглашения о контроле возражение должно быть единогласным, чтобы иметь законную силу. Но было ясно, что, независимо от того, будет ли закон официально обнародован или нет, Советский элемент не позволит ему вступить в силу в Восточной Австрии, и вместо того, чтобы попытаться осуществить его ограниченное применение в западных зонах, австрийское правительство само приостановило действие спорной меры на время оккупации.

Но на этом история не закончилась. Осень и начало зимы ознаменовались дальнейшими спорами в Союзном совете, вызванными позицией СССР. 14 сентября Советский элемент предпринял безуспешную попытку склонить другие элементы к принятию плана ограничения промышленного потенциала Австрии на ближайшие десять лет, а 11 октября Совет передал Исполнительному комитету для дальнейшего изучения проект закона о пограничном контроле, поскольку Советский элемент хотел освободить от его положений не только военные товары оккупирующих держав, но и все их товары – шаг, который узаконил бы бесконтрольный ввоз в советскую зону и вывоз из нее всего, что Советский элемент пожелает обозначить как свою собственность, и, в частности, материалов, производимых или необходимых для различных предприятий, которые русские забрали под свой контроль. Неделю спустя пришло известие о том, что русские отказались дать разрешение австрийцам провести инспекцию заводов в советской зоне и издали приказ о том, что никакие продукты питания или промышленные товары не должны перевозиться на любое расстояние в советской зоне или за ее пределы без письменного разрешения.

Такая политика, если бы ее пустили на самотек, быстро привела бы к изоляции советской зоны от остальной части страны и превратила бы в бессмыслицу новое Соглашение о контроле. Западные элементы немедленно предприняли контрмеры. На заседании Союзного совета 25 октября британский Верховный комиссар зачитал давно подготовленное заявление о советской интерпретации статьи 6, а. Закон о национализации, заявил он, не будет иметь никакого влияния на советские репарационные требования, и Советский элемент не имеет права отменять вступившее в силу решение Союзного совета. Заявление получило широкую огласку как в Австрии, так и за ее пределами, и если не изменило ситуацию радикально, то, несомненно, оказало сдерживающее влияние на советскую политику.

Русские, очевидно, решили, что чрезмерная уступчивость не в их интересах, так как на той же встрече согласились с решением, признающим право австрийского правительства контролировать все коренные ресурсы страны и полностью использовать их в австрийской экономике. Характерно, что в коммюнике ТАСС о встрече (для степени разногласий между державами в то время весьма показательно, что каждый из четырех элементов выпустил отдельное коммюнике о том, что произошло) почти не упоминалось об уступке, а основное внимание было уделено принятой резолюции, в которой говорилось, что австрийское правительство не предприняло всех возможных шагов для использования местных ресурсов или предотвращения недовольства в австрийской промышленности путем стабилизации цен. Правительству было поручено в течение тридцати дней представить план восстановления промышленности, в том числе планы по импорту и экспорту.

Суть ситуации заключалась в том, что в отсутствие всестороннего контроля со стороны австрийского правительства распределение продовольствия, будь то на местном уровне или от ЮНРРА, должно было носить неравномерный характер и, учитывая неравенство между продовольственными ресурсами востока и запада, больше всего могла пострадать русская зона. Препирательства продолжались до конца года, но 15 ноября Американский элемент подтвердил намерение рассматривать Австрию как единое целое и объединить поставки продовольствия, а 3 декабря Советский элемент, в свою очередь, согласился на свободное перемещение продовольствия из своей зоны на период с 8 декабря 1946 по 3 января 1947 года.

Но хотя в этом отношении авторитет австрийского правительства был подтвержден, его власть оставалась серьезно ограниченной из-за того, что русские по-прежнему проводили свои операции через УСИА. Эта организация с самого начала действовала как независимое агентство, действующее на австрийской территории, но без какой-либо оглядки на австрийские законы или коммерческую практику. Оно покупало, продавало, импортировало и экспортировало товары без учета официальных австрийских правил, а позже без колебаний создало в советском секторе Вены и по всей советской зоне сеть розничных магазинов от УСИА, где товары, беспошлинно ввезенные с востока или произведенные на предприятиях УСИА в советской зоне, продавались по ценам ниже, чем в других местах, что служило мнимым доказательством большей эффективности коммунистического предпринимательства. Венцы не были обмануты. Существование УСИА являлось достаточным доказательством истинного отношения СССР к Австрии. Но вся эта система была больным местом австрийской экономики и серьезным препятствием на пути ее восстановления.

В попытке оценить работу, проделанную Союзной комиссией в экономической сфере в рассматриваемый период, особое внимание уделялось растущей ответственности самих австрийцев за инициирование тех или иных действий и, как следствие, сокращению сферы деятельности Союзной комиссии. В то же время не следует думать, что экономический вклад Комиссии был незначительным.

В первые дни в Экономическом управлении удалось добиться значительного уровня взаимодействия; происходил обмен статистическими данными, совместно оценивались общие потребности страны, и составлялась эффективная оценка путей удовлетворения таких потребностей. Что касается материальной помощи, то в первые дни Советский Союз ясно дал понять, что не в состоянии вносить какой-либо постоянный или существенный вклад в снабжение продовольствием, а французское правительство было больше озабочено тем, как прокормить собственное население в разоренной войной Франции. Тем не менее до вступления в силу программы помощи ЮНРРА летом 1946 года основным источником дополнительных поставок были именно четыре державы-победительницы, и можно с уверенностью сказать, что без их помощи и участия многих добровольных иностранных организаций Австрия бы голодала. Более того, эту помощь нельзя было прерывать даже после прекращения деятельности ЮНРРА. К осени 1946 года перспектива дальнейшей помощи извне становилась уже довольно туманной, и в ноябре Фигль направил письмо Союзному совету с просьбой предоставить иностранные кредиты для покрытия предполагаемого дефицита на закупку продовольствия на 1947 год в размере 178 млн долларов. До конца года Великобритания согласилась предоставить 8,5 млн фунтов стерлингов на оказание помощи и восстановление, а также еще 1,5 млн фунтов стерлингов в качестве коммерческого кредита на закупку сырой шерсти. Этому примеру в начале 1947 года последовали Соединенные Штаты, единственная страна, способная предоставить помощь в необходимом масштабе.

Эти и прочие виды помощи, в основном от Великобритании и США, позволили австрийскому правительству в течение 1946 года начать долгосрочную реконструкцию, и к концу года можно было утверждать, что, несмотря на все трудности, в послевоенное восстановление экономики были заложены прочные основы.

Специфические проблемы

Беженцы и перемещенные лица

Хотя с точки зрения численности проблема перемещенных лиц в Австрии не выглядела столь масштабной, как в Германии, она тоже была сложной. Прежде чем приступить к ее решению, необходимо было срочно нейтрализовать и разоружить огромное количество подразделений противника. Миллион солдат германского Юго-Западного командования во главе с генерал-полковником фон Шеелем включал в себя части, дислоцированные в Зальцбурге, Форарльберге, Тироле и части Каринтии, а после окончания военных действий часть войск на итальянском фронте также перешла на австрийскую территорию.

Кроме того, в Австрию с севера и запада отступили другие части, включая войска-сателлиты, такие как венгерский корпус и казачий корпус из состава армии генерала Власова. Но устранение опасности, исходящей от этих людей, было лишь самым неотложным аспектом общих трудностей. Накануне и в первые годы войны в Австрию были переправлены группы переселенцев германского происхождения по соглашениям, заключенным Третьим рейхом с Италией, СССР и Румынией. В 1939 и 1940 годах в Австрии поселили от 40 000 до 50 000 южнотирольцев, а чуть позже за ними последовали около 11 000 немцев из Буковины и 1000 немцев из Бессарабии. После расчленения Югославии в 1941 году около 10 000 немецкоязычных жителей общины Кочевье в Словении были перевезены в рейх, часть из них осела на недавно присоединенных территориях Южной Штирии и Южной Каринтии. В последующие годы произошел еще один приток в результате перемещения заводов в Австрию, чтобы избежать бомбардировок союзников. Вместе с ними прибыло большое количество технических специалистов и рабочих, среди которых были военнопленные и другие депортированные на принудительные работы из многих стран оккупированной немцами Европы. Наконец, когда германские армии отступили, за ними потянулся и поток беженцев – 20 000 немцев из Трансильвании, 36 000 из румынского Баната и неизвестное количество из югославского Баната, Сирмии, Славонии, Венгрии и Чехословакии. Среди них было много политических беженцев – нацистов, югославов, выступавших против Тито, и членов нацистской организации «Скрещенные стрелы» в Венгрии. Эту неразбериху усугубляло множество австрийцев, которые в апреле 1945 года бежали из Восточной в Западную Австрию, спасаясь от русских.

В настоящее время невозможно назвать точное число людей, относящихся ко всем этим категориям, но, по одной из оценок, количество только немецких пленных составляет 250 000 человек. По данным того же источника, количество перемещенных лиц в зоне США составляет 700 000 человек, в том числе около 200 000 австрийцев из восточной части страны. Вернан, на основании обширных исследований, подсчитал, что общее число иностранцев негерманского происхождения по всей Австрии составляет 900 000 человек. Можно с уверенностью сказать, что без учета частей германской армии общее число всех перемещенных лиц в Австрии в это время должно было составлять около 1,5 млн человек.

Поэтому, когда военные действия закончились, можно представить, что, несмотря на заранее разработанные планы, мало что можно было предпринять, кроме грубых и наспех состряпанных мер контроля.

Поначалу дела шли неплохо. Подразделения германской армии были окружены и разоружены. Казачий корпус, насчитывающий около 58 000 советских граждан, был выведен из-под британского контроля и передан русским. Для части огромных масс гражданских беженцев были созданы временные лагеря. Началась регистрация и грубая классификация. Но прошло несколько недель, прежде чем специалисты, подготовленные ЮНРРА и входившие в состав военного правительства, смогли приступить к кропотливой работе.

Первыми были созданы две обширные категории: Организация Объединенных Наций и бывшие враги, и начата организованная репатриация всех бывших граждан, пожелавших вернуться домой. Большинство из них являлись выходцами из Западной Европы – военнопленные союзников, люди, согнанные на принудительные работы, узники концентрационных лагерей и многие другие. Были, однако, и выходцы из стран Центральной и Восточной Европы, и, хотя позднее положение изменилось, на данном этапе многие охотно возвращались к себе на родину. Что касается бывших врагов, то немецких военнопленных в большом количестве эвакуировали из Австрии, и к концу 1945 года оттуда были вывезены практически все, а австрийских граждан, служивших в германской армии, освобождали на месте.

Однако, несмотря на эти первые успехи, положение вскоре осложнилось из-за продолжающегося притока беженцев в Австрию из соседних стран, растущего нежелания многих из них возвращаться домой, а также из-за рано возникших разногласий между восточными и западными союзниками, которые влияли на обращение с перемещенными лицами так же, как и на все остальное.

Так, сразу после окончания военных действий Польша и Чехословакия начали высылать всех лиц немецкой национальности – как фольксдойче, так и рейхсдойче – со своих территорий, а вскоре их примеру последовала и Венгрия. Большое количество этих людей хлынуло в Австрию, а вместе с ними и многие другие, бежавшие с территорий, оккупированных советскими войсками. Подавляющее большинство искали убежища в западных зонах. Кроме того, хотя на этапе планирования предполагалось, что все перемещенные в результате войны лица захотят вернуться домой, вскоре стало ясно, что многие, особенно те, кто прибыл с советской или оккупированной советскими войсками территории и из Югославии, находящейся под властью режима маршала Тито, делали это крайне неохотно. Таких политических беженцев можно было найти как среди граждан Объединенных Наций, так и среди граждан бывших враждебных стран. И действительно, уже к концу 1945 года стало ясно, что большинство желающих покинуть Австрию и вернуться домой уже сделали это. Поэтому первоначальные категории ради многих практических целей уступили место двум другим – категории желающих стать репатриированными и категории тех, кто этого не хотел.

Это различие имело непосредственное значение для эффективной работы Союзной комиссии, поскольку оно породило фундаментальные разногласия между Востоком и Западом, возникшие вскоре после первого заседания Управления по перемещенным лицам в августе 1945 года. Попытки найти общую основу для действий столкнулись с упорством русских в отношении обязательной репатриации, которую западные союзники упорно отказывались разрешить впредь, за исключением случаев, когда личность военного преступника не вызывала сомнений. Это означало, что перспективы единой политики в отношении всей Австрии весьма туманны, и поэтому каждая держава в своей зоне оккупации продолжала действовать независимо от других.

Тем не менее даже в новой ситуации был достигнут определенный прогресс. Пытаясь как-то обуздать хаос, участники Потсдамской конференции сошлись в том, что, несмотря на необходимость перемещения населения, три соответствующих органа власти – Чехословацкое правительство, Временное правительство Польши и Контрольная комиссия в Венгрии – нужно попросить приостановить дальнейшую высылку до тех пор, пока проблема не будет изучена Контрольным советом в Германии, с целью справедливого распределения высланных немцев между различными оккупационными зонами. Сначала это не затронуло Австрию, поскольку в Потсдамском соглашении она не упоминалась. Но решением Союзного контрольного совета в Германии от 20 ноября 1945 года Австрия была включена в список стран, из которых должны быть высланы немецкие граждане Германии (Reichsdeutsche, рейхсдойче) и немецкие граждане других стран (Volksdeutsche, фольксдойче), а за перевозку этих людей вскоре стал отвечать специальный орган, созданный в декабре 1945 года под названием «Германская делегация». В ответ на протесты австрийских властей по поводу того, что этот орган отбирает в основном квалифицированных рабочих и прочих лиц, которые были бы экономически полезны для Германии, 15 января 1946 года в Министерстве внутренних дел Австрии было учреждено Национальное бюро по переселению, а в противовес «Германской делегации» организована «Делегация фольксдойче». Соответствующие соглашения, заключенные 19 февраля 1946 года между австрийским федеральным правительством и западными союзниками, не были признаны, однако, Советским элементом, от которого поступил приказ немедленно эвакуировать из своей зоны всех немецких граждан и фольксдойче, о которых шла речь в Потсдаме.

Несмотря на эти трудности, к концу 1945 года удалось значительно сократить общее число иностранцев, находившихся в Австрии в конце войны. Многие граждане Организации Объединенных Наций были репатриированы, включая 59 000 поляков и 78 000 советских граждан; практически все немецкие военнопленные были эвакуированы, и было начато переселение рейхсдойче и фольксдойче, высланных из Чехословакии, Польши и Венгрии.

Оставалось, однако, большое количество других людей, численность которых ЮНРРА оценивает почти в 400 000 человек. Из них около 75 % составляли граждане бывших вражеских стран, а 25 % – граждане Организации Объединенных Наций. К Организации Объединенных Наций относили тех, кто, независимо от национальности, подвергался преследованиям или прочим гонениям со стороны немцев во время войны. Число лиц, получивших помощь от ЮНРРА, составило всего 50 000 человек, поскольку в эту категорию не входили, в частности, граждане стран – бывших врагов.

В течение следующего года были достигнуты успехи в переправке в Германию фольксдойче, высланных из Польши, Чехословакии и Венгрии, а также наметился некоторый прогресс в репатриации оставшихся граждан ООН. Общее число немного не дотягивало до 200 000 человек. Однако большая часть оставшихся состояла из «твердого ядра» людей, не желающих возвращаться домой: это были югославы, выступающие против Тито, поляки, выступающие против Варшавского правительства, антисоветски настроенные украинцы, венгры и большое число высланных фольксдойче и даже рейхсдойче, все еще ожидавших отправки. С помощью различных национальных миссий по репатриации некоторых из них удалось убедить изменить свое решение. Но, к сожалению, как только от них избавлялись, на их место прибывали другие. Начиная с конца 1945 года многие фольксдойче были высланы из Югославии, Румынии и Болгарии. На основании того, что в Потсдамских соглашениях указанные три страны не упоминались, британское и американское военные правительства отказались допустить этих фольксдойче в Германию, и они остались в Австрии. Более того, в сентябре 1946 года американские власти в Германии из-за переполненности своей зоны вынуждены были приостановить все разрешения на въезд, а вскоре после этого аналогичное решение было принято и британскими властями в Германии.

Тем временем, кроме того, начался массовый исход евреев из Польши, Румынии и Венгрии, большинство из которых направлялись в Палестину, но использовали Австрию в качестве перевалочного пункта, что, помимо извечных проблем размещения, создавало политические сложности для британского элемента, в частности, как представителя мандатной державы.

Помимо новых беженцев, прибывавших в Австрию, там уже находилось множество людей, которые поначалу уклонялись от регистрации – либо случайно, потому что власти их не нашли, либо сознательно, опасаясь возможных последствий. По мере того как политика западных держав в отношении принудительной репатриации постепенно прояснялась, многие из этих людей выходили из подполья и обращались к властям за помощью.

В результате всего этого в конце 1946 года общее число перемещенных лиц и беженцев в Австрии было если и больше, то незначительно, чем в конце 1945 года. По британским оценкам на 1 октября 1946 года, оно составляло 541 342 человека, из которых 270 000 были фольксдойче. По оценкам Соединенных Штатов на апрель 1947 года, общее число составляло 477 517 человек. Отмечалось, что между советским и западным подходами к проблеме перемещенных лиц существовало фундаментальное различие в концепциях, которое возникло из-за того, что Советский Союз настаивал на обязательной репатриации. Эти разногласия фактически препятствовали принятию единой политики, а также сильно затрудняли работу ЮНРРА. Соглашение между ней и австрийским правительством предусматривало, что, поскольку проблема перемещенных лиц является подконтрольной Союзному совету, участие в нем со стороны ЮНРРА должно основываться на соглашении между ЮНРРА и Советом. На практике, однако, возражения со стороны русских не позволили достичь этого соглашения, и в результате ЮНРРА была вынуждена действовать на основании временных соглашений, заключенных между ней и отдельными верховными комиссарами трех западных держав. На практике это не сильно мешало проведению операций по оказанию помощи и репатриации в духе сотрудничества, поскольку по очевидным причинам большинство беженцев было сосредоточено в трех западных зонах, и, несмотря на различия в административных методах, три западные державы были в целом единодушны в отношении поставленных целей. Но эта концентрация в западных зонах сама по себе служила целям советской пропаганды. Многие из перемещенных лиц стремились работать, чтобы заработать на жизнь, если им предоставлялась такая возможность, и многие действительно делали это и заслужили право на то, чтобы осесть в самой Австрии. Но было и много таких, особенно в первые дни, которые отказывались подчиняться контролю и просто бродяжничали, не только уничтожая на корню сочувствие местных к участи перемещенных лиц в целом, но и представляя угрозу для общественной безопасности. Советский элемент смог сыграть на этом, а также на сопротивлении Запада обязательной репатриации, настаивая на том, что западные державы укрывают в своих зонах «гнезда фашистов». И действительно, в июне 1946 года во время Парижской конференции Молотов назвал это причиной задержки рассмотрения австрийского договора.

Интересно, что, несмотря на это, Советский элемент был вынужден предоставить статистические данные о количестве перемещенных лиц в своей зоне, но ценность таковых была снижена их очевидной произвольностью: например, за апрель, май и июнь 1947 года общее количество возвращенных держалось примерно на уровне 68 000, а с июля по декабрь составило 68 692.

Роль, которая выпала на долю австрийского правительства, была столь же неудовлетворительной в деле заботы о перемещенных лицах, как и во многих других областях. До тех пор, пока ЮНРРА не взяла на себя ответственность в марте 1946 года, правительство вынуждено было покрывать расходы на содержание лагерей в той мере, в какой они покрывались в шиллингах, а общие расходы на импорт товаров для оказания помощи перемещенным лицам относились на его счет как часть общего долга по оказанию помощи. В первое время военные власти предоставляли оборудование, такое как бытовки и транспорт, необходимые для работы лагерей, но после 31 мая 1946 года это прекратилось, и все расходы по содержанию перемещенных лиц легли на австрийское правительство и ЮНРРА.

К концу 1946 года стало ясно, что проблема перемещенных лиц является одной из международных проблем, которой нельзя пренебрегать после завершения деятельности ЮНРРА, и началась подготовка к созданию Международной организации по делам беженцев. Но что касается Австрии, проблема все еще не была полностью решена даже к 1955 году, хотя нельзя отрицать, что перемещенные лица своим трудом вскоре внесли важный вклад в восстановление этой страны.

Полиция

Назначение Франца Хоннера, советского коммуниста и лидера партизан, министром внутренних дел во Временном правительстве Реннера было расценено западными державами как зловещий знак, и восстановление неполитизированной полиции стало одной из их первоочередных целей.

В течение короткого времени после освобождения полиции не было вообще. Вся организация, созданная нацистами, рухнула, а ответственные лица бежали.

Тогда в июне 1945 года русские впервые создали группы вспомогательной полиции под руководством ярого коммуниста Рудольфа Хаутманна, бывшего трамвайного кондуктора, а в Хофбурге в качестве разновидности охраны для Коммунистической партии был размещен австрийский партизанский батальон из Югославии, который действовал там под руководством Франца Хоннера. Тем временем, однако, в штабе движения Сопротивления во дворце Ауэрсберг под руководством Франца Надя приступили к работе сотрудники бывшей австрийской полиции, а вскоре после этого Оскар Гельмер, заместитель секретаря Министерства внутренних дел во Временном правительстве от социалистов, на основании Временного закона о власти от 20 июля, начал предпринимать активные шаги для расширения их деятельности на более организованной основе, невзирая на контроль со стороны Коммунистической партии. По его предложению русские согласились вновь призвать на службу семидесятидевятилетнего доктора Игнаца Памера, бывшего начальника венской полиции, так что во второй половине августа, к моменту прибытия других союзников в Вену, там уже существовало ядро некоммунистической полиции.

7 октября по инициативе британцев было созвано первое заседание Четырехстороннего Комитета общественной безопасности для обсуждения повестки из восьми пунктов, главной целью которой было создание правильно обученной и централизованно набранной и организованной полиции. Французское и советское руководства высказывали опасения, что новая полиция может стать ядром австрийской армии, но к ноябрю удалось все согласовать. В январе 1946 года в бывших военных казармах, Россауэр Казерне, была открыта центральная школа подготовки, к концу года начался постоянный приток новобранцев, и во всех трех западных зонах, в советской зоне – в меньшей степени, удалось добиться определенных успехов в создании реорганизованных сил полиции и жандармерии. Первая Провинциальная конференция уже ограничила контроль коммунистов над полицией, создав общепартийную комиссию, через которую вынужден был действовать Хоннер, а после инаугурации первого свободного правительства в конце 1945 года Министерство внутренних дел было передано в ведение Оскару Хельмеру. Само по себе это было важно с внутриполитической точки зрения, так как представляло собой очевидный жест доверия к социалистам со стороны Народной партии, имевшей большинство, и как таковой это был эффективный метод укрепления коалиции. Это также положило конец любому реальному контролю коммунистов над полицией. При твердой поддержке западных держав Хельмер приступил к ликвидации коммунистических элементов и был вынужден согласиться с их частичным сохранением только в советской зоне.

Его самым крупным успехом, несомненно, стало устранение «эмбриона» политической полиции, созданной русскими под руководством доктора Дюрмайера, промосковского коммуниста. До 1946 года Дюрмайер имел право по собственному усмотрению держать заключенных в трудовых лагерях. Один из них находился в британском секторе Вены в XI районе, и посещение его представителями британской службы общественной безопасности выявило ужасающие условия (типичным инцидентом стала смерть двух человек, которых не успели доставить в больницу). Управление лагерем было выведено из-под контроля Дюрмайера, и, хотя некоторое время он продолжал свою деятельность, как таковая она была сильно ограничена, и Хелмеру впоследствии удалось добиться его перевода в Западную Австрию.

Контроль над полицией являлся одной из важнейших сфер, решающее воздействие на которую оказало избрание и признание австрийского правительства. В дальнейшем Советы могли оказывать лишь ограниченное влияние – например, отказами на неоднократные предложения австрийского правительства, поддержанными западными элементами, о предоставлении полиции оружия и обеспечении ее современной радиосвязью. Правда, австрийский контроль над полицией в советской зоне был далек от совершенства, и советские власти временами не колеблясь поддерживали коммунистических чиновников у власти или пытались запугивать австрийских полицейских и запретить им выполнять поручения своего правительства. Даже в августе 1946 года, когда был достигнут значительный прогресс в восстановлении общественной безопасности, Хельмер сообщил, что в Нижней Австрии зарегистрировано 26 убийств, 24 покушения на убийство и 98 случаев насилия. Но в целом общественная безопасность в советской зоне выглядела не такой мрачной, как это иногда изображали в иностранной прессе, хотя, конечно, в западных зонах, дела обстояли получше.

Цензура

В первые дни после освобождения западные командующие в целях безопасности установили военную цензуру всех сообщений внутри страны, но ни в советской зоне, ни в Вене цензуры как таковой не было. В это время Советский элемент уже ясно выразил желание передать ответственность за денацификацию австрийским властям, и, когда началось обсуждение вопросов цензуры в рамках четырех держав, русские настояли на том, чтобы гражданская цензура международных сообщений в Вене, предложенная тремя западными элементами, была также возложена на Австрию. Однако в конце концов было решено, что Венское управление цензуры под контролем союзников будет проверять все гражданские телефонные и телеграфные сообщения, в то время как Венское управление почтовой цензуры – исходящую и входящую международную почту.

В течение 1946 года австрийское правительство неоднократно обращалось с просьбой о прекращении всякой цензуры как несовместимой с существованием национальной администрации, основанной на свободных выборах, и после того, как подал пример Французский элемент, отменив цензуру внутренней переписки в своей зоне, по инициативе Британского элемента 4 октября согласно указанию Союзного совета была прекращена цензура внутренней переписки. Однако до конца 1946 года дальнейшего ослабления цензуры не произошло, к тому же Советский элемент, в нарушение собственного курса, заранее занял враждебную позицию по отношению к ослаблению контроля, что помешало существенно улучшить ситуацию.

Следует добавить, что сохранение цензуры в значительной степени свело на нет постепенное восстановление телеграфной, телефонной и авиапочтовой связи между Австрией и внешним миром, которое было налажено в течение 1946 года.

Предлагаемый договор с Австрией

Практическое обсуждение договора об урегулировании австрийского вопроса состоялось только после периода, который рассматривается в данном томе. Тем не менее определенные предварительные шаги были предприняты до конца 1946 года, и о них необходимо здесь упомянуть.

Теоретически договор между союзниками и Австрией не был так уж необходим. После аннексии Третьим рейхом Австрия перестала существовать как государство и, следовательно, никогда не находилась в состоянии войны с союзниками. Поэтому в любом случае не было никакой нужды в заключении мирного договора. Более того, Московская декларация предусматривала восстановление Австрии как независимого государства, и после того, как к власти пришло правительство, сформированное на основе свободных выборов, все, что требовалось для прекращения оккупации, при последовательном толковании Декларации четырьмя державами, – это заключение отдельного соглашения каждой из них с австрийским правительством для урегулирования любых нерешенных вопросов. Однако на практике, как уже говорилось, Восток и Запад почти с самого начала дали Декларации совершенно разные толкования.

В частности, отказ трех держав в Потсдаме от своих претензий на репарации с Австрии сопровождался передачей Советскому Союзу «германских активов» в Восточной Австрии, и то, как это толковали русские, выглядело совершенно несовместимым с любым западным взглядом на независимость. Кроме того, существовали территориальные претензии со стороны Югославии, которые поддерживал Кремль и против которых решительно выступал Запад. Поэтому становилось ясно, что для эффективного выполнения данных в Москве обещаний необходимо соглашение с Австрией, заключенное совместно оккупационными державами. Оно должно было принять форму «государственного» договора, официально регулирующего политические и территориальные условия, на которых Вторая Республика должна была восстановить свою независимость, и устанавливающего дату вывода оккупационных войск.

В 1945 году было слишком много других трудностей, чтобы позволить рассмотреть договор на этих условиях, но уже в январе 1946 года Джон Г. Эрхардт, министр Соединенных Штатов в Вене, рекомендовал Государственному департаменту рассмотреть австрийский договор отдельно от германских проблем и сделать это одновременно с обсуждением мирных договоров с Италией и бывшими вражескими государствами в Юго-Восточной Европе. Соответственно, в Вашингтоне был подготовлен проект договора, а в феврале Соединенные Штаты официально уведомили других членов Совета министров иностранных дел о своем желании обсудить договор с Австрией на следующем заседании Совета в Париже. Когда Совет собрался в мае, делегаты от Великобритании и Соединенных Штатов настаивали на включении этого вопроса в повестку дня, но безуспешно. В частных беседах с Бирнсом Молотов и Вышинский мягко объяснили, что австрийский договор – это «особый случай»; что, так или иначе, не существует конкретных предложений для обсуждения; что, кроме того, небрежность австрийского правительства в отношении денацификации приведет к необходимости оккупации Австрии еще на год; и, короче говоря, что советская делегация не готова обсуждать этот вопрос. В ответ на предложение о том, что вопрос необходимо обсудить среди делегатов, они заявили, что он должен рассматриваться министрами.

Пытаясь снять эти возражения, делегат от Соединенных Штатов при поддержке англичан и французов предложил при обсуждении повестки дня второй половины заседания, запланированного на 15 июня, включить в нее австрийский договор, а делегатам тем временем – подготовить проекты для рассмотрения. Советская делегация вновь возразила, на этот раз на том основании, что делегаты и так уже заняты обсуждением пяти договоров.

Предложение Бевина о том, чтобы четыре державы в промежуточный период обменялись проектами, вызвало у Молотова лишь обещание предпринять шаги по «интенсификации и углублению подготовки» к обсуждению этого вопроса, а Бевин в ответ заявил, что британская делегация будет по-прежнему настаивать на рассмотрении договора в июне «любым доступным ей способом». Выступая в палате общин на дебатах по иностранным делам 4 июня 1946 года, в перерыве между заседания Совета, Бевин прямо выразил свое раздражение: «Советский Союз утверждал, что не готов обсуждать Австрию. Я не мог этого понять раньше и не понимаю сейчас. С тех пор Соединенные Штаты представили проект договора, и в Министерстве иностранных дел у нас имеется подробный проект».

Когда открылась вторая половина заседания, делегации имели на руках американский проект, который раздали всем в перерыве, и Совет принял резолюцию французского делегата Бидо о том, что «рассмотрение австрийского вопроса» должно значиться последним пунктом повестки дня. 26 июня британская делегация раздала коллегам документ под названием «Проект глав по договору с Австрией». Но вопрос обсуждался только в последний день заседания, 12 июля. Бирнс рекомендовал депутатам изучить два имеющихся проекта, а также любые французские или советские проекты, которые могут быть представлены позднее. В ответ Молотов представил резолюцию из четырех пунктов, в которой обращалось внимание на большую свободу, предоставленную австрийскому правительству новым Соглашением о контроле; на присутствие в западных зонах Австрии 437 000 перемещенных лиц, чья оппозиция союзникам в военное время якобы представляла угрозу как для внутренней безопасности Австрии, так и для «соседних демократических государств»; на вытекающую из этого необходимость их эвакуации как предварительного условия восстановления независимости Австрии; и (еще раз) на необходимость заключения пяти других договоров до того, как делегатам предоставят полномочия на подготовку австрийского договора. Очевидные возражения против этого заявления, выдвинутые другими делегатами, были парированы Молотовым новой порцией аргументов, основанных на якобы сохраняющемся в Австрии нацизме и сотрудничестве с Германией. Было очевидно, что дальнейшего прогресса достичь не удастся.

Между тем, однако, произошло еще одно важное событие. В июне было достигнуто соглашение о том, что мирные договоры с Венгрией и Румынией должны привести к размещению там советских войск на линиях коммуникаций до вывода советских войск из Австрии.

Таким образом, к концу парижских заседаний советские представители добились важных для себя успехов. Во-первых, они побудили делегации Соединенных Штатов и Великобритании раскрыть характер условий, на которых они предполагали заключить австрийский договор. Во-вторых, им была представлена твердая правовая основа для сохранения советских войск в Юго-Восточной Европе до тех пор, пока они не покинут Австрию. И mutatis mutandis западные союзники создали русским дополнительный мотив для нежелания последних уходить из Австрии.

На следующей встрече министров иностранных дел, которая состоялась в Нью-Йорке в декабре 1946 года, попытки добиться рассмотрения австрийского договора вновь оказались безуспешными. Тем не менее, поскольку тем временем были завершены договоры с Италией и странами-сателлитами, Молотов, наконец, согласился на включение австрийского, а также германского договоров в повестку дня следующего заседания Совета, которое должно было состояться в марте 1947 года.

Дальнейшие переговоры по данному договору рассмотрены в последующих томах серии Survey («Обзор»). Обсуждение договора с Австрией проходило на другом уровне, нежели прения в Союзной комиссии, и в некотором смысле не может рассматриваться в строгих рамках ее круга полномочий. Тем не менее в различных управлениях, в частности в Отделе репараций, часто обсуждались вопросы, которые непосредственно касались условий договора. Национальные делегаты часто обращались в соответствующий отдел за информацией, касающейся переговоров. Наконец, само существование Комиссии, очевидно, зависело от успеха или неудачи переговоров по договору, и по этой причине их ход и перспективы оказывали определенное влияние на темп и общую атмосферу работы Комиссии.

Следует упомянуть еще об одном событии, которое, хотя юридически и не связано с австрийским договором, тем не менее имеет важное значение для послевоенных отношений Австрии. Это было двустороннее соглашение, достигнутое 5 сентября 1946 года между Австрией и Италией в отношении немецкоязычного населения Южного Тироля. Однако данный вопрос также не входил в сферу ответственности Союзной комиссии и не будет рассматриваться здесь подробно.

Заключение

Не будет преувеличением сказать, что в целом летом 1945 года западные союзники вступили в Вену, охваченные радужным предвкушением. Во время войны они испытывали немало проблем, но это ни в коем случае не были исключительно проблемы между Востоком и Западом, и они не помешали нанести сокрушительное поражение Гитлеру. Кроме того, победители уже заложили фундамент новой международной организации, которая, как все надеялись, поставит мир на «широкие просторы» совместного процветания, о чем говорил Черчилль.

Ведущие западные чиновники Комиссии хорошо осознавали трудности, с которыми пришлось столкнуться при согласовании с русскими основ работы Комиссии, особенно в Вене, и некоторые из них, возможно лучше других осведомленные о практическом значении марксистской диалектики, с самого начала скептически оценивали перспективы успеха. Те члены Британского элемента, которые присутствовали при вступлении англичан в Грац после его трехмесячной оккупации русскими, не питали особых иллюзий относительно того, что можно ожидать от некоторых советских солдат: костры, разведенные прямо на коврах, кучи грязи, рассказы местных жителей об изнасилованиях и грабежах – все это не настраивало на позитивный лад. Тем не менее отношения на официальном уровне были весьма теплыми, и в целом можно было надеяться, что, несмотря на очевидные различия в характере, культуре и политических убеждениях, западные союзники смогут сотрудничать с русскими в мирное время также, как это было в целом возможно во время войны. Западные союзники Советского Союза все еще испытывали доброжелательность по отношению к русскому народу – доброжелательность, которой в равной степени способствовали уважение к его мужественному сопротивлению немцам, многочисленные переиздания «Войны и мира» и благоприятные отзывы западных государственных деятелей о Советском Союзе в военное время. Поэтому многие члены западных элементов Комиссии с нетерпением ждали начала своей работы в Вене не только как возможности для позитивной реконструкции – чему все были вдвойне рады после нескольких лет войны, – но и из-за возможностей, которые она предоставит для встреч и бесед с их русскими союзниками, обмена любезностями и выяснения их взглядов на жизнь в целом. Кроме того, Вена являлась одной из великих столиц Европы, городом больших культурно-исторических традиций, которые не смогли разрушить даже нацизм и шесть лет войны. Сами австрийцы, и венцы в частности, были известны как веселый и дружелюбный народ, помочь которому вернуться к нормальной жизни было задачей важной и приятной. Наконец, сама Вена – это ворота в другие страны и столицы, представляющие почти такой же или даже больший исторический интерес, которые в течение шести или семи лет были скрыты за барьерами войны; в скором времени можно было совершить путешествие в Прагу или Будапешт и даже дальше – в Бухарест, Софию или Варшаву.

В течение некоторого – весьма короткого – времени такие ожидания казались вполне осуществимыми. Поначалу можно было не обращать внимания на бесчисленные вздохи облегчения со стороны венцев по поводу прихода западных союзников, приписывая многие из таких проявлений слишком сильными впечатлениями от нацизма, а на остальные отвечать заверениями в том, что перегибы и бесчинства со стороны русских ожидались лишь тогда, когда солдаты из грубой азиатской страны наконец поняли, что заканчивается одна из самых ожесточенных военных кампаний. Если иногда в сумерках длинные колонны советской военной техники, громыхающие повозки, запряженные лохматыми лошадками, а почти в каждой – молчаливый возница монголоидной внешности, – и вызывали тревожное осознание какого-то чуждого мира, сами оригиналы таких историй чаще всего выглядели вполне нормальными – сотни круглолицых и загорелых крестьян в мешковатой и пыльной форме, которые непринужденно болтали и смеялись, прогуливаясь по маленькому зоопарку в Хитцинге, плясали под аккордеон на лужайках в парке Шёнбрунн, и, сидя на корточках, глазели на проходящих мимо людей. Часто ранним утром напротив входа в казармы Шёнбрунн, где в основном был расквартирован Британский элемент, проходил отряд русской казачьей кавалерии: опрятные и подтянутые, хорошо вписывающиеся в заранее представляемые образы, на крепких, выносливых лошадях. Иногда в кафе по вечерам можно было выпить с советскими офицерами и поделиться впечатлениями о войне. В некоторых управлениях советские представители вели себя вполне дружелюбно и охотно интересовались условиями жизни на Западе, а если их удавалось отвлечь от коллег, то они могли немного рассказать и о собственной стране. Но таких случаев было мало, и, несмотря на многочисленные попытки найти общий язык и установить личные контакты, ни одно знакомство не удавалось поддержать надолго. Обычно собеседник сам отказывался обсуждать что-либо, что могло получить некую политическую окраску, а если подобный разговор и завязывался, то в такие фундаментальные понятия, как «демократия», Восток и Запад вкладывали совершенно разный смысл, и это, как правило, с самого начала приводило к недопониманию. Для того чтобы стало возможным какое-либо разумное обсуждение, необходим был длительный предварительный период «расчистки почвы», а для этого, как правило, никогда не было ни времени, ни возможностей.

Во время четырехсторонних встреч все складывалось примерно так же. С самого начала становилось очевидно, что свобода ведения переговоров у советских представителей была ограничена даже на уровне Союзного совета, а на более низких уровнях она и вовсе отсутствовала. На уровне управлений, если западный делегат менял свою позицию в результате аргументов, представленных в ходе обсуждения, советский представитель редко скрывал свое удивление, а если вопрос поднимался позже, когда встреча уже закончилась, он давал понять, что не верит, что такая перемена не предусматривалась и не планировалась с самого начала. В таких обстоятельствах переговоры действительно были практически невозможны. Вскоре после начала работы Комиссии стало совершенно ясно, что каждый из советских представителей на рутинные четырехсторонние совещания являлся с четкими инструкциями, обычно составленными в форме письменной резолюции, и не имел права соглашаться на любое изменение этой резолюции, даже в мельчайших деталях, без предварительного согласования со своим начальством. Вскоре стало ясно, что заставлять его это сделать тоже бесполезно. Если в ходе заседания его тем или иным образом все-таки удавалось склонить к другой формулировке, он обычно отказывался признать свое согласие, если советская точка зрения отображалась в таком виде в проекте протокола, и не подписывал его до тех пор, пока изложение его собственной точки зрения вновь не изменялось в точном соответствии с теми формулировками, которые ему было предписано использовать. Как это ни раздражало, но высказывать возмущение ему лично было абсолютно бесполезно. Он был обязан следовать букве своих инструкций: очевидно, что, отступив от них, он мог поплатиться своей работой. Изредка, если оказывалось, что советская точка зрения основана на искреннем недоразумении, их представитель соглашался, если ему предоставлялась такая возможность, проконсультироваться с начальством до следующей встречи, а затем мог вернуться с новыми инструкциями. Но с таким же успехом все могло остаться как есть. И независимо от того, согласится он или нет, то, по опыту автора данных строк, он никогда не станет ничего объяснять – либо вновь будет твердо высказана прежняя точка зрения, либо представлена совершенно новая, без преамбул и каких-либо оправданий. Такова была рутина, с которой все чаще приходилось сталкиваться западным переговорщикам по мере того, как стороны все глубже окунались в климат холодной войны.

На уровне Союзного совета и Исполнительного комитета советские представители имели большую свободу. Но со временем стало ясно, что и они стали подвергаться более жесткому контролю и сами являлись лишь частями, хотя и важными частями, весьма сплоченной организации. Весной и летом 1946 года ряд советских офицеров, поддерживавших дружеские отношения с западными представителями, были заменены другими, менее сговорчивыми, а Советский элемент в целом стал приобретать монолитный характер, что явственно ощущалось везде, где Советский Союз вступал в контакт с внешним миром. Среди представителей западных элементов Союзной комиссии, имевших хоть какие-то контакты с русскими, к концу 1946 года осталось мало тех, чьи иллюзии еще не были окончательно развеяны. Теперь становилось очевидно, что отношения западных представителей с их русскими коллегами не могут быть поставлены на ту же дружескую и личную основу, которая казалась возможной в конце войны и которая с самого начала существовала между другими элементами, потому что в советском мире личные отношения, как и все остальное, служили целям Кремля, и именно с таким акцентом отбирались и готовились его представители.

Такое постепенное отчуждение представителей Советского элемента на личном уровне сопровождалось – и, более того, являлось вполне очевидным и преднамеренным – параллельным ужесточением политической позиции, которое описывалось в предыдущих разделах. Поскольку каждый локальный аспект советской внешней политики должен рассматриваться не изолированно, а как часть внешней политики Кремля в целом, эти изменения в Австрии шли параллельно с общим ужесточением советской политической позиции в других странах и постепенным отказом советского правительства от сотрудничества с западными союзниками военного времени. Вполне очевидными такие перемены вскоре сделали подчинение Чехословакии и – что, возможно, еще более поразительно – отказ советского правительства принять план Маршалла. Из стран Восточной Европы в Вену поступали известия об аналогичном развитии событий в миссиях союзников в Будапеште, Софии и Бухаресте.

И все же, несмотря на ухудшение отношений и все большую очевидность советской политики в отношении Австрии, проявившуюся, например, в создании УСИА, официальные связи между западными элементами и Советским элементом в этот период становились максимум прохладными, но чаще носили все-таки достаточно благожелательный характер. Несмотря на то что на встречах часто звучали вполне откровенные высказывания, встречи все равно проводились; несмотря на то что ответы на письма могли задерживаться неделями, переписка все-таки продолжалась; и даже если на приглашения на официальные мероприятия редко отвечали, когда наступало время, Советский элемент чаще всего все-таки был кем-то представлен и во время своего председательства вносил свою долю в развлекательную программу, даже если серьезные обсуждения зачастую заменялись показами советских кинофильмов.

Таким образом, даже если возлагаемые на 1945 год большие надежды не оправдались в плане сотрудничества с русскими, это разочарование носило лишь частичный характер, и при всех оговорках следует сказать, что Союзная комиссия все-таки работала. Через Секретариат союзников рассылались документы, организовывались и обслуживались встречи и совещания. Везде, где необходимые действия вытекали непосредственно из антинацистских целей, ради которых и велась война, а в некоторых случаях и за рамками этой повестки, соглашение четырех держав достигалось относительно быстро и эффективно. Таким образом, обмен информацией и согласование действий в таких вопросах, как арест военных преступников, расформирование и разоружение остатков германских воинских подразделений или уничтожение нацистских военных материалов, проходили без особых трудностей. В первые дни сохранялось достаточное единство целей, чтобы обеспечить письменное согласие по первым важным шагам, направленным на обеспечение независимости Австрии, которую обязались обеспечить все четыре державы, но в отношении которой со временем выявились фундаментальные различия во взглядах между Востоком и Западом. Австрийской прессе, профсоюзам и политическим партиям была предоставлена свобода; были разрешены свободные выборы и на их основе – формирование австрийского правительства, а с подписанием в июне 1946 года нового Контрольного соглашения Союзный совет предоставил этому правительству значительную степень свободы.

Более того, именно благодаря Соглашению в Союзном совете было обеспечено поддержание запасов продовольствия на уровне, достаточном для предотвращения голода в стране – сначала за счет поставок продовольствия из собственных военных запасов союзников, а затем за счет разрешения на операции ЮНРРА в Австрии. Правда, по многим вопросам приходилось договариваться на фоне усиливающегося противодействия со стороны Советского элемента, и основы экономического восстановления были заложены не столько Соглашением в Союзном совете, сколько усилиями трех западных элементов в сочетании с инициативой самих австрийцев. Перспективы на будущее, несмотря на первые приготовления для обсуждения австрийского договора, отнюдь не были определенными. Но само наличие австрийского правительства, получившего свой мандат в результате свободных выборов, признанного всеми четырьмя державами и признаваемого все большим числом других государств, свободно осуществляющего власть во всех ключевых областях и на большей части территории страны, означало, что проделана фундаментальная работа и что, если не будет войны, запоздалые возражения Советского элемента не смогут привести к его разрушению.

Но, помимо этого позитивного достижения, Союзная комиссия проявила себя и в других отношениях. После того, как Австрия в течение многих лет была отрезана от всех культурных контактов, кроме тех, которые были одобрены нацистской Германией, теперь она оказалась под натиском культурной пропаганды всех четырех оккупационных держав, и через них косвенно вновь вступала в контакт с мировым общественным мнением. Как уже говорилось, каждая держава издавала собственную газету, в которой с разной степенью сдержанности рассказывала о преимуществах своего образа жизни. Каждая из держав также содержала информационные агентства и читальные залы с фотографиями и литературой из страны происхождения. Кроме того, у англичан было три радиостанции – в Граце, Грац-Ст. Петере и Клагенфурте, у Соединенных Штатов – радиостанция в Линце, у французов – две станции в Инсбруке и Дорнбирне, а русские, хотя официально вообще не контролировали ни одной радиостанции, на деле смогли добиться того же, посадив цензора на австрийском радио в советском секторе Вены. Но из всех четырех держав наиболее искусной в культурной пропаганде показала себя Франция. Культура, как заявил корреспонденту «Фигаро» генерал Бетуар, является «наиболее значимой для французской стороны в отношении австрийцев».

Параллельно с информационными службами, поддерживаемыми в рамках каждого из элементов, через инструменты национальной культурной дипломатии проводились различные культурные мероприятия: Британским Советом – через управление в Вене, а позднее через другие управления в Граце, Клагенфурте и Инсбруке; отделом культуры МИД Франции – через венскую штаб-квартиру во дворце Лобковиц и Французский институт в Инсбруке; русскими – через местное Общество по развитию культурно-экономических отношений между Австрией и Советским Союзом; и Соединенными Штатами, – хотя вначале почти полностью через информационную службу США, – через представителей Отдела по делам культуры Государственного департамента. Эти организации соперничали друг с другом, представляя в Вене лучшее из своей культуры, устраивая там выставки книг и картин, привозя различные актерские труппы, а также танцоров, певцов и музыкантов. В то же время Отдел образования посвятил много времени и усилий оказанию помощи австрийским органам образования в подготовке новых учебников для школ, а также предоставил возможности для переподготовки преподавательского состава путем организации ряда летних школ и программ студенческого обмена.

Было интересно время от времени посещать читальные залы союзных элементов в Вене и по посещаемости пытаться определить, какая из держав добилась наибольшего успеха в этом культурном натиске. Но, независимо от изобретательности устроителей и привлекательности самих экспозиций, возможно, немаловажно и то, что летом посещаемость была низкой, а зимой – самой высокой в тех помещениях, где было теплее всего. Но на самом деле жителей Вены нельзя было так просто склонить на свою сторону. По крайней мере, это была одна из тех сфер, в которой их уж точно нельзя было считать бедными родственниками. Они сами были наследниками богатейших культурных традиций и с первых дней оккупации демонстрировали решимость сохранить в неприкосновенности это наследие. Временное правительство Австрии в своей решимости восстанавливать разрушенное с самого низкого уровня (т. е. начиная с канализационных сетей) проявило проницательность и воображение, немедленно приступив к восстановлению Оперного театра – задача, ради которой оно с благодарностью приняло советскую помощь – и обеспечив специальные нормы электроэнергии для кинотеатров и театров. Когда прибыли западные союзники, они обнаружили, что музыка и опера уже восстановлены. Каким-то чудом благодаря самоотверженности певцов и музыкантов на протяжении суровых зим 1945 и 1946 годов ставились великолепные оперы, давались концерты, ставились спектакли.

Можно было услышать [ор Узников из оперы «Фиделио», исполняемый актерами, облаченных в трогательные лохмотья, еще не так давно напоминавшие о Берген-Бельзене и Маутхаузене; насладиться «Свадьбой Фигаро» Моцарта в великолепном Редутензале; и заодно наблюдать представителей всех четырех элементов Комиссии, некоторые из которых, возможно, днем с пеной у рта спорили за столом Совета, а вечером вместе с австрийцами всех мастей и рангов собирались в Концертхаусе послушать Венский филармонический оркестр.

Все это, непосредственно обусловленное присутствием Союзной миссии, помогло вернуть Вене былую репутацию межнационального художественного центра и смягчить трудности послевоенного периода.

Союзная комиссия была ценна еще и тем, что предоставляла своим членам возможность лично познакомиться с реалиями послевоенной Европы. Во многом в этом отношении она ничем не отличалась от других миссий или комиссий, члены которых работали за пределами своей страны. После окончания войны британский солдат мог едва ли не в любой стране Европы еще раз воочию убедиться в том, что такое война и что она с собой приносит – с точки зрения перемещенных лиц и беженцев, голода, болезней и нищеты. В Берлине он имел возможность познакомиться с французами, американцами и другими гражданами стран-союзников. Даже человек, совершенно не искушенный в политике, вряд ли мог не понять общего настроя людей, с которыми встречался каждый день. Но в Вене относительно небольшие размеры города в сочетании с более мягкой целью оккупации придавали этим личным контактам интимность, которая, возможно, была менее заметна в других местах, и приводили к более приятному восприятию национального характера и мировоззрения, чем это было возможно в более суровой атмосфере Берлина. Несмотря на то что советские оккупационные войска находились под более строгим контролем, они не могли не привезти с собой в Россию более точное представление о западных народах и западном образе жизни, чем рисовала им их официальная пропаганда. И действительно, из отчетов о курсах переподготовки для возвращающихся советских солдат было очевидно, что советские власти хорошо понимали, какой эффект произведет первое знакомство их граждан с внешним миром. Контакты русских с Западом во время Наполеоновских войн, а еще больше – во время совместной оккупации Парижа после падения Наполеона, послужили мощным стимулом для революционного движения XIX века в России, которое впервые проявилось в 1825 году в результате неудачного выступления декабристов под руководством армейских офицеров. Кто может сказать, каковы будут конечные последствия длительного контакта с Западом, который после Второй мировой войны стал одним из неизбежных спутников советской оккупации? Без сомнения, немаловажно, что среди советских граждан, как военных, так и гражданских, которые воспользовались близостью к границе между оккупированными советскими войсками территориями в Европе и на Западе и попросили политического убежища на Западе, значительная часть указала в качестве причины осознание того, что правительство обманывало их – систематически и в течение многих лет – относительно уровня жизни и образа жизни западных демократий. Интересно предположить, в какой степени Кремль может быть встревожен возможными долгосрочными последствиями подобного неизбежного «загрязнения» сознания своих подданных западными идеями.

Но, принимая во внимание все эти соображения, следует напомнить, что целью Союзной комиссии было, в конце концов, не политическое просвещение союзников, а создание свободной и независимой Австрии. К концу 1946 года, несмотря на прогресс, которого, несомненно, удалось достигнуть, уже было ясно, что Восток и Запад во многом по-разному толкуют смысл Московской декларации и, насколько это можно было предвидеть, скорее всего, такое положение не изменится. Если Советский Союз не мог военными средствами отменить несомненный прогресс, который к тому времени был достигнут в деле восстановления независимой Австрии, то столь же очевидно, что Советский Союз мог и хотел блокировать любое дальнейшее сколько-нибудь существенное продвижение к этой цели. Независимости нельзя было достичь без отмены Советским Союзом всей своей австрийской повестки, а в то время, когда холодная война становилась все «холоднее», это не представлялось осуществимым. В лучшем случае, как тогда казалось, возможно поддержание нынешнего далеко не идеального положения. До этого момента Австрия, безусловно, выиграла от оккупации. Но она также и пострадала. За ущербом, нанесенным военными действиями, последовали грабежи и хищения со стороны русских в восточной зоне; существование зональных барьеров препятствовало восстановлению экономики; нехватка жилья обострилась из-за реквизиций союзников; финансы страны были сильно отягощены расходами на оккупацию; свободно избранное правительство могло управлять страной только в результате утомительного процесса получения согласия четырех иностранных правителей. Абсурдность оккупации четырех держав в такой маленькой стране, как Австрия, была очевидна для всех.

Находясь в Австрии, и особенно в Вене, после Второй мировой войны, нужно было помнить не столько о странах на севере и на западе, сколько о странах на востоке и на юге. Империя Габсбургов осталась в прошлом, и с ней было покончено. Но, как человек, потерявший конечность, может все еще ощущать несуществующие нервы, так и Вена все еще была чувствительна к тому, что могло происходить в Юго-Восточной Европе. Тяга к Германии, проявившаяся между войнами, была вызвана скорее отчаянной верой в то, что Германия может решить проблемы Австрии, чем каким-то естественным родством. К тому же Австрия и Германия говорили на одном языке. Но темпераменты двух народов были антипатичны по целому ряду признаков, и в результате их военного союза эта антипатия скорее усилилась, чем ослабла. Возможно, главным, если не единственным, преимуществом этого опыта было новое единство и сила, которые он придал австрийскому национальному чувству. Но если Австрии не повезло быть аннексированной нацистской Германией, то ей вдвойне не повезло, что во время войны ее судьба была связана с судьбой Германии, и, таким образом, ее будущее рассматривалось в германском «контексте». Когда это произошло, австрийская проблема неизбежно должна была отойти на второй план перед более важной проблемой Германии, и было естественно, если не неизбежно, что решение об оккупации Германии четырьмя державами должно было рассматриваться как прецедент для Австрии. Из трех лидеров военного времени только Черчилль рассматривал Австрию, по сути, как часть Центральной и Юго-Восточной Европы; только он видел Вену как центр «великой Дунайской конфедерации»; и только он призывал к продвижению западных держав на северо-восток через Югославию, что спасло бы большую часть этой территории от попадания под контроль Советского Союза. Но к его совету тогда не прислушались.

Приложение

Союзная комиссия по Австрии представительство четырех держав 1945–1946 гг.

Соединенные Штаты Америки

Верховный комиссар:

генерал Марк У. Кларк (1 сентября 1945 г. – 23 декабря 1946 г.)

Заместители Верховного комиссара:

Генерал-майор А.М. Грюнтер (1 сентября – 29 октября 1945 г.)

Генерал-майор Д.В. Бранн (1 ноября – 22 декабря 1945 г.) Бригадный генерал Р.Х. Тейт (5 января 1946 г. – 25 февраля 1947 г.)

Политический советник:

Дж. Г. Эрхардт

Великобритания

Верховные комиссары:

Генерал-лейтенант сэр Ричард Маккрири (1 сентября 1945 г. – 25 апреля 1946 г.)

Генерал сэр Джеймс Стил (24 мая 1946 г. – 30 сентября 1947 г.)

Заместитель Верховного комиссара:

Генерал-майор (впоследствии сэр) Т.Дж. У. Уинтертон (1 сентября 1945 г. – 1 января 1950 г.)

Политический советник:

В.Х.Б. (позднее сэр Генри) Мак

Франция

Верховный комиссар:

Генерал армии М.Э. Бетуар (1 сентября 1945 г. – 29 сентября 1950 г.)

Заместитель Верховного комиссара:

Бригадный генерал П.Р.П. Шеррьер (1 сентября 1945 г. – 29 сентября 1950 г.)

Политический советник:

Л. де Монико

СССР

Верховные комиссары:

Маршал Иван Конев (1 сентября 1945 г. – 25 апреля 1946 г.)

Генерал Л.В. Курасов (10 мая 1946 г. – 2 апреля 1949 г.)

Заместитель Верховного комиссара:

Генерал-полковник А.С. Желтов (1 сентября 1945 г. – 1 июля 1950 г.)

Политический советник:

Е.Д. Киселев

Примечания

1

Перевод Н.А. Добролюбова.

2

В шахтах – 10 %, в сталелитейной промышленности – 10 %, в машиностроении – 15–20 %, в текстильной промышленности – 20 %; в производстве синтетического каучука – 20 %; в химикатах – 10–15 %; в транспортных средствах – 40 %; в производстве синтетического бензина – 50 %. Тяжелая промышленность пострадала меньше, чем легкая.

3

Во время войны рассредоточение промышленности, чтобы избежать бомбардировок, имело тенденцию тянуть ее на восток, тем самым увеличивая долю, которая досталась русским.

4

Идея возникла во время визита Идена в Москву в декабре 1941 г.; декларация, опубликованная в результате этого визита, обещала независимость Австрии.

5

Сообщается, что Иден согласился, но, если бы он так поступил, это не соответствовало бы его обычной позиции.

6

По поводу роли, которую сыграл Гарри Декстер Уайт в разработке плана Моргентау, было много дискуссий. Однако представляется, что а) план стал неожиданностью для Уайта, когда Моргентау впервые сформулировал его в Великобритании; б) план в его первоначальной форме противоречил желаниям России, поскольку русские хотели получить репарации в основном за счет текущего производства, тогда как Моргентау предлагал уничтожить средства производства Германии.

7

В результате выполнения поручения Рузвельта внешнеэкономическая администрация создала тридцать два независимых комитета, каждый из которых определял, что нужно сделать в той или иной отрасли, чтобы лишить Германию возможности вести войну. Результаты, собранные вместе, представляли собой совершенно неработоспособную экономику. Но этот план не был окончательно завершен до 20 декабря 1945 г. Однако ранние черновики этого плана были использованы для обоснования репараций, выдвинутых Соединенными Штатами на Потсдамской конференции.

8

Когда Сталин сказал, что убежден, что Германия восстановится через 15–20 лет, Черчилль ответил, что мир должен стать безопасным по крайней мере на 50 лет.

9

По поводу расчленения Германии с Францией возникли дополнительные трудности. Протокол Ялтинской конференции включал секретный пункт, согласно которому три крупные державы дополнительно к условиям капитуляции Германии получают право предпринять такие шаги, «включая полное разоружение, демилитаризацию и расчленение Германии, какие они сочтут необходимыми для обеспечения мира и безопасности». Условия капитуляции были разработаны Европейской консультативной комиссией и приняты французами, когда они присоединились к этому органу в ноябре 1944 г. Однако из-за медлительности русских так и не было достигнуто соглашение о раскрытии этого секретного дополнения французам, хотя фактически они узнали о нем от американцев в Москве. Аномалий, к которым это могло бы привести, в итоге удалось избежать, поскольку условия, подписанные в Реймсе 5 мая 1945 г., на самом деле представляли собой совершенно другой документ, составленный в тот момент SHAEF, в котором не было упоминания о расчленении.

10

В одном из отрывков из телеграммы Черчилля Трумэну предполагается, что возможность приглашения французов в Потсдам рассматривалась, но, похоже, не было опубликовано никаких подтверждений, почему в таком участии было отказано.

11

Это мнение одного из старших переводчиков британского персонала Контрольной комиссии.

12

В районах боевых действий широко использовался так называемый «Охранный пропуск» – листовка на немецком и английском языках с факсимильной подписью генерала Эйзенхауэра и следующим текстом: «Немецкий солдат, у которого есть этот пропуск, использует его как знак своего искреннего желания сдаться. Он должен быть разоружен, за ним должен быть хороший уход, он должен получать еду и медицинскую помощь по мере необходимости и должен быть как можно скорее удален из опасной зоны».

13

«Внутренний кризис, проходящий через все немецкое движение сопротивления против Гитлера, в той мере, в какой оно существовало, основывается на том, что лишь немногие были мотивированы, исключая всякий компромисс, принципами чистой человеческой этики, такими как ценность истины, справедливости, личной свободы или основанными на них политическими принципами. Одни принадлежали к оппозиции потому, что Гитлер был настроен против церкви; другие – потому, что он был антисемитом; третьи – опять же потому, что он отказался от их услуг в качестве чиновников (хотя они с удовольствием продолжали бы работать на него); четвертая группа (например, немецкие националисты) – потому, что их перехитрили и они были бы рады следовать общей политике вместе с ним; пятая – потому, что он их не слушал (например, генералы и промышленники); шестая – потому, что, хотя они и хотели тоталитарной системы, она должна была быть коммунистической – потому что она была не только для них, но и для Гитлера. У каждой из этих групп имелись свои причины для оппозиции, но они не представляли собой причины общих принципов, так как частное всегда связано с индивидуальными интересами, в то время как общее, напротив, касалось не чего иного, как фундаментальной проблемы человечества» (Tagesspiegel, 11 декабря 1946 г.).

14

Эта теория типично нацистская в своей однобокости. Начнем с того, что в самой Германии никогда не существовало серьезной опасности коммунизма; Веймарская республика была вполне способна сама противостоять коммунизму, если бы ее поддерживали, а не саботировали националисты. Британцы и американцы никогда бы не подумали стать союзниками русских, если бы нацистская агрессия не заставила их сделать это в целях самообороны. Русские вряд ли вступили бы в войну, если бы Гитлер оставил их в покое. Если кто и виноват в распространении коммунизма на Центральную Европу, то это Гитлер и непомерные амбиции нацистов, не учитывающие возможностей Германии.

15

Уже в 1946 г. 40 % опрошенных в зоне Соединенных Штатов выбрали эту альтернативу в ответ на вопрос: «Был ли нацизм плохим, хорошим или хорошим, но плохо исполненным делом?» К 1948 г. эта цифра выросла до 55,5 %.

16

Воздушные налеты, похоже, вызвали большее возмущение к нацистам, чем к союзникам.

17

Элвин Джонс в палате общин 22 октября 1946 г. сказал: «Недавно я выступал перед собранием немецких социал-демократов в Нюрнберге… Все заданные мне вопросы, – а аудитория была удивлена своей привилегией задавать вопросы – были такими, которые мог задать нацист».

18

Жертвы концентрационных лагерей действительно получали специальные пайки, но в качестве акта благотворительности.

19

Офицеру военного правительства было важно знать, как устроена и как функционирует армия и как себя защитить, но акцент на этих предметах преувеличивался, вероятно, из-за нехватки людей для преподавания других предметов.

20

Многие из говоривших на немецком языке были евреями, и если союзников не волновало их происхождение, то естественно, что они сами и немцы, с которыми они общались, чувствовали особую неловкость.

21

Все это исправили позже, когда появилось достаточно времени, чтобы выявить лидеров рабочего класса, организовать профсоюзы и т. д. Но медлительность, с которой это делалось, являлась одной из главных причин трудностей среди социал-демократов в Германии, что уже было описано выше.

22

Первая школа была открыта в Аахене 4 июня. В зоне США школы открылись в августе в Висбадене, Гейдельберге и Ротенбурге. К концу того же месяца в британской зоне было открыто 3000 школ на 500 000 учеников.

23

«Какова наша политика в Германии? Брат, я не знаю. Может быть, воротилы во Франкфурте и скажут тебе. Они буквально заваливают меня всякими бумагами. Когда мне их читать, если я делаю сорок семь разных дел, чтобы как-то оживить этот городишко?» (Drew Middleton: The Struggle for Germany).

24

Однако первая газета, появившаяся в Берлине, Tagliche Rundschau, по-прежнему находилась под прямым контролем Красной армии. За ней последовала Berliner Zeitung, которую с самого начала редактировал русский Кирсанов, которому помогал Херрнштадт, бывший варшавский корреспондент Berliner Tageblatt. В июле 1945 г. Коммунистическая партия начала издавать газету Deutsche Volkszeitung, социал-демократы – Das Volk, христианские демократы – Neue Zeit и либеральные демократы – Der Morgen. Во главе первых двух были поставлены немецкие коммунисты, специально обученные в Москве.

25

В то время как в целом по стране владения площадью более 250 акров составляли только 33 % от общего количества, в русской зоне этот показатель составлял 45 %, а 20 % приходилось на владения площадью более 2500 акров.

26

Уайнант «считал, что право быть в Берлине подразумевает право доступа и что постановка такого вопроса только все запутает, вызовет подозрения у Советского Союза и затруднит достижение взаимопонимания». Хотя англо-американская политика в этот период, несомненно, звучала так: «Доверять русским», Мозли, который был гораздо ближе к Уайнанту, противоречит рассказу Клея и утверждает, что Уайнант активно настаивал на заключении письменного соглашения.

27

Требования русских о продовольствии и топливе имели побочный эффект в виде прекращения еще одной перепалки по поводу французского сектора. Американцы и британцы предложили, что для создания этого сектора каждая из трех держав должна отказаться от одного из округов, закрепленных за ней. Русские придерживались той точки зрения, что, поскольку именно англичане и американцы хотели, чтобы у французов был свой сектор, они должны предоставить его полностью со своей территории. Как только каждая держава стала ответственной за снабжение продовольствием своего сектора, было видно очевидное преимущество в том, чтобы оставить за русскими как можно большую территорию.

28

По этой причине русские впоследствии были вынуждены разрешить поездам с продовольствием и углем, следующим с запада, – но не военным, – возвращаться по линии через Штендаль.

29

Еще один раздел Соглашения, касающийся утилизации германского военно-морского и торгового флота, вызвал некоторые разногласия между Черчиллем и Сталиным, но впоследствии к спорам не приводил.

30

В русском тексте Протокола соответствующее слово – «изъятий», которое понимается несколько шире, чем английское removals, но представляется сомнительным, что расхождение достаточно велико, чтобы охватить товары из текущего производства. Следует отметить, что в третьем пункте соглашения, посвященном претензиям США, Великобритании и других стран, даже не указывается «изъятия», а просто говорится, что претензии «должны быть удовлетворены за счет западных зон» и внешних активов; это могло быть использовано для покрытия практически всего.

31

Ср. доклад Бернарда Баруха президенту Трумэну, 20 апреля 1945 г.: «Полагаю, мы сможем найти общий язык с русскими… выполнив… домашнее задание до начала конференций, чтобы соглашения не содержали двусмысленностей и чтобы мы четко представляли себе политику, которую хотим проводить».

32

Первый декларировал безоговорочную капитуляцию германских вооруженных сил и определял условия, в основном военные, на которых четыре правительства «принимали на себя верховную власть в отношении Германии»; второй разделял Германию на зоны и устанавливал, что Большой Берлин должен находиться под управлением Межсоюзного управления.

33

Первоначально фельдмаршал Монтгомери, генерал Эйзенхауэр, маршал Жуков и генерал Кениг. В ноябре 1945 г. генерал Макнарни заменил генерала Эйзенхауэра, а генерал Соколовский – маршала Жукова; в мае 1946 г. маршал Королевских ВВС сэр Шолто Дуглас сменил фельдмаршала Монтгомери.

34

Первоначально генерал сэр Брайан Робертсон, генерал Клей, генерал Соколовский и генерал Кёльц. (Британским заместителем до этого являлся генерал сэр Рональд Уикес, но в августе он был вынужден уйти в отставку по состоянию здоровья.) Когда Соколовский сменил Жукова на посту главнокомандующего, он продолжал входить в состав Координационного комитета. Позднее генерала Кёльца сменил генерал Нуаре. И только когда по ходу 1947 г. генералы Клей и Робертсон стали главнокомандующими в своих зонах и перешли в Контрольный совет, то именно этот орган, а не Координационный комитет занял центральное место в организации.

35

Военное, Военно-морское и Военно-воздушное управления были заменены единым Управлением объединенных служб.

36

Строго говоря, в Контрольную комиссию входили все офицеры, занятые в работе по контролю над Германией, независимо от их национальности; британцы называли свой контингент «Элементом», а американцы – «Группой». Однако термин «Контрольная комиссия» часто применялся к офицерам одной страны в свободной форме. В данном томе он, по возможности, использован только в широком смысле, а национальные контингенты названы «Элементами». Понятие «военное правительство» относилось только к офицерам, прикомандированным для этой цели к различным воинским частям при их вступлении в Германию. О процессе передачи полномочий военного правительства Контрольной комиссии см. ниже.

37

По причинам, описанным в следующем параграфе, некоторые отделы, в частности экономический, оказались громоздкими и в Британском элементе разделены, например, на отдел продовольствия и сельского хозяйства, отдел торговли и промышленности и отдел коммерции.

38

Экономическая подкомиссия включала в себя три преемника первоначального экономического отдела, т. е. торговлю и промышленность, коммерцию, продовольствие и сельское хозяйство, а также транспорт и доставку грузов; в правительственную подкомиссию входили отдел внутренних дел, политический отдел, отдел кадров, отдел по делам военнопленных и перемещенных лиц. Юридический и финансовый отделы оставались самостоятельными подразделениями общей службы. В четырехсторонней организации не было Управления информационных служб; после нескольких неофициальных встреч, не принесших существенного прогресса, русские летом 1946 г. неохотно согласились создать комитет Политического управления для решения этого вопроса. В американской и русской структурах соответствующие сотрудники образовали самостоятельный отдел, а в британской Группа контроля общественных связей/информационных служб находилась в ведении политического отдела.

39

Отдельные командующие армией, флотом и авиацией подчинялись непосредственно Главнокомандующему по всем вопросам, касающимся этих служб.

40

Позднее был еще добавлен третий заместитель по управлению британским персоналом.

41

Ходили слухи, которые, вполне возможно, были правдой, что летом 1945 г. куда-то исчез эшелон с важной мебелью и канцелярскими принадлежностями, отправленный из Англии для канцелярий заместителя начальника штаба в Любеке, после нескольких недель задержки он все-таки нашелся – но в Любеке!

42

В марте 1946 г. продовольственный отдел перевел свою зональную штаб-квартиру в Гамбург, чтобы быть рядом с созданной там зональной продовольственной организацией Германии под руководством д-ра Шланге-Шонингена. В связи с этим возникла проблема связи между отделом и остальными зональными штаб-квартирами как по вопросам стратегии, так и по вопросам управления персоналом.

43

Административное деление, конечно, характерно для Германии, но читатель не ошибется, если подумает, что страна разделена на ряд штатов, или земель, разного размера, примерно таких же, как английские. Но Пруссия, самый большой штат, была разделена на провинции, каждая из которых была размером с некоторые из земель. Поскольку Пруссия была упразднена оккупационными властями, термин «земля» используется в данной книге для обозначения как государств, так и провинций. Однако следует отметить, что, когда слово «земля» используется в качестве приставки к слову Kreis, оно обозначает гораздо меньшее по размеру подразделение.

44

К тому времени демобилизация привела к такому сокращению численности армии, что деление на корпуса стало анахронизмом с военной точки зрения, и вскоре оно исчезло.

45

Оливер Литтлтон в палате общин, 29 июля 1946 г. В 1946 г. многие высказывались за назначение министра-резидента в Германии по примеру Северной и Западной Африки во время войны, но реальная проблема существовала не столько в самой Германии, источником ее был Лондон. Министр-резидент вряд ли смог бы войти в состав Контрольного совета без международного согласия на изменение характера его членства, а если бы он этого не сделал, то его отношения с главнокомандующим и заместителем военного губернатора оказались бы неловкими.

46

В работе Контрольного управления, руководящий состав которого до сих пор полностью формировался из других источников, стали принимать непосредственное участие сотрудники дипломатической службы.

47

Высказывалось мнение, что эта организация должна была оставаться военной до гораздо более позднего времени. Но даже если не принимать во внимание возможные политические и психологические возражения, это не решило бы проблему подбора кадров, пока планы демобилизации оставались неизменными, и означало бы направление в комиссии ряда гражданских лиц для выполнения невоенной работы. Основанием для критики послужило предположение, что методы поддержания дисциплины, достаточно эффективные для контроля над гражданскими чиновниками в Англии, будут адекватны и в Германии. Требовалось нечто более похожее на военную дисциплину, и шаги в этом направлении были предприняты позднее.

48

Особенно это касалось комплектования юридического отдела. Еще одним препятствием было отсутствие жилья для жен и семей в британской зоне до октября 1946 г., в то время как в американской – до мая 1946 г., а во французской и российской – значительно раньше. Даже в конце 1946 г. общая численность британцев составляла 11 000 человек, в то время как во Франции, по некоторым данным, она достигала 40 000 человек.

49

По мнению автора, власти могли бы значительно помочь, если бы пообещали, что в каждом году, скажем, с 1948-го по 1953-й, небольшому числу офицеров будут предложены постоянные должности на внутренней или иностранной службе на основании их работы в Контрольной комиссии. Тот факт, что подобное произошло на практике, показывает, что такое обещание можно было дать без серьезных осложнений, но не влияет на важность предварительного обещания.

50

Ликвидация штаба в зоне, вероятно, была возможна только потому, что штабы Соединенных Штатов по-прежнему зависели от армии в вопросах внутреннего управления; именно эти вопросы обеспечивали большую часть работы британских штабов.

51

В то время как на нижних уровнях чины и оклады были стандартизированы, для начальников отделов и их непосредственных помощников устанавливались индивидуальные или «специальные» условия.

52

В сентябре 1946 г. была утверждена норма в размере 15 фунтов угля или его эквивалент в других видах топлива на дом. В сентябре 1946 г. было принято решение о выдаче 15 фунтов угля или эквивалента других видов топлива на семью, но позже его пришлось отменить, так как шахтеры заявили, что не в состоянии работать так до начала зимы и для обеспечения поставок нужны дополнительные смены.

53

Во всяком случае, в отношении британской зоны. В октябре 1946 г. была введена схема отправки книготорговцам и газетным киоскам, а с 4 декабря распространена и на частных лиц. Но даже в этом случае книги были исключены.

54

Помимо официального импорта продовольствия, помощь включала 1 млн пар сапог, 1 млн костюмов боевой одежды, полмиллиона шинелей и 7,5 тыс. ниссеновских сборных бараков (все – с британских армейских складов); 60 тыс. кроватей из Великобритании для беженцев; подарочные посылки из США, Великобритании, Канады, Южной Африки, Швеции и Исландии; предоставлялись бесплатные каникулы для немецких детей в Швейцарии и Эйре. Данный список не является исчерпывающим. В 1946–1948 гг. американские агентства помощи израсходовали 29 млн долларов.

55

Из них было 165 тыс. прибалтов, 105 тыс. украинцев, 189 тыс. поляков и 138 тыс. евреев.

56

После возвращения они подлежали учету как беженцы во второй раз. Это одна из трудностей статистики, связанной с беженцами; нельзя с уверенностью оценить количество беженцев на какую-либо дату, суммируя прибывших до этой даты.

57

С 1939 по 1950 г. население Западной Германии увеличилось на 8,2 млн человек, причем 8,1 млн приходится на сельскую местность и 0,1 млн – на города. Примерно на 4,2 млн человек пришлось на поселения с населением до 5 тыс. человек.

58

Почти одновременно Госдепартамент выпустил программное заявление по репарациям, в котором, в частности, говорилось: «Берлинская декларация не имеет цель принудить к снижению уровня жизни в Германии, за исключением тех случаев, когда такое снижение является необходимым для того, чтобы Германия могла исполнить свои репарационные платежи».

59

Были запрещены: вооружение, самолеты и морские суда, тяжелые станки определенных типов, тяжелые тракторы, первичный алюминий, магний, бериллий, ванадий, производимые из томасовских шлаков, радиоактивные материалы, перекись водорода с концентрацией выше 50 %, специальные военные химикаты и газы, радиопередающая аппаратура, синтетический бензин и масло, синтетический каучук, синтетический аммиак, шариковые и конические подшипники (некоторые мощности по производству последних четырех оставались до появления и оплаты импорта). Ограничивались следующие отрасли (с указанием процента довоенного объема производства): сталелитейная – 39, легкая металлургия – 54, химическая промышленность – 40; станкостроение – 11,4; тяжелое машиностроение – 31; легкое машиностроение – 50; электротехника, в которой тяжелое оборудование составляло бы три пятых – 50; грузовые автомобили – 67; сельскохозяйственное оборудование – 80; легкие сельскохозяйственные тракторы – 72; точная оптика и приборостроение – 70; цемент – 68. Установленных электрических мощностей должно было хватить для производства 9 млн киловатт. Производство угля ограничениям не подлежало.

60

Другим возможным способом решения проблемы было бы подкупить русских, снабдив их товарами народного потребления из США взамен тех, которые они получали из Германии. Но либо эти товары должны были поставляться в качестве подарков, либо финансироваться за счет займа, предоставленного России Америкой. Русские обратились за таким кредитом в конце войны, но после того, как их первая просьба уперлась в тупик в связи с поспешным закрытием Внешнеэкономического управления, американские власти дали понять, что любой кредит они поставят в зависимость от принятия русскими принципов недискриминационной торговли, на что те оказались совершенно не готовы.

61

Это, конечно, не совсем соответствует тексту Потсдамского соглашения и не было интерпретацией, принятой русскими.

62

Советские представители в Комитете по уровню развития промышленности утверждали, что репарации могут взиматься из текущего производства, но согласились с цифрами, которые практически не оставляли возможностей для их проведения.

63

Строго говоря, конечно, в Потсдаме не было согласовано никаких цифр по репарациям; в этом состояла одна из претензий России.

64

Строго говоря, деньги были одолжены, а не даны, и добавлены к общей сумме претензий США и Великобритании к Германии. Но при окончательном урегулировании долга эти требования, разумеется, были значительно снижены.

65

Со временем выхолощенная форма этого последнего варианта приобрела конкретные очертания Международного органа по Руру, который в свою очередь был заменен Высшим органом Европейского сообщества по углю и стали.

66

«Потсдамское соглашение об экономическом единстве не было обусловлено принятием репараций от текущего производства. Соединенные Штаты категорически отвергают навязывание такого условия. Для нас это выглядит так, как будто Советский Союз пытается продать одну и ту же лошадь дважды». Генерал Маршалл, в качестве государственного секретаря. Москва, 31 марта 1947 г.

67

Это совпадает с расхождением между философией, лежащей в основе американского антитрестовского законодательства Шермана, и принципами британского закона о монополиях и нарушении свободы конкуренции 1948 г. Однако Госдепартамент с пониманием отнесся к британской точке зрения.

68

Когда речь зашла о железных дорогах, американцы были готовы сохранить существующую единую администрацию, но ограничили деятельность отдельных банков соответствующими землями и настаивали на создании для своей зоны Центрального банка – по аналогии с Федеральным резервным банком – в качестве кооперативного расчетного и эмиссионного центра для отдельных земельных банков. Однако аналогия с Лондоном вынудила сохранить Рейхсбанк как единое целое, и уже на ранних этапах они создали его филиалы в каждой земле своей зоны, намереваясь в конечном итоге сделать его национализированным учреждением.

69

Строго говоря, закон Соединенных Штатов действовал только в том случае, если все 10 000 рабочих находились в зоне Соединенных Штатов; если же они были разбросаны по всей территории Бизонии, то дело ограничивалось лишь расследованием.

70

Одновременно с этим Контрольный совет отменил все военные пенсии и заменил общей системой страхования, на которую не имели права вдовы членов нацистской партии.

71

Примерно так же обстояло дело и с промышленными данными о производственных процессах, коммерческих секретах и т. д., которые собирали британские и американские следственные группы. Этот насильственный сбор ноу-хау стал своего рода возмещением ущерба. Хотя часть информации, несомненно, была ценной, многое зависело от того, насколько эффективными были специальные установки или особые условия, которые невозможно было воспроизвести в другом месте. К моменту распространения информации некоторые процессы были отработаны самостоятельно или даже вытеснены.

72

Одним из способов решения этой задачи был экспорт древесины в Великобританию под эгидой Северогерманского управления по контролю лесозаготовок. Немцы высказывали недовольство по этому поводу и жаловались, что их леса безжалостно вырубаются без адекватной замены. На самом деле это была вынужденная политика Великобритании, имевшей во время войны собственные запасы древесины, в то время как нацистам удавалось поддерживать умеренные темпы вырубки. После войны Британия остро нуждалась в древесине, а импорт был затруднен: 340 тыс. т, поставленных из Германии в 1946 г. (CCG Report, октябрь-декабрь 1946 г.), и аналогичные поставки в последующие годы получились весьма удачными и не привели к излишним лишениям. Поставки, разумеется, были оплачены и пошли на уменьшение претензий Великобритании к Германии.

73

Gau – старое слово, обозначавшее район, в основном использовавшееся как суффикс, например, Рейнгау, Брейсгау. В основе организации нацистской партии лежало деление всей страны на ряд примерно равных районов, которые они называли «гау»; со временем все больше и больше мероприятий переводилось на партийную, а значит, и связанную с «гау», основу. Обладая большей однородностью, чем земли и прусские провинции, новое деление имело определенные преимущества.

74

Рудольф Амелунксен, до этого занимавший пост обер-президента Вестфалии, был назначен первым министром-президентом новой земли.

75

В течение второй половины 1945 г. главы входящих в состав земли областей собирались ежемесячно; на некоторых из таких совещаний присутствовали бургомистры Гамбурга и Бремена. Необходимость в таких встречах отпала после создания в марте 1946 г. Зонального консультативного совета. Первым министром-президентом Нижней Саксонии стал Хинрих Копф из Ганновера.

76

За центром на постоянной основе сохранялись следующие полномочия: международные дела; оборона; национальность; пограничный контроль; валюта; валютный контроль; государственный долг; центральный банк; почта; правила судоходства; внутренние водные пути; железные дороги; законодательство о дорогах определенных видов; авторское право; внешняя и внутренняя торговля; оборотные инструменты; веса и меры; налоги на доходы и прибыль; налоги на наследство; таможня; уголовное и гражданское право; руководство основными отраслями промышленности. По следующим вопросам британские власти предложили продолжить осуществление чрезвычайных полномочий: военные долги; блокированная собственность; ценообразование и контроль над ценами; заработные платы; направление трудовых ресурсов; социальное страхование; трудовое законодательство; вырубка деревьев; беженцы. Временно исключались следующие вопросы: земельная реформа; налоги, поступления от которых ранее делились с рейхом; страхование; промышленная стандартизация; сбор, доставка, распределение, нормирование и импорт продовольствия; планирование производства продовольствия. По следующим вопросам британские власти оставили за собой право устанавливать руководящие принципы: церковные дела; развитие и владение промышленностью; жилищное строительство; продовольствие и сельское хозяйство (за исключением третьей категории); строительство и содержание автомобильных дорог государственного значения; налогообложение (за исключением случаев, предусмотренных в третьей категории); фабричное законодательство; контроль за прессой, ассоциациями и общественными собраниями.

77

Создавая эту зону, американские военные власти, чтобы контролировать стратегические автомобильные и железные дороги, связывающие ее с портом в Бремене, настаивали на создании зоны в районе Карлсруэ, которая пересекала традиционные границы Германии. Эти договоренности были скорректированы после создания Федеративной Республики.

78

К ним относятся: наблюдение, инспекция, отчетность и консультирование; неодобрение только такой экономической, социальной, политической и правительственной деятельности, которую оно [т. е. военное правительство] может счесть явно нарушающей [основные] цели; отстранение от должности государственных должностных лиц, чья общественная деятельность нарушает эти цели; установление полного контроля военного правительства в любом районе американской зоны, где цели оккупации, определенные или предусмотренные в настоящем документе, могут быть поставлены под угрозу; суды военного правительства; непосредственное управление такими видами деятельности, как демилитаризация и выплата репараций, которые не могут быть полностью взяты на себя германскими гражданскими правительственными учреждениями, но необходимость которых обусловлена международными соглашениями, четырехсторонними действиями или оккупационной политикой США.

79

В некоторых регионах, например в Баварии, либерал-демократы были известны как свободные демократы. В Баден-Вюртемберге эквивалентным названием была Демократическая народная партия.

80

После общинных выборов в сентябре 1946 г. Арнольд вошел в состав номинированного правительства земли Северный Рейн-Вестфалия в качестве заместителя министра-президента.

81

Возможно, не случайно, что в организации СЕПГ ведомство, которое возглавил Вальтер Ульбрихт, занимавший в партии главенствующее положение, должно было заниматься опросом общественного мнения, с одной стороны, и контршпионажем – с другой!

82

Любопытно, что лицензиат возмущался тем, что газета стала партийным органом, и, получив впоследствии полный контроль над ней, стал выпускать ее как независимую газету.

83

В Берлине из-за необходимости конкурировать с русскими ежедневно выходили британские и американские лицензионные газеты. Чтобы это стало возможным, газетную бумагу пришлось завозить из Великобритании.

84

Первоначально, возможно, сохранившегося оборудования хватало только для работы одного передатчика. Передатчики в Лейпциге или Дрездене находились слишком далеко на юге, чтобы обеспечить четкий сигнал на всей территории зоны. Кроме того, русские располагали длинноволновым передатчиком Deutschlandsender в Кенигсвустерхаузене, к югу от Берлина, который использовался для охвата всей страны, но они всегда уклонялись от ответа на вопрос о его состоянии.

85

Аномалией в этой системе была радиостанция в Бремене, созданная осенью 1945 г. несколькими предприимчивыми американскими военнослужащими при поддержке командующего местным военным правительством и использовавшая частоту, принадлежавшую станции в Северной Африке, перешедшей под контроль армии США. Положение анклава Бремен не давало британским властям покоя; по их мнению, если пиратская частота вообще доступна, то ее можно использовать более эффективно, чем это было возможно при имеющихся в Бремене ресурсах. Американцы более благосклонно отнеслись к идее создания собственной станции для отдельной политической единицы, имеющей свою собственную станцию. Более двух лет этот вопрос являлся предметом обсуждения, в целом дружественного, хотя и осложненного переменами в статусе Бремена. Но решение о закрытии станции так и не было принято.

86

По этой причине оказалось невозможно опубликовать переводную подборку речей Черчилля военного времени.

87

Учитывая диспропорцию между полами, возникшую в результате двух войн, влияние женщин в Германии после войны также имело особое значение. Женщины получили право голоса в 1919 г. и в доступе к получению высшего образования не отставали от представительниц прекрасного пола в других странах. Тем не менее в Германии они всегда занимали подчиненное положение (см. гл. 3); нацисты поощряли это, хотя во многом зависели от женского голоса, который они старались сохранить. Однако послевоенная нехватка мужчин означала, что многие женщины вынуждены были обеспечивать себя сами и что многие виды работ, обычно выполняемые мужчинами, должны были теперь выполняться и женщинами. Во всех зонах, особенно на уровне местных органов власти, было немало женщин. Но особенно тяжелыми послевоенные условия оказались для домохозяек, на которых легло основное бремя поддержания семейной жизни. Повышенная забота о близких делала их одними из самых резких критиков оккупации. Как в британских, так и в американских подразделениях Контрольной комиссии были созданы небольшие отделы по делам женщин – в основном для того, чтобы обеспечить контакт с женскими ассоциациями в союзных организациях, а также для организации обмена опытом и информацией. Во многом благодаря такой поддержке различные женские ассоциации на западе в 1949 г. объединились в свободную организацию под названием «Немецкий женский круг» (Deutscher Frauenring). В советской зоне была создана единая массовая организация – Демократический союз женщин (Demokratischer Frauenbund), созданный в начале оккупации под контролем коммунистов. Другие виды деятельности в той же сфере допускались только под его эгидой.

88

Например, американские войска, которые первыми заняли Инсбрук, по всей видимости, первоначально предназначались для Штутгарта. О последнем городе, по словам доктора Грубера, они знали все детали, включая численность полиции и норму потребления газа; но что касается Инсбрука. не по своей вине – они едва ли осознавали, что он находится на австрийской территории.

89

В этой связи стоит привести полностью следующие высказывания Реннера: «Что касается создания промежуточных и центральных органов управления, то вскоре стало очевидным существенное различие в подходах и планах четырех оккупационных держав. Западные державы привезли с собой в рамках своей военной оккупационной системы полный административный аппарат с собственными чиновниками, хорошо знающими язык; у Советского элемента ничего подобного не было. Зато у них имелось значительное количество членов Коммунистической партии, ранее эмигрировавших или бежавших в Россию. Через них советское командование было гораздо лучше осведомлено о составе (Gliederung) и реальных настроениях населения, чем командования трех других держав. Не недооценивая, как мне кажется, опасность нацизма, они тем не менее знали, что в этом отношении могут доверять большинству народа. Остальные не имели такой ясной картины и по этой причине неохотно передавали управление в руки австрийцев. Советские штабы (Organe), как оказалось, были способны обойти всех скомпрометированных нацистов, но западные сотрудники, напротив, слишком легко поддавались социальной привлекательности так называемых лучших граждан, не подозревая, что именно они в большинстве своем являются носителями нацизма. Благодаря этим обстоятельствам… и всеобщему стремлению к упорядоченному управлению, советские руководители решили приступить к созданию центрального правительства». Читая эту статью и оценивая ее достоверность, следует иметь в виду политическую биографию самого Реннера и положение его страны по отношению к русским на тот момент, когда он ее писал. Тот факт, что у Советского элемента не было военной правительственной организации, в определенной степени объясняет, по крайней мере, их готовность передать австрийцам те функции, которые она могла бы выполнять, если бы существовала. Это, однако, не оправдывает их одностороннего создания австрийского Временного правительства в отсутствие какого-либо соглашения на этот счет с союзниками.

90

Так уж сложилось, что никто, кроме британских и американских военных, больше не мог общаться с представителем другой страны на одном языке. Но, несмотря на то что время от времени случались мелкие инциденты, это вещественное доказательство сотрудничества четырех держав приобрело удивительное постоянство. Даже в 1955 г. можно было видеть этот джип с четверкой несочетаемых пассажиров, неподвижно глядящих вперед, и водителем, который каждый месяц неукоснительно соблюдает принцип ротации председателей.

91

«Возможно ли обращаться с австрийцами так же, как и с немцами, в вопросах связей с местными? Все это требует серьезного и срочного внимания. Мы горделивы и обидчивы, а русские – веселые собутыльники и поработители. Я и не подозревал, что творятся такие глупости».

92

Ср. жалобу нижнеавстрийского провинциального парламента в ноябре 1946 г. на отсутствие информации о судьбе одного из своих членов, Фердинанда Рифлера, арестованного русскими. Однако интересно, что русские стремились избежать неблагоприятной огласки. Об этом быстро узнали три других элемента, и генерал Марк Кларк рассказал, как в один из моментов в первые дни оккупации он получил предупреждение, что Советский элемент планирует захватить Министерство внутренних дел Австрии. Кларк сообщил об этом корреспондентам американских и британских газет, и когда русские прибыли на место, то оказались в окружении корреспондентов и фотографов. Это смутило их. Примерно через час после захвата здания русские удалились.

93

Из общего количества, по данным ЮНРРА, около 17 тыс. тонн поступило из США и 7,5 тыс. тонн – из Советского Союза. В британском коммюнике, процитированном газетой Wiener Zeitung 26 мая, были указаны цифры 15 000 и 7500, а также упоминалось, что британцы свой вклад уже внесли. На самом деле 7 мая Хайнд сообщил палате общин, что британское правительство направило в Триест два судна с продовольствием; из запасов британской армии было заимствовано 3750 тонн муки, а все запасы, имевшиеся у Британского элемента комиссии, были предоставлены ЮНРРА для распределения австрийскими властями. Наименьший вклад был сделан Французским элементом, который с трудом мог прокормить даже свою собственную зону и получал соответствующую помощь от США.

Content

Майкл Бальфур, Джон Мейр
Четырехсторонняя оккупация Германии и Австрии. Побежденные страны под управлением военных администраций СССР, Великобритании, США и Франции. 1945-1946

Четырехсторонняя оккупация Германии (1945–1946)

Предисловие

Глава 1. Германия на момент капитуляции

Глава 2. Отношение оккупационных держав

Соединенные Штаты

Великобритания

Франция

СССР

Пропаганда союзников

Глава 3. Отношение немцев

Глава 4. Первая помощь, май-август 1945 года

Глава 5. Потсдам

Глава 6. Механизм контроля

Глава 7. Германия: взгляд со стороны

Глава 8. Проблема c беженцами

Глава 9. Вопросы экономики

Тупик, в котором оказались центральные административные отделы

План «Уровень промышленности»

Приостановка поставок в счет репараций

Бизония

Отношения России с Бизонией

«Грандиозное замораживание»

Глава 10. Контроль имущества

Земля

Промышленная собственность

Контроль имущества

Глава 11. Разоружение, реституция и репарации

Глава 12. Денацификация

Глава 13. Администрация и политика

Администрация

Политика

Глава 14. Средства информации

Пресса

Радио

Книги

Другие средства массовой информации

Результаты

Глава 15. Образование

Глава 16. Два конструктивных влияния

Профсоюзы

Церкви

Заключение

Четырехсторонняя оккупация Австрии (1945–1946)

Предисловие

Глава 1. Формирование союзной политики

Московская декларация

Европейская консультативная комиссия

Влияние австрийского сопротивления

Глава 2. Освобождение

Освобождение с Востока

Освобождение с Запада

Вмешательство Югославии

Политические проволочки

Потсдамская конференция

Первое заседание Союзного совета

Глава 3. Оккупация

Характер задачи

Политическое развитие

Выборы 1945 года

Новое соглашение о контроле

Денацификация

Монархическая деятельность

Австрийская пресса

Экономическое развитие

Введение

Снабжение продовольствием

Топливо и электроэнергия

Промышленность в целом

Валютная реформа

Советская экономическая политика

Специфические проблемы

Беженцы и перемещенные лица

Полиция

Цензура

Предлагаемый договор с Австрией

Заключение

Приложение

Примечания