СОФИ ДЕЛАССЕН

ГАЛА ДЛЯ ДАЛИ

Биография супружеской пары

Я люблю Галу больше, чем отца, больше, чем мать, больше, чем Пикассо. И даже больше, чем деньги.

Сальвадор Дали

1. Повелительница смеха

Голый, он стоит, задумавшись, перед незаконченным полотном у себя в мастерской — убежище, куда не рискует войти больше ни один человек, — ждет очередного видения. Повернул голову к окну, взглянул на мыс Креус, знакомый с младенчества. Баркас покачивается на пенных волнах неподалеку от песчаного берега, рыбаки-музыканты иногда собираются неподалеку от него и играют сарданы Пепа Вентуры. Те же сарданы ласково напевала ему мать, когда он был еще nino: «Era en mi vida, la nit encar / Dormia l'anima sense Somniar». Сколько раз он писал этот пейзаж: порт Кадакес, пляж Льяно, их дом и его отражение в воде, дом он изображал спереди, сбоку, днем, ночью, в импрессионистической манере Моне, в пуантилистской Сёра. Писал и причудливые скалы — над ними потрудились каталонские ветры: льевант и трамонтана, ксалос и михорн, гарби и льявех, понент и мерсталь. Забавляясь, ветры превратили скалы в те затейливые фигуры, что вырисовываются теперь на горизонте и вдохновляют не меньше, чем творения архитектора Антонио Гауди. «Кадакес, застежка на речной ленте, за уступами спрятал ракушки. Деревянная дудочка успокоила ветер. Древний бог лесов одарил ребятишек плодами», — напишет о родном городке Дали Федерико Гарсиа Лорка.

Мы в 1929 году, стоит лето, и жизнь Сальвадора Дали вот-вот переменится. Уже сегодня вечером, самое позднее завтра днем, ничего в ней не останется таким, каким было до этого. Просторный беленый деревенский дом, родовое гнездо семейства Дали, в один миг превратится в театральные подмостки, место разрывов и расставаний. «Но вот я наконец готов. К чему готов? На что?» — спрашивает художник-визионер. И оставляет палитру, кисточку из куньей шерсти, китайскую тушь, бумагу, картон и холст, намереваясь как можно лучше приготовиться к встрече с теми, кому назначил свидание накануне. Ровно в 11 часов они будут ждать его на пляже, растянувшись на песке под его окнами. «Они» — люди, причастные к миру художников, пожелавшие познакомиться с чудом двадцати пяти лет, о котором в последнее время так много говорят во влиятельных кругах не только Каталонии, но и Франции.

Сальвадор Дали и Ана Мария, его младшая сестра и муза-вдохновительница, проводят лето на побережье Коста-Брава в маленькой портовой деревушке, притулившейся у подножия гор Альберес и глядящей на равнину Ампурдан и отроги Пиренеев, простирающиеся с запада на восток, — красота, глаз не оторвешь! Вот сюда и приехал в конце июля Камиль Гоэманс со своей невестой Ивонной Бернар и друзьями Магриттами, Рене и Жоржеттой.

Гоэманс и Магритт дружат вот уже пять лет, их пути в искусстве оказались сходными, пристрастия примерно одинаковыми, к тому же оба они невероятно активны и деятельны. За плечами у них дадаизм, теперь они вместе с Мезансом, Нуже и композитором Андре Сури взращивают сюрреализм на бельгийской почве. Однако с недавнего времени оба переселились в Париж и свели знакомство с зачинателями сюрреалистического движения, подружились даже с Полем Элюаром. Рене Магритту к этому времени исполнился тридцать один год, и Андре Бретон официально заявил, что берет его под свое покровительство. Поэта Камиля Гоэманса тоже все знают в этой среде, еще не забыты его подписи под дадаистскими трактатами и письмами, приходившими в Париж несколько лет тому назад с улицы Мерод, дом 226, из Брюсселя.

Друг детства поэта Анри Мишо, Гоэманс не так давно руководил литературным журналом «Дистанс», а теперь открыл художественную галерею в квартале Сен-Жермен-де Пре, предоставив ее в первую очередь талантливым сюрреалистам — Жану Арпу, Иву Танги и, само собой разумеется, Рене Магритту. Не без колебаний галерист остановил свой выбор и на творчестве Сальвадора Дали: он предложил три тысячи франков за исключительное право на летние творения художника, которые пообещал выставить в конце года в своей галерее, улица Сены, 49. Контракт, подписанный под бдительным оком отца Сальвадора, дона Дали, нотариуса Фигераса, предусматривал, что владелец галереи оставит у себя три полотна по своему выбору для личной коллекции.

С прибытием гостей юный каталонец очень оживился — творчество Магритта его восхищало, Гоэманс — начинающий художник в этом не сомневался — был готов открыть ему путь к славе. Зато Ана Мария, напротив, сочла гостей чужаками, они не вызвали у нее ни малейшего доверия, и она впала в мрачность. Мрачность ее еще усугубилась, когда она узнала, что к двум прибывшим парам присоединится в начале августа еще и семейство Элюаров — Поль, Гала и их дочь, двенадцатилетняя Сесиль, о чем было сообщено телеграммой. Сестра художника заранее горевала о пагубном влиянии, которое окажут «эти сложные люди» на ее драгоценного старшего брата. «Брат от природы был склонен к крайностям и находил новых друзей необычайно умными. Возможно, они и были умными, но любому, менее пристрастному, человеку сразу становилось ясно, как разрушительна эта их извращенная умственность».

Насупленная Гала, вылезшая в измятом костюме из такси, показалась чужой и Сальвадору Дали.

Прошлой весной в Париже молодой художник познакомился с Полем Элюаром в одном из злачных мест, где в приглушенном свете томятся захмелевшие от шампанского и абсента проститутки. Бордель назывался «Бал Табмарэн», располагался в квартале Пигаль — там Камиль Гоэманс представил их друг другу: «Когда в зал вошли двое — платье дамы было расшито черными блестками, — Гоэманс сказал:

— Это Поль Элюар, поэт, из сюрреалистов. Очень известен, к тому же покупает картины.(…)

Элюар был для меня легендой, да и держался он, как подобает легендарному персонажу. Пил, не спеша, рассеянно взирая на красавиц. Мы уговорились, что летом он посетит меня в Кадакесе». Гала лечилась тогда в одном из швейцарских санаториев.

Добравшись до Кадакеса, утомленные донельзя долгой дорогой, Поль Элюар и Гала едва успели поздороваться с художником, вышедшим встречать их на крыльцо своего дома, и тут же отправились в гостиницу, назначив встречу после сиесты на деревенской площади.

Что тут делать Гале — в захудалой портовой деревушке на краю света? Муж ее раздражает, а у художника пошиб танцора, исполняющего аргентинское танго, так же карикатурен и так же претенциозен. Потягивая узкими сухими губами аперитив в тени платана, Гала скучает и жалеет себя. Речь Сальвадора Дали — бессвязный поток слов с громкими взрывами хохота, он хватается за бока, едва не катается по земле. Преувеличенная смешливость — ширма, но ей не скрыть робости и глубокого смущения молодого провинциала перед своими гостями, в его глазах Элюары — воплощение французской элегантности, духа Парижа, квинтэссенция авангарда: «Их уверенность, пресыщенность, элегантность завораживали меня и провоцировали». Между двумя приступами хохота Дали попытался объяснить причину своей безудержной веселости: ему представилось, как совы приклеились какашками к головам гостей. Никто не улыбнулся шутке, сочли мальчишеством, но обменялись вопросительными взглядами — неужели в этом юнце находят что-то гениальное? Он или психически неуравновешен, или записной баламут-провокатор. Стоит ли заниматься переселением подобного персонажа в Париж? Гала не разделяет восхищения мужа юным фанфароном, хранит отчуждение. Дали a priori не может испытывать симпатии к элегантной парижанке, которая меряет его холодным взглядом. Недоверие взаимно. Прощаясь, Элюары и Дали договариваются увидеться завтра в одиннадцать на пляже.

Утром Дали даже не берется за кисть, он обдумывает наряд, решив одеться как можно экстравагантнее и поразить гостей. Жители Кадакеса успели привыкнуть к его манере одеваться и называют maricon. Денди Дали обычно расхаживает дома голый, но, выходя на люди, помадит волосы, тщательно выбривает подбородок и одевается только в белое, будто покойник, — белоснежные брюки, шелковая рубашка с кружевным жабо, браслеты и колье из поддельного жемчуга. Однако на этот раз ему нужно появиться не просто щеголем или оригиналом, он должен быть уникален, сногсшибателен, театрален.

Дали не пожалел времени, готовя наряд, который пророчески назвал свадебным. Он разорвал рубашку, обнажив плечо, сосок и волосы на груди, плавки, все в ржавых пятнах, надел наизнанку, руки украсил браслетами, шею — колье. Выбрил себе подмышки и покрасил их синей краской, находя, что синие разводы по всему телу от текущего пота прибавят ему оригинальности. Оцарапался бритвой, полюбовался капелькой крови и добавил бритвой таких же капелек то там, то здесь. Завершающим штрихом провел бритвой по коленке и заткнул за ухо алую герань. Осталось только надушиться, так почему бы не запахом козла? Каждое утро мимо его дверей проходит целое козлиное стадо. Он принялся колдовать у спиртовки, будто и впрямь был магом: вскипятил рыбий клей, прибавил ложку козлиного гороха и каплю лавандового масла. Остыв, жидкость загустела в жирную пасту, ею он и намазался. Представив, как в таком виде он с палитрой в руках спускается по лестнице, ведущей на пляж Льяно, Дали зажмурился. Великолепно.

Дали выглянул в окно, взгляд его упал на Галу — так это же та самая опрятная русская девочка, мчащаяся на санях по сверкающему снегу, она снилась ему с самого детства. Сколько он потерял даром времени! Целое утро мог бы смотреть на нее, прикасаться, пытаться соблазнить. А он идет на свидание вонючим козлом, в диком смехотворном наряде! Молодой человек кинулся мыться, немного привел себя в порядок и поспешил на пляж. Жена поэта обратилась к нему, и ответом ей был судорожный приступ нервного хохота. Остальные отвели глаза и рассеянно бросали камешки в море. Сальвадор Дали смотрел только на Галу, оказывая ей какие только мог услуги.

В мастерской Сальвадора Дали — квадратной, с серыми стенами — резкий запах скипидара заглушает аромат жасмина, эвкалиптов и оливковых деревьев, что цветут вокруг. Две кушетки, покрытые джутовыми циновками, горшки, бутылки, журналы по искусству, собственные картины и среди них репродукция Пабло Пикассо — две женщины бегут по пляжу — эскиз, сделанный художником для занавеса Русских балетов Дягилева. Все светлое время дня от восхода и до заката Дали проводит здесь, пишет, напевая, — Лорка сказал о нем: «гудит золотым шершнем». Кисть оставляет на полотне выразительные мазки, которые так нравятся молодому художнику у Гойи, Веласкеса, Дюрера, Микеланджело, Леонардо да Винчи. Летом 1929 года он начал много полотен: «Укрощение страстей», с использованием техники коллажа; «Загадка желания, мама, мама, мама», эротическую картину; «Великий рукоблуд», картину, навеянную купленной в Фигерасе олеографией, и «Угрюмые игры».

Названием последнего наброска Дали обязан Полю Элюару. Не совсем по своей воле Гала и Дали вступили в разговор именно по поводу «Угрюмых игр». Небольшая по размеру картина изображала элементы кастрации и сразу возбудила у гостей недоумение и вопросы. Магритт, Гоэманс и Элюар, сами себе не признаваясь, были шокированы затронутым сюжетом. Откровенность или провокация? Побеседовав наедине, мужчины решили выяснить, что все-таки значат «Угрюмые игры» для самого художника? Непристойная шутка? Если да, то, вполне возможно, создатель избывает таким образом присущую ему копрофагию? Вопрос представлялся немаловажным, так как речь шла о том, чтобы ни много ни мало принять испанского художника в круг сюрреалистов. Вызвать молодого человека на откровенный разговор выпало на долю Галы, и Сальвадор Дали зашел за ней в тот же вечер в отель «Мирамар».

Беседа состоялась во время прогулки между вызывающе красивых и не менее опасных скал Эс-Кексальс (Клыки), что нависают над Кадакесом. Автор картины постарался успокоить гостью. Нет, он не копрофаг, более того, он чувствует омерзение к отклонениям подобного рода. Собеседники внезапно смолкли, наступившая напряженная тишина взволновала обоих ощутимым предвестием телесной близости. Несколько дней спустя Гала на том же самом месте возьмет Дали за руку. «Этот миг следовало ознаменовать приступом хохота — и я нервно рассмеялся, понимая всю неуместность своего поведения и предвидя свои грядущие страдания по этому поводу. Но Галу мой хохот не оскорбил». Русская с присущим славянам ледяным стоицизмом объявила, что больше они не расстанутся. Конвульсии смеха внезапно стихли. Сальвадор Дали понял: эта женщина исцелит его от присущих ему маний. Он увидел в Гале свою Градиву, обладающую даром совмещать реальное с ирреальным. (В романе Вильгельма Йенсена «Градива, фантазия времен Помпеи» (1903 г.) Градива исцеляет героя, этот роман в одной из своих статей проанализировал Зигмунд Фрейд.) «Гала отлучила меня от преступления и излечила от безумия, — объяснит впоследствии Дали. — Благодарю! Я жажду ее любить! Жениться на ней я был просто обязан.

Симптомы истерии исчезали один за другим, как по мановению руки. Мой смех снова покорился мне, я мог улыбнуться, мог расхохотаться и смолкнуть, когда захочу. Сильный и свежий росток здоровья пробился в моей душе».

На мысе Креус, где когда-то греки воздвигли храм в честь богини любви Афродиты, они поклялись не причинять друг другу зла.

2. Триангулизм

Еще вчера эксцентричность Сальвадора Дали раздражала Галу, и она не считала нужным скрывать свое раздражение, беспощадное солнце юга наращивало в ней агрессию, обрамление соленых вод и скал ее не смягчало. Прошло немного времени, и ее отношение в корне переменилось. Она разделяет фантазии художника, гуляет с ним вдоль берега светло-голубого залива, покрываясь на ярком солнце темным загаром. Скоро все увидят, как, уподобившись местным ребятишкам, полуголая Гала правит ярко-желтой лодкой, подаренной ей влюбленным Дали.

Сесиль заболевает паратифом, и Гала вынуждена задержаться в каталонской деревушке. Магритт и Гоэманс со своими подругами возвращаются в Париж. Поль Элюар уезжает вместе с ними. Он уезжает с тяжелым сердцем, хоть и не сомневается: возникшая на его глазах идиллия кратковременна. У него и в мыслях нет, что жена сдержит обещание, данное Дали на высоком мысе Креус, — обещание, что они никогда с Дали не расстанутся. Влюбленные исчезали на долгие послеполуденные часы, но поэт ни разу не обнаружил ни малейшего признака ревности. А если и казался порой озабоченным и с нетерпением поджидал их возвращения, то лишь потому, что опасался, как бы не произошло несчастного случая во время их странствий по обрывистым скалам. По крайней мере, так он говорил.

Оставшись один в Париже, поэт чувствует себя выбитым из колеи и признается, что ведет жизнь совершенно без радостную. Он живет в гостинице на Монмартре и наблюдает за ремонтом в их новой квартире на улице Беке-рель, дом 7 — прекрасной квартире из пяти комнат, — достойном ларце для драгоценной Галы. Автор «Умираю от невозможности умереть» ждет вдохновения и возвращения жены, он надеется на час встречи и примирение. Ему очень недостает Галы, но он полон чуткости и понимания. «Я хочу для тебя только радости, хочу только твоей свободы», — пишет он ей. И разражается страстным монологом. В этих любовных монологах главное очарование «Писем к Гале», которые в 1984 году опубликует издательство «Галлимар»: «Ты для меня единственная, неразрешимая загадка. Загадка для меня твое тело, прекрасное, юное, сладострастно приникшее к моему, всегда моему созвучное, загадка — твои чудесные глаза».

Спустя много лет после развода с Галой Элюар, хоть и женился снова, и не один раз, сохранял культ первой жены. 21 февраля 1948-го, за четыре года до смерти, в одном из последних писем к ней он вновь повторяет все то же желание — увидеть ненаглядную Галочку. И подписывается всегда одними и теми же буквами: Т. н. (твой навсегда) — время не властно над его чувствами.

С тех пор как Дали угадал в мадам Элюар свою Градиву, они каждый день после полудня отправлялись вдвоем на ритуальную прогулку по крутым, поросшим оливковыми деревьями склонам. В памяти художника их блуждания среди скал остались прогулками двух безумцев. У Галы начинались головокружения, ее рвало, он сам внезапно бросался к ее ногам и покрывал поцелуями ремешки сандалий. Гала все чаще намекала на что-то, что неминуемо должно произойти. Скоро, говорила она, он узнает, чего ей от него нужно. Взволнованный, сотрясаемый приступами судорожного смеха, Дали с тоской мысленно приближался к тому, что он называл «величайшим испытанием в своей жизни, испытанием любовью».

Каталонца — в двадцать пять лет все еще девственника — приводила в ужас мысль, что ему предстоит узнать физическую близость. Когда-то он случайно полистал порнографический роман, в котором герой всякий раз, когда брал женщину, слышал треск распадающегося арбуза. Дали воображал, что от него потребуется какое-то невероятно мощное действие, и сомневался, способен ли он на него. У него была возможность сравнить собственный пенис с пенисами приятелей, и он с печалью убедился, насколько его собственный невелик. Не случайно в небольшой картине, которую он написал на деревянной доске и назвал «Укрощение страстей», символом акта плотского соития стали фрагменты устрашающих львиных морд.

Нет сомнения, что он оставался девственником в отношении женщин, но ему приписывали любовную и плотскую связь с Федерико Гарсиа Лоркой, начавшуюся будто бы в 1917 году, когда они познакомились в Мадриде. Дали весьма беспорядочно учился в Школе изящных искусств, постоянно воюя с преподавателями, которые пытались призвать его к порядку, в конце концов в 1923-м его исключили оттуда на год, в 1924 году он вернулся, а в 1926-м был исключен окончательно и бесповоротно. Неугомонный, деятельный Дали активно участвовал в работе диссидентской группы «Друзья искусства» в Барселоне, знаменитой своими манифестами и зажигательными лекциями. Сын нотариуса тут же привлек к себе внимание крайне левыми республиканскими взглядами, они стоили ему месяца в тюрьме. О пребывании в тюрьме Дали сохранил наилучшие воспоминания, впоследствии он назовет этот месяц уникальным в своей жизни, потому что получил возможность всерьез работать и размышлять.

Федерико Гарсиа Лорка до конца своих дней восхищался мышлением Дали, его свободными, провоцирующими умственный процесс мыслительными фантазиями. В феврале 1926 года после отрадного отдыха в Кадакесе поэт опубликовал в «Ревиста де л'Оксиденте» поэму в прозе «Ода Сальвадору Дали», а в 1938 году, два года спустя после расстрела Лорки, Поль Элюар и Луи Парро переведут ее на французский язык. «О, Сальвадор Дали с оливковым голосом! Я расскажу, о чем говорят мне твои картины и твое существо. Я воспеваю не твою несовершенную кисть подростка, я воспеваю точность твоего выбора и меткость твоих стрел».

Дали всю жизнь будет отрицать любовные отношения с Лоркой и настаивать на искренней дружбе и взаимном восхищении. С деланным бесстыдством Дали, лицо заинтересованное, так расскажет о своих отношениях с Лоркой Алену Боске: «Лорка, как всем известно, был гомосексуалистом и влюбился в меня до безумия. Он попытался раза два меня… но мне это не понравилось, я не педераст и ему не поддался. К тому же мне было больно. Так что ничего у нас с этим делом не вышло. Но вообще-то я был польщен. В глубине души я сказал себе: он — величайший поэт и стоит маленькой дырочки в з… божественного Дали».

Сексуальная жизнь Сальвадора Дали всегда вызывала немалое любопытство. Его подозревали то в самых ужасных извращениях, то в импотенции. Сам он провозгласил себя практиком нарциссизма: «Я наслаждался собственным „я“, возбужденным и тотемизированным в моем воздетом члене, ласкаемом до экстаза». Его наслаждение удваивается, когда, предшествуя оргазму, в его мозгу возникают отчетливые подробные картины-видения: однажды он увидел своего отца на смертном одре, в другой раз — колокольню в Фигерасе, напротив которой сотни раз занимался онанизмом в подростковом возрасте. Чем реалистичней образ, тем острее наслаждение. Поэтому Дали называет себя «жуиром зрительных образов», он потчует себя эротическими сценами и живыми картинами, ибо «самое существенное для него вбирают глаза».

Весной 1929 года он во второй раз приезжает в Париж и сразу же просит шофера такси отвезти его в бордель. Он осматривает их несколько и остается в «Шабанэ», в квартале Пигаль, где зрелище переплетенных тел ласкает его взор и чувства. Только взгляд, только чувства — он не позволяет себе участвовать в оргиях из панического ужаса перед венерическими заболеваниями, этот страх внушил ему отец, вручив сыну толстенный фолиант с описанием подобных болезней. Прочитав его, Дали был убежден, что триппер можно получить в двух метрах от проститутки, и понадеялся перейти в Париже к делу не с помощью гулящих, а в объятиях светской барышни.

Ожидая, что парижанки окажутся податливее соотечественниц (девиз каталонцев: «Смотри на девушек сколько хочешь, но как ни хочется, не тронь!»), он усаживался на террасах кафе, гипнотизировал взглядом проходящих девушек, которые, само собой разумеется, оставляли без всякого внимания темпераментного южанина. Обескураженный, он возвращался в гостиницу и в одиночестве утихомиривал плотские страсти привычным способом: «После долгих четверти часа, изнуряющих и смертельных, я исторгал наконец животной силой судорожно напряженной руки высшее наслаждение, смешанное со жгучими горькими слезами».

Боясь оказаться не на высоте, страшась узнать любовь в объятиях Галы, Дали миллионом хитростей оттягивал пугающую минуту. Каждый вечер он учтиво провожал подругу до гостиницы «Мирамар» и торопливо ретировался, радуясь, что она его не удерживает. Наконец, в конце августа, в день, когда задул неистовый ветер, он решился заговорить на тему, не дающую ему покоя. Чего она ждет от него? Что с ней сделать? Он заставил себя задать ей этот вопрос, требуя в ответ не только полной откровенности, но и детального описания своих ожиданий. «Прикончи меня!» — последовал ответ.

Захваченная страстью Гала и сама страшилась ее, как девчонка, сердце у нее колотилось, глаза наливались слезами. Ничего подобного не ждала от себя прирожденная соблазнительница, инстинктивно раскидывающая сети, умеющая быть то вызывающе дерзкой, то таинственной. Суровая, часто резкая, всегда сдержанная русская с детства отличалась твердым, несгибаемым характером. Сальвадор Дали на первый взгляд был ее полной противоположностью — экстраверт с оглушительным хохотом, не боящийся вынести на люди любые чувства, даже самые интимные, даже самые противоестественные. В миг, когда их языки впервые соприкоснулись в яростном поцелуе, смешавшем слюну и кровь, Дали овладело неистовое возбуждение. «Я бы так и остался заинтересованным зрителем, наблюдающим за парами, исходящими плотским желанием. Гала приобщила меня к духовным наслаждениям Эроса, избавила от ребяческих страхов, от ужаса перед смертью, обнажив передо мной свои собственные страхи и наваждения. Она исцелила меня от страсти к саморазрушению, пожелав стать жертвой на алтаре моего жизнелюбия. Я не сошел с ума, потому что она выпила мое безумие». Психоаналитик Пьер Румегер назвал их поцелуй спасительным: «Для них настал момент истины. Такое порой случается в психотерапии. Шок, подобный случившемуся, ведет к подлинному возрождению (…) Между ними пробежала электрическая искра, ударил гром среди ясного неба, не фигуральный, а подлинный. Напряжения хватило на пятьдесят лет. Вы знали Галу? Я с ней часто виделся. Ужасающая женщина. Пронзительная. Знала о вас сразу же все. Дали-Гала — воплощенный мифа о двух половинках. Они осуществили мечту, которой подспудно живет каждый из нас. Каждый мечтает встретить свою половину. Она озарила его творчество».

Биограф Элюара Жан-Шарль Гато описывает встречу Галы и Дали как встречу двух невротиков, по счастью дополняющих друг друга, которые с той поры стали друг друга поддерживать. «Псевдодевственник Дали, одержимый эротическими фантазиями, смог наконец выпустить их на волю».

Поль Элюар не без основания тревожился, оставив жену в обществе Дали среди обрывистых скал, грозящих столькими опасностями, — художник и в самом деле был одержим идеей уничтожить Галу. Яд не привлекал его, он колебался, столкнуть ли ее с мыса Креус или с колокольни толедского собора. Дали представлял себе, как Гала бездыханная, кровоточащая, еще более прекрасная, чем всегда, раскинулась на земле. Он хотел только выполнить ее просьбу, она же сказала ему: «Прикончи меня!» Дали был убежден, что Гала намерена покончить с жизнью именно сейчас: «Ее желание покончить с собой в нежданно счастливый момент ее жизни не было романтическим капризом, как могло бы показаться. Я сразу понял, смерть для нее жизненно важна. Ее экзальтация не оставляла на этот счет никаких сомнений». Они решили, что Гала вручит ему прощальное письмо, которое превратит убийство в самоубийство.

Любопытно, что те же самые «убийственные» мысли одолевали и Луиса Бунюэля, приехавшего вскоре в Кадакес. Кинорежиссер с большим трудом терпел присутствие русской. Рядом с властной незнакомкой его друг стал не похож сам на себя, как тут не огорчаться? После одного из пикников с обильной выпивкой режиссер-арагонец бросился на Галу, пытаясь ее задушить: «Кончик ее языка между зубов — вот все, что мне хотелось увидеть». Сесиль в ужасе от происходящего опрометью убежала, Дали на коленях умолял друга пощадить любимую женщину. За долгие годы их дружбы они еще ни разу так не ссорились. Как далеки те времена, когда Дали с Бунюэлем и Федерико Гарсиа Лоркой были тройкой неразлучных, времена, когда Дали писал портрет Бунюэля, а потом они забавлялись, фотографируясь перед этим портретом.

Гала и Бунюэль терпели друг друга недолго: несмотря на переводы, которые посылал жене Элюар, Гала, прожив два месяца в гостинице «Мирамар», оказалась без денег. Пора было возвращаться под семейный кров. В конце сентября 1929 года Гала приехала на вокзал Фигераса, держа в одной руке картину «Угрюмые игры» для Гоэманса, в другой — чемодан, полный заметок Сальвадора Дали о созданном им параноико-критическом методе, который вскоре приобретет немалую известность. На перроне влюбленные договорились о встрече в конце октября в Париже — осенью ожидались, во-первых, премьера фильма «Андалузский пес», который Дали снимал вместе с Бунюэлем, во-вторых, вернисаж персональной выставки художника в галерее Гоэманса. Сидя в поезде, увозившем ее к мужу, Гала любовалась пробегающими мимо видами — Торремолинос, равнина Ампурдан, Каркасон, Тулуза, Кагор, Лимож… Она спрашивала себя, увидится ли она еще когда-нибудь с Сальвадором Дали?

Квартира на улице Бекерель все еще ремонтировалась. Поль и Гала отвезли Сесиль к бабушке, матери Элюара, а сами поселились в гостинице «Террас», и там повеяло полярным холодом, как только Гала увидела в соседнем номере Бунюэля. Она рассказала мужу о пикнике, Элюар тут же купил револьвер, готовый совершить непоправимое, стоит Гале попросить его об этом. Между тем он уже знал, что их семейная жизнь близится к концу — Гала сообщила, что окончательно решила жить вместе с Сальвадором Дали.

На первый взгляд разрыв неожиданный. Нескольких летних месяцев Гале достало на то, чтобы связать свою судьбу с другим человеком. Все, кто был знаком с женой Элюара, знали, что сантименты несвойственны этой женщине, заслужившей прочную репутацию ледяного чудовища. Одним росчерком пера без тени сожаления она зачеркнула пятнадцать лет семейной жизни рядом с любящим мужем, заботливо пекущимся о ее благополучии. Однако нет сомнения, что ее решение, хоть и казалось внезапным, на деле таковым не было.

С тех пор как Гала вышла замуж за Эжена Гренделя (настоящее имя Поля Элюара), а было это в феврале 1917 года, она с неиссякаемым рвением и неизменным постоянством служила ему и его таланту, была для него музой и любовницей, литературным агентом и цербером, памятью, секретарем и первой читательницей всех его произведений. Она деятельно участвовала в становлении его как поэта, бдительно пестовала его поэтическую зрелость. Когда в Первую мировую войну он попросился на фронт и был отправлен туда, она в страхе за его жизнь не спала ночей. В 1918 году она родила ему дочку, хотя ребенок не мог не стать обузой для этой свободолюбивой женщины, предназначенной судьбой быть повитухой талантов. Гала участвовала во всех дадаистских экспериментах мужа; в марте 1920 года она вместе с Элюаром играла в комедии Бретона и Супо «Пожалуйста», поставленной на сцене Дома творчества и подавала ему реплики. «А вас, месье, в ночи суровой пугала нищета, лишившаяся крова?» — спрашивала она. Утоляла она и эротические прихоти и фантазии поэта, очевидно и сама получая от них удовольствие. Любитель порнографических фильмов (Элюар называл их «немое искусство, дикарское искусство, страсть, противостоящая смерти и тупости») и иных развлечений в том же роде, поэт гордился телесной красотой жены и всегда носил с собой фотографию обнаженной Галы. Он даже имел слабость дарить ее прекрасное тело ближайшим друзьям в знак приязни.

Многочисленные эротические связи вносили немалый беспорядок в их семейную жизнь. Самый яркий пример подобного беспорядка, пожалуй, отношения с Максом Эрнстом в 1922 году. В этом году Тристан Тцара и Андре Бретон выяснили, что позиции их несовместимы, и дадаизм прекратил свое существование. Два года спустя, 15 октября 1924 года, Андре Бретон опубликовал «Манифест сюрреализма», дав ему следующее определение: «Сюрреализм, сущ., м.р. — чистый психический автоматизм, посредством которого возможно выражение реального функционирования мысли в письменной, устной или любой другой форме».

Тогда же Бретон открыл в доме № 15 по улице Гренель «Бюро сюрреалистических исследований». Стремясь объединить разнородную деятельность новой группы, он провозгласил: «Грядет революция, вы можете стать ее участниками». 1 декабря того же года вышел первый номер журнала «Революсьон сюрреалист» с описаниями снов и текстами Арагона, Браона, Ноля, Десноса, Пере, Малкина, Элюара, Супо и других. Девиз на обложке гласил: «Создадим новую декларацию прав человека». В декабре 1922 года Макс Эрнст в доме Поля и Галы в Сен-Брисе написал картину «Встреча друзей», которая впервые будет выставлена в Салоне независимых в июле 1923 года. На ней он изобразил все ключевые фигуры (на полотне отсутствуют Тцара и Пикабиа, так как их в это время не было) нового революционного авангардистского течения, именно эти поэты и художники составили первую группу сюрреалистов: Кревель, Супо, Морис, Френкель, Паален, Пере, Арагон, Де Кирико, Деснос, Арп, Бьерке, и наша троица — сам Эрнст, Элюар и Гала, которых художник развел по разным сторонам полотна.

Поля Элюара впечатлила необычайная фантазия Макса Эрнста, заворожили коллажи художника, начинавшего работать под знаменем экспрессионизма, и поэт по собственному почину приехал к нему в Кельн. В квартире дома № 14 по Кайзер-Силхем-Рингштрассе, где жил художник с женой Лу и сыном Джимми, воцарилось удивительное согласие: обе пары сразу же нашли общий язык, а мужчины оказались на удивление схожи. Еще не успев как следует узнать друг друга, они почувствовали себя братьями. Элюар оказывал Максу Эрнсту уважение, подобающее старшему. Для Эрнста Поль и Гала воплощали парижский миф. Мужчин многое сближало: травмирующий опыт Первой мировой войны, на которой оба побывали солдатами, активное участие в создании дадаизма, восхищение Аполлинером, дружба с Андре Бретоном и Тристаном Тцара. Они провели вместе необычайно плодотворную неделю, беседуя до глубокой ночи, читая стихи, посещая выставки, в том числе и выставку Мэна Рэя в Дюссельдорфе. Элюар писал, Эрнст делал рисунки. Их сотворчество породило общее произведение — «Беды бессмертных», а Эрнст создал еще и «Портрет Поля Элюара», вдохновившись написанным в 1914 году Джорджо Де Кирико «Портретом Аполлинера». Эрнст написал Элюара на стекле небольшого формата с подложкой из алюминия в типично дадаистской манере, отрицающей буржуазное почтение к модели. Поэт находится не на первом плане, а в глубине картины в виде бюста, над которым начинает работу скульптор, но покатый лоб Элюара и его профиль уже узнаваемы.

В марте выходит книга «Беды бессмертных», и Поль с Галой вновь отправляются в Кельн, откуда вместе с Эрнстами уезжают в Мюнхен, встречаются там с Жаном Арпом и отправляются кататься на лыжах в заснеженный Тироль. Поль относится к Эрнсту как к брату, Гала, привлеченная красивым мускулистым телом, готова взять его в любовники, против чего ее муж не возражает. Так начинается эта необычная связь, которую окружающие не обсуждают, но на которую посматривают искоса. Элюар часто сожалеет вслух о том, что женат на русской, и заявляет, что «любит Макса Эрнста больше, чем Галу». Сборник Элюара «Повторения» открывается сонетом «Макс Эрнст», в котором поэт не обходится без намека на новые отношения между ними: «В угол зажал проворный инцест / Невинное платьице / В угол зажали лапы грозы / Белый небесный пух». Не обойдется без намеков и Макс Эрнст, когда в 1923 году напишет небольшую работу маслом «Гала, Макс и Поль», Галу в элегантной позе он изобразит на первом плане, но несколько сбоку, она в облегающем платье с русалочьим хвостом, а Поль и он сам, тесно прижавшись друг к другу, стоят позади нее на небольшом пригорке.

Раскол группы Дада повлек за собой вполне предсказуемый разрыв Макса Эрнста с Лу. Жена художника более традиционно смотрит на семейную жизнь, она несклонна пускаться в эротические эксперименты и, забрав четырехлетнего Джимми, возвращается в Кельн. Мужа она оставляет в любовных сетях Поля Элюара и Галы, из которых тот не имеет ни сил, ни желания выбраться. Впоследствии Лу так опишет свою соперницу: «Этой русской, гибкой, искрящейся, с темными распущенными волосами и черными, блестящими, немного восточными глазами, узкокостной, изящной, не удалось соединить меня со своим мужем, с тем чтобы завладеть Максом, тогда она решила сохранить обоих мужчин с согласия любящего Элюара». В конце лета Эрнст, оставив Лу в Кельне, пересек границу с фальшивыми документами, которые достал ему Элюар, и поселился вместе с Полем, Галой и Сесиль в их доме в Сен-Брисе. Постель втроем, бессонные ночи с сеансами гипноза и спиритизма под руководством Рене Кревеля. Этой осенью группа сюрреалистов пополнилась новым членом, Рене Кревелем, и Кре-Кре, как его прозвали, делал попытки выйти за пределы реальности. Первые опыты под руководством медиума настолько вдохновили Андре Бретона, что в ноябрьском номере «Литератор» он опубликовал о них отчет. Занятия гипнозом увлекли сюрреалистов возможностью глубоких погружений и контактов со своими снами. Рене Кревель (он обучался технике гипноза), Робер Деснос и Бенжамен Пере легко погружались в гипнотический сон, чего нельзя было сказать о Гале, Поле Элюаре и Максе Эрнсте.

Вопреки здравому смыслу их жизнь втроем продолжалась. Весной Элюары переехали в Обон, заняв красивый трехэтажный особняк с садом, Максу Эрнсту в нем выделили отдельную комнату. На фотографиях того времени, которые дошли до нас, он выглядит членом семьи, играет с Сесиль Элюар, с восхищением смотрит на пришедшего в гости Жана Арпа. Время между мартом и ноябрем Макс Эрнст потратил на то, чтобы тщательнейшим образом расписать все стены, двери и потолки замечательными фресками. Вновь и вновь изображает он ню с ярко-красными губами и протянутыми руками. На двери спальни рядом с супружеской кроватью художник написал женщину в натуральную величину с повязкой на глазах и обнаженной грудью. Синяя лиана обвивает ее, и на раскрытой ладони она держит белого паука. Пока Элюар работает не разгибая спины в агентстве по недвижимости, принадлежащем его отцу, обеспечивая деньгами свой маленький мирок, Гала позирует Максу Эрнсту. Дело именно в ней, в ее прекрасном теле, тысячу раз прославленном пером Поля Элюара, соблазняющем и других сюрреалистов, теле, которое Сальвадор Дали будет воспевать потом как «плотские небеса цвета золотого муската». Плотские небеса, без сомнения, вдохновляли, потому что, как только у кого-нибудь из сюрреалистов замечался проблеск гениальности, его тут же подозревали в связи с Галой. В ноябре Андре Бретон приехал в Обон навестить Элюаров, и лицезрение нагой Галы, изображенной во славу жизни втроем, потрясло его: «Впечатляет настолько, что невозможно себе и вообразить. Устрашает. Невольно начинаешь сожалеть о Буше. Подумать только, что жалкое предместье, деревня может таить подобные творения: будь я молнией, я не стал бы дожидаться лета».

Стены дома № 4 по улице Эннок в Обоне помнят об этих днях, полных любви и творчества, помнят и о зимних ночах, которые обитатели проводили, сидя вокруг стола в гостиной, продолжая сюрреалистические эксперименты, ища путей к бессознательному.

Много лет спустя Сесиль Элюар отыщет настенную живопись, выполненную гостем, приглашенным ее родителями в дом, где она жила с 1923 по 1928 год. Что же сталось с фресками? В 1967 году Сесиль, отыскав дом, обнаружила, что под толстым слоем обоев они прекрасно сохранились. Фрески были перенесены на полотно, отреставрированы, и Сесиль представила автору обонский цикл, тот подписал каждое полотно, удостоверив их подлинность. Спустя два года после увенчавшихся успехом розысков галерея Андре-Франсуа Пети занялась распродажей найденных произведений.

Проходит еще немного времени, и жизнь втроем становится невыносимой. Элюар погружается в депрессию, Галу раздражает угнетенное состояние мужа, их разлад неизбежно отражается на всей группе сюрреалистов. «Как посмела Гала Элюар разыгрывать драму в духе Достоевского? Неслыханную, невыносимую, идиотскую», — возмущался Тристан Тцара. Однако, судя по тому, что пишет о Гале Виктор Каст, сотрудник журнала «Кларте», сами сюрреалисты относились к Гале скорее с симпатией: «Поджарая славянка с глазами-угольками, похоже, была одержима… духом (неужели зла?); было в ней что-то от колдуньи, она чаровала молодостью и прелестью, грозя бросить яблоко раздора группе сюрреалистов». Из всех женщин только Гала допускалась на сюрреалистические собрания, она сидела молча, но каждый из присутствующих явственно ощущал ее одобрение или неодобрение. Неподвижно застыв на канапе, она терпеливо ждала, когда наконец смолкнут споры, потом брала под руки мужа и любовника, и они втроем уходили. Андре Бретон не позволял себе никаких комментариев, но тройственный союз внутренне не одобрял. Филипп Супо презирал Галу, виня ее в том, что она злоупотребляет благородством мужа и ставит того в дурацкое положение. Арагон сочувствовал Элюару, зная его природное предрасположение к меланхолии. Не раз он в ночи спешил к другу на помощь, желая утешить, когда тот чувствовал себя изгоем в собственном доме в Эбоне или Сен-Брисе.

Депрессия поэта прогрессировала. Выправив корректуру сборника «Умираю от невозможности умереть», он уезжает из Парижа в неизвестном направлении, не взяв обратного билета. В этом сборнике, посвященном Андре Бретону, есть такие строки: «Можно ли радоваться всему? / Нет, но можно забыть обо всем». Уже в предыдущем году у Элюара были срывы — его угнетали напряженные отношения в группе, непонимание и неодобрение Бретоном его работы в отцовском агентстве недвижимости, трудности семейной жизни из-за присутствия в ней Эрнста. Он пытался топить свое горе в шампанском, просиживая в ночных кафе до утра, зачастую в обществе Арагона и Марселя Ноля. Теперь он дошел до края и сбежал без предупреждения, не собираясь возвращаться.

В начале июля Гала, продав на аукционе в Друо картины из коллекции мужа, отправилась на эти деньги в Сайгон, чтобы там с ним встретиться. После весьма длительного путешествия: Голландия, Мартиника, Таити, Ява, Новая Гвинея, Новая Зеландия, Сингапур, Вьетнам — Элюар наконец подал о себе весть. Макс Эрнст тоже приехал в Сайгон. С их возвращением бурная деятельность сюрреалистов достигла расцвета: Андре Бретон внес последние поправки в «Манифест сюрреализма» и в первый номер журнала «Сюрреалистическая революция».

Конец затянувшейся связи положил Макс Эрнст после того, как в начале 1927 года познакомился с двадцатилетней Мари-Бертой Оранш. Макс Эрнст женился на Мари-Берте, хотя ее родители, правоверные католики, стояли насмерть против их брака и даже попытались засадить Эрнста в тюрьму за совращение несовершеннолетней. Женитьба отрицательно подействовала на дружбу поэта и художника, до поры до времени выстаивавших против всех испытаний. В мае 1927 года Мари-Берта устроила из-за Галы такой бешеный скандал, что у мужчин дело дошло даже до рукоприкладства. На следующий день Элюар написал Гале: «Вчера у Бретона я подрался с Максом Эрнстом, он — свинья, и, если честно, я не ожидал, что он даст мне в глаз. (…) Я никогда не буду знаться с Максом. НИКОГДА». Ссора, однако, скоро забудется, и мужчины снова будут называть друг друга братьями.

После того как Макс Эрнст покинул дом Элюаров, Гала и Поль, по общему мнению, вновь стали благополучной семейной парой, но благополучие было иллюзорным. Летом 1929 года, за два месяца до приезда в Кадакес, супруги поехали погостить в Марсель, и неисправимый Поль Элюар толкнул жену в объятия поэта Андре Гайяра. Любовное приключение в южном портовом городе приняло неожиданный оборот. Темпераментный Гайяр заявил свои права на Галу Элюар, она поддержала любовника, желая помучить мужа, но и не только — таким, пусть несколько жестоким, образом она избавляла мужа от грозящей ему опасности. Почувствовав себя лишним, Поль Элюар оставил жену в объятиях собрата-поэта и нашел пристанище в Ницце. В июне Гала бросила Гайяра (в конце того же года, 17 декабря 1929-го, Гайяр погибнет, сорвавшись со скалы) и приехала к мужу, к этому времени он жил в Кане, в отеле «Медитеранэ».

Оставив столь решительно Поля Элюара ради Дали, Гала избавлялась еще и от ночных оргий, в которых на протяжении многих лет позволяла себе участвовать. Соединив судьбу с художником-каталонцем, она хотела традиционной супружеской жизни, хотела любить одного мужчину и посвятить себя целиком и полностью его карьере. Дали был на десять лет моложе нее, она чувствовала к нему материнскую нежность, женскую страсть и готова была служить мании величия художника, воплощая в жизнь его замыслы и проекты. Во всех этих ипостасях Гала и выступит, окружив Дали необходимым для творчества комфортом. Много лет спустя она так объяснит свой решительный шаг: «Я сразу поняла, что он — гений». Этот короткий ответ получат от нее Гонзаго Сен-Брис и Владимир Федоровски в парижской гостинице «Мёрис».

Доктор Пьер Румегер, написавший в 1950 году диссертацию «Мистицизм Дали в свете истории религий», назовет Галу «судьбоносной альпинисткой»: «Она знала, что Дали — гений, и породила гения… Гала повстречалась с ущербным больным и произвела его в величайшие — наряду с Пикассо — личности своего времени; напитавшись его идеями, она, в прямом смысле слова, его возвеличила. Сколько бы ее ни критиковали, я считаю, что она была для него источником жизни, матерью, сестрой, вдохновительницей, женой, любовницей».

Осень 1929-го. После мучительного лета Дали остался один и почувствовал себя счастливым. Он горячо берется за работу, торопясь закончить «Великого рукоблуда» и «Портрет Поля Элюара», небольшую картину маслом на картоне, желая «запечатлеть лицо поэта, у которого с его Олимпа он украл одну из муз». Окруженнный фобиями Дали — кузнечиками, муравьями, львиными головами и чудовищами — бюст Элюара плывет над долиной Ампурдан. Закончив оба полотна, художник отвозит их в столярную мастерскую в Фигерасе и просит упаковать тщательнейшим образом: им предстоит долгий путь во Францию. Дали не посылает никаких вестей о себе Гале, но не перестает думать о ней: «Будто одержимый, я был вынужден черпать силы и мужество в вещах, хранивших воспоминание о ней, ее запах, ее след, — старой паре сандалий, купальнике, камешке. Я мял их в руках, с наслаждением внюхивался в них, стараясь вернуть себе частичку ее присутствия, ее жизни, согревая себе сердце тем магнетизмом, который все еще излучали ее вещи».

Дали приехал в Париж осенью и тут же послал букет роз по адресу: улица Бекерель, 7. Затем, не слишком спеша, отправился в галерею Гоэманса, где совершенно неожиданно встретился с Элюаром. Элюар поприветствовал Дали с искренней приязнью, неприкрыто радуясь приезду возлюбленного своей жены. Он едва ли не сделал Дали выговор за то, что тот не приехал раньше. Элюар смирился, что отныне он отойдет на второй план. К тому же Дали восхищал его как художник. Когда между создателем параноико-критического метода и отцом сюрреализма Андре Бретоном разгорятся конфликты, Элюар всегда будет на стороне Дали. Художник и сам изнемогает от желания заключить в объятия возлюбленную, но все-таки не спешит к ней, он по собственной воле оттягивает миг свидания, чтобы насладиться им как можно полнее. Элюар помешал ему осуществить свое намерение, пригласив к себе на аперитив. Когда Дали постучал в дверь квартиры Элюаров, Гала — увы! — была не одна. У нее в гостиной сидели сюрреалисты и с нетерпением ждали гостя — одни, радуясь возможности повидаться, другие — познакомиться. Как ни странно, мучительно застенчивый Дали неожиданно обрел красноречие, очевидно, вдохновленный влюбленным взором Галы, его словесная дерзость превзошла все ожидания, и Гала потихоньку объясняла друзьям-сюрреалистам, что их гость — существо необыкновенное, гений, способный создавать тексты, философская значимость которых опережает все их прозрения. Находившийся там Андре Бретон тоже отнесся к Дали восторженно. Он признал, что у молодого каталонца в самом деле есть гениальные озарения, признался, что его завораживают полотна, которые художник привез с собой. Элюар и Бретон несколько из них купили. Однако Андре Бретон точно так же, как Элюар, Магритт и Гоэманс во время своего летнего пребывания в Кадакесе, был шокирован скатологическими мотивами «Угрюмых игр». Дали постарался его успокоить, объяснив, что экскременты, которые он изобразил, всего лишь муляжи. Сам Дали, жаждавший встретиться с патриархом сюрреализма, был немало разочарован догматическим складом ума Бретона, больше всего напомнившим ему собственного папу. Позже, став полноправным членом собраний сюрреалистов в кафе «Ле Сирано», он опишет Бретона свысока и не без пренебрежения: «Нелегко давалось испытание слушать Бретона, он лопотал перед своим двором, как индюк. Целью этих собраний было утверждение им собственного авторитета путем подавления в зародыше любого несогласия. Бретон крепко держал в руках своих подопечных и язвил отсутствующих — отсутствующий всегда не прав. (…) Похоже было, что суд инквизиции перенесли в кафе „Коммерс“. Я скучал смертельно».

Через день или два после встречи с сюрреалистами каталонец отправился в студио № 28 на Монмартре, где показывали «Андалузского пса», его первый короткометражный фильм. Интерес Дали к кинематографу возник в Студенческой резиденции в Мадриде, где он оказался вместе с Луисом Бунюэлем и Федерико Гарсиа Лоркой. Несколько раньше Бунюэль под влиянием Лорки отказался от профессии инженера-агронома, записался на филологический факультет и в 1924-м получил диплом. Но и во время учебы арагонец уже интересовался кино, которому впоследствии посвятил себя целиком, создав такие шедевры, как «Дневная красавица» и «Этот смутный объект желания». Он всегда экспериментировал, всегда изобретал, его детищем стал первый в Испании киноклуб, он публиковал критические разборы фильмов, был завсегдатаем литературных кафе, писал стихи и прозу, по образности весьма близкие к сюрреализму. «Андалузский пес» — название одного из его первых литературных произведений.

Идея снять короткометражный фильм возникла у Бунюэля в Фигерасе, где он гостил у своего друга Дали. Арагонец описал Дали необычное сновидение: туча, перерезающая пополам луну, лезвие бритвы, перерезающее пополам глаз. Художник рассказал другу свои ночные видения. Ему пригрезилась рука, кишащая муравьями. Перемешав свои сны, они за неделю создали сценарий «Андалузского пса». Вот как Бунюэль описал их совместный метод: «Мы не принимали идей и образов, которые могли бы иметь рациональное, психологическое или культурное истолкование. Мы распахнули двери иррациональному. Мы принимали образы, которые нас поражали, не ища объяснений почему».

Собираясь приступить к реализации своих замыслов, Бунюэль понял, что ни одна кинокомпания не возьмется снимать столь необычный фильм, и занял солидную сумму денег у своей матери. Часть из них он растранжирил по ночным кафе, но потом снял павильон в Булонь-Бьянкуре и набрал съемочную группу — она состояла из оператора Дюбержена, художника Пьера Шильцнеха и двух довольно известных актеров: Симону Марей и Пьера Бачева. В качестве музыкального сопровождения Бунюэль выбрал аргентинские танго и два отрывка из Вагнера — «Прелюдию» и «Смерть Изольды». Весной Сальвадор Дали прибыл в Париж, чтобы принять участие в съемках. Ручка кинокамеры завертелась на площадке, где царило крайнее напряжение. Бунюэль сам находился под впечатлением от первой сцены — точно как у него во сне, лезвие бритвы перерезало глаз юной девушки. Появившись на площадке, Дали занялся набитыми соломой чучелами ослов: он оживил их глаза, положив в глазницы по горошине. В двух эпизодах он принял участие и в качестве актера, изобразив посланца Девы Марии. Группа закончила съемки в Гавре, куда с ней поехал и Дали. Там он оказался свидетелем попытки самоубийства Пьера Бачева, известного наркомана. Дали был потрясен и напуган.

Сюрреалисты горячо одобрили фильм и пригласили Бунюэля сотрудничать с ними.

Месяц спустя, 29 ноября, должна была открыться первая выставка Дали в галерее Гоэманса. Предисловие к каталогу написал Андре Бретон: «Быть может, с помощью Дали перед нами впервые распахнулись окна психики». Художник представил двенадцать полотен, среди них «Угрюмые игры», «Великий рукоблуд», «Ясновидение желаний». Все эти картины, наполненные образами из сновидений художника, уже можно было считать сюрреалистическими. Своими полотнами, создающими почти фотографическую, объемную иллюзию странной реальности, Дали чуть ли не на четверть века опередил американских гиперреалистов. Приглашенные на вернисаж напрасно дожидались появления автора-художника. За два дня до вернисажа Дали и Гала уехали в Ситжес, маленький курортный городок к югу от Барселоны, где погрузились в блаженство своей любви. Слишком занятые новыми телесными ощущениями, они позабыли о незначительном событии в Париже. Дали даже не присутствовал при развешивании собственных картин. Владельцу галереи Гоэмансу отношение Дали показалось крайне безответственным. Андре Бретон афишируемый адюльтер счел распутством. Однако, несмотря на отсутствие главного заинтересованного лица, выставка прошла с большим успехом, почти все картины были проданы, и платили за них от шести до двенадцати тысяч франков. Виконт Шарль де Ноай, богатый парижский меценат, стал владельцем «Угрюмых игр».

Беглецы-любовники вновь вернулись к оставленной ими жизни только в середине декабря. Гала возвратилась в Париж, проводив Сальвадора Дали в Фигерас. Приезд домой обернулся для Дали-младшего скандалом. Как только он переступил порог родного дома, на него обрушились громы и молнии отцовского гнева. Ободренный восторженным приемом сюрреалистов, окрыленный успехом выставки, разнеженный ласками влюбленной Галы, художник-звезда Сальвадор в один миг превратился в маленького мальчугана, который трепещет перед гневом величайшего в своей жизни авторитета — своего отца, дона Сальвадора Дали с усами, внешностью и харизмой Муссолини, постоянного героя его картин 1925 года. Первой и главной причиной родительского гнева была беззаконная связь с чужой женой, иностранкой, живущей продажей наркотиков, — таковы были слухи, дошедшие до нотариуса во время отсутствия сына. Отец им поверил: как иначе объяснить неожиданную материальную независимость сына? Сын сделался жиголо, так рассудил отец. Сальвадор Дали пустился в путаные объяснения. Он ведь подписал на два года контракт с Камилем Гоэмансом, тот очень верит в него, вот только жаль, он не помнит, когда заканчивается срок договора и какой была сумма аванса. В растерянности он вытащил из кармана несколько смятых банкнот, что-то около трех тысяч франков — все, что у него осталось. Монеты он высыпал из карманов в привокзальном сквере, чтобы сесть в поезд налегке. Младшая сестра Дали подлила масла в огонь. До сих пор брат принадлежал ей одной, она была его музой и любимой женской моделью (их даже подозревали в инцесте). И вот обожаемый брат ускользает из ее рук и предпочитает другую. Она обвинит сюрреалистов, злокозненных лицедеев, в том, что они нарушили «покой их семейного очага». Ана Мария примет сторону отца против Галы, никогда не примирится с ее присутствием в жизни брата, и ее приветствием Гале на пороге дома останется плевок на туфли.

Второй причиной для ссоры стала статья Эухенио д'Орса в журнале «Голос Каталонии». Критик упомянул, что в галерее Гоэманса он видел картину Дали под названием «Амальгама — иногда я с наслаждением плюю на портрет моей матери». Как мог сын оскорбить память Святой Женщины? Дали отказался давать какие-либо объяснения на этот счет и не стал оправдываться. Ответ он даст много позже, и ответ этот будет одновременно и сюрреалистическим и психоаналитическим. Дали скажет: «Можно любить свою мать и мечтать на нее плюнуть».

Если Дали мог допустить, что отец имеет право истолковывать — пусть ошибочно — намерения его любовницы, то позволить отцу вмешаться в свое творчество он не мог никак.

Конфликт назревал уже много лет. Отношения отца и сына никогда не отличались простотой. Ребенком Сальвадор воспринимал окружающий мир как враждебный. Повсюду — в родительской квартире, на улицах Фигераса, в глазах обитателей Фигераса он видел один и тот же призрак — маленького мальчика в кружевах, которого до него называли Сальвадором Дали. Мальчик родился в октябре 1901 года и умер в августе 1903-го. Причиной его смерти был гастроэнтерит, усугубленный катаром. Потеряв сына, родители были безутешны. Когда Сальвадор-второй входил в родительскую спальню, он сразу видел портрет покойного брата, который был до невероятия похож на него и смотрел ему прямо в глаза. При воспоминании о брате, о том, как тот смотрит на него, Сальвадор вздрагивал, а когда подрос и понял, что спит в постели покойного, на тех же самых простынях, его ночи превратились в кошмар. Иногда его мать, Фелипа, брала Сальвадора Дали на кладбище, чтобы погоревать на могиле Сальвадора Дали. Родившийся девять месяцев спустя после смерти брата, Сальвадор Фелипе Хасинто Дали ощущал себя безмерно виноватым и вынужден был искать оправдания собственному существованию. Не эта ли драма стала причиной его легендарной эксцентричности и вместе с тем главной движущей силой его жизни? Во всяком случае, в 1966 году он сделал Алену Боске следующее признание: «Каждый день я убивал его собственными руками, забивал ногами с элегантностью истинного денди. Он был моим темным божеством, мы были Кастором и Поллуксом; я — Поллукс, бессмертный брат, а он — смертный. Я убивал его беспрестанно, потому что „божественный Дали“ не мог иметь ничего общего с этим земным братом». Сальвадор обожал мать, ласковую дону Фелипу Доменеч Дали, но старался не попадаться на глаза суровому отцу. Провоцируя его гнев, он будет мочиться в постель и справлять большую нужду в углах комнат чуть ли не до подросткового возраста.

В двадцать пять лет Сальвадор Дали почувствовал необходимость покончить с родительским авторитетом. Без сомнения, он не простил отцу женитьбы на сестре матери, Тьете, последовавшей весьма скоро после того, как мать умерла. Овдовел и женился отец в 1921 году, Дали тогда исполнилось семнадцать лет. Рассорившись с отцом, он присваивает себе мысль Фрейда, излагая ее следующим образом: «Герой — это тот, кто восстает против отцовского авторитета и одерживает победу».

Луис Бунюэль приехал в Фигерас, собираясь работать вместе с Дали над новым киносценарием, заказанным виконтом Шарлем де Ноайем, и застал семейный скандал в полном разгаре. «Я услышал, — вспоминает он, — яростные крики. Нотариальная контора отца Дали находилась на первом этаже, семья жила на втором. Внезапно дверь распахнулась, и отец в гневе вышвырнул сына за дверь, обозвав ничтожеством. Дали возражал ему и защищался. Я подошел ближе. Дали-отец, указав на сына, объявил, что эту свинью он больше не желает видеть у себя в доме». Бунюэль вступился за приятеля, но дон Сальвадор Дали не стал его слушать и, пожелав сыну умереть больным, одиноким, в грязи и нищете, захлопнул дверь. Отец объявил вдобавок, что лишает сына наследства. Ана Мария Дали пишет в своих воспоминаниях, что, после того как брат покинул родительский кров, в комнатах воцарилась тяжелая гнетущая тишина. Ей даже казалось, будто брат ее умер.

Изгнанный сын совершил символический обряд — он обрился наголо, положил волосы в скорлупки морских ежей и похоронил их. Впоследствии он напишет картину «Загадка Вильгельма Телля», исполненную тайного смысла. Отец держит сына в объятиях, Гала, крошечная фигурка, спрятана в орехе. Нога отца грозит раздавить орех. Картина отражает мучительную для художника реальность. Разрыв с отцом будет омрачать его жизнь еще много лет. «Меня всегда огорчало, что отец не смог понять: Гала — уникальна, она делает все, чтобы меня спасти. Своей яростной патетикой, своими публичными признаниями в любви я старался переубедить его, одолеть его неприязнь. Я употребил всю свою энергию, чтобы превратить Галу в одну из тех легендарных Беатриче, которых История принуждена тащить на своем горбу, я хотел, чтобы отец перевернулся в гробу и благословил ее». Дон Сальвадор Дали не сомневался, что сын однажды приползет к нему на коленях и будет молить о прощении.

Так закончился 1929 год. Бунюэль и Дали уехали в Кадакес, собираясь работать над сценарием «Золотого века», но не нашли общего языка. В середине января художник-каталонец уезжает из деревни, простившись с белыми домиками, портом и средиземноморской готикой, которую он писал десятки раз: «Скалы Льяно», «Рыбаки Кадакеса», «Пейзаж Ампурдана»… «Я на самом высоком холме, что поднимается над Кадакесом, и, прощаясь, пристально смотрю на деревню. Путь я держу в Париж — обритый наголо, исполненный скорби, горести и печали, неизбежных спутников при переходе к зрелости и галактическим испытаниям».

3. Художник и его муза

В групповом портрете «Дружеская встреча» Макс Эрнст изобразил Галу среди ее современников — поэтов, художников, философов. На картине нет других женщин, и она среди них единственная, кто никогда не пробовал свои силы в художественном творчестве. Присутствие Галы свидетельствует, как высоко чтил автор картины ее художественный вкус и неоспоримое влияние на художников и поэтов. Среди тех, кто воплощал идеи дадаизма и сюрреализма, она играла роль серого кардинала.

С тех пор как она себя помнила, ее завораживало искусство и те, кто его создавали. Родилась Гала в 1894 году на берегах Волги, и по-настоящему ее звали Еленой Дмитриевной Дьяконовой. Росла она в Москве, среди людей, для которых искусство играло немаловажную роль. В гостиной ее матери и отчима, адвоката Дмитрия Ильича Гомберга, собирались поэты, издатели, университетские профессора. Девочка с восторгом прислушивалась к оживленным беседам интеллектуальной элиты, которая деятельно участвовала в общественных преобразованиях. С не меньшим восторгом она слушала, устроившись на софе, как ее мать, прекрасная Антонина, читает стихи Пушкина. Или сидела в кабинете отчима, рассуждая с ним о литературе, их общей пламенной страсти. Томик Толстого или Достоевского всегда будет лежать у ее изголовья. Такая же ученая и интеллектуальная атмосфера царила и в доме на Трехпрудном, где Елена проводила немало времени у своей ближайшей подруги Анастасии Цветаевой, дочери основателя Музея изобразительных искусств в Москве. Гала познакомилась с Асей в частной гимназии Потоцкой, где обе они учились. Девочки очень быстро сошлись во вкусах — обеих отличала эксцентричность поведения и любовь к поэзии. Анастасия вспоминает Галу маленькой девочкой в матроске с длинными косами. В «Воспоминаниях», впервые опубликованных в 1971 году в России, Анастасия описывает вечера, которые они проводили со старшей сестрой Мариной, Аней Калиной, приятельницей из очень состоятельной семьи, которая играла для них на пианино, и Галочкой. В субботние и воскресные вечера девочки собирались у сестер Цветаевых, рассказывали друг другу о своем детстве, жевали «вязкие ирисы» и хохотали. Вот что пишет Анастасия о Гале: «Один из самобытнейших характеров мною встреченных. Взгляд ее узких поглощающих глаз, движения волевого рта — и она была милее, нужнее всех, что глядели на меня с восхищением. (…) Вечер мы неизменно проводим на Маринином диване, в ее маленькой комнате на антресолях, в полутьме. Мы рассказываем о нашем детстве в России, о годах и друзьях за границей». Гала с упоением слушала Маринины стихи. В своей комнате на антресолях Марина читает стихотворение, которое она написала в память матери, умершей полтора года назад. Стихотворение «Мама в саду» посвящено Гале Дьяконовой и войдет в «Вечерний альбом»: «С ранних лет нам близок, кто печален/ Скучен смех и чужд домашний кров…/ Наш корабль не в добрый путь отчален/ И плывет по воле всех ветров!».

Гала одна из первых оценила талант подающей надежды поэтессы, которая впоследствии будет обмениваться влюбленными письмами с Райнером Марией Рильке. Гала не ошибется — розовощекая плотная Марина, которой она так восхищается, станет одной из самых значительных фигур русской литературы своего времени.

В канун Первой мировой войны Гала познакомится в швейцарском санатории с Эженом Гренделем, который впоследствии возьмет псевдоним и назовется Полем Элюаром. Молодой человек семнадцати лет так же, как Марина Цветаева, втайне мечтает стать поэтом. Восхищенная его мечтой, Гала погадает ему на картах таро, и карты предскажут ее другу великое будущее.

Заболев туберкулезом, Гала приехала в Клавадель (местечко неподалеку от Давоса) 12 января 1913 года и сразу же обратила внимание на молодого человека, страдающего кровохарканьем, — он приехал в санаторий, расположенный на высоте 1685 метров, месяцем раньше. Много раз она будет вспоминать об их первой встрече: на галерее первого этажа во время послеобеденного отдыха неподалеку от нее лежал в шезлонге молодой человек, в галстуке, элегантном пиджаке, тщательно причесанный, и с жадностью читал «Листья травы» Уолта Уитмена. Молодые люди довольно долго играли в случайные встречи в сумрачных коридорах санатория, прежде чем наконец обменялись несколькими словами. Юноша сразу подпал под обаяние темноволосой набожной славянки, женщины-кошки, обращавшейся с настоящими кошками, словно с сестрами. Обольстительная красавица к тому же рассуждала о живописи и литературе, о Толстом и Достоевском, Александре Блоке и Пушкине, Викторе Гюго и Жераре де Нервале, Пьере де Ронсаре и Поле Верлене. Может быть, она и сама пыталась рифмовать, но из стыдливости никогда и никому не показала своих юношеских стихов. Эжен/Поль не знает, разделяет она его чувства или нет, потому что Гала упрямо отказывается от его приглашений поужинать. Во время послеобеденного отдыха они пишут друг другу записки, уважая царящую вокруг тишину. Развернув белый прямоугольник, юноша видит собственный, весьма ловко нарисованный профиль. Набросок назван в кубистическом духе «триангулизм» (Гала только что придумала это слово), а под ним еще одна подпись: «Портрет молодого человека, поэта семнадцати лет». Он требует определенности: «Назовите мне молодого поэта!» Приходит день, и Гала соглашается: «Сегодня вечером мы будем ужинать вместе». Он покорён и отвечает: «Я иду к вам в ученики». Не обращая внимания на пятна крови, неизменно появляющиеся после приступов кашля, два строптивца безрассудно покоряются любовной страсти. Температура падает, желание разгорается. После робких случайных прикосновений наступает пора отчаянных поцелуев, взаимные ласки становятся все опасней, однако Гала умеряет порывы. Она настаивает на том, что они должны сохранить невинность до дня свадьбы.

Поль не отваживается показывать родителям свои литературные опыты, больше всего он опасается отца, не сомневаясь, что тот придет в ярость, так как торопится приобщить сына к работе в своем агентстве по продаже недвижимости, специализирующемся на перепродаже земельных участков. Гала, напротив, всячески поощряет занятия Поля литературой. Чувствуя ее поддержку, молодой человек часами сидит над стихами, перечитывает их, оттачивает, обсуждает, и наконец наступает день, когда он решается их опубликовать. Напечатанный за счет автора в «Нувель Эдисьон Франсез» — издательстве, принадлежащем Эймару и компании, — сборник «Первые стихи», куда вошли четырнадцать стихотворений, увидит свет 1 декабря 1913 года, в том же самом году вышли «Алкоголи» Аполлинера и «Проза о транссибирском экспрессе» Блеза Сандрара. Стихи отчасти автобиографические, в них немало говорится об их с Галой запретных играх: «Оставьте мой… оставьте мой рот/ Мне радостно видеть в вашем зрачке/ Тусклый всполох / И косину / Свирепую и жестокую». Гала напишет предисловие ко второму сборнику Поля Элюара «Диалог бесполезных», который тоже сложился в Клаваделе и куда вошли стихи в прозе, посвященные «Той, что…». Второй сборник вышел в «Ревю дез Ёвр». Гала писала: «Какое-то время я поддерживала знакомство с автором. Его стихи кажутся мне гениальными. Они — результат его идеально оснащенной души». Предисловие с таинственной подписью «Reine de Paleuglen» прячет в себе анаграмму: Полю (P) Элюару (E) Гренелю (G). Элен (Ellen). Под псевдонимом Поль Элюар Грендель молодой человек неслышными шагами войдет в круг поэтов.

Вернувшись в Россию в самый разгар войны, несовершеннолетняя Гала не один месяц воевала с родителями, пока наконец не получила от них разрешения вернуться в Париж и выйти замуж за Поля Элюара.

Решительная, отважная, а скорее всего, беспечная Гала пересекла в одиночестве всю Европу, невзирая на все опасности подобного путешествия. Она покинула родную страну, не проронив ни слезинки. Мать она увидит в будущем еще только раз или два за всю свою жизнь.

В тридцать пять лет Гала вновь переживает такой же эмоциональный взрыв. И с той же решительностью оставляет мужа и дочь, чтобы посвятить себя гению в зачатке — Сальвадору Дали. Похоже, она ощущает в себе призвание пестовать таланты. С первой же беседы с художником-каталонцем среди скал Эль-Кексальс летом 1929 года в Кадакесе она проявила неподдельный интерес к его творчеству. Большое впечатление на нее произвели аналитические способности молодого человека и прямота, с какой он постарался рассеять сомнения ее друзей относительно смысла, вложенного в «Угрюмые игры», которые она ему изложила: «Если вы вознамерились пользоваться своими видениями, служа пороку и считая его проявлением гениальности, то мы не можем это одобрить, порок ослабит ваше творчество и превратит его в документ психопатологии».

Когда он стал ей рассказывать о своем параноико-критическом методе, зародившемся восемь лет назад, ей захотелось знать о нем как можно больше. Гала собирает его заметки и перебеливает их, с тем чтобы облегчить ему работу над книгой «Зримая женщина», полупоэтическим, полутеоретическим произведением, которое будет опубликовано в «Эдисьон сюрреалист» в конце 1931 года с черными узкими глазами Галы на обложке. Дали развивает в этой книге «спонтанный метод иррационального познания, основанного на изучении и интерпретации бредовых ассоциаций», опираясь, с одной стороны, на творчество Иеронима Босха, которое он изучал в Прадо, с другой — на Зигмунда Фрейда, занимающегося выявлением смысла снов. Еще будучи студентом, Дали обратил внимание на книгу «Истолкование снов», в которой основатель психоанализа сообщил, что многим из его пациентов удалось под гипнозом выявить свои глубоко спрятанные психологические травмы. О книге Фрейда много говорили и спорили в Резиденции студентов. Дали впоследствии признался Жюльену Грину, что работы Фрейда разрешили большую часть его психологических проблем. Картины «Венера Милосская с ящиками» и «Антропоморфический кабинет» призваны проиллюстрировать теории венского профессора, в частности мысль о том, что человеческое тело состоит из потайных ящичков, вскрыть которые способен только психоанализ. Страстно увлекшись психоанализом, Дали изучает произведения других его предшественников, в частности Отто Ранка и Жака Лакана. По совету Бретона он знакомится с Жаком Лаканом, близким другом многих сюрреалистов. Дали мог гордиться тем, что лакановская теория паранойи формировалась благодаря многочисленным дискуссиям и обсуждениям, которые разворачивались у него в квартире на улице Гоге в 1932 году и продолжились в 70-е годы в Нью-Йорке.

Совершив путешествие в Вену, Сальвадор Дали предпринял несколько попыток повидаться с Зигмундом Фрейдом, считая, что Фрейд — единственный человек, который способен вступить на равных в диалог с его паранойей. Ему никогда бы не удалось встретиться с профессором, если бы не помощь Стефана Цвейга, который был знаком с Фрейдом и посвятил ему эссе «Исцеление с помощью разума» (1931). Австрийский новеллист послал профессору два рекомендательных письма прежде, чем тот принял его друга Сальвадора. Приводим первое письмо: «Великий художник Сальвадор Дали, который Вами восхищается, хотел бы встретиться с Вами. Я не знаю человека более интересного для Вас, чем он. Я бесконечно люблю его творчество и буду счастлив, если Вы сможете уделить ему час своего времени». Второе письмо еще более восторженное и конкретное: Дали приедет к профессору вместе с Галой и во время встречи нарисует портрет. Цвейг подкрепляет просьбу мнением, что Дали «единственный гениальный художник нынешнего века и будущего». Он завершает письмо следующими словами: «Полагаю, что такой человек, как Вы, должен познакомиться с таким художником, как он, тем более что Вы так повлияли на его творчество, а я очень высоко ценю и восхищаюсь этим творчеством». В июле 1938 года в Лондоне Фрейд наконец ответил на просьбу встретиться согласием. Профессор очень слаб, он страдает от рака ротовой полости (буквально через несколько месяцев его уже не будет в живых), из-за искусственного нёба любой разговор для него невыносимо мучителен. Во время своей единственной встречи врач и художник почти не разговаривали — они внимательно присматривались друг к другу. Фрейд сказал, что в картинах Дали он ищет не бессознательного, а сознательного. Дали после встречи сделает множество эскизов портрета Фрейда. Эскизы он делает чернилами и фокусирует внимание на особенностях черепа ученого, изображая его в виде улитки, подразумевая, что желающим насладиться мыслями Фрейда предлагается доставать серое вещество иглой. Портреты словно бы предрекают смерть отцу психоанализа. Стефан Цвейг ощущал эти наброски настолько пророчески смертоносными, что так и не решился показать их Фрейду, в чем никогда не признался автору. Четыре месяца спустя Дали и Гала обедали вместе с Цвейгом и его женой в Нью-Йорке, художник полюбопытствовал, каково мнение Фрейда относительно его портретов, но писатель искусно обошел его вопрос. Обходил он его и в дальнейшем, сразу переводя разговор на предстоящее ему в ближайшем будущем путешествие в Бразилию. (Цвейг со второй женой покончил с собой в Петрополисе.) Встреча, хоть и немногословная, осталась памятной и для Дали, и для Фрейда. На следующий день после встречи Фрейд отправил благодарственное письмо Цвейгу, написав, что считал до той поры сюрреалистов помешенными, но теперь изменил свое мнение. Дали с присущей ему скромностью заявил, что «два гения столкнулись без искр»: «Его идеи говорят сами за себя. Они стали для меня костылями, укрепили веру в собственную гениальность и в подлинность моего раскрепощения, но Фрейд мог научиться у меня большему, чем я у него». Дали не сомневался, что, увидься он с Фрейдом снова, его параноико-критический метод открыл бы врачу новые горизонты.

Сальвадор Дали насыщал свои полотна видениями, пригрезившимися ему во сне, считая главным своим достоинством отсутствие цензуры разума. «Угрюмые игры» стали первым воплощением принципа бесцензурности.

По осени Гала, вернувшись в Париж, собирает сюрреалистов и знакомит их с эссе «Зримая женщина», надеясь, что они оценят по достоинству необычайные откровения, зафиксированные там черным по белому. Любого из этих откровений, считает Гала, достаточно, чтобы основать новую отдельную школу. Но книга Дали не оказала особого влияния на теоретические основы сюрреализма, зато сам художник придал новый импульс сюрреалистическому движению, которое мало-помалу начинало выдыхаться. Именно после знакомства с эссе Поль Элюар и Андре Бретон посылают Дали со «зримой женщиной» приглашение присоединиться к их группе. «Повенчав диалектику с психоанализом, Дали создал новый метод, прозорливо назвав его параноико-критическим. Только благодаря этому методу среди нетленных руин возникает женское лицо, медное, позеленевшее, с насмешливым взглядом, обрамленное крутыми кудрями, — призрак стиля модерн, нашего прародителя, и вечно манящий предвестник будущего воплощения».

Сальвадор Дали, повстречав Галу, безраздельно положился на нее. Она стала зримой женщиной его первой книги и останется до конца музой и женой. С первых дней знакомства она сделалась его главным соратником в осуществлении самого безумного из желаний — желания завоевать мир.

В середине января 1930 года после яростной ссоры с отцом Сальвадор Дали уехал в Париж. Рядом с ним Гала, ему предстоит пробиваться к известности, но он рвется из столицы. Он задыхается и мечется в маленьком гостиничном номере на вершине Монмартра. Ему физически недостает ярко-синего Средиземного моря и черных скал на мысе Креус. Слишком серый и слишком нервный Париж мало способствует видениям. Дали преследует тема невидимого человека, он хочет воплотить ее в картине, но ему недостает ни пространства, ни времени, чтобы погрузиться в работу. Гала понимает его состояние, но у нее иные задачи. Благодаря художнику она укрепляет свои позиции в «группе Бретона» и знакомит Дали с влиятельными меценатами. Она считает, что жизнь художника и его творчество неотделимы друг от друга. Сама того не подозревая, она разделяет позицию Хуана Миро, который весной 1929 года водил Дали по светским салонам и мастерским авангардистов. Тогда-то Дали и познакомился с Магриттом, Тристаном Тцара, Полем Элюаром, тогда о нем узнали галеристы Камиль Гоэманс и Пьер Лоэб.

Сальвадор Дали понимает необходимость светских знакомств, но из-за присущей ему болезненной застенчивости светская жизнь для него мучительна. Вот как описывает Андре Тирион его характер: «Дали скрючивался в кресле, худенький, боязливый, и было очевидно, что он в отчаянии. Он не мог переходить улицы. Ездил только на такси, при ходьбе часто падал». Красноречиво свидетельствует о застенчивости Дали его первое появление у виконта и виконтессы де Ноай. Прекрасные статуи, шелковые ковры, старинные зеркала, великолепная коллекция импрессионистов впечатляли. Войдя в их особняк на площади Америк, художник среди множества шедевров сразу обратил внимание на «Монумент с птицами» Макса Эрнста, большое полотно 1927 года. Супруги де Ноай отличались искусством объединять противоположности. За их столом сидели рядом финансисты, политики и люди искусства, такие, как Жан Кокто и Эрик Сати.

Мари-Лор де Ноай, праправнучка маркиза де Сада, которую все узнавали по зеленому цвету ее платьев, славилась антиконформизмом. Именно она уговорила мужа поддерживать в первую очередь авангардистские течения, и среди прочих сюрреализм. В 30-х годах, когда все ее друзья вступят в коммунистическую партию, она, боясь остаться в стороне от нового течения, закажет себе брошь в виде серпа и молота из бриллиантов с рубинами.

Дали продвигался вперед неуверенной походкой, словно боясь наступать на роскошные ковры. Первые выходы в свет запомнятся ему навсегда. Усевшись за стол, ослепленный серебром, фарфором, сверканьем бокалов-баккара, он съежился и потерялся. Всякий раз, когда метрдотель возвышал голос, сообщая о принесенном блюде или вине, Дали подозревал, что передается какая-то тайная информация на закодированном языке, понятная всем, кроме него. Но… Но и он понимал правоту Галы, которая настаивала на важности подобных встреч. Понаблюдав за светской элитой, он задумал грозную атаку: «Пусть общество обеспечит мне поддержку, а пролазы завистливыми своими наветами вымостят дорогу к славе». Он сравнивает аристократов с розовыми фламинго, они держатся очень прямо и взирают на все свысока, а вокруг фламинго кишат пролазы, жалкие шавки, одержимые жаждой преуспеть. Дали готов поощрять сплетников, потому что они способствуют его известности, а значит, и победе. С помощью возлюбленной он поставит себе на службу и аристократов, и пролаз и достигнет своей цели — покорит мир.

Не в силах дольше жить в Париже, Дали сумел увезти Галу подальше от суеты. В конце февраля они сбежали из Парижа и поселились в маленьком курортном городке Карри-ле-Руэ на Лазурном берегу, неподалеку от Марселя. В гостиничке «Шато» они сняли две комнаты. Одна была превращена в мастерскую, и главное место в ней занял эскиз картины «Человек-невидимка», вдохновленный Арчимбольдо. Вторая целиком и полностью была отведена утехам плоти. Целых два месяца ставни в номере необычных жильцов упорно не открывались. В приоткрытую дверь слуга просовывал им поднос с едой. Дали не уставал любоваться наготой возлюбленной, изучая каждый сантиметр гладкой матовой кожи: «Я изучал Галу с методичностью физика или археолога, и с воодушевлением и исступлением влюбленного.(…) Я стал фанатом страсти. Я погряз в любви и занимался ею жадно, лихорадочно, доводя себя до пароксизма, позволив своим вожделениям наконец насытиться». Занявшись любовью с Галой, он не услышал треска спелого арбуза, как ожидал, но зато вернул себе божественное ощущение слияния с «утробным раем», который покинул двадцать пять лет тому назад. Особого внимания Дали удостоилась родинка на мочке уха возлюбленной. Она стала для него символом окончательного исчезновения из его жизни умершего брата, из-за которого он так мучился в детстве. «Родинка Галы — единственная живая частичка ее тела, которую я могу охватить целиком двумя пальцами. Она внушает мне подсознательную уверенность в моем бессмертии феникса. Я люблю ее больше матери, отца, Пикассо и даже больше денег».

Их уединение не мог нарушить даже шквал писем, который обрушил на жену Поль Элюар: «После твоего отъезда у меня дурацкий приступ меланхолии. Я полон тобой. Непрестанно думаю о нашей с тобой жизни, нашей любви, нашем благородстве. Сплю неважно, снятся сны о тебе, ты со мной во всех моих снах — значительная, изысканная, живая и — безнадежно недостижимая». И хотя для него по-прежнему важнее всего знать, что она свободна и счастлива, он не запрещает себе надеяться на ее возвращение, что подтверждает письмо от 3 февраля 1930 года: «Гала, если вдруг мне приходит в голову, что между нами все кончено, я чувствую, что обречен на казнь, и какую казнь!..»

В уединение влюбленной пары, которое Сальвадор Дали опишет как самое «напряженное и лихорадочное в их жизни», вторглось тревожное сообщение Шарля де Ноайя — галерее Гоэманса в ближайшее время грозит неминуемое банкротство. Меценат сделал художнику великодушное предложение: он готов купить за огромную сумму полотно Дали крупного формата. Тот охотно согласился. Подписав договор, Дали и Гала сложили чемоданы. Гала вернулась в Париж, с тем чтобы получить от Гоэманса причитающиеся им деньги. Дали отправился к виконту в Йер на знаменитую виллу, построенную Робером Малле-Стевенсом, одним из самых знаменитых архитекторов эпохи арт-деко. В Йере Дали получил за «Старость Вильгельма Телля» двадцать девять тысяч франков. Сложив обе полученные суммы, Дали и Гала решили купить домик в Кадакесе или где-нибудь от него неподалеку.

Собираясь осуществить задуманное, они приехали в Кадакес 22 марта 1930 года. Однако до того как вернуться на побережье, побывали в Барселоне, где Дали прочитал лекцию о «нравственности сюрреализма». В блестящем сообщении, сделанном в переполненном зале «Барселона Атенео», художник отчетливо сформулировал свое желание «разрушить и опорочить чувственную и интеллектуальную реальность. Только уничтожив ее, яростно параноидальная воля сможет систематизировать хаос». В своей лекции он упомянул ту самую картину, которая привела его отца в неистовую ярость, — «Амальгама — иногда я с наслаждением плюю на портрет моей матери». Критик и поэт Эухенио Д'Орс, «отличный парень», по мнению Дали, понял ее буквально и заподозрил, что художник мог посягнуть на память своей покойной обожаемой матушки. Но для автора — «это было всего лишь обнажением конфликта, который всем нам знаком по снам: во сне мы убиваем самое дорогое существо, — такое снится каждому». Дали предполагает и надеется, что содержание его лекции будет опубликовано в прессе, дойдет таким образом до нотариуса и послужит началом нового объяснения, которое, возможно, примирит отца с сыном.

Однако три прошедших месяца нисколько не умерили ярость нотариуса. Он широко оповестил всех и каждого, что отрекся от сына, и призывал жителей Кадакеса и Фигераса изгнать недостойного. Когда Дали появился в стране своего детства под руку с греховодницей, встречные отводили взгляд, двери перед ним закрывались. С видимым смущением портье гостиницы «Мирамар» сообщил, что у них нет ни одного свободного номера. По счастью, в Кадакесе жила Лидия Сабана де Коста, вдова рыбака, — Эухенио Д'Орс назвал ее «остойчивой» и говорил, что ее безумие сродни безумию Дон Кихота. Лидия знала Дали с пеленок и всегда в него верила. Она открыла в нем дар рисовальщика и без конца повторяла родителям, что он станет художником таким же известным, как Пикассо. Для Дали и Галы Лидия стала доброй феей, согласившись уступить им за смехотворную сумму сарайчик, где когда-то хранились сети и садки для лангустов. Лачужка находилась в Порт-Льигате (что в переводе означает «порт на привязи»), небольшой деревушке по соседству с Кадакесом, куда добирались либо по морю, либо пробираясь через скалы, что тянулись вдоль кладбища. «Баррака» была всего-навсего полуразвалившейся лачугой с дырявой крышей, но Дали и Гала с радостью воспользовались предложением Лидии. Они были счастливы, обретя убежище, пусть даже такое жалкое. Стены едва защищали от трамонтаны, внутри по колено грязь, но влюбленные развлекались, строя планы, как обустроят тесную комнатку в шестнадцать метров, чтобы она служила одновременно столовой, спальней и мастерской. Кухню и ванную они решили устроить в конце коридорчика, а обставиться мебелью в стиле 30-х годов, которую Гала заберет с улицы Бекерель.

С годами «баррака», жалкая лачуга, купленная за бесценок, превратится в пространный жилой лабиринт, расписанный в сюрреалистическом духе, и ее не раз опишут в специальных журналах, посвященных декораторскому искусству. «Наш дом рос, как живой организм, размножением клеток, — будет впоследствии рассказывать Дали. — Божественным протеином была Гала; благодаря ей организм разрастался во все стороны». Пройдет время, и толпы туристов с фотоаппаратами устремятся к этому памятнику архитектуры, где жил еще один гений испанской живописи XX столетия, такой же прославленный, как Пикассо.

Когда Дали и Гала вернутся после войны в Порт-Льигат, проведя долгие годы в Америке, они восстановят свой дом, разрушенный во время гражданской войны, и купят по соседству землю с оливковыми деревьями, лавандой и розмарином. Одну за другой они будут приобретать тесно стоящие лачужки и присоединять их к своей «барраке» прихотливыми лестницами и коридорами. Комнаты в причудливом доме невелики, с низкими потолками, плиточным полом и белыми стенами. В каждой есть камин, потому что зимы в здешних местах суровые. Посетителей встречает сторож — чучело огромного канадского медведя с медалью на шее и ружьем в лапах. В конце коридора — столовая, в ней стоит только прямоугольный дубовый стол и на нем два канделябра. За этим столом Гала и Дали ели, сидя рядом на деревянной скамье. В «гостиной-улитке» царит гастропод от Тиффани. В спальне художник повесит на стену зеркало, смотрящее прямо в окно, чтобы с кровати любоваться лебедями, плавающими в заливе. Спальня Галы и Дали выходит окнами на море и находится в самой высокой части дома, главное в ней — двуспальная кровать под балдахином.

С годами Дали все больше тяготеет к мозаике из вещей и картин, Гала же предпочитает пустое пространство. Последнее помещение, пристроенное в 1961 году, будет пристанищем хозяйки дома, она обставит его и назовет «гостиная-яйцо» из-за ее полусферической формы. Она проводит здесь самые спокойные часы своей жизни, читает, пишет. Вдоль всего уютного овала тянется мягкий диван с подушками из индийского шелка — единственная роскошь этой комнаты, кроме самовара и двух страусиных лап, превращенных в канделябры и стоящих у камина. Террасы тоже во вкусе Галы, она вырастила на них не только лаванду, гвоздики, лилии, но и гранатовые деревья — Дали обожает спелые гранаты.

«Это не дом, сложенный из комнат, это арканы одной-единственной мании, — скажет Дали. — Здесь сделано все, чтобы приютить наши сновидческие жизни. Каждая ступенька лестницы, каждый коридор, каждая вещь пробуждают в памяти перипетии саги Дали-Гала (…) Все здесь служит культу Галы, и увенчивает ансамбль круглая комната с великолепным эхом, она — купол Галактического собора». Порт-Льигат станет их главной резиденцией, идиллическим местожительством, откуда они чаще всего уплывают и куда приплывают на одной из трех лодок, названных «Гала I», «Гала II» и «Гала III». Дали прокладывает маршрут лодке жизни, Гала правит рулем, любит повторять художник. Робер Дешарн, который станет близким другом супружеской четы, подтвердит, что «Гала дисциплинирует Дали, вдохновляет и организует их быт».

В Порт-Льигате дни сменяют друг друга, один похожий на другой. Дали принуждает себя к жесткому режиму, каждое утро он работает, а Гала отправляется на море, ставит сети и ловушки для лангустов. Он никогда не плавает с ней на лодке и всегда дожидается ее на пляже. После обеда художник отдыхает, а потом вновь становится к мольберту, иногда он работает в присутствии Галы, которая читает ему вслух и прочитывает целиком большие произведения. Дали работает от двенадцати до пятнадцати часов каждый день, кроме воскресений. По воскресеньям Гала и Дали рука об руку совершают прогулку по мысу Креус, поверху среди скал или понизу вдоль бухт Кульеро и Кулип.

Гала и Дали — влюбленные без крова — делят один персик на двоих, экономя тощую пачку песет, необходимых для обустройства их крошечного жилища. Творческая пара, не осененная еще славой, которая пока заставляет себя ждать, на взгляд очень привлекательна. Галу часто обвиняли в жадности, но она оставила обеспеченную жизнь с Полем Элюаром, оставила пятикомнатную квартиру на вершине Монмартра и живет в жалкой развалюхе, считая гроши, будущее не сулит ей пока ничего лучшего. Об этом периоде ее жизни, об этой грани ее личности вспоминают не часто. Гала опять начала все с нуля, выбрав в спутники художника, изгнанного из дома и лишенного наследства, оба они время от времени голодают. Со временем голод и бедность приведут к известной всем анаграмме Бретона — Avida Dollars, — сделанной им из имени Сальвадора Дали и относящейся к Гале не меньше, чем к ее мужу.

Супруги поручают ремонт «барраки» местному плотнику и уезжают в Барселону за денежным переводом от виконта де Ноайя. В Барселоне Гала тяжело заболевает.

У нее плеврит, он лишает сил эту крепкую от природы женщину. Дали неотлучно при жене, сидит днем и ночью у ее изголовья в отчаянии, что бессилен противостоять болезни. «Осмос между нами был таким, что я чувствовал себя способным напитать ее своей силой и впитать ее боль». Он ухаживает за ней, покрывает поцелуями, душит в объятиях с риском в самом деле задушить. В одно прекрасное утро Дали настоял, чтобы Гала пошла с ним на Международную выставку, он убежден, что красивое зрелище придаст ей сил энергичнее бороться с болезнью и вернет наконец улыбку. К несчастью, эффект был обратный. Гала расплакалась то ли от волнения, то ли от слабости. «Ты можешь сделать для меня все, — проговорила она сквозь рыданья, — даже можешь помочь безутешно плакать». Уже не сомневаясь, что Гала нуждается в отдыхе, Дали принимает приглашение одного из своих приятелей, который готов сдать им свой домик в Торремолиносе, маленький, побеленный известкой и глядящий на море. Благодаря прогулкам по пляжу, долгим часам лежанья на морском берегу Гала восстановила силы настолько, что вновь готова приводить в порядок заметки для «Зримой женщины», тогда как Дали завершал «Человека-невидимку». Но вскоре им опять пришлось спешно переезжать. Чек от Шарля де Ноайя не пришел, счет плотника из Порт-Льигата намного превысил начальную смету, Гоэманс оправдал слухи и разорился. У Гала и Дали денег едва дня на три. Как же Сальвадор Дали, балованное дитя, вечный подросток, отнесется к подобной нищете? Столкнувшись впервые в жизни с денежными затруднениями, он избирает страусиную политику: намеревается продолжать писать «Зримую женщину» и сосредоточиться на своей картине. Гала, как это будет еще не раз на протяжении их совместной жизни, все берет в свои руки. Вопреки пожеланиям Дали, она собирает чемоданы и объявляет, что они отправляются в Малагу, где, возможно, их дожидается чек от виконта. Дали приходит в ярость, он пытается успокоиться, отправившись на прогулку по пляжу, и видит сидящих там цыганок. Одна из них кормит грудью ребенка. Зрелище возбуждает его, и он занимается мастурбацией, но тут же ему становится стыдно, ведь он давно уже не подросток. Желая наказать себя, он яростно бьется головой об стену и ломает зуб. Поникший, он возвращается к Гале и протягивает ей сломанный зуб. Этот зуб Дали повесит в доме в Порт-Льигате, уверенный, что тот принесет ему счастье и умножит их богатство.

С Дали ничего не обходилось без непредвиденных затруднений, предусмотреть которые не может даже Гала. Например, он никак не мог решиться на самое заурядное действие — подать чек в окошечко кассы и получить взамен деньги. Ему казалось, что служащий банка непременно съест чек. Слушая доводы Галы, покрасневшей от стыда и гнева, Дали возражал, что раз такое пришло в голову ему, то любой другой может подумать и сделать то же самое. Вообще, его изумляло отсутствие у людей воображения. Он никогда не мог понять, почему все ванны похожи друг на друга, как две капли воды.

Преодолев наконец сопротивление чудака каталонца и получив в банке деньги, Гала и Дали отправляются в Париж, намереваясь продать картины, написанные за последние четыре месяца. Они устраиваются в квартире на улице Бекерель, которую освобождает для них Элюар, переселившись на улицу Бланш, поближе к Андре Бретону. Большая светлая гостиная становится мастерской, где Дали неустанно трудится. Он не выходит из квартиры, во всяком случае, не выходит без Галы, так как не в силах передвигаться по парижским улицам в одиночестве. Дали зависит от Галы, как малый ребенок от матери. Она всячески поддерживает его, она его ведет (во всех смыслах этого слова), несмотря на множество других утомительных занятий. Поднявшись рано утром, она с папкой рисунков и картинами обходит парижские галереи и маклеров в надежде что-нибудь продать. Падая с ног от усталости, возвращается уже в потемках и просматривает, высказывая свое суждение, сделанное Дали за день. Она всегда готова его подбодрить. Затем принимается за хозяйство и стряпает еду из самых дешевых продуктов. Нехватка денег ощутимо дает себя знать, мечта о ремонте «барраки» отдаляется день ото дня. Их образ жизни оставляет мало места для отдыха. Они отклоняют большинство приглашений, держатся в стороне от друзей-сюрреалистов, которые иначе заняли бы все их время.

В конце июня, собираясь уже уезжать в Порт-Льигат, Дали встречается с Пьером Колем, который после Камиля Гоэманса стал заниматься продажей картин. Они заключают договор: следующая персональная выставка художника состоится в июне 1931 года или годом позже в помещении галереи, улица Камбасерес, 29.

В начале лета Гала и Дали возвращаются в Порт-Льигат. В августе месяце к ним приедет Элюар и изумится преображению своей жены, которой Гала по-прежнему остается по официальным бумагам. Элегантная кокетливая горожанка теперь лазает по скалам и голышом купается в море. Загорелая, мускулистая, она разгуливает в шортах и сандалиях, будто всегда жила на морском побережье. Поль Элюар приехал с поэтом Рене Шаром и своей новой подружкой по имени Нуш. Поэт наблюдает, как ведут себя обе женщины в жаркой Каталонии, куда он не приезжал с лета 1929-го. Он охвачен душевной смутой. В сборнике «Непоколебимый» стихи посвящены то Гала, то Нуш. Но все они отмечены пребыванием в Порт-Льигате, названной им «деревня усталости». «Гнев беспощадный/ Ревность неправедная/ Въедливая/ Последнее слово отказа было произнесено», — писал он. Элюар все так же влюблен в свою официальную жену, и Нуш никогда не сможет заменить ее. Тогда же он пишет Гале о своей привязанности к Нуш: «Думаю, мне не найти лучшей подруги. Видишь ли, я так боюсь быть один». А Гала? Она и не помышляет о своем официальном муже, давным-давно оставив его в прошлом. Кстати, как давно она не видела свою дочь? Элюар время от времени упрекает ее за невнимание, маленькая Сесиль часто плачет, вспоминая маму, которой нет.

Семьи Элюар больше не существует, нет больше и квартиры на улице Бекерель, в которой должна была жить эта семья. Став одной из жертв общего кризиса 1929 года, Элюар с большим сожалением был вынужден ее продать. Приехав в октябре в Париж, Гала и Дали поселятся в маленьком домике с мастерской на улице Гоге возле парка Монсури. Несмотря на тесноту квартирки, весь Париж перебывал у экстравагантного художника. Чета Дали ни на секунду не забывает о своей двойной цели — укрепить позицию в среде сюрреалистов и привлечь внимание высшего света. За их столом сидят как те, кто задает тон моде, Коко Шанель, например, или Элиза Шипарелли, так и модно одетые великосветские дамы и господа — княгиня Мари-Бланш де Полиньяк, граф Этьен де Бомон, князь де Мдивани, магараджа Капуртала, Жан-Луи Фосиньи-Лусенж. Князь, великий магистр Мальтийского ордена, в восхищении от живописи Дали, он покупает у художника картины и всячески помогает супругам: «Меня познакомили с Дали и Талой, я стал часто с ними видеться. Меня восхищало то, что делал Дали, и мне хотелось, чтобы его творчество стало известным. Помню, как я привел к нему в мастерскую двух любителей искусства, черногорского князя Павла и барона де Ротшильда. Оба вышли ошеломленные. Дали и Гала жили очень скромно на маленькой уличке в нескольких шагах от бульвара и парка Монсури. Дом маленький, мастерская и комната. Все очень приглядно, благодаря вкусу и стараниям Галы». Князь знакомит их также с депутатом Гастоном Бержери и его супругой Беттиной, депутат вспоминает, какими скромными были угощения в доме Галы: «Она считала каждый сантим и всегда разыскивала самые дешевые продукты. Супружеская чета умела ладить со всеми на свете. У Дали были обворожительные манеры, он был прекрасно воспитан, Гала тоже. Без нее он, может быть, и позволял бы себе какие-нибудь выходки, но она понимала значимость встреч, цену человеческих отношений и всячески их поддерживала. За взаимоотношения с внешним миром отвечала Гала».

В 1932 году денежные затруднения Галы и Дали все еще не были разрешены, и Гала обратится за помощью к Жану-Луи Фосиньи-Лусенжу. Она сумеет привлечь его на свою сторону следующим доводом: «Если мы не найдем людей, которые согласились бы нам помочь, Дали придется торговать своим даром». Князь внял доводу и предложил организовать фонд поддержки художнику, назвав его «Зодиак». Принцип организации был прост и надежен: собирается двенадцать коллекционеров, которые обязуются на протяжении 1933 года покупать за две тысячи пятьсот франков в месяц или большую картину, или маленькую и два рисунка. Вскоре он собрал такую группу, в нее вошли: Мари-Лор и Шарль де Ноай, архитектор Эмилио Терри, кубинец по происхождению, Анна Грин и ее брат, писатель Жюльен Грин, американка Карее Кросби, итальянская графиня Пекки-Блюнт, маркиза Куэвас де Вера, аргентинка, приятельница Рене Кревеля, иллюстратор Андре Дурст, издатель Рене Лапорт, Павел, князь Черногории, Роберт де Ротшильд, журналист Робер де Сен-Жан, сам Фосиньи-Лусенж и его жена «Баба». В конце года они организовали лотерею, в которой первым призом была картина Дали. На Новый год члены фонда вытянули билетики и установили очередность. Жюльену Грину достался февраль месяц, в феврале он и пришел к Дали выбирать картину. Посещение стало началом долгой дружбы. 28 февраля 1933 года Грин записывает у себя в дневнике: «Позавчера был у Дали, мой месяц и моя очередь получать картину. (…) К моей большой радости, мне выпал февраль, долгое ожидание меня бы измучило. Мне предложили на выбор либо большое полотно с прекрасным изображением скал на заднем плане, а на переднем — с каким-то русским генералом в бакенбардах и ню, с грустно поникшей головой, показывающей ракушки и жемчужины, которыми набит череп генерала, и маленькую картину в чудесных серо-лиловых тонах и еще два рисунка. Я выбрал маленькую картину. Дали долго мне рассказывал о красотах собственной живописи и старательно объяснял смысл моей картины, которую он назвал „Геологическое становление“, на ней изображена лошадь, которая превращается в скалу посреди пустыни. (…) Он похож на ребенка, который страшится жизни». Фонд «Зодиак» обеспечил Дали и Гала пусть скромный, но вполне достаточный для жизни постоянный доход, и они благополучно прожили год.

Прилагая усилия к тому, чтобы стать известным в великосветском обществе, художник вместе с тем стремится укрепить свои позиции и среди сюрреалистов. Вместе с Бретоном он участвует в создании журнала «Сюрреализм на службе революции». «Второй манифест сюрреализма» появляется с его рисунком на фронтисписе. В это время выходит фильм «Золотой век», сценарий которого написал в конце концов один Бунюэль (хотя замысел и канва разрабатывались вместе с Дали), — черно-белый, звуковой, что было тогда редкостью. Продюсировал его Шарль де Ноай. Автор представил свое творение как «историю безумной любви — неодолимый порыв вопреки всем обстоятельствам толкает друг к другу мужчину и женщину, которые не могут соединить свои судьбы». Главаря бандитов играл Макс Эрнст, одного из бандитов — Пьер Превер, дали роль и Валентине Гюго, за кадром звучал голос Поля Элюара. Художником фильма стал Альбер Дюверже.

«Золотой век» демонстрировался с 28 ноября по 3 декабря 1930 года в Студии 28. Предварительный показ прошел гладко, публика отнеслась к новому творению Бунюэля вполне благосклонно. Бретон, а за ним и все сюрреалисты одобрили «Золотой век», как одобрили они и «Андалузского пса». 3 декабря во время показа разразился скандал. Комиссары «Патриотической молодежи» и члены Антиеврейской лиги объявили фильм большевистским и прервали показ, швыряя в экран пузырьки с фиолетовыми чернилами, зажигая серные шашки, дымящие отвратительным вонючим дымом. С криками «Смерть евреям!» они ворвались в соседний зал, где висели работы Дали, Мэна Рэя, Макса Эрнста, Хуана Миро и Ива Танги, и разодрали их. Работы Дали спасла уборщица, догадавшись спрятать их в туалете. Правые требовали в газетах запрещения фильма. Патриотическая лига опубликовала коммюнике, в котором заявила, что «Золотой век» порочит религию, семью и родину. Префект Парижа собрал муниципальный совет и пригласил на него министра образования. 6 декабря Моклер, директор Студии 28, был принужден сделать в ленте две купюры, вырезав сцены с епископами. Господин Прово де Лонэ, муниципальный советник квартала Елисейские Поля, отправил открытое письмо префекту полиции, разоблачая идеи журнала «Сюрреализм на службе революции» и произведений его сотрудников. Газета «Фигаро» потребовала от префекта Киаппа действенного вмешательства, и тот 10 декабря запретил фильм под предлогом того, что цензурная комиссия сочла его безнравственным. 12 декабря все копии, за исключением двух, были изъяты. Зато левая пресса всячески защищала фильм. Группа сюрреалистов опубликовала в его защиту «Манифест», определив методы борьбы как фашистские. Однако запрет с «Золотого века» во Франции был снят только в 1981 году.

Окружение виконта де Ноайя было так шокировано антиклерикализмом Бунюэля, что самому виконту грозило изгнание из Жокей-клуба из-за того, что он финансировал «Золотой век» и организовал первый показ фильма. Виконт предпочел покинуть Париж и дождаться у себя в имении в Йере, пока буря успокоится.

Хотя, по существу, скандал был не более чем скандалом, но тень его легла и на Дали, и он часто будет говорить впоследствии, что скандал навис над его головой, как дамоклов меч. И тогда, как обычно, он уронил свою голову на плечо Галы, вечной своей защитницы: «Гала — единственный человек в мире, который мог помочь мне забыть провал — и страх — одной магией своего присутствия. Наша любовь только укрепилась случившейся катастрофой, из черного туннеля, в который мы попали после нее, она вышла обновленной». Черный туннель начался с той минуты, когда виконт де Ноай объявил, что больше не купит ни одного полотна, подписанного Дали.

4. На борту «Шамплена»

Как же холодно и темно было в крошечном домике без электричества, где Дали и Гала сидели вдвоем, тесно прижавшись друг к другу, у горящего очага при свете допотопной газовой лампы. Зато питались они вкусно, ловя днем рыбу, лангустов и прочих морских жителей.

17 января 1931 года Гала и Дали разобрали чемоданы, поставили незаконченные полотна на мольберты и приготовились вести жизнь полузатворников в своей «бар-раке» в Порт-Льигате. Они по-прежнему были изгоями в здешнем краю, однако художник и его любовница все теснее сживались с местными рыбаками, ловили с ними рыбу, праздновали окончание работы над очередной картиной.

Полгода они прожили в Порт-Льигате, и художник лихорадочно трудился по двенадцать — пятнадцать часов в сутки. Именно в это время он создает свои уникальные полотна, свои главные произведения. Например, картину «Спящая, лошадь, лев, незримое», посвященную двоемирию, — каждый образ таит в себе нескончаемую череду других, приходящих из других миров. Муже-женская фигура олицетворяет собой Лидию, которая оберегает пару Гала-Дали. Лидия — единственная их защита против враждебной угрожающей Вселенной, которую олицетворяет отец художника. Андре Бретона очень впечатлила эта картина, он увидел в ней совершенное воплощение всемогущества снов, рождающихся благодаря ассоциативным связям. Дали пишет маслом картину «Сновидение» в стиле Де Кирико, на женский силуэт его вдохновила коробочка для иголок в стиле модерн. Закончил он и «След (Путь наслаждения)», картину, изображающую пару возле львиных голов, символизирующих страх и чувство вины в момент любовных объятий.

Перечисленные полотна были представлены среди других двадцати четырех работ маслом и пастелей на выставке, открывшейся в июне месяце в галерее Пьера Коля. Первая персональная выставка у этого парижского галериста принесла Дали успех, его хвалили критики, его картины покупали. «Спящую, лошадь, льва, незримое» и «Сновидение» оставил за собой Шарль де Ноай. Жан Кокто купил «Профанацию гостии», Андре Бретон — «Вильгельма Телля», князь Фосиньи-Люсенж — «След (Путь наслаждения)». Творчеством художника заинтересовались и американцы: госпожа Мирей Крейн присоединила к своей знаменитой коллекции современного искусства «Ощущение становления». Господин Э. Конжа Гудхиа, президент общества Друзей Музея современного искусства в Нью-Йорке увез за Атлантический океан картину «На берегу моря». Но главной картиной на выставке, безусловно, стало полотно «Память неистребима» (знаменитые текучие часы). Этой картиной Дали проиллюстрировал свою теорию «изменчивого» и «застывшего», представив себя безмятежно спящим и видящим сон, в котором все твердое разжижилось, а текучее затвердело. «Застывшее», казалось бы, должны были олицетворять скалы мыса Креус, каждая из них издавна получила название: одна — Верблюд, другая — Орлица, третья Львиный зев, но отплывешь от берега, и они меняют обличье: Верблюд оказывается петухом, Наковальня круглится женской грудью. «Изменчивое» олицетворяли часы, и оно было сродни тому пластичному существованию, которым художник зажил вместе со своей русской возлюбленной. «Гала не ожесточила меня, как могла это сделать жизнь, она, зная мою беззащитность, упрятала мою отшельничью устричную мякоть в крепость-раковину и тем уберегла. Там внутри, под надежным панцирем, и старилась с тех пор моя текучая трепетная мякоть».

Эту картину небольшого размера 24×33, написанную в мгновение ока с помощью куньей кисточки, ювелирной лупы и муштабеля, Дали продал за двести пятьдесят долларов некоему Джулиану Леви. Дали описывает этого молодого нью-йоркского галериста как залетную птицу «из Америки, осенившую меня большими черными крыльями, похожими на крылья ангелов Эль Греко». Птица с черными крыльями стала добрым предзнаменованием — Джулиан Леви, преисполнившись восхищения, пообещал художнику, что позаботится о его известности в Америке.

И все же есть тень, омрачающая существование Дали, — он страдает, оставаясь в глазах жителей Кадакеса persona non grata. Поднимаясь на скалы мыса Креус, откуда открывается чудесный вид на залив, он всегда ищет взглядом крышу дома своего детства. И хотя при мысли об отце Дали не может не испытывать глубинной грусти, в своем выборе он ни на секунду не раскаивается: любовь Галы ему дороже мира в семье. В одну из ночей в полудреме он прижимает к себе возлюбленную и, приоткрыв глаза, вдруг видит посреди «барраки» висящий на ниточке зуб, который он подарил Гале. «Я сразу ощутил покой, равновесие, ощутил, что моя жизнь течет плавно и размеренно. Я могу сказать, что моей жене достаточно было одного взгляда, чтобы моя параноико-критическая активность упорядочилась… Все разрозненные, выпирающие, доминирующие элементы моей жизни обретали архитектурную форму». Постоянное присутствие рядом возлюбленной все явственней наполняло Дали ощущением уравновешенности.

Взаимопроникновение, слияние помогает Дали чувствовать себя с Галой единым существом о двух головах. На всех полотнах художник ставит теперь подпись «Гала-Дали», объясняя это тем, что «дает имя главной правде своего существования, ибо без его двойника Галы Дали больше нет».

Изменение официального статуса — бывшая мадам Элюар превратилась в Галу Дали — не стало событием в жизни влюбленных, незначительная деталь, необходимый этап.

Примерно за год до этого Гала заговорила с Полем Элюаром о разводе. Несмотря на колебания поэта, который любил Галочку не меньше, чем в первый день после свадьбы, он все-таки соглашается предпринять необходимые для развода шаги. Гала готова взять вину на себя, как свидетельствует ее письмо к мужу от 1 октября 1930 года. Она возвращает себе свободу, чтобы жить со своим возлюбленным, оставляет мужу дочь и не требует от него никаких алиментов. (Сесиль в это время учится в пансионе Фонтенбло.) Гала снимает номер в гостинице и ждет к себе комиссара полиции, который должен засвидетельствовать, что жена оставила семейный очаг. В присутствии полицейского она подтверждает свое решение и расписывается в том, что ни за что на свете не вернется домой и не будет жить с мужем. Гала больше никогда не оглянется назад, зато Элюар будет без конца тосковать о прошлом. Гала будет смотреть только в будущее, Элюар — носить траур по их угасшей страсти. Октябрь он проводит в Авиньоне и, оставшись один в номере гостиницы «Режина», берет перо, чтобы поделиться с Галой своим горем: «Мне так одиноко, но я не устаю искать оснований для надежды, не устаю. (…) Присутствие рядом Нуш в момент, когда мы решили разводиться, помешало мне понять, какое мне грозит одиночество. (…) Я слишком долго люблю тебя, Гала, слишком долго прожил с тобой и слишком долго — вполне возможно, ты думаешь иначе — подчинял все твоим желаниям, твоим мечтам, твоей натуре». Элюар тоскует, но Гала остается холодной, как камень. Но кто знает, может, и у нее промелькнет тень сожаления, когда 15 июля 1932 года суд округа Сены признает, что они разведены? Поль Элюар найдет прибежище в поэзии: «Глаза смотревшие назад не смотрят/ Выжжен свет ночь обезглавлена/ Птицы выросли больше ветра/ мечутся не зная куда им деться». В сборник «Сама жизнь», который будет опубликован в том же 1932 году, Элюар поместит большое стихотворение в прозе «Разделенные ночи», передающее двойственность его чувств — неизменную любовь к Гале и нежность, сродни отеческой, к Нуш. Там же он изложит свои «принципы верности»: верность «чаще всего питают не сухие правила, записанные на скрижалях предков, а чары живой жизни — взгляд глаз, отношения, слова, память о молодости, о чистоте, о страсти. Стереть ее невозможно». Пройдет еще два года, прежде чем Элюар решится на брак с Марией Бенц, известной под именем Нуш, которая была моложе его на двенадцать лет. Известно о ней очень мало: родом из Мюлуза, из семьи бродячих акробатов, одно время она работала воздушной гимнасткой на трапеции, потом пыталась играть на сцене. Поэт подобрал ее, когда она вела полуголодное существование, работая статисткой в театре «Гран Гиньоль». У нее не было жилья, она едва не умирала с голода и согласилась пойти с ним. Поль Элюар и Нуш проживут вместе десять лет.

Незадолго до бракосочетания, назначенного на 21 августа 1934 года в мэрии XVII округа (свидетелями Элюара будут Андре Бретон и Рене Шар), Гала в Порт-Льигате получит от бывшего мужа отчаянное письмо: «Мысль о том, что на днях я женюсь, повергает меня в бездны печали. (…) Каждую ночь я вижу тебя во сне, ты снишься мне обнаженная, мы в горах вместе с Кревелем, ты в Сен-Брисе, ну и так далее. (…) Как бы там ни было, но рано или поздно, Галочка, я вернусь и буду жить где-то возле тебя, на том расстоянии, какое ты укажешь».

Любопытно, что Гала вступает в законный брак с Дали несколькими месяцами позже Элюара, который всячески советует ей оформить свой брак. Элюар не раз предостерегает ее: в случае смерти Дали она останется ни с чем, по закону у нее не будет даже права забрать свои личные вещи. Он настаивает, чтобы они заключили гражданский брак или, по крайней мере, Дали дал ей письмо на гербовой бумаге, заверенное нотариусом, что часть его имущества в случае его смерти отходит Гале. Гала и Дали оформили гражданский брак в 1934 году в испанском консульстве в Париже. Церемония была как нельзя более скромной. Много лет спустя, в 1958 году, супруги вновь поклянутся в вечной любви и верности, но уже перед лицом Господа. Дали долго дожидался этого дня, жалуясь, что у него начинается зубная боль при одной только мысли, что они с Галой не могут обвенчаться. Один епископ, наведавшись как-то в Порт-Льигат, сказал Дали, что коптская церковь может их обвенчать. Дали уже собрался обратиться в коптскую церковь, но 18 ноября 1952 года Поль Элюар умер, и ничто не мешало Дали взять в жены по католическому обряду его вдову. Обвенчанная 21 февраля 1917 года с Полем Элюаром в церкви Сен-Дени-де-ла-Шапель XVIII округа, Гала вновь венчается в церкви. Религиозная церемония, сочетавшая ее с Сальвадором Дали, произошла в Эрмитаж-де-ла-Вьерж-Озанж и произвела на художника «глубочайшее впечатление: обстановка, орган, блеск, торжественность и прочее». Надев обручальное кольцо, исполненный восторга и счастья Дали воскликнет: «Теперь мы стали архангелами».

Детей у них не будет. Дали не хотел «передавать Дали». Гала незадолго до их гражданского брака вновь тяжело болела и перенесла операцию, которая не оставила ей никакой надежды на рождение детей. В августе 1931 года у нее вновь начались проблемы с легкими. Дали, опасаясь возвращения туберкулеза, повез ее подышать другим воздухом. Пожив в Португалии, в гостинице «Вернэ-ле-Бэн» в обществе своего жениха, общего друга Рене Кревеля и Поля Элюара, Гала, похоже, избавилась от болезни. Она вернулась с Дали и Кревелем в Порт-Льигат в хорошей физической форме, и они прожили там до конца лета. Богатое воображение и фантазии Дали и Кревеля не давали Гале соскучиться. Она принимала участие в их сюрреалистических играх, позировала, помогала и одному, и другому в осуществлении творческих идей, занималась разбивкой сада вокруг дома, украшая его обломками римских колонн, которые они находили в окрестностях. Развлечения не мешали Рене Кревелю работать, он писал эссе «Дали, или Антиобскурантизм», где проводил сравнение между «комплексом Вильгельма Телля» и фрейдистским «эдиповым комплексом». Однако очень скоро силы вновь оставляют Галу. Муж с женой уезжают в Барселону на обследования, но обследования не дают никакого положительного результата. Зато в Париже доктор Жакмэр ставит диагноз — фиброма легких и опухоль в матке. Гале предстоит мучительная операция — удаление матки и яичников. Желание Дали осуществилось — наследников у него не будет.

Ни Дали, ни Гала и не собирались отягощать себя детьми, тем более сам Дали по-прежнему остается ребенком, о котором по-матерински заботится Гала. Их двое, они дорожат своим единомыслием и взаимной преданностью. Каждой своей книгой, каждой картиной Дали превозносит Галу. В предисловии к «Дневнику гения» он определяет себя следующим образом: «уникальный гений, которому выпала уникальная удача слиться с гением Галы, единственной мифической женщины нашего времени». Точно так же Гала относится к Дали, в ее глазах он необыкновенен и уникален, она посвящает ему себя целиком, поддерживает во всех крайностях, маниях, экстравагантностях. В 1934 году они заключают гражданский брак, и в этом же году Дали порывает с сюрреалистами. Гала присутствует при решительном объяснении, сидя на канапе в квартире Андре Бретона на улице Фонтэн, наблюдает за происходящим пронзительным взглядом черных глаз, не произносит ни слова, но вместе с тем ощутимо участвует в разговоре.

С первой своей встречи с Дали Гала всячески способствовала тому, чтобы он стал ведущей фигурой в движении сюрреалистов, год за годом она поддерживала своим влиянием вечно бунтующего возлюбленного. И он будет ей всегда благодарен за ее «фанатичную преданность». Поставив себе целью добиться мировой известности, Дали и Гала пользовались сюрреализмом как первой ступенькой к будущему успеху, внутренне готовясь отмежеваться от него, когда представится возможность. Возможность представилась, и не одна. Художник-каталонец не только спорил и противостоял Бретону и Арагону, он их всячески провоцировал. Индивидуалист, фрондер, выдумщик, Дали находился в постоянной оппозиции по отношению к тем идеям и установкам, которые выдвигал Папа сюрреализма Андре Бретон, а его верные соратники единодушно разделяли. Дали же был убежден, что он самый сюрреалистичный из сюрреалистов, единственный, кто доподлинно воплощает в своем творчестве сюрреалистическую доктрину, и поэтому позволял себе высмеивать и даже презирать остальных ее адептов. «Моя параноидальная магия постоянно смущала сюрреалистов, будучи подлинным воплощением того, о чем они только мечтали». Дали утверждал, что фильм «Андалузский пес», эссе «Зримая женщина» и все его живописные полотна — совершенные образцы сюрреализма, поэтому признание сюрреалистов ему не нужно. Стоящий во главе движения Андре Бретон в силу жесткости характера не мог обойтись без контроля и цензуры, но и то и другое было совершенно чуждо внутренне раскованному Сальвадору Дали. И хотя Дали гордился своей принадлежностью к сюрреалистическому братству, его разочарование было велико. Гала предупреждала его о подводных камнях. «Мне понадобилось провести не одну неделю среди сюрреалистов, чтобы понять: Гала была права. Мои скатологические мотивы еще в какой-то мере терпели. Зато на другие мои темы были наложены табу. (…) Кровь мне дозволили. К крови я мог примешивать небольшое количество какашек. Но одни какашки мне были запрещены. Мне разрешили изображать половые органы, зато запретили фантазии на анальные темы. Любое изображение ануса мне ставилось в вину!» Гала, стремясь хоть как-то смягчить последствия выбросов неукротимого Дали, вынуждена была обращаться за помощью к Элюару, и тот, неизменно верный и преданный, не жалел времени на то, чтобы сглаживать углы, защищать необузданного, примирять непримиримых.

Однако разрыв между Бретоном и Дали был предрешен, они были противоположны по самой своей сути и не могли понять друг друга. Бретон, серьезный до угрюмости, властный до авторитарности, тяготел к жестким установкам и менял их только под воздействием окружения. Дали, от природы чудаковатый, склонный к странным, необычным поступкам, заигрывал с безумием. Крайний индивидуалист, он чувствовал себя абсолютно свободным от любых установок и называл себя «безудержным карьеристом». К тому же с первой встречи с Бретоном он задумал сам возглавить группу и впоследствии написал: «Я сразу задумал царствовать, но мое влияние должно было быть оккультным, оппортунистическим и парадоксальным. (…) Руководствовался я следующей аксиомой: „Если хочешь добиться триумфа, уничтожь всех, кто подобен тебе“». Да, разрыв между Бретоном и Дали был неизбежен, все разделяло двух этих людей, даже их понимание сюрреализма. Дали всегда на пограничье и действует всему наперекор. Его соратники (предполагаемые) записываются в коммунистическую партию (в 30-е годы она — «молодость и будущее мира») и определяют для себя, с кем им быть — с Троцким или со Сталиным, Дали объявляет, что он вне политики. В противовес коммунистам — Бретону, Арагону, Элюару, Пере, Кревелю, Пикассо и Тцара — Дали считает политику раковой опухолью, которая разъедает поэзию, он за извечное противостояние, как Витрак, Арто и Супо. В то время как большинство сюрреалистов готовы поставить сюрреализм на службу идеям революции, Дали продолжает свою деятельность бузотера. После журнала «Сюрреалистическая революция», который перестал выходить, просуществовав около года, Андре Бретон основывает новый журнал «Сюрреализм на службе революции», который начинает выходить 1 июля 1930 года. В первом номере широко представлен мир Дали: фотографии из фильма «Золотой век», репродукция «Человека-невидимки», эссе «Прогнивший осел», посвященное мадам Элюар. Художник присутствует на собраниях и публичных лекциях, которые организует Бретон, участвует в теоретическом осмыслении сюрреализма, но вместе с тем бесконечно раздражает членов группы, дискредитируя своим клоунским поведением их акции — о, столь серьезные и политически направленные! Сюрреалисты спорят и осмысляют коммунизм, Дали посещает миллиардеров, знать, аристократов и тех, кто находится на виду: Коко Шанель, Жана Кокто, чего ему не может простить Арагон. Арагон организует целую кампанию против Дали, обвиняя его в том, что своим творчеством, своей известностью и личными усилиями он не служит и не собирается служить интересам пролетариата.

«Сюрреалистические предметы», которые Дали начинает изготовлять в Порт-Льигате летом 1932 года, становятся новым источником разногласий между художником и остальными членами группы. Сюрреалисты под влиянием Пикассо увлечены африканскими примитивами, каталонец же оформляет в декадентском стиле модерн объекты современной цивилизации, стремясь «воплотить самоё иррациональность». Тогда же он обращает внимание на парижские входы в метро, построенные в 1900 году, — их разрушают, с тем чтобы модернизировать. Дали добивается, чтобы один такой вход был куплен Музеем Парижа. Тогда же он создает «Портрет виконтессы Мари-Лор де Ноай» в стиле «размазня», что было особенно неожиданно для женщины, которую никак нельзя было назвать «размазней». Альбер Скира предложил Дали сотрудничать в его «Минотавре», авангардистском журнале, во главе которого стоял критик Терьяд. Дали публикует там эссе «О пугающей и питающей красоте архитектуры стиля модерн», которое оживило интерес к искусству начала века не только в Париже, но даже в Нью-Йорке. Зато «сюрреалистические предметы», созданные Дали, с одной стороны, привлекли к сюрреализму внимание широкой публики, с другой — способствовали его измельчанию.

Но что такое несогласие во взглядах на цивилизованное и примитивное искусство по сравнению с другими, куда более существенными разногласиями? Они и привели в конечном счете к последней ссоре в 1933 году, после которой Андре Бретон предложит проголосовать за исключение Дали из группы сюрреалистов.

Это было время, когда нацизм распространялся все шире и шире, когда мир все ближе подходил ко Второй мировой войне, и Дали вдруг заинтересовался не только Лениным, но и Гитлером, а сюрреалистам его интерес показался восхищением. В 1933 году художник работает над картиной «Загадка Вильгельма Телля», которую он связывает с пребыванием Ленина в Швейцарии. Коммунистический лидер изображен в согнутой позе, без штанов, левая нога голая и обута в сандалию, правая в носке с подвязкой. Одна его ягодица вытянута и превращена в батон, лежащий на деревянной распорке — костыле, символизируя, согласно автору, октябрьскую революцию 1917 года. Андре Бретон счел, что подобным изображением Ленина Дали компрометирует всех сюрреалистов в глазах марксистов. Дали, которому было глубоко наплевать на то, что думают все марксисты на свете, возражал, что не видит никаких сюрреалистических резонов, почему Ленин не может являться ему в снах и галлюцинациях.

Недолгое время спустя Дали усугубит расхождение, написав картину «Загадка Гитлера», которую назовет пророчеством о смерти фюрера и будет утверждать, что, создавая ее, был далек от каких бы то ни было политических мотивов. Бретон не верит в это. Он в шоке, и объяснения автора ничуть не умеряют его ярости. Да и возможно ли объяснить Андре Бретону, что чудовище, ставшее канцлером рейха после «ночи длинных ножей» 30 июня 1934 года, возбуждает в Дали сексуальное влечение сутулой спиной и маленьким круглым задом, запрятанным в широкие галифе? Возможно ли объяснить при помощи разума, что Гитлер не дает Дали спать ночами, являясь ему в образе женщины (поэтому он и изобразит его в виде кормилицы, которая вяжет, сидя в луже, и назовет картину «Отлучение от питающего стула»)? Гитлер интересует Дали еще и как мазохист, который способен развязать мировую войну из одного только удовольствия проиграть ее. Бретон отметает все эти аргументы, хотя они вполне сюрреалистичны, и пишет Дали в январе 1934 года: «Я мог бы упрекнуть себя за то, что не сумел распознать особой, присущей только тебе, формы юмора и понять, что ты снова хочешь удивить людей, которым совсем не до удивления. Но я хочу, чтобы ты знал — аргументы твои носят деморализующий характер, и думаю, не ошибусь, если скажу, что они ослабляют наше движение». Опровергая обвинения Бретона, Дали утверждает, что он не сторонник Гитлера, но не собирается объяснять гитлеризм согласно коммунистической схеме.

На пятом Салоне независимых, который распахнет двери 2 февраля 1934 года, Андре Бретон, Бенжамен Пере, Ив Танги, Ги Розей, Марсель Жан и Жорж Юнье увидят «Загадку Вильгельма Телля». В ярости они примутся тыкать тростями в полотно, но, повешенное слишком высоко, оно останется вне их досягаемости. Не в силах расправиться с картиной, они составят декларацию против ее автора, обвинив его в антиреволюционной деятельности и прославлении гитлеровского фашизма. На этом основании Дали будет исключен из группы сюрреалистов как элемент, с которым необходимо бороться всеми средствами. Подписать декларацию было предложено Жану Арпу, Рене Шару, Морису Анри, Жильберу Леви, Этьену Леро, Марселю Жану, Рене Менилю, Жюлю Монро, Анри Пастуро, Мэну Рэю, Ги Розею и Чангу. Отсутствующим в этот момент в Париже Полю Элюару, Рене Кревелю, Джакометти и Тцара сообщила о происходящем Гала. Как обычно при возникающих кризисах, Поль Элюар не может не принять во внимание просьб Галочки. Он убеждает Кревеля и Тцара подписать вместе с ним письмо Бретону, выражая сожаление по поводу слишком жесткого обращения с Дали. Голосовать против его исключения Кревель и Элюар не будут.

В понедельник 5 февраля 1934 года в доме № 42 по улице Фонтен состоялась претенциозная и гротесковая церемония: под председательством Андре Бретона начался «процесс Дали». Глава группы собрал всех ее членов, чтобы объявить коллективный бойкот смутьяну. Гала и Дали входят в мастерскую и застают всех в сборе — в клубах сигаретного дыма на стульях, на канапе, на полу сидит множество людей. Кроме Поля Элюара и Рене Кревеля, здесь собрались все. Жорж Юнье пишет о появлении пары в мастерской: «В широком верблюжьем пальто, болтавшемся на плечах, Дали картинно встал на пороге. В ботинках с развязанными шнурками, хромая и спотыкаясь, сделал несколько шагов. Гала встала перед ним, обводя нас взглядом затравленной крысы, — жена, она не могла понять, как можно обижать ее гениального мужа; менеджер, была возмущена, как можно портить карьеру ее подопечного. Завсегдатай всех сборищ, член административного совета, она не сомневалась, что имеет право сесть на диван, где и без того сидело много народу. Села без церемоний. Буря. Из-за поднятого воротника пальто появилось лицо Дали, агрессивное и вместе с тем растерянное».

Верблюжье пальто, развязанные шнурки, во рту градусник — Дали вознамерился превратить собрание в сюрреалистическое шоу, выставив главного распорядителя в глазах его верных на посмешище. Обвиняемый, жалуясь на боль в горле, то и дело отвлекается, глядя на ртуть, которая ползет вверх. Пока «генеральный прокурор» (так называет его Дали) зачитывает список главных обвинителей, художник с ужасом заявляет, что температура поднялась еще выше. На глазах Бретона, который нервно посасывает трубку, Дали снимает пальто, ботинки, пиджак, свитер. Не вынимая градусника изо рта, невнятно, брызгая слюной, он начинает заранее заготовленную речь: «Сновидение остается главным проводником сюрреализма, мании — его главной и самой красноречивой поэтической музой. Я писал Гитлера и Ленина, увидев их во сне. Анаморфическая ягодица Ленина не оскорбление, но свидетельство моей глубочайшей верности сюрреализму. Я — подлинный сюрреалист, поскольку никакая цензура и никакая логика не способны меня остановить. Ни мораль, ни страх, ни землетрясение не могут подчинить меня своим законам. Сюрреалист сам для себя закон. Он может нарушить все табу или создаст список новых табу, которые будет соблюдать. Пусть останется личным делом Бретона заявление, будто царство сюрреализма — всего-навсего небольшой загончик, где содержатся мелкие мошенники с квитками от полиции нравов или коммунистической партии. Но если, Андре Бретон, я увижу сегодня ночью во сне, что занимаюсь с тобой любовью, не сомневайся, я изображу нас с тобой, не жалея красочных деталей, в самых интересных позах». — «Не советую, мой друг», — очень сухо отозвался Бретон. Дали упал на колени. «Поймите же меня!» — просил он собравшихся, тут же встал и снял с себя еще один свитер. Все, кроме Бретона, хохотали без удержу. Бретон, хоть и ценил шутки каталонца, на этот раз сохранил серьезность, более того, поставил вопрос о собственном смещении.

5 февраля 1934 года, на следующий день после демонстрации против Лиги крайне правых, Дали был исключен из группы в качестве фашиствующего элемента — его признали виновным в антиреволюционных действиях и прославлении гитлеризма.

Элюар был огорчен не меньше Галы. Гала расценила отлучение своего возлюбленного как зависть и непонимание, Элюара она упрекала в том, что он слишком слабо защищал Дали. Из Ниццы, где он отдыхал, Элюар написал ей трогательное письмо: «В истории с Дали я старался действовать как можно более изворотливо. Я защищал Дали и буду защищать его и в дальнейшем, отражая неизбежные последствия его упрямства. Я прекрасно знаю, что он не фашист, но, видишь ли, и я не в восторге от некоторых идей, которые Дали провозглашает сегодня и, уверен, забудет завтра». Элюар по-прежнему любит Галу и больше всего на свете боится вызвать ее недовольство. Свое письмо он заканчивает: «В один прекрасный день, моя девочка, станет совершенно очевидным, что вся моя жизнь — и сверх того, все, что я думал, говорил, делал, — зависела от тебя, ты отвечаешь в ней за все, в самом деле, отвечаешь. (…) Ужасно целую тебя всю. Твой навеки».

Когда Дали вменили в вину восхищение гитлеризмом, он возразил следующее: трудно восхищаться диктатором, который после завоевания Европы безусловно расправился бы и с ним, с Дали, сочтя его дегенератом. Как может быть Дали заодно с нацистами, если изобразил их лидера в женском обличье? Впрочем, он не может назвать себя ни гитлеровцем, ни сталинцем, ни ленинцем, а исключительно далийцем.

Бретон так и остался врагом Дали, хотя никогда не отказывался признать, что художник сумел блестяще воплотить дух сюрреализма, и в своем эссе «Что такое сюрреализм?» подчеркнул: своим параноико-критическим методом Дали оснастил движение важным инструментом. Пятнадцать лет спустя Бретон напишет, что тот Дали, которым он восхищался, «исчез в 1935-м, уступив место светскому портретисту, вдобавок художник связался с католической религией и своим художественным идеалом сделал искусство Ренессанса, за что теперь получает поздравления и хвалы от Папы Римского».

Сальвадор Дали останется уверен до конца жизни, что его отлучили от движения сюрреализма потому, что он был сюрреалистичнее других сюрреалистов. В час, когда в его жизни переворачивается страница, он вновь приникает к своей музе — Гале-Градиве с «непорочной интуицией», к «той, которая двигает его вперед», и понятно, что у него были для этого основания. Несмотря на исключение, Дали до 1938 года продолжает участвовать в выставках сюрреалистов по той простой причине, что остается их вдохновителем и отчасти организатором.

17 января 1937 года Дали представляет свое искусство на Интернациональной выставке сюрреализма в Галерее изящных искусств, дом 140 по улице Фобур Сен-Оноре в Париже. Выставку организовали Андре Бретон и Поль Элюар, собрав триста картин, скульптур и рисунков, представляющих вершины сюрреалистического искусства. Марсель Дюшан был назначен главным организатором и арбитром, Мэн Рэй взял на себя ответственность за освещение, Макс Эрнст и Сальвадор Дали присутствовали в качестве специальных консультантов. Подпись Дали стоит и под «Кратким словарем сюрреализма», который подписан именами Бретона и Элюара, он был переиздан по случаю выставки Галереей изящных искусств и использован в качестве предисловия к каталогу. Выставляет Дали «Дождевое такси», один из самых необычных экспонатов выставки. На помосте установлен автомобиль с двумя манекенами: шофер с головой акулы и на заднем сиденье растрепанная блондинка среди латука и цикория, который поедают живые улитки. Благодаря сложной системе труб внутри такси идет сильный ливень. Время от времени гремит гром и мелькают молнии. «Дождевое такси» до такой степени впечатлило Магритта, что он написал картину, названную «Воспоминание о Сальвадоре Дали», изобразив улиток, путешествующих по одалиске. Весь Париж устремился на вернисаж, при входе каждому вручали электрический фонарик. По выставке разгуливали манекенщицы в костюмах, изготовленных сюрреалистами. Выделялась из всех одетая Дали, в шляпе в виде попугая и платье, увешанном чайными ложечками. Мятежному каталонцу парижане были обязаны и гвоздем вечера — выступлением танцовщицы Элен Ванель: Дали придумал для нее и костюм, и хореографию, она была одета колдуньей и держала в руке поводок кокер-спаниеля. Появлялась она из бассейна при свете электрических фонариков, зажженных зрителями.

Жорж Юнье, который обеспечивал все технические коммуникации, так описывал выставку: «В длинном коридоре публику встречали человек пятнадцать манекенщиц, преображенные художниками-сюрреалистами, они провожали посетителей в основной зал с потолком, сделанным Марселем Дюшаном из тысячи двухсот мешков с углем (на самом деле мешки были набиты газетной бумагой, и Бретон беспокоился, как бы не случилось пожара). Пол, покрытый влажными осенними листьями, к центру немного поднимался, а в центре пламенел очаг. Четыре кровати со стегаными атласными покрывалами и простынями с фестонами стояли среди камышей и водяных луж. Из угла пахло кофе, и этот уличный запах придавал еще больше странности и без того экзотической обстановке. (…) Картины развесили на вертящихся дверях, которые не вертелись».

Гала и Дали неуклонно следовали своим путем, не теряя из виду главной цели — завоевать мир. Руководствуясь честолюбивыми замыслами, они сделали ставку на Америку, страну, которую художник вообразил себе «девственной землей свободы без тени драматизма». Дали проведет в Америке годы войны и останется благодарен стране, которая его приютила, помогла разбогатеть и прославиться, но вместе с тем, работая над полотном «Поэзия Америки — космические атлеты» (1943), он не забудет о расизме по отношению к чернокожим и намекнет на экономическую мощь Америки, изобразив бутылку кока-колы, подвешенную между двумя персонажами, на двадцать лет опередившими эстетические поиски поп-арта, одним из которых был Энди Уорхол.

Благодаря своим американским друзьям Дали и Гала получили возможность побывать за океаном и познакомиться с искусством и образом мыслей художников Нового Света. В 1931 году, встретив Дали у Пьера Коля, галерист Джулиан Леви обсудил с художником возможности показа его картин в Америке. Примерно тогда же Дали и Гала познакомились на обеде у виконта де Ноайя с Альфредом Барром, хранителем из Музея современного искусства в Нью-Йорке. Тонкий знаток и ценитель современного искусства, Барр сказал, что мог бы помочь Дали добиться в Америке большого успеха при одном условии — он должен появиться там лично. И в том же 1931 году Рене Кревель представил Дали и Гале вдову-американку Карее Кросби. Очень богатая женщина, владелица издательства «Блек Сан пресс», где, кстати, издавались произведения Джеймса Джойса, Карее Кросби внимательно следила за самыми современными тенденциями в искусстве, поэтому сюрреализм заинтересовал ее в высшей степени. В своем временном пристанище на улице Де-Лилль она осуществила весьма оригинальную идею и устроила памятный сюрреалистический завтрак. Там все было белым — хозяйка в белом костюме, на столе — белое куриное мясо, рис, крем из сельдерея и молоко.

Гала и Дали очень скоро получают доступ в узкий круг близких друзей Карее Кросби и становятся завсегдатаями «Солнечной мельницы», небольшого особняка в лесу Эрменонвиль, который одно время принадлежал Жан-Жаку Руссо, а потом Анри де Ларошфуко, герцогу Дудовилю. Интеллектуалы и светские львы вместе плещутся в тамошнем бассейне, который наполняет водой небольшая речка. Знакомство с обольстительной жительницей Нью-Йорка, а еще больше знакомство с произведением Коула Портера «Ночи и дни», которое тот прочитал кружку друзей, собравшемуся в гостиной, укрепляет намерение Дали и Галы отправиться в Соединенные Штаты.

Политические события осени 1934-го ускорили их отъезд. Всеобщая забастовка парализовала Испанию, в Барселоне проходят массовые демонстрации, каталонская столица борется за независимость. Даже лекция Дали под названием «Сюрреалисты и загадка феномена прикроватной тумбочки», которую он должен был прочитать в Каталонской библиотеке 5 октября 1934 года, не состоялась.

Националистическое движение под предводительством республиканца Компаньи потерпело фиаско, лидер был отправлен в тюрьму. Политическая борьба завершилась, однако враждебные друг другу группировки продолжали бои на улицах Барселоны, и ходить по ним стало опасно. 6 октября, в день, когда была провозглашена независимость Каталонии, Галу и Дали ранним утром разбудил рыбак из Порт-Льигата и посоветовал уезжать как можно скорее. Им хватило двух часов, чтобы получить пропуска, за полдня они уложили вещи, упаковали полотна, сложили чемоданы, потом нашли такси и договорились с таксистом, чтобы тот довез их до французской границы. До границы они добрались без затруднений и покинули Каталонию на много лет.

Гала и Дали охотно покинули бы и Европу, но у них не было денег, чтобы купить билеты на пароход и пересечь Атлантический океан. И нужно-то было всего-навсего пятьсот долларов. Дали попросил их в долг у своего соотечественника Пикассо, тот одолжил деньги, более того, руководствуясь своеобразным кодексом чести, никогда не потребовал их вернуть обратно. Теперь Гала могла заняться подготовкой к путешествию. Дали напряжен и взволнован более, чем когда-либо в своей жизни.

В поезде, который везет их в порт, он вдруг понимает, что ему придется оказаться посреди океана. Карее Кросби сопровождает их и впоследствии так опишет их путешествие: «В купе третьего класса у самого локомотива Дали сидит и смотрит поверх груды своих картин, напряженный, как охотник в засаде. Благодаря сложной системе веревочек он привязал все свои картины либо к одежде, либо к пальцам. Бледный от беспокойства, он громко заявляет: „Я сел возле локомотива, чтобы как можно быстрее добраться“. Он отказывается идти завтракать, опасаясь, как бы в его отсутствие не пропало несколько „текучих часов“».

7 ноября 1934 года в Гавре они садятся на борт парохода «Шамплен» часа за три до того, как сирена подаст знак к отплытию. Охваченный лихорадочным волнением, Дали требует для себя и жены спасательные жилеты на тот случай, если они отважатся выйти на палубу. Панический страх не покидает его на протяжении всего путешествия. При каждом скрипе Дали вскакивает и настораживается, ему кажется, что экипаж ведет себя крайне легкомысленно, тогда как «спасение пассажиров зависит от серьезности экипажа». Большую часть времени он сидит в углу каюты, пьет литрами шампанское, пытаясь расслабиться, держится за спасательный жилет и батон в два с половиной метра длины, который согласился испечь ему кок. Он держится за свой батон так, словно это волшебная палочка или пуповина.

14 ноября «Шамплен» бросает якорь в бухте возле Нью-Йорка. Дали очарован небоскребами (они напоминают ему «члены, эррегирующие в вагину неба»). Сирена его пугает до смерти. Гала и Карее Кросби изображают из себя фигуры на носу корабля, тогда как Дали прячется в каюте, привязывает себя к своим картинам и снова берет в руки батон. Проходит несколько минут, и его окружают журналисты, их направила к нему Карее Кросби. Он показывает им одно из своих полотен с поистине сюрреалистической горячностью, потом дает время приятельнице-американке растолковать и перевести свои слова. И вновь вступает в разговор, сообщая, что его любимая картина «Портрет Галы с бараньими отбивными на плечах». На вопрос: «С какой стати отбивные у нее на плечах?» — Дали ответил: «А с той, что отбивные мне столь же по вкусу, как и жена! Почему не изобразить их вместе?» Журналистам пришлось довольствоваться экстравагантным объяснением, которое безусловно достигло цели: на следующий день картина была воспроизведена во всех газетах, что обещало немалый успех выставке, которая должна была открыться в декабре месяце в галерее Джулиана Леви в доме № 6 по Мэдисон-авеню.

Выставка и в самом деле пользовалась большим успехом: ее расхвалили в прессе, и в первые три дня после вернисажа Джулиан Леви уже продал большую часть полотен. На вернисаже художник прочел что-то вроде сюрреалистического мини-манифеста: «Меня приводят в ужас шутки. Сюрреализм вовсе не шутка. Сюрреализм — это странно действующий яд. Сюрреализм — самый сильный и опасный яд, воздействующий на воображение, который только был изобретен искусством. Противостоять сюрреализму невозможно, он заразен! Остерегайтесь! Я привез сюрреализм! Уже многие жители Нью-Йорка приникли к животворящему и чудесному источнику сюрреализма». На протяжении своего пребывания в Нью-Йорке Дали прочитал пять лекций, одну из них в Нью-Йоркском музее современного искусства по случаю пятилетия его существования. Свое выступление он назвал «Сюрреалистические картины, параноидальные видения» и признался, что смысл его собственных картин частенько от него ускользает.

Точно так же ускользнул от него масштаб скандала, разразившегося в Америке вокруг Галы. Дали и Гала, собираясь 18 февраля 1935 года отплыть на борту парохода «Иль-де-Франс» обратно в Европу, решили отпраздновать свой заокеанский успех, устроив в «Красном петухе», ночном клубе на 56-й авеню, бал-маскарад, посвященный сюрреалистическим сновидениям. Приглашенных они попросили одеться персонажами из своих снов.

Дали сам нарисовал клише для пригласительных билетов на «Бал галлюцинаций», изобразив обнаженную женщину с ногами в виде улиток в ландо в виде человеческой головы. Бал должен был начаться в десять часов вечера. Швейцар в венке из роз, сидя в кресле-качалке, встречал гостей при входе. Позади него мерцал огромный кусок льда, весом в пятьдесят килограммов, загораживая вход. Над парадной лестницей висела ванна, наполненная до краев и грозившая опрокинуться. В бальной зале громоздилась ободранная коровья туша в фате новобрачной. Внутри нее стоял граммофон, и оттуда неслись французские песенки. Официанты были в картонных тиарах и очках в черепаховой оправе. Бармены в белых пиджаках и волосяных галстуках, блондинистых или брюнетистых. Гости поддержали игру, представ в костюмах один необычнее другого: одна дама украсила голову короной из зеленых помидоров, другая засунула голову в птичью клетку, третья надела скромное серое платье-передничек, не прикрывавшее спину и все остальное. Не отставали от дам и мужчины, один из них появился в окровавленной ночной рубашке с тумбочкой на голове. Сальвадора Дали можно было узнать по множеству ленточек в волосах и фраку без пластрона — на обнаженной груди мерцали соски. Обозрев сборище призраков, Дали поздравил себя с тем, что сумел устроить «вечер, который заставит побледнеть от зависти его приятелей-сюрреалистов, они только и могут, что сидеть вокруг мраморных столиков в кафе на площади Бланш и мастурбировать во имя Лотреамона».

Скандал на «Балу галлюцинаций» спровоцировал костюм Галы, ее фотографии обошли весь мир, и реклама Дали за океаном была сделана. Одеяние Галы Дали задумал как символическое, назвав его «Изысканный труп» в память об излюбленной литературной игре сюрреалистов. За день до праздника, обойдя магазины с приколами, супруги купили там все необходимое. Художник одел жену в красную целлофановую юбку и зеленый бюстгальтер. А на голову? «На голову Гала прицепила куклу, искусно имитирующую детский трупик, изглоданный муравьями; череп муляжа сжимали клешни фосфоресцирующего рака». Две красные перчатки крыльями свешивались вдоль ее лица. Журналисты увидели в наряде Галы намек на похищение и убийство ребенка Линдбергов, сына авиатора, который впервые пересек Атлантический океан. Америка была шокирована: трагедия еще не изгладилась из памяти — убийца, некий Хаутман, был осужден всего несколько недель назад. Дали выступил в защиту жены, он опроверг предположение журналистов, постаравшись объяснить, что костюм Галы не имеет никакого отношения к совершенному преступлению, речь идет всего-навсего о воплощении фрейдистского комплекса, и заклеймил охотников за сенсациями. Защита Дали не возымела действия. Предположение американских журналистов на следующий день появилось и в европейской прессе. А Гала надолго осталась в глазах американцев бессердечной женщиной, ведьмой, способной воспользоваться трупом несчастного ребенка только для того, чтобы заставить говорить о себе. Враги-сюрреалисты упрекнут супружескую чету за то, что они спровоцировали скандальную шумиху. Против этих упреков Дали нечего будет возразить.

5. Сэр Эдуард Джеймс

Ясными весенними днями Дали и Гала вернулись в Порт-Льигат. Весь май 1935 года Дали работает над гуашью на бумаге «Лицо Мэй Уэст, ставшее комнатой». Художники будущих поколений причислят эту гуашь к основополагающим работам художника. Дали также готовит к печати «Завоевания иррационального», новое эссе о влиянии подсознания на его творчество. Эссе должно выйти и во Франции, и в Америке. Дали объясняет в нем, что стремится зрительно передать конкретную иррациональность и предлагает пересмотреть всю историю искусств под углом «параноико-критического метода». «Новая оптика, — пишет он, — поможет увидеть, что такие разные на первый взгляд картины, как „Джоконда“ Леонардо да Винчи, „Ангелус“ Милле и „Путешествие на остров Цитеры“ Ватто, воспроизводят один и тот же сюжет и хотят передать совершенно одно и то же».

Гала в это время занята подготовкой к путешествию в Италию, где они должны встретиться с Эдуардом Джеймсом, человеком, который будет играть большую роль в их жизни все предвоенные годы. Джеймс — истинный светский денди: красивый, утонченный, богатый, образованный, ведет весьма рассеянный образ жизни. Живи этот щеголь, считавший себя незаконнорожденным внуком Эдуарда VII, в другую эпоху, он не сходил бы со страниц скандальной хроники. В 1930 году его развод с чилийской актрисой Телли Лош наделал немало шума в великосветском обществе Англии. После жестоких боев красавице удалось получить кругленькую сумму, которая была пустяком для юного денди, ставшего в двадцать один год наследником целой империи. Доходы позволили ему купить картину Брейгеля, несколько картин Пикассо и заказать свой портрет Магритту, который изобразил его стоящим спиной к зрителям. Словом, молодой человек положил неплохое начало своей будущей коллекции живописных полотен. Благодаря полученному наследству он жил на широкую ногу. В Лондоне ему принадлежал особняк на Уимпол-стрит под номером 53, интерьеры в нем оформит Дали, создав легендарные телефоны-омары и знаменитую софу, изображающую губы Мэй Уэст. Эту софу воспроизведет в нескольких экземплярах Жан-Мишель Франк. Сэру Джеймсу принадлежал также замок XI века в Уэст-Дин (в Сассексе, на юге Англии), меблированный в стиле Регентства, и три тысячи гектаров земли, которые впоследствии легли в основу «Фонда Эдуарда Джеймса». Обслуживал юного Эдуарда огромный штат прислуги.

Бисексуал по своим пристрастиям, Джеймс тяготел к оргиям. В 1933 году, когда он познакомился с Галой и Дали в Йере, он был одновременно любовником виконтессы Мари-Лор де Ноай и американской актрисы Руфи Форд, что не помешало ему влюбиться еще и в Сальвадора Дали. Он отдал должное и Гале, которая, по его мнению, была идеальной спутницей для художника-каталонца, постоянно нуждавшегося в опеке. Щедрый по натуре, Джеймс проявит щедрость и по отношению к Гале, до конца своих дней она будет носить золотой браслет в стиле модерн, подаренный ей Джеймсом. В одном из писем своей приятельнице Эдит Ситуел, датированном 22 октября 1935 года, он напишет следующее: «Дали в самом деле необычный молодой человек, и я очень к нему привязался. (…) Он женат самым традиционным образом и сейчас самый благополучный человек на свете, а не тот неврастеник на грани срыва, которого мы все знали. Какое счастье для художника найти идеальную жену. Такое бывает один раз из ста. И случилось с Дали. Думаю, будущее его радикальным образом переменится».

Между молодым меценатом без определенной профессии, который в свободное время рисует и пишет стихи, и супружеской четой Дали-Гала возникает дружба. Трио действует очень слаженно, однако связывают их, опасно переплетаясь, самые разные мотивы — любовные, дружеские, денежные. Не будь Эдуард Джеймс крезом, проводили бы художник с женой столько времени в его обществе? Вряд ли. И свидетельством тому нечастые размолвки, возникающие только тогда, когда Гала и Дали ждут от мецената финансовых вложений, а он с ними не торопится. Но как только Джеймс вновь щедро их благодетельствует, они охотно возвращают ему симпатию. Например, в марте 1936 года Гала и Дали задумали присоединить к своей «баракке» соседнюю, и им срочно понадобились десять тысяч франков. Они предложили Джеймсу купить у них две картины за сумму, которая была им нужна на расширение дома. Джеймс незамедлительно отослал им чек на требуемую сумму.

У очаровательного миллиардера были столь же очаровательные знакомые в высшем свете Англии и Италии. Благодаря дружбе с Джеймсом Дали и Гала встречаются с Беттиной Бержери, графиней Мариной де Висконти, баронессой Мод фон Тиссен и ее любовником князем Алексисом Мдивани, а также с обольстительным лордом Бренерсом, который в то время занимал должность первого секретаря посольства Великобритании в Риме. Дали и Гала познакомились с ним в октябре 1935-го в столице Италии, где у англичанина был собственный дворец. Дали приехал в Италию, желая познакомиться с искусством Возрождения, и подружился с этим гениальным безумцем, способным сочинять фуги, ведя «роллс-ройс». Бренерс сочинил и роман под названием «Верблюд», комический рассказ о вторжении корабля пустыни в английскую обитель. Дали нашел роман настолько талантливым, что предложил лорду написать с ним в соавторстве книгу, которая называлась бы «Морфология веков». Однако проект так и остался проектом. Со своей стороны Джеральд Бренерс обрел родственную душу в эксцентричном каталонце, считавшем себя самым сюрреалистичным из сюрреалистов и подтверждавшим это каждым мигом своего существования. Лорд нарадоваться не мог на его оригинальные выходки. В январе 1936 года Дали во время своей лекции «Сюрреалистический каннибализм» вывел к публике старушку с омлетом на голове, капавшим молоком на ее платье, и лорд первым восторженно захлопал в ладоши. Несколько месяцев спустя он пригласил Дали к себе в Фарингтон. В благодарность за гостеприимство Дали порадовал хозяина поистине сюрреалистическим действом в духе игрищ, которые они когда-то задумывали с Рене Кревелем. Дали заменил клавиши пианино эклерами с шоколадом и поставил инструмент в бассейн. Лорд-меломан не замедлил прыгнуть в воду и сымпровизировал незабываемый концерт.

Подобных памятных минут становилось все больше и больше. Присутствовал лорд Бренерс и на одной из самых необычных лекций, прочитанных его другом. Речь идет о знаменитой лекции, состоявшейся в «Нью-Бёрлингтон галери», Дали трактовал в ней о глубинах бессознательного, в которые погружался. Когда Дали появился в зале, публика на несколько мгновений замерла и только потом захлопала, приветствуя лектора. На художнике был знаменитый «пиджак-стимулятор», поверх которого он надел скафандр — идеальный костюм для погружения в глубины подсознания, — предоставленный ему лордом Бренерсом. Скафандр был украшен эмблемой фирмы «Мерседес». Дополняли экзотический наряд резиновые перчатки и привешенный к поясу кинжал, украшенный драгоценными камнями. В одной руке Дали держал поводок с двумя русскими борзыми, в другой — бильярдный кий. Однако Дали не подумал, сколько опасностей таит в себе подобное облачение. Во-первых, свинцовые башмаки оказались настолько тяжелыми, что он едва передвигал ноги, и ему понадобилось неимоверно много времени для того, чтобы добраться до кафедры. Встав наконец перед микрофоном, он понял, что через шлем скафандра его никто не услышит. Вдобавок ему стало плохо из-за недостатка воздуха, так как никто не подумал наладить систему подачи кислорода. Он задыхался и мог задохнуться совсем. Галы рядом не было, она не могла прийти на помощь своему возлюбленному. Эдуард Джеймс и лорд Бренерс сообразили, что происходит, и кинулись отвинчивать шлем. Шлем не поддавался. Публика не сомневалась, что ее так развлекают на сюрреалистическом шоу, и аплодировала участникам представления, пока Джеймс и Бренерс по очереди колотили по шлему молотком, высвобождая из него художника. Лицо Дали уже посинело. Каждый удар молотка отдавался у него в голове. Он был уверен, что ему конец.

Новая тесная дружба с сэром Джеймсом и сэром Бренерсом возмутила старых друзей и внесла напряжение в отношения с теми, кто оказывал поддержку художнику на первых порах. Гала и Дали быстро это поняли и с необыкновенной ловкостью стали обходить подводные камни, в совершенстве освоив манеру поведения, присущую снобам. Собственно, той же тактики Дали придерживался уже в своих отношениях с сюрреалистами. Состояла она в том, что пара неожиданно покидала собрание под предлогом светского обеда первостепенной важности и точно так же исчезала со светского обеда, демонстрируя и там, и здесь, что их принимают в самых разных кругах. «Снобизм — это неустанное стремление быть на виду среди самых недоступных».

Снобизм также еще и умение не быть там, где тебя больше всего ждут. 12 июня 1936 года на открытии Международной выставки сюрреализма в Лондоне, проходившей под высоким покровительством Андре Бретона, Гала и Дали блещут отсутствием. Зато работы Дали висят на выставке рядом с полотнами Де Кирико, Марселя Дюшана, Пауля Клее, Хуана Миро, Франсиса Пикабиа, Пикассо, Магритта, вместе со скульптурами Бранкузи, Арпа, Мура, Колдера, Джакометти и образчиками африканского примитивного искусства. Дали и Гала появятся на выставке только 20 июня. Накануне они устроят собственный вернисаж, пригласив весь Париж частным образом к себе, на улицу Томб-Иссуар, дом 101-бис, — таков их новый адрес. Праздник происходил на втором этаже дома, который построил архитектор Андре Люрса, в помещении, отведенном мэтру под мастерскую. Чета произвела сногсшибательное впечатление безупречной элегантностью, а главное, несокрушимой уверенностью в себе. Времена, когда неуклюжий и застенчивый Сальвадор Дали входил неуверенными шагами в гостиную, канули в вечность. Высший свет больше не впечатляет художника. «В юности я был необыкновенно застенчив, особенно в присутствии светских людей, поскольку сам был из другого слоя общества. Поднимая шляпу, я краснел до корней волос. Приходя к Мари-Лор де Ноай, я только и думал, как бы не осрамиться. Теперь, мне кажется, происходит обратное».

Художник совершенно естественно чувствует себя среди великосветских гостей, покровительственно заговаривая то с одним, то с другим. Ничего общего нет и у Галы с той беднячкой, которая, встав с утра пораньше, отправлялась предлагать галереям творения своего безвестного подопечного, спешила на рынок, покупая самые дешевые овощи и фрукты, одевалась на последний грош. Финансовые вложения сэра Эдуарда Джеймса пошли ей на пользу, теперь она одевается у Коко Шанель и Элизы Шипарелли и благоденствует. С годами тощих коров и с богемной жизнью, как бы мила и поэтична она ни казалась, отныне покончено.

Джулиан Леви, явившись на прием под руку с Леонор Фини, поражен переменами в жизни супружеской четы и ее преображением — вернисаж больше похож на светский раут. Он приветствует Мари-Лор де Ноай, а она, недовольно поджав губы, сетует на богача-англичанина, который оставил за собой все выставленные здесь полотна. Леви меняется в лице: Дали и Гала, передав все недавно написанные картины сэру Эдуарду Джеймсу, пренебрегли теми обещаниями, которые дали ему, другое дело, что договоренность была устной, контракт подписан не был. Галерист пытается поприветствовать хозяев бала, но тщетно: как только он приближается к ним, хозяева поворачиваются спиной. Униженный Леви направляется к выходу. Тактика привела к желанному результату. Леви не успевает переступить порога — хозяева устремились к нему, они наконец нашли для него время. Теперь они в сильной позиции и готовы обсуждать контракт, но на новых условиях.

На протяжении нескольких лет дружба Эдуарда Джеймса очень поддерживала Дали и Галу, и не только с материальной стороны. В эти годы они понесли две тяжелые утраты — покончил с собой Рене Кревель, был расстрелян Федерико Гарсиа Лорка.

Известие о трагической смерти Рене Кревеля стало ударом для обоих — его одинаково любили и Гала, и Дали. Они называли его Кре-Кре, он хранил им трогательную верность и во всех конфликтах с сюрреалистами всегда оставался на стороне Дали. Весть застала их в маленькой квартирке в доме 10-бис по улице Гоге, где они тогда еще жили: предместье Монруж, тесные комнатки, каждая из которых выкрашена в свой цвет. 19 июня 1936 года Рене Кревель открыл газовые краны и погрузился в ванную, привязав к левой руке кусочек картона с двумя словами вместо эпитафии: «Осточертело, осточертело». Ему не исполнилось еще и тридцати пяти.

Как Гала, как Поль Элюар, Рене Кревель с детства был болен туберкулезом, болезнь не оставляла его, и лучше всего ему жилось в санаториях. Начало 1935 года он вместе с Полем Элюаром провел в Клавделе, местечке неподалеку от Давоса, где перед Первой мировой войной юный Грендель познакомился с Галой. Вернувшись в те места, где произошла их встреча, поэт погрузился в глубочайшую меланхолию. «Не изменились тропки, вид сверху, снег. Мне показалось, и времени прошло так мало. Слишком мало. Я в самом деле очень привязан к тебе», — вскоре напишет он Гале.

Кревель знал, что обречен, что конца осталось ждать недолго, и сказал «осточертело» нескончаемым бесконечным распрям — чаще всего на почве политики, — которые раздирали сюрреалистов. Дали искренне любил Кревеля, по его мнению, он единственный чистосердечно веровал в коммунизм. Дали всегда ценил его физическую красоту и сравнивал с молодым Жаном Маре. Художнику сообщили по телефону, что Кревеля больше нет, и он собрался идти на похороны. Гале пришла в голову мысль, которой она имела неосторожность поделиться с мужем, хотя потом сожалела об этом. Дали уже спускался вниз по лестнице, и Гала крикнула ему вслед, чтобы он ни в коем случае не целовал покойника, она боится, как бы он не набрался микробов.

Дали никогда не забудет Рене Кревеля, до конца своих дней он будет вспоминать о нем. Кревель останется в его памяти «чудесным призрачным фениксом, постоянно возрождавшимся во имя дружбы, чести и человеческой свободы. Он — трагическое доказательство глубинной несовместимости поэзии и политики». В день похорон поэта Дали и Гала долго блуждали по парижским улицам, воскрешая в памяти дорогого усопшего, и наконец зашли в кинематограф на Больших бульварах, где показывали фильм о Франкенштейне. Когда Гала наконец поняла, что друга больше нет с ними, она не могла сдержать слез. На протяжении многих лет она о нем горевала, повторяя, что больше никогда не встретит столь необыкновенного человека. Трагический уход Рене Кревеля оживил в ней чувства, которые она считала давно умершими: печаль и ностальгию.

18 августа 1936 года ушел из жизни Федерико Гарсиа Лорка. Незадолго до его гибели Дали повидался с поэтом. Подружились они еще в юности, в мадридской Студенческой резиденции, во главе которой стоял Альберто Хименес Фрауд. Лорке тогда было всего двадцать три года. В те времена андалусец был одержим идеей смерти и великолепно изображал ее. Одержимость смертью присутствует и в юношеских произведениях Дали, возникает она примерно около 1925 года, когда уроженец Гранады становится главной моделью начинающего художника. Дали рисует зловещие портреты Лорки, изображает его разъятое тело или его в виде трупа («Натюрморт, приглашение ко сну»). Лорка безумно влюбился в Дали, а Дали называл их отношения сентиментальной дружбой. В конце 20-х годов, после того как вышел сборник стихов Лорки «Цыганское романсеро», который принес поэту большой успех, Дали обвинил друга в «измене фольклорной основе его поэзии» и расстался с ним, хотя, скорее всего, причиной разрыва была слишком яростная любовь к нему поэта.

Долгие годы они не виделись. Встретились случайно много лет спустя в ресторане «Канари де ла Гаррига» в Барселоне, где Дали сидел вместе с Галой и Эдуардом Джеймсом. Случилось это 28 сентября 1935 года, и они провели вместе чудесные часы. Поэт был удивлен, что Дали влюбился в женщину, но тут же подпал под обаяние Галы, Гала тоже отдала ему должное. «Гала не была с ним знакома и изумилась феномену всеобволакивающего лиризма. Симпатия оказалась взаимной: очарованный Лорка все три дня говорил только о Гале», — рассказывает Дали. Подпал под лирическое обаяние автора «Темной смерти» и Эдуард Джеймс. По окончании обеда он пригласил поэта приехать к нему на виллу Чимброне, которую снял в Амальфи, но Лорка отклонил приглашение. Поэту предстояла поездка в Гранаду, он собирался навестить отца, страдавшего тяжелой сердечной болезнью. Лорка пробыл в Барселоне пять дней и, уезжая, поклялся, что видеться с Дали они будут гораздо чаще, чем раз в семь лет. Однако судьба рассудила иначе, оставив у Дали бесконечное чувство вины из-за того, что он не настоял и не увез Лорку из Испании. Но откуда он мог знать, что обнимает друга в последний раз?

Вскоре после победы Народного фронта на выборах в феврале 1936 года в Испании началась гражданская война. Мануэль Азана, став президентом республики, взял новый курс по отношению к армии и католической церкви, что крайне ожесточило оппозицию. Оппозиция стала активно заниматься пропагандой в армейских гарнизонах, втайне готовя переворот. Убийство главы оппозиции Кальво Сотело 13 июля 1936 года спровоцировало мятеж. 17 июля гарнизоны Тетуана и Лараша подали сигнал к восстанию, которое охватило все испанское Марокко. Генерал Гонсало Квепо ле Льяно захватил Севилью. Мола без особого сопротивления захватил власть в Памплоне. Генерал Франко, которого Азана сослал на Канары, высадился в Марокко и занял своими войсками Тетуан. Гарнизоны Вальядолида, Галисии, Севильи, Сарагоссы и Бургоса объединились, чего не произошло в Барселоне, Мадриде, Малаге, Сен-Себастьяне и Бильбао. Президент Совета Сантьяго Казарес Квирога был смещен и заменен на следующий день Хосе Жиралем, который стал снабжать оружием народную милицию. 1 октября хунта Бургоса провозгласила генерала Франко главой армии и правительства. 19 апреля 1937-го Франко становится каудильо.

Все эти события Дали предвосхитил своей картиной «Мягкие конструкции с вареной зеленой фасолью. Предчувствие гражданской войны». Произведение редкой выразительности — художник изобразил равнину Ампурдана и посреди нее человеческое тело, которое душат и терзают множество рук и ног. И для Дали, и для Галы революция — символ ужаса, и они недалеки от истины: гражданская война редкой непримиримости погрузила страну на три года во всеобщий хаос. Во время гражданской войны в Испании погибло около миллиона человек — убитыми, репрессированными, из-за болезней и голода.

Когда началась гражданская война, Гала и Дали гостили в Лондоне у Эдуарда Джеймса. Художник издали следит за военными операциями, заявив, что совершенно безразличен к этому столкновению, а между тем испанцы будут воевать друг с другом целых три года. Эдуард Джеймс впоследствии упрекнет его за безразличие: «Каждый день ты приветствовал аплодисментами насилия коммунистов и анархистов. Все твои старые товарищи выступили на стороне левой интеллигенции, они были искренни в своих убеждениях и не перебежали на другую сторону, когда стало очевидным, что победа останется за Франко. Это сделал ты, и все мы тому свидетели. Мы все, кто так любил тебя, испытали глубокий стыд из-за твоего поступка, ты же ни на секунду не показал, что тебе стыдно, да и не испытывал стыда». Политика совершенно не занимала Дали, в отличие от Пабло Пикассо, который, став на сторону красных, в 1937 году пишет свою «Гернику», или Поля Элюара, создавшего «Ноябрь 36», крик возмущения против ужасов гражданской войны. «Посмотрите работают созидатели руин/Они богаты упорны сосредоточенны черны и глупы / Они стараются остаться на земле в одиночестве», — писал поэт.

Дали возражает против того, чтобы его связывали с фашистским или другим каким-нибудь политическим движением, он называет себя монархистом, католиком, антикоммунистом и антисталинистом. Он признается: «Должен решительно заявить: я не историческая личность. При всех обстоятельствах я неизменно чувствую себя личностью антиисторической и аполитичной. (…) Гражданская война не переменила моих убеждений, разве что сделала их определеннее. Я всегда питал ужас и отвращение к революции, какой бы она ни была, но в те времена это чувство достигло патологических степеней».

Война не обошла его любимой Каталонии. Как только она началась, власть в Каталонии взяли рабочие комитеты и организовали на местах вооруженные отряды, главной задачей которых была борьба с антиреспубликанцами. В Ампурдане «бдительные» терроризировали всех, кого считали своими врагами. Земли и заводы, оставленные владельцами, были реквизированы. В Фигерасе снесли церковную колокольню, расправились с родовитыми и состоятельными, в Кадакесе крестьяне жили в страхе и нищете. Тридцати друзей лишился Дали, среди них были и трое рыбаков из Порт-Льигата, расстрелянные анархистами. Зато Лидия сумела спастись, найдя способ стать полезной: каждый вечер она разводила на пляже костер, солдаты собирались вокруг него и просили ее погреть им еду. В апреле 1937 года весть о потерях добралась до Дали и привела его в состояние тяжелой депрессии. Гала поняла, что он нуждается в отдыхе. Она увезла его в местечко Тре-Кроче, неподалеку от Кортины, на границе с Австрией, и оставила там на две недели, уехав улаживать дела в Париж. Все это время Дали просидел, запершись в гостиничном номере, пребывая в состоянии, сходном с летаргией. Позже он был убежден, что Гала специально оставила его одного, ему необходимо было заглянуть в глубь себя и яснее увидеть пути своего художественного творчества.

Тогда еще ему не было известно, что в эти тяжкие времена случилось с его семьей. Комитет военной разведки арестовал его сестру Ану Марию по подозрению в передаче сведений фалангистам, ее отправили в барселонскую тюрьму, пытали и, возможно, изнасиловали. На свободу ее отпустили после того, как она повредилась в уме и почти лишилась дара речи. Отец Дали и его вторая жена Тьета физически не пострадали, но их дом в Кадакесе был разбит во время бомбардировок, а в Фигерасе анархисты испражнились на письменный стол нотариуса. В Порт-Льигате анархисты сначала варварски разорили «барраку» Дали и Галы, потом разрушили ее.

18 августа 1936 года в самом начале гражданской войны в оккупированной франкистскими войсками Гранаде был расстрелян гвардейцами Федерико Гарсиа Лорка, ему было тридцать восемь лет. Тело поэта сбросили в общую могилу. «Olle», — вырвалось у Сальвадора Дали, когда он узнал об убийстве друга, который, как он знал, не занимался политикой. «Тлетворный запах смерти поднимается от старой Европы, где одним из первых убитых стал автор „Цыганского романсеро“, символ героя, уничтоженного слепой ненавистью». Сальвадор Дали никогда не забудет Лорку, жертву «слепой истории», как он назовет его в 1943 году в предисловии к своему роману «Скрытые лица». В «Дневнике гения» Дали напишет, что всякий раз, когда его карандаш движим вдохновением или его озаряет новая идея, он слышит голос друга, который кричит ему: «Olle!» — и Лорка склоняется ангелом-хранителем над его полотнами и сочинениями.

Участие Эдуарда Джеймса в жизни и делах художника и его жены с каждым днем становилось все весомее. В декабре 1936 года он заключает с Дали контракт, получив на три года эксклюзивное право покупки работ художника: платя каждый год по две тысячи четыреста долларов, он покупает двенадцать картин большого формата, восемнадцать малого и шестьдесят рисунков. Таким образом, Джеймс становился владельцем более сотни работ своего друга. Подвигла Джеймса на этот контракт рекламная шумиха, поднятая в Соединенных Штатах два месяца тому назад вокруг выставки «Фантастическое искусство, дада и сюрреализм», которую устраивала администрация Музея современного искусства в Нью-Йорке. В связи с выставкой на обложке «Таймc мэгэзин» появилась фотография Дали, сделанная Мэном Рэем. Популярность художника благодаря этому настолько возросла, что он и шага не мог сделать по улице, чтобы его не окружили охотники за автографами. «Сюрреализм не возбудил бы столь бурного интереса у американцев, не будь этого красавца каталонца тридцати двух лет с мягким голосом и тонкими усиками киноактера», — писал один из журналистов. И заключил статью двусмысленной похвалой: «Его талант заставит побледнеть нашего лучшего пресс-атташе».

Несколько недель спустя Эдуард Джеймс и Дали становятся любовниками. Галу словно бы вновь вернули в прошлое, к ее жизни с Полем Элюаром, когда она постоянно оказывалась в центре любовных треугольников с запутанными интимными отношениями. Она слишком проницательна, чтобы долго оставаться в неведении относительно тех отношений, которые связывают теперь двух мужчин. Между тем Дали и Гала продолжают проводить большую часть времени в обществе Джеймса, переезжая из Англии в Италию, живя чаще всего или у него в доме, или на вилле, которую он снимает. Видя, что муж пропадает целыми ночами в спальне хозяина, Гала отдает себе отчет, что бисексуальность для него органична, она в его натуре. Вместе с тем она чувствует, что он не отдалился от нее полностью и всегда можно дернуть за поводок, если вдруг Дали и впрямь зайдет слишком далеко. Дали, в свою очередь, закрывает глаза на любовные приключения Галы. Он не препятствует ей заводить любовников, напротив, всячески потворствует встречам. Однако, несмотря на свободу, предоставленную друг другу партнерами, отношения между ними напряженные и подозрительные, обостряют эти отношения и взаимные материальные интересы. Любопытно, что связь Дали и Джеймса продлилась ровно три года и конец ее совпал с концом контракта, дающего англичанину эксклюзивные права на покупку картин Дали.

Но что бы ни происходило, Гала продолжает вести корабль совместной жизни, она и Дали по-прежнему супруги, а не просто деловые партнеры. Гала все так же исполняет обязанности и секретаря, и менеджера Дали, она покупает ему кисти и краски, находит покупателей, но главное — остается его музой, Галой-Градивой, излюбленной моделью, которую он не устает писать, женой и женщиной, которую он возвеличивает в своих автобиографических произведениях: Гала — повелительница смеха, его двойник, его костыль, без нее он, возможно, никогда бы не стал Дали. И когда он настаивает на своей верности Гале, он искренен. Джеймс, о котором он скажет много лет спустя: «Несметно богатый поэт с чувствительностью колибри», был для него всего лишь увлечением без завтрашнего дня, каких еще немало будет в его жизни.

Для общества пары Джеймс-Дали не существует. Нераздельным единством по-прежнему остается супружеская чета Дали-Гала: муж и жена, гений и вдохновительница, а с недавней поры законодатель мод и его любимая модель. В 30-е годы Гала становится одной из самых элегантных женщин от Парижа до Рима, от Лондона до Нью-Йорка. Она оставляет на время костюмы от Шанель и выставляет напоказ причудливые творения, рожденные фантазией мужа. Дали, прямо скажем, в отсутствии фантазии не упрекнешь. Для дерзновенной Элизы Шипарелли он изобретает всевозможные аксессуары и набивки для тканей в типично далийском вкусе. Элиза Шипарелли соперничает с Коко Шанель, которая называет ее художницей, шьющей платья. Для Шипарелли одежда — одна из разновидностей искусства, с которой можно экспериментировать. В 30-е годы она вхожа в среду авангардистов, дружит с Пикабиа, Мэном Рэем, Кокто, Джакометти, Пикассо и Сальвадором Дали. И неудивительно — молодая женщина из знатной итальянской семьи, ученица Поля Пуаре, Папы высокой парижской моды, она чаровала умом, культурой, образованностью, живостью и любовью к празднествам. С 1934-м она причастна к узкому кругу модельеров Вандомской площади. Элиза родилась в 1890 году в Риме и умерла восьмидесяти трех лет в Париже, оставшись самой авангардистской из модельерш между двумя войнами. По ее просьбе Эльза Триоле и Луи Арагон придумали колье, сделанное из таблеток аспирина. Вдохновленный ею Дали придумал немало новинок: шляпку-улитку, шляпку-котлету, шляпку-чернильницу, шляпку-туфлю в воспоминание о тех временах, когда он любил прогуливаться, надев на голову туфлю Галы. Он придумал пуговицы в виде шоколадок, облепленных пчелами, костюм, обшитый изображениями губ, сумочку в виде телефона, телефоны-пуговицы и телефоны-серьги. Дали дал идею платья из синего крепа, в складках которого видны кости скелета, придумал платье-лохмотья с рваным капюшоном, платье-ящички, а также рисунок для ткани в виде раковых шеек. Еще одно платье художник украсил вареным омаром в окружении букетиков петрушки и майонеза. Дали конечно же предпочел бы майонез в натуре, однако Шипарелли, которая не отказывала художнику ни в каких его фантазиях, на этот раз охладила его пыл. Сесил Битон сфотографировал в этом платье Уоллис Симпсон, жену герцога Виндзорского, после чего эта модель стала пользоваться бешеным успехом.

На всех приемах Гала стала появляться с головы до ног одетая Дали. Эдуард Джеймс быстро и незаметно исчез из их жизни. Дали не колебался ни секунды, выбирая между случайным любовником и Галой, главной женщиной своей жизни.

6. Avida Dollars

Полулежа на кровати в номере «Гранд-Отеля» в Фон-Рамо, Гала пытается прочитать будущее по картам таро: судя по всему, вот-вот разразится война. Не прошло и месяца, как пророчество Галы подтвердилось. Все двери вокруг стали быстро-быстро закрываться. Гала и Дали поспешили в Париж, они торопятся распорядиться своим имуществом, ключи от квартиры на Университетской улице, 88 передают Полю Элюару, с тем чтобы он следил за ней в их отсутствие. У Сесиль, дочери Поля и Галы, муж попадет в плен к немцам, и она на некоторое время поселится у них в квартире. Чтобы выжить в тяжелые времена, она вынуждена будет продать несколько картин и рисунков Дали, чего мать никогда ей не простит. Гала лишит дочь наследства, считая, что она уже получила свою долю. Как только началась война, Элюара призвали в армию, он служил при сортировочной железнодорожной станции Миньерес-Гондревиль в Луаре. Как в 1914–1918 годах, он вновь становится солдатом Эженом Гренделем. 7 октября 1940 года он пишет Гале и Дали: «Вы должны быть счастливы. Придет день, и мы увидимся». На протяжении пяти лет у них не будет вестей друг о друге.

Гала и Дали решают перебраться в Соединенные Штаты и дождаться там дня, когда в старой Европе вновь воцарится мир. Но прежде чем отправиться в штат Вирджиния к своей давней приятельнице Карее Кросби, они едут в Аркашон. Гитлер в это время вводит войска в Польшу. Война началась, что нисколько не мешает Гале и Дали отдыхать в Жиронде, они вкусно едят, наслаждаются лучшими винами. Господин Кальве, у которого они сняли виллу «Фламберж», служит Гале гидом — он возит ее по соседним деревенькам, помогает выбирать самые оригинальные вина, отыскивать в Сен-Эмильоне миниатюры, которыми она обогатит свою коллекцию. Мир в огне и крови, Гала и Дали счастливы и безмятежны. «В атмосфере кровавого гниения, находясь у себя в мастерской, глядящей на чудесный бассейн Аркашона, наслаждаюсь и радуюсь при мысли, что в мире, охваченном параноидальным сумасшествием, я один сохраняю критический разум, остаюсь хозяином ситуации, обладаю иммунитетом против всех потуг пропаганды и разгула низких страстей», — напишет художник об этом времени. Время течет, а Гала и Дали не думают трогаться с места, продолжая жить в особняке колониального типа на бульваре Ла-Пляж, 131, фасад которого смотрит на море, а задние окна на бассейн, в котором разводят устриц.

Прогулки, гастрономические изыски, работа не дают им скучать, к тому же они окружены множеством знакомых, среди которых Леонор Фини, Коко Шанель, Марсель Дюшан. Дали восхищается Дюшаном, его бездеятельность будит в нем самом творческую энергию. Пока Гала и Дюшан сидят за нескончаемой партией в шахматы, художник работает над новой картиной «Два кусочка хлеба — воплощение любви». Художники без конца спорят об своем искусстве: для Дали — главное рисунок и выписанность, для Дюшана — «ready-made», предметы массового производства, которые он снабжает названиями и собственной подписью, призванные уничтожить традиционную живопись.

Все вместе они смеются саркастическим шуткам Коко Шанель, которые никогда не приедаются. С 1938 года Гала и Дали — постоянные гости на принадлежащей Коко Шанель вилле «Ла Пауза» в Рокбрюне-Кап-Мартен, где, возле бассейна и у буфета с роскошными закусками, кого только не встретишь — Мися Серт, Жан Кокто, Жорж Орик, князь Кутузов, граф и графиня де Бомон, Серж Лифарь, поэт Реверди, даже герцог Вестминстерский, один из поклонников хозяйки. Коко говорит о себе в третьем лице и живет «среди перламутра, черного дерева, золота, хрусталя, зеркал, духов и мифологических животных — львов, ланей и кабанов». Дали очарован законодательницей мод, которая вскоре создаст знаменитые духи «Шанель № 5». В Америке эти духи станут известными благодаря Мерилин Монро.

В Аркашоне Дали и Гала общаются и с Леонор Фини, художницей, с которой знакомы уже на протяжении нескольких лет. Как Дали, Леонор после классического периода в своем творчестве приехала в 1933 году в Париж и попала в среду сюрреалистов, где узнала, а потом и освоила технику автоматической фиксации образов из сновидений. В Аркашоне молодая художница теснее и ближе познакомилась с Дали и его музой. Годы спустя она напишет, что находилась под несравненным обаянием обоих. Каталонец в ее глазах обладал неиссякаемым шармом, всегда изумляя своими крайне неожиданными мнениями. И если она в чем-то его упрекает, то только в несколько нарочитой сосредоточенности на собственной персоне. О Гале она пишет: «Очень живая, умная, осведомленная, но не умствующая, практичная, быстрая, всегда готовая рассмеяться». И прибавляет: «Ее крепко сжатый с тонкими губами рот широко раскрывался, когда она насмешливо хохотала или, что бывало реже, смеялась от радости». Леонор несколько шокирована практичностью Галы, та, например, взяла к себе крошечного кролика, растила его, баловала, кормила, а потом собственными руками прирезала и подала на обед. Главным достоинством Галы Леонор Фини считает умение наладить каждодневную жизнь, к чему сам Дали был совершенно не способен. Художник нуждается в помощи жены каждую секунду, она вникает во все его житейские потребности, вплоть до мельчайших, и даже участвует в работе, помогая выбирать краски, анализируя и комментируя каждый мазок кисти. Когда Гала уехала на несколько дней — ей надо было договориться о рамах для картин с фирмой «Тайор и сыновья», располагавшейся на улице Шерш-Миди в Париже, — Дали совершенно растерялся. Как только поезд увез Галу, художник погрузился в немоту и смятение, несказанно поразив Леонор Фини своим состоянием. Он стоял на платформе, бессильно опустив руки, провожая взглядом поезд Аркашон-Париж, и не сдвинулся с места до тех пор, пока последний вагон не растаял вдали. В отсутствие русской, Леонор Фини взяла над Дали шефство. Каждый вечер она приглашала его поужинать, а потом провожала до виллы «Фламберж» и удостоверялась, что он хорошенько запер за собой дверь на два оборота.

Как разнообразна и радостна жизнь в Аркашоне! Нужно только поменьше читать газеты и слушать радио, которые всякий день сообщают дурные новости, и побольше гулять в компании друзей по песку вдоль моря, читая стихи Лорки, или лежать в шезлонгах, греясь на солнышке. Самые отрадные часы — это обеды в окрестных ресторанчиках, где очень вкусно кормят, — в «Шато Тромпетт» или «Шапон Фин», где Гала и Дали с друзьями наслаждаются рагу из зайчатины, уткой с апельсинами, гусиным паштетом с виноградом. Все остальное время художник посвящает работе, отстранившись от войны, которую считает бесполезной и смехотворной. Где сравниться расколотому на части миру, который перекраивает война, с драгоценной близостью Галы, чье «усердие не ослабевает ни на секунду»?

Художник и его муза охотно провели бы в Аркашоне вечность, если бы одним летним утром 1940 года в дверь виллы «Фламберж» не постучался вестник — вести, которые он принес, были дурными. Жан-Мишель Франк, художник-декоратор, занимавшийся домом де Ноайей на площади Америк, сообщил, что немцы грозят расстрелом всем жителям этого района. Сальвадор Дали впал в панику, близкую к безумию, он умоляет Галу немедленно увезти его. Вещи пусть приедут следом. Супруги переезжают через мост Энде, который спустя два дня будет перекрыт немцами, и расстаются. Гала отправляется в Лиссабон, с тем чтобы организовать переезд в Соединенные Штаты, Дали уезжает в Испанию, где намеревается получить визу.

Прежде чем отправиться в Мадрид, каталонец не может не навестить Каталонию, он не был там с 1936 года, иными словами, после гражданской войны. Приехав в родные места, Дали может только горевать о том ущербе, который нанесло краю братоубийственное противостояние, завершившееся в марте 1939 года, оставив после себя руины. С тяжелым сердцем Дали едет через опустевшие деревни, добирается к ночи до Кадакеса и стучится в дверь родительского дома. Встреча с родными трогает его до глубины души, особенно он растроган встречей с отцом — они помирились пять лет назад благодаря вмешательству дядюшки Рафаэля. Тогда, пять лет назад, отец и сын, прожив не один год в ссоре, разговаривали чуть ли не сутки и в конце концов упали со слезами на глазах друг к другу в объятия.

Теперь вся семья — Ана Мария, дон Сальвадор Дали и его жена Тьета долго смотрели на стоящего у дверей — он казался им призраком. Опомнившись от удивления, порадовавшись встрече, Сальвадор Дали отправился осматривать дом своего детства и с радостью убедился, что за исключением разбитого бомбой балкона и нескольких трещин в стенах все осталось в целости и сохранности. Когда он вошел к себе в комнату, где все так и стояло на своих местах, у него закружилась голова — только в эту минуту он до конца осознал, что его друг Лорка расстрелян, что его юную сестру пытали, и причиной этому то, чему он никогда не придавал никакого значения.

Это была одна из последних встреч отца с сыном, дон Сальвадор Дали умрет 21 сентября 1950 года. Получив грустное известие, Дали тут же оставит Париж и отправится прощаться с отцом — человеком, которым он «больше всего восхищался, которому больше всего подражал и которому причинил больше всего страданий».

В 1949 году между художником и его семьей вновь возникнет причина для разногласий, и он снова отдалится от семьи. Причиной станет появление книги «Сальвадор Дали глазами своей сестры», которую написала Ана Мария и предварил несколькими словами их отец: «Я избавил бы себя от множества огорчений, если бы мог предугадать, что на склоне дней прочитаю эту книгу, которая так правдиво излагает историю нашей семьи. Мне иногда кажется, что рукой моей дочери водила рука моей дорогой покойной жены. Да, так оно и было, иначе откуда бы на душе у меня такой покой».

Сальвадор Дали выражает бурное возмущение: он не узнает себя — или узнает слишком хорошо? — в том послушном мальчике, что живет себе день за днем спокойно и отрадно, — именно так описала их детство в родительском доме сестра. Она выставила на всеобщее обозрение его подлинную натуру, и эта натура куда более ординарна, чем тот полусумасшедший, которого столькими усилиями и с таким талантом изваял сам Дали. «Ему всегда была присуща небольшая доля экстравагантности, в которой можно было скорее видеть непосредственность, чувство юмора и желание поделиться с каждым своими неожиданными и глубокими мыслями, но он совершенно изменился, как только стал общаться с сюрреалистами из Парижа, он перестал быть искренним, стал агрессивным и деспотичным», — писала Ана Мария. Связь между сестрой и братом оборвалась. Окончательно они расстанутся после смерти отца, когда будет прочитано его завещание. Дон Сальвадор Дали оставил сыну в наследство двадцать две тысячи песет и часть картин, которые украшали дома в Фигерасе и в Кадакесе. Дело было в том, что сын и был автором большинства этих картин, это были произведения юного Дали, которые он писал в родительском доме после того, как его отчислили из Школы изящных искусств в Мадриде. Дали счел неслыханной несправедливостью, что Ана Мария не отдала ему всех его картин, и вычеркнул сестру из своей жизни. В 1989 году после смерти Дали, которого она до поры до времени обожала, Ана Мария узнает, что брат исключил ее из числа наследников.

Ранним утром, так и не сумев заснуть, Сальвадор Дали отплывает на лодке из Кадакеса в Порт-Льигат. Как перенесет Гала известие, что их «баррака», скромный домик, в который они когда-то вложили все свои деньги, стоит без окон и без дверей, что оттуда вынесли все — и мебель, и посуду? Бывший домишко рыбаков вновь превращен в руину. Дали напишет жене: «На всех стенах надписи — каждый соперничающий вооруженный отряд с яростью утверждает свою уверенность в победе. Будто в главном штабе можно по надписям следить за продвижением войны. Анархистов теснят коммунисты, затем возвращаются троцкисты, республиканцы, сепаратисты, франкисты и завершает все „Arriba Espana“, которая перекрывает все надписи». Дали уже собрался уезжать из Порт-Льигата, когда вдруг повстречал Лидию, покровительницу и защитницу пары Дали-Гала. Она ссохлась и физически, и душевно, но по-прежнему обращала миру свою улыбку, правда совершенно беззубую и нерадостную, больше похожую на гримасу. «Как меня все любили! Такое время! Когда смерть на пороге, видно, чего душа твоя стоит», — сказала она Дали.

Художник с сожалением распрощался со своей старой знакомой и поспешил в Мадрид. Получив в Мадриде визу, Дали едет в Лиссабон, там, в гостинице «Метрополь», обветшалом дворце, его дожидается Гала. 8 августа 1940 года Гала и Дали вместе с Мэном Рэем, Рене Клером и его женой садятся на пакетбот «Экскамбьон», компании «Американ экспорт лайнз», который спустя две недели плавания бросит якорь в Хобокене (порт в Нью-Йорке). Застыв на палубе, пассажиры смотрят, как удаляется от них старушка Европа, на душе у них и печально и… радостно — они не могут не испытывать удовлетворения от того, что несчастный континент, который методично изничтожает война, исчезает из их глаз. Дали в свойственной ему манере замечает: «Еще час среди всех этих несчастий, и у меня был бы выкидыш!» Он нервно прижимается к жене: «К счастью, со мной радом моя Гала, ее глаза, тело, мощь».

Гала и Дали не приезжали в Нью-Йорк с 1939 года, памятного скандалом вокруг Дали, в котором приняла участие вся мировая пресса. Дело было в следующем: фирма «Бенуит-Теллер» заказала Дали оформление витрин одного из своих магазинов на Пятой авеню, которые тот оформил в виде сюрреалистического диптиха на тему «День» и «Ночь». «День» представлял собой иллюстрацию к мифу о Нарциссе — в центре стояла ванна, в которой среди плавающих нарциссов виднелся старый восковой манекен устрашающего вида, весь в паутине, с трупными пятнами и красно-рыжими волосами. Стены вокруг ванной сверкали осколками стекла. Во второй витрине манекен, символизирующий «Ночь», возлежал на горящих углях, прикрытый шелковой обугленной простыней, на кровати под балдахином. Рядом с кроватью стоял второй манекен с уродливой бычьей головой, увешанный драгоценностями, и держал в зубах окровавленного голубя.

Всю ночь Гала и Дали трудились без устали, устанавливая в витринах экспозицию, и только к утру отправились отдыхать к себе, в гостиницу «Сент-Мориц». Часов в пять вечера они вышли прогуляться по Пятой авеню, любопытствуя узнать, какова реакция прохожих на экстравагантные композиции. Подойдя к витринам, художник тут же заметил, что руководство внесло кое-какие изменения — обветшавший страшный манекен был заменен совершенно новым, традиционным. Гала, не забыв о скандале из-за ее шляпы с трупиком младенца на «Балу галлюцинаций», не хотела нового скандала и всеми силами постаралась умерить ярость супруга. Ни минуты не медля, она связалась с самим Бенуит-Теллером и вступила с ним в переговоры, потребовав вернуть экспозиции первоначальный вид. В случае отказа имя Дали должно было исчезнуть с витрины. Однако Дали, не дожидаясь окончания переговоров, проник в витрину «Дня», перед которой уже собралась огромная толпа, мешая уличному движению. Ярость придала ему сил, он рывком опрокинул ванную и нечаянно разбил витринное стекло, осколки брызнули во все стороны. Но — чудо из чудес — ни один человек не был ранен. Подоспела полиция, и Дали увезли в отделение. В очень скором времени туда же пригласили Галу, Эдуарда Джеймса и Джулиана Леви, с тем чтобы они разъяснили ситуацию. Господин Уитенберг, адвокат Джеймса, ознакомил художника с правами, какие предоставляет ему закон: он может остаться в тюрьме до суда или же внести залог и выйти на свободу. Дали предпочел заключение. Той же ночью представители городского управления, едва скрывая улыбки, вручили художнику квитанцию для оплаты разбитой витрины и отпустили его на свободу, признав, что у каждой творческой личности есть неотъемлемое право защищать собственное творение. Скандал, которого Гала всеми силами хотела избежать, стал известен во всем мире, на этот раз пресса была единодушно на стороне художника. Отрицательно отозвался о произошедшем один Бретон, что тоже никого не удивило, он в очередной раз удовлетворил свою далифобию, возмутившись рекламной шумихой, поднятой газетами вокруг столь ничтожного происшествия.

Новый скандал сыграл положительную роль в отношении общественности к художнику. Когда пять дней спустя в галерее Джулиана Леви открылась выставка Дали, его чествовали как народного героя, перед его картинами толпился народ, цены на них росли с каждой минутой. На протяжении двух недель двадцать одна картина была продана за общую сумму в двадцать пять тысяч долларов. Дожидались покупателей только «Загадка Гитлера» (тысяча семьсот долларов) и «Вечная загадка» (три тысячи долларов). Газета «Лайф» не без оснований заметила, что Сальвадор Дали — самый богатый художник своего поколения.

Заказы посыпались со всех сторон. Дали предложили оформить один из павильонов Международной ярмарки в Нью-Йорке, предложив тему «Сон Венеры». Однако знакомая история повторилась: Дали изобразил Венеру Боттичелли с рыбьей головой, вернувшись к своей давней и излюбленной теме съедобной эротики и эротического питания, но в последнюю минуту работу Дали забраковали. Устав быть жертвой нападок цензуры, Дали хватается за перо и создает «Декларацию прав человека на безумие и прав фантазии на независимость», обратившись не без яда к своим американским коллегам со следующим призывом: «Художники и поэты Америки! Если вы хотите приникнуть к священному источнику вашей мифологии и личного вдохновения, пришло время объединиться в историческом лоне вашей Фила-Дельфии и зазвонить в символический колокол вашего независимого воображения, схватиться одной рукой за громоотвод Бенжамена Франклина, а другой за зонт Лотреамона и отразить бурю обскурантизма, которая грозит вашей стране!».

Приплыв в августе 1940 года в Нью-Йорк, Дали и Гала там не задерживаются. Уже 29 августа они, как и было предусмотрено, приехали в Хэмптон-Менор, имение Карее Кросби в Виргинии, где уже гостят Анаис Нин и Генри Миллер, который завершает свой роман «Тропик козерога». Молодая писательница описала в своем дневнике появление на сцене художника и его музы: «Оба маленького роста, они уселись рядышком. Она несколько поблекшая, в приглушенных тонах, а его будто нарисовал углем ребенок, в общем, ничего примечательного… кроме разве что усов непомерной длины. Они то и дело поворачиваются друг к другу, словно ища поддержки и ободрения, в них нет ни открытости, ни доверчивости, они скованны и им не по себе». С первого взгляда Анаис и Гала объявили друг другу войну. Анаис будет неустанно превозносить свое «безумное сродство» с художником, разговаривать с ним по-каталонски и высказывать по его просьбе свои суждения о картинах, над которыми он работает.

Гости Карее Кросби очень быстро теряют в глазах окружающих все присущее им обаяние, потому что ужиться с тандемом Дали-Гала нелегко. Осмотревшись, а на это не потребовалось много времени, тандем подчиняет жизнь в доме собственному ритму, желаниям и требованиям. Распорядком дня в Хэмптон-Меноре правит не добрая воля живущих в нем, а диктат художника, поскольку режим его весьма жесток. Дали поднимается на рассвете и принимается за работу, в доме на всех этажах должна царить абсолютная тишина. Завтрак должен быть подан ему в строго определенное время. После партии в шахматы с Галой, которую Дали неизменно проигрывает, он вновь требует, чтобы окружающие перешли на шепот и ходили на цыпочках, так как гений нуждается в отдыхе. Во второй половине дня Дали вновь возвращается к своим мольбертам, на которых у него стоят «Растекающийся автопортрет с жареным беконом», «Вечерний паук, надежда» и «Воскрешение плоти». После ужина он снова работает, но уже над первым томом своей автобиографии, которую назовет «Тайная жизнь Сальвадора Дали». Женщины помогают ему без устали: Гала правит написанное, Карее Кросби, сидя на полу, перепечатывает рукопись на «ремингтоне». В июле 1941 года Дали в Хэмптон-Меноре закончит свою автобиографию, сообщив в эпилоге: «Хочу я немного: любить жену, свою Галу, и — стареть. А это трудно, хотя неизбежно и мало кому желанно». Далее он прибавляет, что хотел бы жениться на своей жене много раз и мечтает произнести брачные обеты перед лицом католического священника. «Тайная жизнь Сальвадора Дали» была переведена на английский язык французом норвежского происхождения Гаконом Шевалье и вышла в 1942 году в Соединенных Штатах в издательстве «Дайал-пресс», а десять лет спустя — во Франции, в издательстве «Табль ронд», в переводе Мишеля Деона. Книга имела огромный коммерческий успех, но критики ее осудили, упрекая автора за чересчур идиллическое повествование о своей жизни — на протяжении многих страниц Дали не устает прославлять себя и мифологизировать Галу. У автобиографического жанра есть свои особенности: отсутствие объективности и искусство умолчаний. Луис Бунюэль не узнал себя в портрете, нарисованном Дали, и, объявив, что его друг постоянно выворачивает все в свою пользу, окончательно прерывает с ним отношения.

В жизни Дали требователен, и Гала неуклонно следит за его комфортом, требуя от всех окружающих того же служения. Как только Дали высказывает пожелание, чтобы в прессе появились репортажи о его пребывании в Виргинии, Карее Кросби берет на себя роль пресс-атташе и приглашает к себе журналистов, в том числе и репортера из «Лайфа». Когда приглашенный специальный корреспондент прибывает в имение Кросби, он видит пианино, водруженное на дерево, а в библиотеке встречается с живой коровой, красноречиво свидетельствующей о пребывании здесь художника-сюрреалиста и его неистощимой фантазии. Дали объясняет корреспонденту, что корова неизменно присутствует, когда он пьет чай и во время его работы, способствуя творчеству, точно так же, как Гала, которая непременно читает ему вслух.

Анаис Нин отсутствовала несколько месяцев и, приехав вновь, записала, что атмосфера в Хэмптон-Меноре стала еще более жесткой. Дали и Гала теперь целиком и полностью руководили жизнью обитателей имения. В доме говорили по-французски, библиотека была превращена в мастерскую Дали, и, когда хозяин мастерской высказывал какое-нибудь пожелание, слуга по распоряжению «мадам Дали» немедленно отправлялся в один из окрестных магазинчиков. Если вдруг Дали приходило в голову писать на пленэре, маленький двор набоба брался за его переселение, заботясь, чтобы господин ни в чем не почувствовал недостатка. Надо сказать, что Дали покидал дом лишь в исключительных случаях, трава и газон представляли для него ужасающую опасность из-за его патологической боязни кузнечиков. Но однажды Гала излечит его и от этой фобии: «Гала обладала упорством Моисея и избавила меня от десяти казней Египетских, включая и казнь кузнечиками». Генри Миллер тайком делится своим недовольством с Анаис, а сама Анаис записывает в дневнике: «Мадам Дали никогда не повышает голос, не старается понравиться или очаровать. С неколебимым спокойствием она внушает всем одну-единственную мысль: все мы тут только для того, чтобы служить великому Дали, чей авторитет непререкаем».

Пребывание Дали и Галы в Хэмптон-Меноре длилось бы и длилось, если бы не вмешательство Селберта Янга, мужа Карее Кросби, с которым она как раз разводилась. Однажды ночью Янг прискакал в имение на лошади, и, стреляя из пистолета в воздух, стал галопировать перед окнами дома. Вполне возможно, он был пьян. Войдя в дом, он зажег повсюду свет и принялся открывать одну за другой двери во все комнаты, очевидно надеясь обнаружить где-нибудь веселящихся, но не обнаружил. Мирный сон хозяйки и ее гостей Янга не успокоил, он поднял Дали с постели и пригрозил, что разорвет в клочки все его картины, если тот немедленно не уберется. Не дожидаясь исполнения обещаний, супруги собрали чемоданы.

Гала и Дали вернутся в Хэмптон-Менор через несколько месяцев и останутся там до вернисажа, который состоится 22 апреля 1941 года в галерее Джулиана Леви. На пригласительном билете художник-звезда пообещает любителям и коллекционерам «новую сенсацию: возрождение классической живописи». За этой выставкой Дали последует другая и принесет ему известность во всех уголках Соединенных Штатов. Ее организует Джеймс Тролл Соби в Музее современного искусства в Нью-Йорке, пригласив Миро и Дали устроить ретроспективный показ своих работ. Откроется нью-йоркская выставка в ноябре 1941-го, имена Миро и Дали будут стоять на афише рядом. Дали выставит сорок три живописных полотна, в том числе впервые картину «Сновидение», растекающийся портрет Луиса Бунюэля, и семнадцать рисунков. Выставка будет пользоваться таким успехом, что многие музеи Америки захотят увидеть ее в своих стенах. На протяжении двух лет выставка будет путешествовать по самым крупным городам Соединенных Штатов, побывав в Лос-Анджелесе, Чикаго, Кливленде, Палм-Биче, Сан-Франциско, Цинциннати, Питтсбурге и Санта-Барбаре. Неоспоримое свидетельство признания Дали.

Дали объявил о переломе в своем искусстве, и обе выставки подтвердили, что перелом произошел. Дали пришел к выводу, что сюрреализм — пройденный этап, и надеется спасти современное искусство, обратившись к классике. Мысль о классике, о возвращении к традиции осенила его, когда он в ужасе от бесчинств, творимых гражданской войной в его родной Испании, остался один в Тре-Крочи. Проведя несколько дней и ночей в состоянии мучительной депрессии, Дали вдруг осознал истинный смысл отсутствия Галы: она подвигала его пересмотреть основы собственного бытия. «Она показала, что главное для меня обрести путь великой традиции, превратить мое творчество в классическую архитектуру». В конце 30-х годов Дали вместе с Галой и Эдуардом Джеймсом несколько раз ездил в Италию, где подпал под очарование произведений эпохи Ренессанса — периода, который он проглядел, учась в Школе изящных искусств. Дали был заворожен творениями Рафаэля, Пьеро делла Франчески и Леонардо да Винчи, он нащупывает для себя новый путь, оставив игры с подсознанием ради сознания. Критики тут же зададутся вопросом, не является ли новое направление в творчестве Дали попыткой скрыть кризис, связанный с тем, что художник оторвался от почвы родной Каталонии и слишком долго живет в стране, которая осталась для него чуждой и нелюбимой, стране, где «фрукты безвкусны, женщины распутны, а мужчины бесчестны», как напишет Дали в своем первом романе «Скрытые лица». Роман был создан за несколько месяцев, которые Дали прожил в доме маркиза де Куэваса в Нью-Хэмпшире и вышел в Соединенных Штатах в 1944 году.

Известность Дали упрочилась. Однако продавать картины становилось с каждым днем все труднее: шла война и спроса на произведения искусства практически не было. Дали зарабатывал деньги, работая на заказ. Платить могли только богатые американцы, он писал портреты представителей высшего света Америки. В апреле 1943 года портреты будут выставлены в галерее Кнёдлера, выставка пройдет под названием «Значительные личности Америки». Обусловленная экономическим кризисом деятельность Дали укрепит недоброжелательность к нему других художников-сюрреалистов, которые также были вынуждены эмигрировать в Америку. Андре Бретон, Макс Эрнст, Марсель Дюшан и Ив Танги делают все возможное, чтобы занять хоть какое-то место в художественной жизни Америки, где Дали вот уже много лет воплощает движение сюрреалистов. Для Андре Бретона каталонец по-прежнему остается врагом, которого нужно победить любыми средствами, и он продолжает публиковать против него одну за другой обличительные декларации. Без большого успеха. Безмерная гордыня его соперника и предполагаемая безмерная страсть его жены к деньгам подвигнут Бретона в 1942 году на следующую оценку деятельности художника: все заглушает скрип его лакированных штиблетов. Он сделает анаграмму из имени художника и назовет его Avida Dollars (Деньголюб). Вот что он напишет семь лет спустя в своей «Антологии черного юмора»: «Само собой разумеется, что данная статья относится к раннему Дали, который к 1935 году исчез, уступив место совершенно другому человеку, известному под именем Авида Долларе, светскому портретисту, приверженцу католической веры и идеалам эпохи Возрождения, что вызывает поощрения и похвалы Папы Римского». Но уязвить Дали Бретону не удалось, тот с легкостью признает справедливость по отношению к себе имени Авида Долларе, присваивает его себе и спокойно им пользуется: «Нельзя сказать, что это имя было находкой великого поэта, но по отношению ко мне должен признать — оно как нельзя лучше соответствовало моим тогдашним устремлениям. (…) Анаграмма стала для меня талисманом и принесла мне быстрый, ласковый и постоянный дождь долларов». В области финансов ни у Дали, ни у Галы не было ни малейшего притворства. Они рано поняли, что богатство представляет собой силу и, если не хочешь зависеть от денег, нужно самому их иметь. Они твердо усвоили эту философию и сумели воплотить ее в жизнь.

Пока Андре Бретон тратил время и энергию на изобретение острых словечек, Гала дюжинами заключала контракты, а Дали палил из всех пушек, стараясь, чтобы контрактов было как можно больше. Наряду с живописными полотнами, он создает ювелирные украшения — «Око времени» (1949) — голубой глаз, оправленный в бриллианты и рубины; «Карминно-красные губы» (1950) — рот, сделанный из рубинов, жемчуга и золота, сотрудничает с журналами «Вог» и «Харперс базар», а вскоре займется балетом и кино.

Дали полюбит работать для сцены, театральное действо как нельзя лучше соответствует его пониманию искусства. В 1939 году он познакомился с Джорджем Куэвасом, американцем чилийского происхождения, купившим в Италии титул маркиза. Гомосексуалист, не скрывающий своих пристрастий, Куэвас женился на дочери Джона Д. Рокфеллера и получил несметное приданое, которое позволило ему финансировать среди прочего и Русские балеты. Маркиз дал Дали шанс на успех в театральной области, предложив в 1939 году написать декорации для «Вакханалии» — балета на музыку Вагнера с хореографией Леонида Федоровича Мясина и костюмами Коко Шанель. Главный герой балета Людвиг II Баварский убивал дракона мечом Лоэнгрина. Балет поставили в «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке, премьера состоялась в ноябре. Дали задумал использовать в оформлении миф о Леде и лебеде. Артисты появлялись на сцене из груди огромного лебедя с распростертыми крыльями. Два года спустя, в октябре 1941-го, имя Дали вновь появляется на афише «Метрополитен-опера»: по просьбе того же Куэваса художник оформляет балет «Лабиринт» на музыкальные темы Седьмой симфонии Шуберта. На этот раз он пишет декорации, делает костюмы и даже либретто, оставив Леониду Федоровичу Мясину только хореографию. И вновь Дали черпает вдохновение в мифологии, на этот раз он обращается к мифу об Ариадне и Тезее, истории о царской дочери, которая помогает своему возлюбленному убить страшное чудовище Минотавра.

На протяжении всех военных лет Дали будет оформлять различные театральные постановки и спектакли. Он напишет декорации к спектаклю «Кафе Чинитас» (1943), сопровождаемому испанской народной музыкой, собранной и аранжированной Федерико Гарсиа Лоркой, к спектаклю «Сентиментальный разговор» (1944), вдохновленному стихами Верлена, к «Тристану Безумному» (1944), повествующему о вечной любви, к «Саломее» Рихарда Штрауса, которую поставил Питер Брук (1949), к пьесе Шекспира «Как вам это понравится» в постановке Лукино Висконти, к «Треуголке» на музыку Мануэля де Фальи. В последнем спектакле Дали был автором только занавеса. Зато он был автором «Балета Гала», поставленного Морисом Бежаром, с его же хореографией, чувственной, драматичной, классической и вместе с тем современной. Премьера этого балета по либретто Дали, с его декорациями и костюмами состоялась в Венеции 22 августа 1961-го. Критика отозвалась о балете неоднозначно. Приехав в Венецию, Дали в костюме гондольера с фригийским колпаком на голове приветствовал толпу с балкона театра «Ла Фениче». В расчете на фоторепортеров он прилюдно уселся писать картину, потом проткнул полотно кистью и выпустил оттуда стаю голубей, после чего просунул в дыру голову, одевшись в собственное полотно.

Зато фантастические символы Дали были с восторгом встречены французской публикой. Под музыку Скарлатти по темной сцене разъезжал человек в инвалидной коляске с фонариком. Сцена мало-помалу заполнилась хромыми на костылях, потом калеки отбросили костыли и вооружились металлическими рамками, которые стали опускать в бочки. Эти бочки парфюмер Герлен наполнил необычной жидкостью — мыльные пузыри, полетевшие в воздух, имели форму разных геометрических фигур. На фоне молочного каскада появилась Людмила Черина — олицетворение богини плодородия, в черно-белом одеянии с грудями телесного цвета. В конце представления, усевшись на глаз, Черина возносилась на небеса под гром аплодисментов.

Наряду с работой в театре Дали вновь занялся кино, которое оставил на долгое время после болезненного и неудачного опыта с фильмом «Золотой век».

В январе 1937 года Дали и Гала отправились на Западное побережье Соединенных Штатов, надеясь познакомиться в Голливуде с ведущими кинозвездами, в частности с Гретой Гарбо и Бетт Дэвис. В этом же году семейная пара обедает с Харпо Марксом и завязывает с ним дружбу. Дали считает фильмы братьев Маркс воистину сюрреалистическими. За год до этого он послал Харпо как нельзя более сюрреалистический новогодний подарок: арфу с натянутой вместо струн колючей проволокой. Ответным подарком была фотография актера, где он держит арфу забинтованными руками. По просьбе братьев Маркс Дали делает серию рисунков — Харпо в костюмах XVIII века, схожий с фигурами картины Ватто «Путешествие на остров Цитеры», и пишет сценарий «Жирафы верхом на салате», в котором актер должен был быть единственным исполнителем. Фильм по сценарию Дали никогда не был снят. Для братьев Маркс Дали напишет еще один сценарий «Сюрреалистическая женщина», который также останется только проектом.

Несколько лет спустя, в 1945 году, Сальвадор Дали будет работать с Альфредом Хичкоком над фильмом «Завороженный» («Дом доктора Эдвардса»), историей врача-психиатра Констанс Питерсон (Ингрид Бергман), страстно влюбленной в своего пациента, потерявшего память (Грегори Пек), который подозревает себя в совершении убийства. Констанс делает все возможное, чтобы уберечь возлюбленного от преследований полиции и помочь ему вспомнить, что все-таки было на самом деле. Дали должен был придумать и оформить сны героя, при чем таким образом, чтобы возникала иллюзия, что герой в самом деле может быть убийцей. На этот раз сотрудничество было успешным.

Зато сотрудничество с Уолтом Диснеем не сложилось. Дисней привлек Дали, собираясь снять полнометражный фильм на основе любовной песенки «Дестино». Мастер мультипликации задумал серию мультипликационных эпизодов со всевозможными спецэффектами. Сюжет: нежная любовь юной девы и Хроноса, бога времени, завершается появлением страшного чудовища, которое в конце концов растворяется в Мировом океане. Фантазию Дали не ограничивали, он должен был придумать спецэффекты на шесть минут. Получив полную свободу самовыражения, Дали использовал в эскизах весь репертуар сюрреалистических предметов и галлюцинаций. Контракт был подписан и эскизы переданы рисовальщику Джону Инчу, который должен был воплотить эскизы в мультипликацию. Дали отнесся к работе очень ответственно и каждый день являлся в студию. Однако спустя три месяца Уолт Дисней решил отказаться от этого фильма, сочтя, что он не сулит никакого коммерческого успеха. Несмотря на то что сотрудничество ничем не кончилось, Дали и Дисней остались друзьями.

Жизнь Галы и Дали в Соединенных Штатах вошла в налаженную колею. Начиная с 1941 года они стали делить год пополам, проводя зиму в Нью-Йорке, а лето в Калифорнии, в местечке Пэбл-Бич в графстве Монтерей, останавливаясь в гостинице «Дель Монте Лодж». В Нью-Йорке они жили в роскошном отеле «Сан-Регис» и вели светский образ жизни, проводя время в основном в обществе своих меценатов: маркиза де Куэваса, Артуро Лопеса-Уилшо, Карее Кросби и вновь появившихся друзей, готовых оказывать им финансовую поддержку, Элинор и Рейнольдса Морс и Елены Рубинштейн.

Бизнесмен Рейнольде Морс, недавно женившись, поселился со своей женой Элинор в Кливленде, оба они страстно увлекались современным искусством. В их коллекции уже было несколько сюрреалистических полотен (Де Кирико, Танги, Магритт). В 1943-м они увидели картину Дали «Вечерний паук», выставленную в витрине галереи Кнёдлера, нового партнера художника, занимающегося продажей его произведений в Нью-Йорке, и загорелись желанием ее купить. Очень скоро они ее купили за шестьсот долларов. Узнав, что художник-каталонец обрел убежище в Соединенных Штатах, они приложили невероятные усилия, чтобы познакомиться с ним, и добились наконец согласия — им была назначена встреча в баре гостиницы «Сан-Регис». Вскоре Гала, убедившись в финансовой состоятельности молодой пары, американцев родом из Денвера, владеющих заводами, производящими формы для изделий из пластмассы в Огайо, берется за дело. Она предлагает Морсам покупать картины непосредственно у них, минуя галерею. Разумеется, они будут договариваться, но договариваться только с самой Галой. Несмотря на то что договариваться было непросто и отношения часто бывали напряженными, Морсы действительно покупают картины и становятся серьезными коллекционерами. Они собирают картины на протяжении сорока лет и в конце концов оказываются обладателями одного из самых значительных собраний Дали: девяносто три полотна и тысяча двести литографий. Их собрание ляжет в основу Музея Сальвадора Дали в Санкт-Петербурге в штате Флорида. Отношения между Морсами и Галой были отнюдь не безоблачны. И хотя известно, как жестка была Гала в деловых контактах, Морсы были не из тех, кем легко манипулировать. Они будут сами выбирать картины, которые им нравятся, не прислушиваясь к советам Галы, будут покупать картины других художников, не обращая внимания на бешенство, в которое приводили Галу их «измены». С годами Гала узнает их лучше, научится ценить, и они станут очень близкими друзьями. С 1954 года их будут, в числе очень немногих, приглашать каждое лето в Порт-Льигат. Рейнольде Морс расскажет, что как-то летом Гала в отсутствие Дали даже попыталась соблазнить его. Она увлекла его к себе в спальню под предлогом показа эротических рисунков мужа и там предложила пустячок — предаться сладострастию, от чего бизнесмен вежливо отказался.

Во время войны картины продавались из рук вон плохо, но Морсы избавили Дали и Галу от многих финансовых забот. Немало поспособствовала этому и княгиня Артчайлд Гуриелли, которую все знали как Елену Рубинштейн. Не без содействия Коко Шанель она стала всемирно известной дивой — ее называли королевой косметики и Сарой Бернар красоты. Эгоцентричная до крайности, она постоянно заказывала свои портреты разным художникам, ее писали Павел Челищев, Рауль Дюфи, Мари Лорансен. В 1942 году она заказывает свой портрет Дали, и он над ним работает. Однако Елена Рубинштейн не одобрит тот образ, в котором задумал изобразить ее художник, ей не понравилась Андромеда, прикованная к скалам мыса Креус цепями, усеянными изумрудами. Между тем именно так представил ее себе художник с первой их встречи в Нью-Йорке. В тот день перед ним появилась очень подвижная энергичная женщина маленького роста, вся увешанная золотом и драгоценными камнями, которые сверкали, рассыпаясь огнями, при каждом ее движении. Впоследствии он заметит, что всякий раз на Елене новые драгоценности. Дали она показалась золотым слитком, и он был недалек от истины: маленькая еврейка из России своим успехом была целиком и полностью обязана самой себе, сумев создать целую империю, и стоила не одну сотню миллионов долларов.

У Елены Рубинштейн были квартиры в Лондоне, Париже, Грасе. Дали она позировала в своих апартаментах в Нью-Йорке. Ее квартира состояла из тридцати шести комнат на четырнадцатом этаже дома на Парк-авеню. Прихожая напоминала джунгли, в спальне стояла огромная кровать под балдахином из прозрачного стекла, гардеробы были набиты платьями, сумочками, туфлями, шубами из леопарда, соболей, норки… Характерные гардеробы, они всегда набиты до отказа у женщин, которые сильно бедствовали перед тем, как разбогатеть. Впрочем, она мало что носила, зато с удовлетворением оглядывала свои изобильные запасы. Охладела она и к своей прекрасной коллекции картин, которая насчитывала семь полотен Ренуара, два — Модильяни, одно Тулуз-Лотрека, гобелен Миро, несколько произведений Матисса, Хуана Гриса, Пикассо, Руо, Шагала, Брака. Радовала ее разница между той ценой, за которую была куплена картина, и той, за которую ее можно было со временем продать. И чем больше была разница, тем больше было радости.

Елена Рубинштейн забавляла Дали своими замашками богатой и капризной голливудской звезды, мужем-князем, который открывал рот лишь для того, чтобы выпустить колечко сигарного дыма, сыном, разыгрывающим проклятого поэта, секретаршей, которая не отходила от нее ни на шаг, но он смертельно скучал, слушая ее разговоры. И действительно, Елена могла часами говорить о своем богатстве, подводя итоги своим победам.

Кроме портрета, она заказала Дали три фрески для столовой, избавив его с женой на некоторое время от забот о деньгах.

В Нью-Йорке Дали и Гала вели светский образ жизни, зато в Пэбл-Бич жили очень уединенно. Пока Дали писал картины, рисовал или работал над рукописью, Гала разъезжала по побережью на «кадиллаке», совершая бесконечные прогулки. Долгие месяцы они жили вдвоем, наедине друг с другом, и кое-кто поговаривал, что они скучают. Эдуард Джеймс вновь попытался с ними сблизиться, но супруги удержали его на расстоянии. Инициативу в данном отношении проявила Гала, заявив, что Джеймс уже не так баснословно богат, как во времена их тесной дружбы. Весной 1943 года Джеймсу все-таки удается получить приглашение и провести неделю в отеле «Дель Монте». Его приезд небескорыстен: он обвиняет Галу в том, что она продавала за его спиной полотна Дали в то время, как он имел эксклюзивное право на покупку. Вопросы остаются без ответа, и Джеймс подает в суд на своего бывшего любовника и его жену.

Джеймса не приглашают на тот феерический праздник, который устраивают Дали и Гала в «Дель Монте Лодж» вместе с Хербом Кеном, владельцем отеля, с которым они подружились. Поначалу Хербу Кену льстило, что под его крышей обрели приют столь прославленные особы, однако, став жертвой безумных фантазий и столь же безумных притязаний этой супружеской четы на величие, он весьма скоро разочаровался. Но когда Дали и Гала сообщили ему, что собираются устроить у него в отеле прием в пользу артистов-беженцев, он согласился, сочтя идею не лишенной выгоды. Дали было наплевать на беженцев, главной целью для него было привлечь к себе внимание Голливуда и обеспечить для себя возможность там сотрудничать. Гала и Дали прекрасно понимали, какой резонанс вызовет их праздник, и заранее подсчитали дивиденды, которые он может принести.

Для осуществления замысла, названного художником «ночь в сюрреалистическом лесу», Дали составил столь же сюрреалистический список: «две тысячи сосен, пять тысяч мешков из джута, две тонны старых газет, двадцать четыре звериных головы, гигантская кровать, два грузовика лимонов, кукурузы и дынь, остов автомобиля, живые дикие животные, в том числе и маленький тигренок, и шестьсот пар обуви». Дали нарисовал план оформления праздника: в центре зала на гигантской кровати возлежит Гала с тигренком. Вдоль всей комнаты накрыт длинный стол, и через каждые четыре прибора стоят манекены со звериными головами. В остове машины, опрокинутом, словно после автокатастрофы, лежал манекен-труп. Посреди вечера две набальзамированные мумии-танцовщицы должны были появиться из обломков и станцевать танец смерти. После того как Херб Кен познакомился с планом бала, Гала разорвала набросок: хозяин гостиницы не должен владеть бесплатно тем, что может считаться произведением Дали.

Уразумев, что от него требуется, Херб Кен принялся за дело. Он привез из Голливуда кровать, сделанную для фильма «Веселая вдова», на которой мог разместиться добрый десяток человек. Головы животных были взяты из реквизита фильма «Сон в летнюю ночь». Живых зверей привезли из зоологического сада Сан-Франциско. Успешную деятельность владельца гостиницы омрачила одна-единственная тень — он не смог достать жирафа и представить себе не мог, как сообщит об этом Дали.

Художник добился успеха, на который рассчитывал. О празднестве было объявлено по всей стране, и тысяча человек пожелала в нем участвовать. Однако гостиница могла вместить только шестьсот, и устроители были вынуждены посылать отказы. Повеселились на нем сливки американского общества: Вандербильд, Альфред Хичкок, Боб Хоуп, Бинг Кросби, Джинджер Роджерс, Кларк Гейбл и многие другие. Все были под впечатлением от декораций Дали и того костюма, в котором он появился, купив в антикварном магазине Сан-Франциско саван с черепами викторианской эпохи.

Вечер имел оглушительный успех, но выручка не покрыла расходов. Для Херба Кена этот праздник завершился оглушительным финансовым провалом.

Сальвадор Дали стал в Соединенных Штатах знаменитостью первой величины. Не без помощи скандалов и необычайных акций супружеская пара достигла тех вершин успеха, на какие, вполне возможно, и не рассчитывала. Несмотря на свои признания в нелюбви к Америке, Дали провел годы войны весьма плодотворно. Он сумел заставить американцев полюбить себя, и они не только предоставили ему убежище, но и одарили богатством, которое сделало художника и его жену независимыми. Контраст между тем, с чего начинала эта супружеская чета, и тем, чего она достигла, был разителен. Свидетельством тому впечатления князя Фосиньи-Лусенжа, который увиделся с супругами в Нью-Йорке в 1945 году, спустя пять военных лет, прошедших без вестей друг о друге. Как только князь прибыл в Нью-Йорк, он послал супругам телеграмму и получил приглашение на обед. Гала оказала князю ледяной прием, Дали более сердечный. Встреча не могла не потрясти князя — к нему приближалась карикатура на Дали: усы длиннее, чем когда-либо, шуба до пят из пантеры с норковым капюшоном, в руках трость (такая могла бы быть разве что у графа де Монтескью) с серебряной рукоятью в виде обнаженной женщины. Коко Шанель говорила, и не без оснований, что ради поддержания славы человек вынужден походить на сложившуюся о нем легенду. Художник выглядел столь нелепо, что Фосиньи-Лусенж испытал неловкость, оказавшись в его обществе. Однако он не мог не отдать себе отчета в том, что его нищий друг, ради которого он когда-то создал фонд «Зодиак», сделался поистине идолом американцев — его останавливали на каждом углу, приветствовали в самых крупных ресторанах города. Князь, правда, не знал, что в начале 1945 года Дали написал картину «Хлебная корзинка», которую поместил на обложке журнал «Зис Уик», выходящий тиражом в пятнадцать миллионов экземпляров, что и поспособствовало известности художника.

За обедом Дали рассказал князю о своих новых художественных поисках. Он был потрясен взрывом атомной бомбы 6 августа 1945 года, ласково названной «Малыш». «Атом сделался главным предметом моих размышлений. Пейзажи, нарисованные на протяжении этого времени, отражают ужас, который я испытал при известии об атомном взрыве». Дали пишет теперь в классической манере, у него начался новый творческий период. Он назовет этот период «атомным» или «ядерным» и будет интересоваться всеми отраслями науки, связанными с атомом. Мысль о том, что материя состоит из мельчайших частиц, завораживает его, а самое большое впечатление производит расщепление атомного ядра. Он создает цикл работ на «атомную» тему, его занимают процессы распада, разложения, расслоения. Первыми в цикле стали картины «Апофеоз Гомера», «Атомная меланхолия», «Три сфинкса в бикини». «Три сфинкса в бикини» символизируют американские ядерные испытания в Тихом океане. Художник изобразил ядерный взрыв на фоне пейзажа своего детства, в пейзаже вырисовывается три головы, одну из этих голов составляют два дерева.

Пребывание Галы и Дали в Америке подходит к концу. Супруги собираются вернуться в Европу. С ноября 1947 по январь 1948 года в галерее Бинью проходит выставка Дали, художник выставляет там свои самые последние работы, в числе которых и «Портрет Пикассо». В том же году выходит его книга «50 секретов магии», посвященная технике живописи, в ней Дали делится некоторыми своими приемами, в частности перечисляет пять типов кистей, которые соответствуют пяти типам движений руки. Эта книга — своеобразный итог изучения художником принципов работы старых мастеров, которых он открыл для себя в конце 30-х годов в Италии. Дали приходит к выводу, что основные средства живописной выразительности были изобретены художниками эпохи Возрождения. «Усвоив их трактаты, я научился писать почти так же хорошо, как Сурбаран», — сообщает он.

21 июля 1948 года после восьми лет отсутствия Дали и Гала высаживаются в Гавре, откуда сразу же едут в Порт-Льигат. «Мое солнце проникло в меня, я пропитался средиземноморским светом, — рассказывает Дали. — Огненной стрелой пронизала мое сознание непреложность моего общения с Богом, чьим лучшим творением я являюсь. Мое возвращение из Америки было освящено этим важным событием: после славы, денег, признания в самых снобистских кругах Бог явил мне Себя». Дали и Гала навещают и Фигерас, Сальвадор узнает, что Тьета умерла от рака, видит, что Ана Мария стала еще более желчной, а отец — как же он постарел! Галу новости о ее близких, которые время от времени доходили до нее в Америке, не трогают ни в малейшей степени. В 1945 году сестра Лидия сообщила ей телеграммой, что их мать Антонина умерла, пережив блокаду в Ленинграде вместе с братом Николаем. Гала не знала даже того, что мать болела. Элюар в том же 1945 году сообщил ей, что Сесиль ждет ребенка и снова собирается замуж. Гала, узнав, что вот-вот станет бабушкой, осталась совершенно равнодушной.

Вернувшись в Порт-Льигат, Дали и Гала поспешили купить еще одну «баракку», находящуюся рядом с первой, и приняли тележурналистов, которые сняли сюжет для новостей: он начинался с того, что двое в белом держат полотно с дырой, откуда появляются Дали и Гала. Во вновь обретенной Каталонии, всегда служившей для художника источником вдохновения, Дали пишет декорации к пьесе Шекспира «Как вам это понравится», которую ставит Лукино Висконти в Риме — премьера должна состояться осенью, делает первые наброски для «Саломеи» на музыку Рихарда Штрауса, в режиссуре Питера Брука, спектакль будет сыгран в ноябре 1949 года.

7. Мадонна Порт-Льигата и Божественный Дали

Окружение Дали никогда не одобряло Галу и относилось к ней чем дальше, тем хуже. Ее считали высокомерной, холодной и слишком жесткой в деловых отношениях. Биографии художника изобилуют свидетельствами, представляющими ее до крайности решительной женщиной, ведьмой, тираншей, злюкой, вероломной и неверной притворщицей, нимфоманкой, палачом художника, воплощенной жадностью и скупостью. В конце жизни ее будут обвинять в том, что она запирает мужа в мастерской на ключ для того, чтобы заставить его работать, что она отравляет его непомерными дозами лекарств, просаживает их состояние в казино, играя в рулетку или на игровых автоматах, ворует семейные деньги (но деньги, в конце концов, у них были общими…) и осыпает молодых любовников сногсшибательными подарками. Робер Дешарн, журналист, сблизившийся с семейной парой в начале 50-х годов и оставшийся другом Дали до конца его дней, дает более нюансированную характеристику: «Вопреки отзывам, которые можно услышать от самых разных людей, Гала вовсе не была закрытым и неискренним человеком, она была русской, одновременно суровой и обаятельной, с непредсказуемыми перепадами настроения».

Дешарн подтверждает, что она яростно стояла за режим и порядок, и это, безусловно, имело немалый смысл. Рассказывали, что она могла ударить коллекционера, который с ней не соглашался. Для Джона Ричардсона, директора галереи Кнёдлер с 1972 по 1976 год, Гала была не только деловым партнером, он подружился с ней и с Дали и вот что пишет о них: «У меня сложилось впечатление, что он искусно разыгрывал свои вспышки, будучи умным и искусным актером, и прекрасно понимал, что делает. В коммерческих отношениях он был дьявольски хитрой бестией и вдобавок очень жесток. Гала умела манипулировать им, а он в свою очередь манипулировал ею. В артистическом мире существует непреложная аксиома: творец представляется свободной личностью, человеком не от мира сего, зато жена у него практична донельзя, настоящий черт в юбке. Но Гала в самом деле была чертовкой. Она могла вас поколотить, если не получала того, чего хотела. А хотела она, как мне кажется, власти, денег и роскоши».

Мужья Галы возвели ее на пьедестал. И Поль Элюар, и Сальвадор Дали встретили эту женщину в решающий миг своей жизни, своей творческой судьбы — когда природная одаренность могла стать профессией или не стать ею. Гала, не щадя себя, поддерживала и того и другого, окружала заботой, любовью, подбадривала, вдохновляла, прилагала невероятные усилия, чтобы помочь добиться известности, следила за тем, чтобы их таланту оказывали должное уважение. Всю свою бешеную энергию она тратила на достижение ими успеха и, обладая даром жертвенности, всегда оставалась в тени.

Сколько мужчин влюблялись в красавицу славянку, покорялись ее необычайной личности? Поль Элюар влюбился на всю жизнь, для него в конце концов «существовала только одна женщина — Гала». Когда она оставила его, он почувствовал себя до того неприкаянным, что стал думать о смерти. Для поэта она навсегда осталась «воплощением любви, воплощением неутолимого желания и эротического наслаждения». Она обещала ему жизнь, полную чудес и славы, и сдержала бы обещание, если бы не предпочла Сальвадора Дали, совсем еще молодого человека, подающего надежды и претендующего на гениальность, который во сто крат воздаст ей славой, богатством и могуществом. Макс Эрнст в свое время оставил и жену, и ребенка, чтобы пережить короткий безумный роман с Галой.

Сальвадор Дали всегда и всюду признавался, что «без Галы все было бы кончено». Когда он встретил ее в одно чудесное летнее воскресенье 1929 года, он узнал в ней русскую девочку, которая постоянно снилась ему в детстве и запечатлелась в его памяти навсегда: мчащиеся по снегу сани и в них укутанная в белый мех девочка. В Гале он узнал свою Галочку, она воскресла из небытия. Несколько дней спустя Дали был захвачен, потрясен, околдован ложбинкой на спине Галы, «изумительно женственной, которая так грациозно спускалась по гордому энергичному торсу к изящным ягодицам, и осиная талия делала эту спину еще желаннее».

Прошли годы, и, несмотря на кризисы, неизбежные в супружеской жизни, Гала осталась главной героиней жизни Дали, главным соратником в творчестве, ангелом равновесия, как он называл ее, близнецом божественного яйца Леды из мифа о Диоскурах. Гала всегда рядом с ним, она протягивает ему руку, когда он боится упасть, и глядит с той влюбленной улыбой на губах, которую умел передать только Леонардо да Винчи. «Из моих болезненных душевных состояний, из блужданий в царстве фантазии, параноидальных видений и бреда Гала создала царство классики. Она от-Дали-ла мой бред и включила мозговые механизмы, которые стали фиксировать фрагменты действительности. Благодаря ей я стал отличать мечту от реальности, мои эфирные намерения от моих классических откровений. Общение с Галой стало для меня постоянной тренировкой, благодаря которой во мне развилось чувство объективности, не помешав и не затронув моей паранойи, источника моей гениальности». В своих автобиографических произведениях «Тайная жизнь Сальвадора Дали» и «Дневник гения» художник беспрестанно возносит хвалы Гале. У Галы необыкновенная интуиция. Гала всегда оказывается правой. Гала так чувствительна. Гала самая прекрасная из женщин. Гала умеет любить сама и пробудить любовь к себе. Гала не боится смерти. Гала правит кораблем их судьбы. Гала уникальна.

В начале 50-х годов поползли слухи, что супружеская чета Гала-Дали близка к разрыву. Эта иностранка, эта грешница, не таясь, проводила время в других объятиях, оставляя своего мужа, национальную гордость страны, ради юнцов, с которыми резвилась в бухточках на побережье поблизости от Порт-Льигата. Макс Эрнст и Леонор Фини в один голос твердили, что Гала превратилась в пародию на жену. Обитателей рыбацкого поселка ее поведение просто-напросто шокировало.

Именно в это время Сальвадор Дали познакомился на благотворительном балу с Нанитой Калашниковой, дочерью писателя Хосе Мариа Карретеро. Она родилась в Испании, как Дали, вышла замуж за русского и жила то в Америке, то на родине, проводя полгода в Нью-Йорке, где на Парк-авеню у нее была квартира, а полгода в Марбелье. Красивая, женственная, образованная, она останется ближайшей подругой Дали до самой его смерти. Он называл ее Людовиком XIV, дразня внешней схожестью с французским королем. Появление молодой женщины в жизни мэтра подало повод для новых сплетен. Поначалу новая связь вызывала у Галы бешеную ревность, но спустя какое-то время она увидела в ней положительные для себя стороны: на протяжении нескольких десятилетий она неотлучно находилась при Дали, опекала его и обслуживала, а теперь наконец могла передать в надежные руки достойной доверия женщины, а сама немного пошалить в бухточках.

Однако надо сказать, что Дали не давал ни малейшего повода думать, будто он отдалился от жены, равно как и Гала не проявляла желания с ним расстаться, напротив, они, казалось, стали еще ближе. В «Дневнике гения», второй части своей автобиографии, художник не устает повторять, что он и Гала любят друг друга с каждым днем все больше. Дали доводит свое повествование до 1963 года, начав его в Порт-Льигате в мае 1952-го под условным названием «Моя еще более секретная жизнь», и на протяжении всего повествования Гала неотступно с ним рядом. Когда вечером 17 мая 1952 года она приходит поцеловать его перед сном, он называет ее поцелуй «самым сладким, лучшим из всех поцелуев в его жизни». 11 августа 1953 года он описывает сладостное послеполуденное время, «достойное богов», проведенное наедине с Галой. 24 августа он говорит, что у них с Галой «медовый месяц и отношения еще более идиллические, чем обычно». 3 сентября он вновь прославляет жену: «Гала выразила восхищение моими картинами. Ложусь спать счастливый. (…) Спасибо, Гала! Благодаря тебе я стал художником. Без тебя я не поверил бы в свой талант. Дай мне руку! Я люблю тебя с каждым днем все больше, и это правда…».

Август 1953 года был солнечным и счастливым, супруги провели его в обществе Артуро Лопеса-Уилшо, который 7 августа приплыл на своей яхте «Чайка» в бухту Порт-Льигата. С чилийским миллиардером и его друзьями Гала и Дали по-настоящему веселились. Артуро разгуливал по дому в костюме перса с бриллиантовым ожерельем, украшенным эмблемой чайки, а Дали щеголял в бирюзовых турецких шароварах и митре епископа. В благодарность за веселый отдых миллиардер подарил хозяевам кресло из панциря черепахи с полумесяцем над спинкой.

Чувства Дали к жене, «яркой комете, беззаконной и постоянной», остаются неизменными. Она по-прежнему его Градива, его Елена Троянская, из-за которой мужчины теряют голову и совершают безумства, она его «золотко», это слово Дали произносит по-русски. Что бы ни говорили о любовных похождениях Галы, она всегда рядом со своим мужем, когда они появляются в обществе. В сентябре 1951 года они вместе отправляются на «праздник праздников», бал-маскарад «Венеция Лонги и Казановы», который устроил их друг-мексиканец Карлос де Бейстейги в Венеции. Появление Галы и Дали в зале палаццо Лабиа произвело настоящую сенсацию. Сами они были в костюмах от Ланвена, впереди них двигались трехметровые призраки на ходулях, в масках и треуголках, одетые в белые балахоны с черными помпонами. При виде такого зрелища у присутствующих перехватило дыхание.

В конце 50-х годов, которые без преувеличения можно назвать бурными, Гала и Дали решили вновь соединить свои судьбы, на этот раз перед Богом. Венчание состоялось 8 августа 1958 года в Жероне и не было особо торжественным. Дали вновь признался в любви Гале, и Гала ответила ему тем же. В качестве свадебного подарка Дали дарит Гале уникальное украшение, сделанное по его рисунку нью-йоркским ювелиром Карлосом Альмани, «Лебедя Леды» — лебедь сделан из александрита (камень из России), а яйцо из изумруда.

Церковный брак Галы стал возможен после того, как она овдовела. Ее переписка с Полем Элюаром завершилась 21 февраля 1948 года. В своем последнем письме поэт жаловался на денежные затруднения и просил — в который раз! — написать Сесиль, дочь никак не излечится от тоски по матери: «Сесиль думает, что ты ее больше не любишь, и боится, что больше не увидит тебя. У нее достаточно твердости, и все-таки она каждый раз плачет, когда говорит о тебе». О себе он пишет, что после смерти Нуш все острее чувствует одиночество. (Нуш умерла два года тому назад, 28 ноября 1946 года.) Кончает он письмо нежной нотой: «Милая Галочка, как бы мне хотелось с тобой увидеться. Н.т. Поль».

Но Элюар недолго оставался в одиночестве. В 1949 году во время путешествия по Мексике он влюбился в перуанку, на двадцать лет моложе него, по имени Доминик Лемор, в июне 1951 — го он на ней женится, и его свидетелем будет Пабло Пикассо. Доминик вдохновила его на сборник стихов «Феникс», который будет опубликован в год их свадьбы. Лето 1952-го они с женой проведут в Бенаке в Дордони, где поэт закончит «Замок бедняков», который появится в печати 11 февраля 1953 года, после его смерти: в это лето поэт уже был серьезно болен. Дни его были сочтены. В сентябре 1952-го из-за приступа грудной жабы он был вынужден срочно вернуться с женой в Париж, чтобы активно заняться лечением. 18 ноября в 9 часов утра Поль Элюар скончался от сердечного приступа у себя дома, в Шарантоне, улица Гравель, 52. Похороны состоялись четыре дня спустя на кладбище Пер-Лашез. Когда-то Поль Элюар пообещал: «Раз мы будем стареть, будем стареть вместе». Но он не дожил до старости, и связь его с бывшей женой оборвалась. Опечаленный смертью поэта, которого он считал таким же замечательным, как Лорка, Дали сделал в «Дневнике гения» вполне справедливую запись: «Столько смятения и смуты ради истинной чистоты».

В 1929 году Сальвадор Дали похитил у Элюара музу, и она стала музой Дали. Стала и останется до самой своей смерти в 1982 году, осеняя все его творчество, вопреки любым слухам и любым связям, сопутствующим супружеской паре Дали-Гала. В эти годы художник задумывает «Царственный памятник женщине-ребенку, Гале» — фантастическую утопию в стиле Клода Лоррена с вкраплениями стиля модерн, а в последние месяцы перед смертью жены работает над картиной, в которой сквозь силуэт святого Себастьяна Морры просвечивает лицо Галы, окруженное пугающими символами. Полотно останется незаконченным, Дали не хватило мужества — его модели, его музе становилось все хуже и хуже, присущая ей ясность ума оставляла ее. За несколько недель до смерти жены он пишет два варианта картины «Три загадки славы Галы», где она, недостижимая, уже улетает от него, касаясь головой облаков. Дали переживет жену и до конца своих дней будет жить воспоминаниями и глубокой тоской о Гале; врачи определят его состояние как нервную депрессию. Он никогда уже не будет здоров ни физически, ни душевно.

Сальвадор Дали никогда не устанет писать Галу, как не уставал он писать скалы мыса Креус, как в молодости не уставал писать сестру Ану Марию, потом Федерико Гарсию Лорку, затем текущие часы и фрейдистских персонажей с потайными ящичками. «Самые благородные существа были изображены Веласкесом и Сурбараном. Я приближаюсь к благородству, только изображая Галу». На протяжении всей своей творческой жизни Дали прославлял ту, кого считал музой муз, запечатлев ее в бесчисленных портретах, Градивах и Галатеях. Он пишет ее одетой, обнаженной, анфас и со спины, среди скал и среди персидских орнаментов, в виде Галарины в память о Форнарине Рафаэля, в виде Леды и в виде святой Девы Марии. Она прекрасна и тогда, когда погружена в глубокий сон на полотне «Апофеоз Гомера», и тогда, когда вот-вот проснется от укуса пчелы на картине «Сон, навеянный жужжаньем пчелы вокруг граната»: ей осталось спать всего несколько секунд, она проснется и увидит позади себя слона, несущего обелиск с фаллическими символами. Гала постоянно присутствует на полотнах художника, в каком бы стиле он ни писал их. Когда самый сюрреалистичный из сюрреалистов порывает с этим течением, когда ищет для себя новых путей, он набрасывает ее силуэт на своих эскизах, пишет ее лицо на своих полотнах, воплощает ее фигуру в своих скульптурах. А живая, объемная, полная красок Гала стоит рядом с ним, за его плечом, смотрит на его палитру и кисть, бдительно и с восхищением наблюдая, как рождается на полотне картина.

Что нам за дело до сексуальных особенностей Сальвадора Дали? Что нам за дело до того, как он мыслил для себя верность? До конца своих дней он чтил, превозносил и ставил на пьедестал Женщину, во всяком случае ту, что стала ему женой. Вечно прекрасной останется нарисованная кистью Дали Гала, которая не страшилась смерти, но боялась старости. Однако если на ранних полотнах она удивительно близка и чувственна, то со временем становится все отчужденнее и жестче. Отчужденность, присущая Гале на последних полотнах Дали, обусловлена в немалой степени теми мифологическими или религиозными сюжетами, которые он выбирал для своих картин. Но как бы там ни было, муж смотрит на жену неизменно влюбленным взглядом, она остается для него неизменно желанной. В 1960 году Дали пишет картину «Гала со спины, обнаженная», она для него «сфинкс, который вместо того, чтобы задавать загадки, разрешает их все. Гала, зримая женщина, и своей любовью помогает приблизиться к реальности и познать ее». В это время его жене почти шестьдесят, но в глазах художника она по-прежнему молодая женщина. Влюбленный в нее точно так же, как в первый день, он наделяет ее даром неподвластности времени, о котором она мечтала, который пыталась присвоить себе с помощью пластических операций.

Образ Галы сопутствует художнику всегда — пишет ли он в сюрреалистической манере или в классической, атомической или мистической. Начав применять свой параноико-критический метод управляемого бреда, он в качестве одной из первых работ рисует китайской тушью «Параноическую метаморфозу лица Галы» (1932). На протяжении достаточно длительного сюрреалистического периода Дали пишет Галу много раз, и для него это всякий раз возможность сверхреалистического с ней сближения, так воспринимает он и «Портрет Галы с омаром» (1934), и «Портрет Галы с двумя бараньими отбивными на плечах», выражавший желание художника, которое можно было сформулировать «так бы и съел!». Поклонник отчетливости, маниакально приверженный совершенству, Дали упражняется в виртуозности, помещая на своих картинах портреты-миниатюры. В картине «Предместье параноико-критического города: послеполуденное время на границе европейской истории» (1936) под высокими аркадами, вызывающими в памяти работы Де Кирико, Дали вручает Гале гроздь винограда, символизирующую завершение метаморфозы. Гала присутствует в цикле картин, связанных с Вильгельмом Теллем, точно так же, как в серии картин, связанных с «Ангелусом» Милле, которые Дали писал на протяжении 1933 года: «Гала и „Ангелус“ Милле перед неизбежностью конических анаморфоз», «Сфинкс и сахар» (Гала любуется пейзажем в золотистых тонах, где вырисовываются фигуры персонажей Милле) и «Ангелус Галы».

Когда в 40-х годах Дали обращается одновременно к темам ядерных катастроф и к религиозным темам, моделью ему снова служит Гала. Он создает «Атомную Леду», шедевр этого периода, о котором критики говорили, что он проникнут «атомной мистикой». Этот аллегорический портрет Галы Дали закончил в 1942 году в Америке, положив в его основание миф о Леде и лебеде и воспользовавшись техникой художников Возрождения. Словно бы собираясь присесть на цоколь из мрамора Гала парит в воздухе, обнимая левой рукой шею лебедя (фаллический символ); в то время как воздушное парение тел символизирует для Дали чистоту. У ног Леды — книги, они одновременно и символ знания, и олицетворение истинности божественных тайн. Вдохновенная кисть мастера изобразила чудесную светящуюся преображенную Леду, богиню его метафизики. «„Атомная Леда“ — ключевая картина жизни нашего времени. Все подвешено в воздушном пространстве, ничто не соприкасается друг с другом. Ни одна фигура, ни один предмет не касаются земли. Даже море в состоянии левитации. Море отделено от земли». Не один год писал Дали эту небольшую картину, и Гала позировала ему по целым дням.

Как большинство картин этого периода, «Атомная Леда» написана в строго академической манере, и ее композиция подчинена выверенным математическим законам. Дали, увлеченный трактатом Луки Пачоли «О Божественных пропорциях» (1509), прибег к помощи румынского математика, князя Матея Гили, с которым познакомился в Калифорнии. Использовав расчеты, которые сделал для него математик, художник на протяжении трех месяцев научно размещал на полотне все элементы своей будущей картины.

Состояние парения, в котором находятся все тела и объекты, отражает не столько представление о мире современных физиков, сколько духовную эволюцию художника: сначала он считал себя агностиком, потом сделался католиком и приверженцем римской апостольской церкви. Неужели Дали и в самом деле нашел то, что искал, — тот самый Дали, который в эпилоге к «Тайной жизни Сальвадора Дали, написанной им самим» утверждал: «А я не верю, и боюсь, что так и умру, не увидев неба». Вряд ли. Потому что и спустя пятнадцать лет он сказал Алену Боске: «У меня нет веры, этой благодати, которая дается Господом. Я черпаю веру в своих изысканиях, в своей космогонии, и во всем том, что открывают мне современные науки». Отец Бруно Фруассар, занимавшийся изучением феномена Дали, пришел к выводу, что идея Бога осталась для каталонца непостижимой и он искал Его материального проявления в ядерной физике. Если Предвечный существует, Он существует в человеческом обличии. Исходя из этой гипотезы, художник (агностик) пытался отыскать Бога в свете научных открытий своего времени. Вместе с тем он пытался проникнуть и в тайны материи, сподобиться благодати истины. С этой точки зрения картина «Купол, созданный из изломанных тачек» — самая убедительная демонстрация мистических видений Дали: небо располагается в груди человека, обладающего верой, так как мистика художника связана не столько с религией, сколько с научными прозрениями.

После долгих лет блужданий по лабиринтам подсознания, питающих вдохновением художника-авангардиста, Дали обращается к классике. Он убежден, что, воскресив художественные ценности предыдущих эпох, спасет современное искусство от абстракции. Отныне Дали работает в живописной технике своих предшественников и использует традиционные для христианских икон священные образы Мадонны, Христа, Тайной вечери, одновременно подкрепляя свой мистицизм эротическими видениями. Художник убежден, что «искусство не замещает оргазм, но зато его может заместить мистицизм». Мадонна и Христос присутствуют даже в чисто эротических произведениях Дали, например, таком, как «Юная девственница, содомизирующая сама себя рогами собственной чистоты», которую он написал для одного эротического журнала в конце 30-х годов.

Но в работах Дали любых периодов неизменно присутствует Гала. В обоих вариантах «Мадонны Порт-Льигата», 1949 и 1950 годов, она изображена в виде Девы Марии. Первая картина, меньшего размера, написанная целиком и полностью в традициях Кватроченто, была вручена папе Пию XII лично Божественным Дали во время частной аудиенции 29 ноября 1949 года. Дали хотел, чтобы папа благословил начало его нового, мистического периода. После этой встречи Святой отец объявил, что полотно Дали произвело на него большое впечатление, тогда как художник публично признал свою приверженность к католической вере, хотя его возвращение к религии началось уже в 40-х годах. Как бы то ни было, но эти картины-близнецы, обе вдохновлены эстетикой Ренессанса, в частности «Святой Девой из Бреры» Пьеро дел-ла Франчески, в которой Дали видел воплощение триумфа чистоты и триумфа абсолютной монархии. Галу — Мадонну художник представил в виде телесной дарохранительницы, сквозь которую просвечивает небо, дитя Иисус и божественная гостия. Дали затронул сюжет непорочного зачатия. Фигуре Девы с расколотой головой Галы придана треугольная форма. Тело ее пусто. Дитя парит в нем над бархатной подушкой, держа в руке крест и шар, символизирующие его власть над землей.

Два года спустя художник изобразит Галу на картине «Сферическая Галатея» (1952), ее лицо возникает из вселенского потока броуновского движения, воплощая священный образ божества: «Моя любовь к Гале есть та духовная энергия, которая сливает воедино всех возможных Дали и все клетки моего существа в единого Дали, как дезоксирибонуклеиновая кислота есть память о Боге, помогающая каждой живой клетке Вселенной». В глазах Дали его жена — сама чистота и душевное благородство, поэтому все ангелы, которых так много на таких его картинах, как «Пейзажи Порт-Льигата со знакомыми грешными ангелами», «Порт-Льигат в свете закатного солнца», «Ангел Порт-Льигата», — похожи на Галу. Уже в 1945 году она воплощает собой чистоту в картине «Моя жена, обнаженная, рассматривает, как ее тело становится ступенями, позвонки — колонной, небом и архитектурой», через тело Галы сквозит небо, она словно бы фильтр между реальным миром и миром чистоты.

Второй шедевр Дали этого же периода «Христос Сан Хуана де ла Крус» создан и выставлен в 1951-м, одновременно с публикацией «Мистического манифеста», в котором художник анализирует свое понимание распятия. Художник видит свою задачу в синтезе классицизма мистического и классицизма атомического: «В тысяча девятьсот пятьдесят первом году произошло два самых потрясающих события для бывшего сюрреалиста — во-первых, ему открылась мистика, во-вторых, пришло совершенство рисунка; и то и другое проявление мощи, и оба этих проявления снизошли на меня вместе и одновременно. В Каталонии существует три гения: Раймунд де Сабунде, автор „Натуральной теологии“, Гауди, создатель средиземноморской готики, и Сальвадор Дали, творец новой параноико-критической мистики и спаситель, как на то указывает его собственное имя (Сальвадор по испански „спаситель“) современной живописи». На изображение распятия Дали вдохновил рисунок, который приписывают Сан Хуану де ла Крусу, созданному им в минуты мистического экстаза и хранимого в монастыре Воплощения в Авиле. Дали изображает Христа в необычном ракурсе — нависающий над миром крест виден сверху, а внизу расположена бухта Порт-Льигат. Дорожа в первую очередь метафизической красотой, художник изображает Христа без традиционно присущих распятию атрибутов: тернового венца, гвоздей и кровоточащих ран, но на этот раз трактует сюжет всерьез, что отнюдь не всегда ему свойственно. «Я всегда считал Христа гениальным популяризатором, а вот что касается изобретения новой религии — нет! Пустое место! Он обожал рекламу, точь-в-точь как Дали. И конечно, он поражает меня именно с этой точки зрения, как-никак добился даже того, чтобы его распяли, и сделал это только для того, чтобы его запомнили», — сказал Дали Алену Боске.

Написав свое первое «Распятие», Дали впоследствии будет изображать рядом с Христом и Галу. В «Атомном Вознесении» (1952) над Христом, распятым на кресте, на небо возносится Гала. Дали тщательно трудился над изображением Галы в картине «Гала вознесенная», добиваясь, чтобы ее образ обладал особой красотой и особой подлинностью. С тем же тщанием он работал и над картиной «Христос среди камней» (1959). «Любовь к Гале дала мне возможность сделаться художником», — не устает он повторять. Апофеозом прославления жены и возлюбленной становится картина с совершенно непроизносимым названием «Галаидалдезоксирибонуклеотическая» (1960): Земля погибла от атомного взрыва, но его муза бессмертна и царит. На картине всего три цвета — красно-коричневый, золотой и ультрамарин, в целом в ней есть та же призрачность, что и в «Путешествии на остров Цитеры» Ватто.

Если рассмотреть картины Дали, изображающие Галу, последовательно, одну за другой, то можно проследить эволюцию отношений этой супружеской пары, понять, каковы были их надежды, чувства, поиски и открытия.

Их история началась в 1931 году, два года спустя после встречи, когда «Градива находит человекоподобные скалы», чтобы наслаждаться среди них объятиями в испепеляющей жаре мыса Креус, между водой и небом. Сальвадор Дали и Гала были в то время двумя влюбленными в невольной изоляции, любовниками, нарушающими супружескую верность, от которых отворачивались обитатели городка по приказу нотариуса, дона Сальвадора Дали-старшего. Они обустроят свой маленький мирок в Порт-Льигате среди сетей и рыбаков, двое из которых останутся на полотне «Незримая арфа, совершенная и обыденная» (1932), перенесенные с фотографии, сделанной самим Дали. На картине, точно так же, как на фотографии, Гала удаляется, повернувшись спиной к двум сыновьям Лидии.

Отец художника — его давно уже нет на свете — и его недоброжелательное отношение к Гале стали сюжетом знаменитой картины «Загадка Вильгельма Телля» (1933), написанной в манере Караваджо и Риберы. Художник поместил у себя на голове отбивную, символизируя отцовское желание съесть маленького Сальвадора, которого отец баюкает на руках. Рядом с отцовской сандалией в микроскопической колыбели, сделанной из половинки ореха, различимо крошечное личико Галы с необыкновенно живым взглядом. Малейшее движение отца, его харизма, его авторитет способны уничтожить крошку, ему словно бы дано право карать ее или миловать. Дальнейшее развитие событий покажет, что победу одержит Гала. Родные Дали окончательно исчезнут с полотен художника, зато Гала будет продолжать жить в его творчестве, этом параллельном реальному мире.

8. Замок в Испании

Весна и лето в Порт-Льигате, осень в Париже, зима в Нью-Йорке — таков распорядок жизни Галы и Дали после их возвращения из послевоенной Америки. В Париже они живут в отеле «Мёрис», занимая анфиладу Альфонса XIII (король Испании жил в этих апартаментах в 1907 году) с видом на сад Тюильри, где художник прогуливается по утрам. Вечером их можно встретить на самых модных вернисажах или в лучших ресторанах столицы — у Ле Дуаена, Лорана, в «Пти Бретоне», в «Тур д'Аржан» (по воскресным вечерам) у Лассера, где они лакомятся хрустящей утятиной или овсянками, поданными в папильотках, с головками, обернутыми салфеткой. В Америку они отправляются на таких роскошных пароходах, как «Франция» или «Королева Елизавета», полететь на самолете отважатся один-единственный раз, и будет это в 1975 году. В Нью-Йорке занимают обычно апартаменты № 1016 в палас-отеле «Сен-Регис», расположенном на углу Пятой авеню и Пятьдесят пятой улицы, неподалеку от Центрального парка, поблизости от других роскошных отелей, таких, как «Плаза» и «Уолдорф Астория». В Нью-Йорке Дали и Гала тоже ведут светскую жизнь, принимая участие в бесконечной череде празднеств и обедов. Дали охотно дает интервью, Гала проводит деловые встречи в баре отеля, где по просьбе художника воспроизведены скалы мыса Креус, поскольку каталонец всегда тоскует по родной Каталонии. Осенью и зимой Дали работает мало, зато Гала подписывает огромное количество контрактов. Дали не скрывает причины, по которой они ежегодно отправляются в Нью-Йорк: влекут их туда золотые россыпи. Гала и Дали не устают восхвалять американцев за готовность, с какой они подписывают чеки, — деньги в Америке текут к ним рекой.

Чем известнее и богаче становятся супруги Дали, тем меньше у них остается времени на семейную жизнь, на уединение друг с другом. Оплотом их супружеской жизни становится теперь дом в Порт-Льигате, превратившийся со временем в подобие средиземноморской крепости с малым числом дверей и окон. Навещать их летом отныне позволено только самым близким друзьям, только их допускают в дом и угощают лангустами в шоколаде, блюдом, изобретенным Дали и умело приготовленным кухаркой Пакитой. Но и друзьям не позволено переступать порог мастерской Дали и входить в гостиную-яйцо, которую избрала Гала для себя местом отдыха. Никто из друзей не остается у них и ночевать, так как под кровом Дали не предусмотрено комнат для гостей. Гости ночуют в каютах своих яхт или в одной из гостиниц в Кадакесе. Оставшись наконец вдвоем, Гала и Дали живут необыкновенно просто, обедают и ужинают свежей рыбой, креветками, анчоусами, салатом-латуком и помидорами, присев у края стола в столовой или на одной из террас. Переодевшись в майку, художник из светского льва вновь становится деревенским жителем.

Утром и во второй половине дня, пока Гала пишет, читает или шьет, уединившись в «яйце», Дали работает в мастерской. С конца пятидесятых он работает над циклом исторических картин, положив себе урок: одна картина в год. Работает он в реалистической монументалистской манере, борясь с захлестнувшим живопись абстракционизмом, который он считает гибелью фигуративного искусства: «Мы все испытываем голод, мы жаждем конкретных образов. Пробудило нашу жажду абстрактное искусство, оно вновь сделало желанной фигуративную живопись». Свои картины он предназначает американским миллиардерам, нефтяным королям и владельцам банков и продает за бешеные деньги. В 1960 году мультимиллионер Хантингтон Хартфорд купит «Открытие Америки Христофором Колумбом», первую картину, открывающую историческую серию, за двести пятьдесят тысяч долларов. Вдохновляло Дали завоевание Соединенных Штатов Сальвадором Дали и Галой в 40-е годы. Христофор Колумб, прежде чем ступить на землю Святого Спасителя, водружает гигантскую хоругвь с изображением «Непорочного зачатия». Святая покровительница Испании похожа на Галу. Коленопреклоненный человек, потрясающий распятием, сам Дали. Картина — дань почтения Веласкесу, но художник цитирует и сам себя — за копьями виден «Христос святого Хуана де ла Крус», изображенный как распятие в руках монаха внизу картины. Впоследствии Дали создаст в том же стиле еще два полотна: «Битва при Тетуане» и «Великий Сантьяго». Изобразив покровителя Испании, святого Иакова из Компостеллы, художник впервые проникнется пафосом единства родной страны.

«Свою силу мы с Галой черпаем в нашей упорядоченной жизни, в том, что живем только вдвоем», — написал когда-то Сальвадор Дали. Теперь их постоянно окружает толпа деятельных поклонников, поэтому редкие минуты одиночества, какие им выпадают, для них особенно дороги. Красавица Нанита Калашникова сопровождает их во всех путешествиях, она ездит с ними в Соединенные Штаты, во Францию, в Испанию. Ближайшая подруга Сальвадора Дали может гордиться тем, что завоевала доверие Галы. Вместе с ними живет и Артуро Каминада, рыбак из Порт-Льигата, нанявшийся к ним на службу в 1948 году, будучи еще подростком. Он проживет у них в доме сорок лет и будет совмещать множество обязанностей — дворецкий, камердинер, садовник, шофер. Робер Дешарн попадет в галактику Дали-Гала благодаря своему сотрудничеству с художником Жоржем Матье зимой 1950–1951 годов и останется в ней навсегда. Дешарн и Матье вели репортаж с парохода «Америка», к ним подошли и разговорились возвращавшиеся из Нью-Йорка Дали и Гала. После того как Дешарн рассказал Дали, что снял фильм по первой ташистской картине Жоржа Матье «Битва при Бувине», Дали предложил ему снять еще одну подобную же ленту под названием «Чудесные приключения Кружевницы и носорога». Дешарн согласился; на работу уйдут долгие годы, но в конечном счете без результата. Первая встреча будущих соавторов была назначена у Артуро Лопеса-Уилшо в Нейи. Фотограф, декоратор, репортер авангардистских журналов «Арт ньюз», «Хорайзен», «Риэлитиз», Дешарн очень быстро подружился с супружеской четой. Как профессиональный журналист он немало помог Гале и Дали в осуществлении их издательских проектов, публикации статей и книг. Приходя к ним в дом часто и постоянно, Робер Дешарн мало-помалу становится специалистом по части творчества и жизни художника. Со временем ему стали предлагать писать статьи о Дали, спустя годы он напишет о художнике не одну книгу, в том числе и книгу «Дали и Гала» с редкими фотографиями, сделанными им самим, и репродукциями картин, прокомментированными самим художником.

Близким другом супружеской четы стал также и Джон Питер Мур. Гала и Дали впервые встретились с ним в Италии, этот ирландец, отслуживший в британской армии, был тогда секретарем Александра Корда, английского кинопродюсера. Благодаря его посредничеству Дали познакомился с Лоренсом Оливье, и тот согласился позировать для него в костюме Ричарда III. Когда в 1955-м выйдет фильм «Ричард III», портрет Дали будет использован как афиша. В 1951 году Ватикан пригласил Мура налаживать внутреннюю телевизионную линию, и Мур договорился с папой о частной аудиенции для Дали, во время которой живописец подарит папе первый вариант «Мадонны Порт-Льигата». На протяжении многих лет художник с удовольствием общался с этим изысканно-светским, элегантным человеком, которого называл «капитан Мур». Питер Мур, в свою очередь, представлялся не без юмора «военным атташе» Дали. Однако прошло десять лет, и дружеские отношения испортились. Мур объявил, что собирается открыть музей Дали в отеле «Мирамар» в Кадакесе. Открытие этого музея в 1973 году привело к окончательному разрыву. Как бы там ни было, но за десять лет сотрудничества с Дали Мур, получая по десять процентов от каждой совершенной сделки, приобрел немалое состояние. Когда Гала и Дали указали ему на дверь, он был уже богатым человеком: принадлежащая ему недвижимость оценивалась в десять миллионов долларов, кроме того, у него собралась значительная коллекция рисунков Дали, которая и легла в основу музея Перро-Мур в отеле «Мирамар». Ясновидец Дали значительно раньше, чем испортились их отношения, обмолвился Воске: «Очень милый человек. Что ему совершенно не помешает меня покусать».

Место капитана Мура займет Энрико Сабатер. Каталонец, лет пятидесяти, человек куда менее светский, погрубее и попроще, он будет охотно исполнять всевозможные поручения художника. Футболист-полупрофессионал, Сабатер перепробовал множество профессий, был шофером, официантом, коммерческим представителем, агентом по недвижимости, фотографом. В качестве журналиста ежедневной газеты города Жирона «Лос Ситиос» он появился у Дали в начале 70-х годов. За интервью, которого попросил Сабатер, художник потребовал пять тысяч долларов, такими деньгами газета, разумеется, не располагала. Но сам по себе репортер вызвал у Дали симпатию, ему не захотелось отпускать его несолоно хлебавши. На вопросы он так и не согласился отвечать, но позволил бесплатно себя сфотографировать — в 1968 году за фотографии и однократное их использование в рекламных целях Дали получил от компании «Эр Индия» двести пятьдесят тысяч долларов. И вот удача! — в миг, когда Сабатер наведет фотоаппарат на Дали, муха сядет на кончик носа Божественного! Оригинальная фотография обойдет все страны мира, а Сабатер войдет в круг близких друзей, оттеснит Мура и в 1975-м займет место личного секретаря мэтра. Гала отнесется к замене благосклонно, она не испытывала доверия к Джону Питеру Муру и всегда была с ним в отвратительных отношениях. Сабатеру будет вменено в обязанность защищать художника от тех, кто злоупотребляет его именем и изображением.

Однако от египтянки Мафалды Дейвис супруги Дали защищаться не стали, напротив, они официально назначили ее своим представителем, имеющим право продавать вещи с подписью Дали. В прошлом фрейлина королевы Фозии, супруги короля Фарука, Мафалда Дейвис участвовала в самых различных светских мероприятиях. Ей приходит в голову, что стилистика и подпись художника могут приносить доход не только при помощи художественных галерей и музеев. С согласия Галы Мафалда становится коммерческим агентом по продаже вещей с брендом Дали. Гала считает, что слава ее мужа достигнет невиданных размеров, когда его произведения станут товаром больших магазинов. С помощью госпожи Дейвис на рынок выбрасывается огромное количество побрякушек с подписью Дали. Украшения, рубашки, галстуки, купальники, открытки, марки, календари, пепельницы, посуда, изделия из серебра, наконец, духи с названиями «Выстрел» или «Вспышка» и множество всяких других вещей начинают продаваться по всему миру. Коммерция, без всякого сомнения, выгодная, Дали и Гала становятся еще богаче.

После того как товары широкого потребления стали продаваться в качестве художественных произведений, Деньголюб превратился в алчного скупца. Вступив в новую стадию, он потеряет симпатию множества по-дружески настроенных к нему людей, а у других на долгие годы вызовет чувство неловкости. Но художник продолжает всеми способами привлекать к себе внимание. И вот тому пример. Долгое время Дали из эстетических, моральных и философских соображений отказывался от литографий. Но в 1957-м в одно прекрасное утро издатель Жозеф Форе, работавший с Утрилло, Пикассо и Кокто, дал себе труд совершить путешествие и добрался до Порт-Льигата, привезя с собой тяжелые литографические камни с предложением проиллюстрировать «Дон Кихота» Сервантеса. После всяческих уловок и увиливаний Дали позволил себя уговорить, поставив единственное условие: он свободен выбирать технику, в какой будет делать литографии. Договор был заключен. В качестве техники Дали решил использовать аркебузу, стреляя из нее шариками с чернилами в литографические камни, назвав свои небывалые приемы «катапультизмом». Дали одолжил аркебузу пятнадцатого века у своего друга Жоржа Матье и принялся за работу. Он добился успеха: все сто девяносто семь экземпляров «Дон Кихота» с его иллюстрациями были раскуплены, как горячие пирожки, за хорошую цену. С этих пор Дали не проявлял больше враждебности к литографиям, и они неизменно приносили ему доход.

Не широта души, а жажда наживы подвигла Дали дать согласие подписывать стопы чистых листов, предназначенных для будущих литографий (одни называют цифру семнадцать с половиной тысяч листов, другие — сорок тысяч), подпись на пустом листе стоила сорок долларов. Подобное жульничество, хоть и бросало тень на творчество Дали, зато позволяло ему в кратчайшие сроки получать целые состояния. Когда на мировом рынке произведений искусства число фальшивых литографий Дали перевалит за несколько миллионов, критики позволят себе заметить, что художник сам поощрил мошенничество, ставя подпись на тысячах пустых листов.

Скандал рикошетом отразился и на Гале, ее стали обвинять в том, что именно она пробудила в муже страсть к деньгам, что именно ее вошедшая в легенду жадность толкнула художника к постыдной афере. Но что поделать? Приходится признать, что жена художника год от года становится все более корыстолюбивой. Гала подписывала безумное количество контрактов, требовала авансы и обрушивала на Дали такое обилие заказов, что он был не в силах выполнить все обязательства. Широко распространившееся мнение, что полученные деньги Гала проигрывала в рулетку, на игровых автоматах и тратила на целый штат любовников, похоже, имеет под собой основание. Но еще основательнее выглядит мнение, что со временем Галой овладела болезненная боязнь бедности, ставшая у нее настоящей фобией. Однако не будем забывать, что было время, когда она не побоялась оставить обеспеченную жизнь с Полем Элюаром и связать свою судьбу с нищим Сальвадором Дали. Тогда она была молодой, была влюблена, скромная хижина в Порт-Льигате казалась ей надежной защитой от душевных невзгод, и она мужественно переносила холод и голод, не считая их причиной для страдания. Теперь Гала — женщина в возрасте, приближающаяся старость страшит ее. Энергичная и вместе с тем уязвимая, она боится, что может серьезно заболеть и у нее не окажется средств на лечение. Во власти своих страхов, она пребывает в постоянном поиске денег, опасаясь, что останется без них. Она запирает пачки банкнот в шкафы, открывает счета, арендует сейфы и тут же о них забывает. В их семейной бухгалтерии царит поистине художественный беспорядок. Гала никогда больше не отправляется в путешествие, не взяв с собой чемодана, набитого банкнотами, и еще одного, набитого лекарствами. Она на десять лет старше своего мужа и изрядно за эти годы постарела.

Темное дело с белыми листами случится еще через несколько лет, а пока слава Сальвадора Дали растет. Его открывает для себя молодое поколение и делает своим идолом. Кроме Джона Питера Мура, Мафалды Дейвис, Робера Дешарна — людей, которые активно содействовали славе Дали, ее пассивно поддерживают еще множество самых странных и чудаковатых персонажей. Вокруг Дали и Галы роится множество диковинного народа — карлики, альбиносы, великаны, толстяки, трансвеститы, окарикатуренные нимфетки, впоследствии эту толпу будут называть «двором чудес» Дали. В окружении столь необычных спутников пара Дали-Гала производит особенно эффектное впечатление. Дали для своего окружения — абсолютный монарх: каждый день он указывает пальцем на тех, кого удостаивает чести обедать с ним за одним столом. Среди этой толпы и Ультра Фиолет, ее настоящее имя — графиня Изабелла Баварская, и в Нью-Йорке ее часто видят под ручку с Божественным. Заметная фигура среди андерграунда 60-х годов, Ультра Фиолет играла в первых фильмах Энди Уорхолла. Когда Дали давал свои традиционные воскресные обеды в «Трэйдер Вик», Ультра Фиолет сидела по его правую руку и переводила для него разговоры. На небосклоне Дали она не станет постоянной звездой, а только кометой, будет позировать ему полуобнаженная в шелках, лежа в гондоле рядом со статуей Мадонны с огромным золоченым омаром в руках. Потом исчезнет. Ее сменит трансвестит Аманда Лир (псевдоним-анаграмма, означающий «любовник Дали»), с которой художник познакомится в 1965-м, — пухленькая пергидрольная блондинка, она распевает песенки под именем Пики Долсо в «Баррио Готико», забегаловке с дурной славой в одном из трущобных кварталов Барселоны. На протяжении долгих лет Аманда Лир будет подружкой, а иногда и моделью Дали, потом сделается дивой шоу-бизнеса и будет заниматься всем понемногу — живописью, пением, работой на телевиденье. По ее собственным воспоминаниям, слухом о том, что она на самом деле не женщина, а мужчина, она была обязана Дали: «Он поспешил раструбить повсюду, что его Аманда на самом деле Моисей, и его отец, и Рене Кревель, короче, ангельское существо, воплощенное мужское начало. И вот в одно прекрасное утро газета „Минют“ объявила, что новая вдохновительница Божественного Мастера на самом деле юноша».

Особую группу в окружении Дали составляли его фанаты, которые каждое лето приезжали в Порт-Льигат в надежде повстречаться с самым экстравагантным из современных художников. Излишне говорить, что фанаты, как французские, так и испанские, были маргиналами. Они знали, что каждый день вечером двери «Дома Дали» для них открыты. Артуро и Пакита угощали их во дворике шампанским, сдерживая как только возможно их нетерпение — мэтр любил, чтобы его дожидались. Наконец раздавался размеренный стук, трость стучала по белым плитам. Наконец в экзотических одеждах появлялся сам Божественный и занимал воздвигнутый в глубине дворика трон под белым балдахином — ни дать ни взять его величество император перед лицом своих подданных. Иногда Дали затевал беседу с собравшимися, иногда импровизировал что-то вроде небольшой лекции. Иной раз во дворике появлялась темноволосая женщина, что-то шептала на ухо восседавшему на троне и исчезала так же неслышно, как появлялась. В сдержанной, на удивление застенчивой женщине присутствующие узнавали Галу. Церемония начиналась около шести часов и заканчивалась перед ужином. Для художника это было что-то вроде переменки, недолгого отдыха в страдные летние дни, которые он проводил в напряженной работе, запершись с раннего утра в мастерской. Сам того не желая, Дали стал идолом поколения, сделавшего своим идеалом свободу. Эти молодые люди называли мещанством конкретику реальности и отвергали ее. Они надеялись обрести свободу в искусственном раю, будь то в Катманду или в Порт-Льигате, общаясь с художником, живущим вне условностей, провозгласившим бред и видения основой искусства. Этот художник не дожидался 60-70-х годов, чтобы жить той сексуальной жизнью, которая была ему по нраву: смешанной, полигамной, осуществляя свои прихоти, следуя своим порокам. Этот художник сам был воплощенной свободой, утверждением ее, призывом к ней. Без наркотиков, не употребляя больше ни капли алкоголя, он достиг нирваны, и уже давно. Поколение беби-бума обожает Дали, и художник платит ему взаимностью: «Они знают, что я в большей или меньшей степени ответственен за их перегибы, за их пароксизмы. Сами того не ведая, мы встретились в области мистики». Художник и сам не чурается молодежной среды, он частенько захаживает в ночные кафе, с удовольствием наблюдая, как бесчинствуют «полоумные обломки».

Молодежь увлеклась художником не на пустом месте, ее увлекли средства массовой информации, постоянно державшие Дали в поле зрения: в газетах, по радио то и дело появлялись шокирующие интервью, а он сам постоянно появлялся на телеэкранах, превращая каждое свое появление в запоминающееся шоу. С начала 60-х годов полушут, полугений Дали становится самым популярным в мире художником наряду с Пикассо. Молодежь увлекается его клоунадами, интересуется его творчеством, в особенности сюрреалистическим периодом. Со временем стало очевидно, что вклад Дали именно в сюрреализм, несмотря на последующее отступничество, был самым значительным. Этот вывод напрашивался после исторической выставки, посвященной сюрреализму, которую организовал Патрик Уолберг в 1964 году в галерее Карпантье, где было выставлено несколько подлинных шедевров художника: «Угрюмые игры», «Упорство памяти», «Дань уважения Канту», сюрреалистические объекты.

Увлеклись Дали и студенты из Сен-Жермен-де-Пре. В конце 50-х они пресытились экзистенциализмом и нашли для себя новые ориентиры в сюрреализме вообще и в Дали — варваре, иконоборце и провокаторе — в частности. Дали время от времени читал им лекции в свойственной ему эпатирующей манере. В декабре 1961-го он рассуждает в Политехнической школе о Касторе и Поллуксе, божественных близнецах. На лекцию Дали явился в шлеме Диоскуров, украшенном половинкой яйца и двумя светящимися несушками из целлулоида. Пятьсот студентов, собравшихся в зале, встретили его безудержным хохотом. Однако еще лучше запомнилась лекция, которую он читал в Сорбонне 17 января 1955 года о «феноменологических аспектах параноико-критического метода». Десятки репортеров снимали прибытие Дали и Галы, их выход из остановившегося у дверей факультета белого «роллс-ройса», до краев наполненного цветной капустой. Амфитеатр был забит, огромная толпа молодежи дожидалась Дали у входа в аудиторию, о чем свидетельствуют друзья, пришедшие его послушать: Жорж Матье, Робер Дешарн, Артуро Лопес-Уолшо и русский по происхождению, хореограф Сергей Лифарь. Дали пустился в блистательные рассуждения, сближая и переплетая две своих навязчивых идеи того времени, — он был одержим рогами носорога и «Кружевницей» Вермеера.

Дали с юности пленило живописное мастерство Вермеера, в особенности его умение передавать свет и «изнурительная страсть совершенствовать и совершенствовать то, что уже совершенно». В 1929 году Дали специально приехал в Голландию, чтобы увидеть картины любимого художника, но главной его привязанностью осталась «Кружевница», достояние Лувра, ее репродукция висела и в кабинете его отца в Фигерасе. В 1955 году Дали использует ее образ, написав картину «Параноико-критическое изображение „Кружевницы“ Вермеера» (картина хранится в Музее Гуггенхейма в Нью-Йорке). Выступая перед студентами Сорбонны, Дали повесит репродукцию «Кружевницы» на стену и постарается обосновать свой интерес к ней: «„Кружевница“ до сих пор считалась очень спокойной и мирной картиной, но я ощущаю в ней ту яростную силу эстетики, которая может сравниться только с энергетической мощью недавно открытого антипротона». Картина Вермеера настолько захватила Дали, что он просит у администрации Лувра разрешения сделать с нее копию. Присутствующие во время работы Дали над копией были изумлены тем, что под его кистью на полотне стали появляться носорожьи рога, похожие на строгие логарифмические графики — он один увидел их на полотне Вермеера, где «божественное стремится к тому, чему художник не дал зримого облика, ограничившись намеком». По мнению Дали, самая совершенная логарифмическая спираль обвивает рог носорога. После того как художник «скопировал» «Кружевницу», он попросил своего друга Жоржа Матье пойти с ним в зоологический сад в Венсенском лесу, чтобы пообщаться там с носорогами. Рассказывая об этом приключении во время лекции, Дали показал диапозитив: он и Гала купаются в бухте Порт-Льигата вместе с репродукцией «Кружевницы». Рассказ продолжался: Дали, Жорж Матье и Робер Дешарн вошли в вольер носорога по кличке Франсуа, одетого по такому случаю в купальный костюм и стоящего рядом с репродукцией картины Вермеера. Пока Дали продолжал зарисовывать носорожьи рога, животное бросилось к репродукции и разорвало ее. Сцена, а точнее, выступление в неосюрреалистическом духе было запечатлено на камеру Дешарном. Однако фильм «Чудесные приключения Кружевницы и носорога» так и не был никогда снят.

Продолжая лекцию, Сальвадор Дали связал воедино подсолнух и цветную капусту, по его мнению, их строение идентично, поскольку и в одном и в другом растении можно увидеть одну и ту же логарифмическую спираль и оба эти растения способны математически возрождаться. Лекцию он завершил словами, проникнутыми присущей Дали скромностью: «После моего сегодняшнего сообщения думаю, вы не усомнились, что для того, чтобы перейти от „Кружевницы“ к подсолнуху, от подсолнуха к носорогу, от носорога к цветной капусте, нужно и в самом деле что-то иметь под черепушкой».

После этих слов студенческая аудитория разразилась бешеными аплодисментами, а Дали вместо автографов стал раздавать цветную капусту.

18 мая 1968 года Дали вновь появится в Сорбонне, желая на свой лад поддержать студентов в их конфликте с правительством. Он распространяет листовки под названием «Моя культурная революция», предупреждая против экстремизма в области культуры, живительными корнями которой являются такие ее представители, как Вермеер, Рафаэль и Веласкес. Текст листовок, отпечатанных секретным образом на сиреневой бумаге в количестве двух тысяч экземпляров, гласил: «Прибавим долю либидо органам, не умеющим наслаждаться, таким, например, как ЮНЕСКО. Превратим ЮНЕСКО в орудие общественной кретинизации, чтобы не лишать себя уже достигнутых этой организацией плодов. Включим туда похвальную фольклорную проституцию, оснастив ее мощной духовной и сексуальной энергией. Переродим этот очаг суперскуки в подлинно эрогенную зону под покровительством святого Людовика, первого законодателя продажной любви. Там, где происходит культурная революция, должна расцветать фантастика». Но как только студенты начали строить баррикады, Дали испугался. Гала, сев за руль их черного, последней модели «кадиллака», увезла мужа подальше от касок, дубинок и слезоточивых газов.

Революционерам храма науки Дали вскоре предпочтет хиппи, носящих бейджи с надписью «ЛСД тает в голове, а не в руках». Длинные прямые волосы хиппи напоминают художнику картины прерафаэлитов. В 1969 году Дали познакомился с одним из хиппи и подружился с ним. Карлос Лозано — колумбиец, но его детство и юность прошли в странствиях между Соединенными Штатами, Францией и Испанией. Когда Карлос познакомился с Галой и Дали в Порт-Льигате, он отрекомендовался любителем театра и был без гроша. Большую часть дня Карлос стал проводить в мастерской художника, он ценил свое привилегированное положение, которое давало ему возможность присутствовать при рождении шедевров мастера и позволяло позировать для гуашей и скульптур. Дали называл его Виолетта, по имени продавщицы фиалок из популярного тогда водевиля. Благодаря Дали Карлос получил роль в музыкальной комедии «Волосы».

Участвовал ли Карлос в церемониях инициации, которые Дали устраивал в Порт-Льигате? Многие хиппи охотно давали согласие на участие в играх Божественного. «Великий рукоблуд» регулярно устраивал «эротические мессы», всегда повторяя, что они «не имеют никакого отношения к той любви, которую он испытывает к Гале. Гала была и остается для него единственной, той, с кем он способен наслаждаться, возбуждая в себе самые возвышенные образы своей иерархии красоты. Она его внутренняя правда, его двойник, его „он сам“». Дали признавался, что на создание живых картин он тратил безумные средства, устраивая обеды, даря подарки, заказывая костюмы. Он сам продумывал все детали — зеркала, ковры, освещение, духи, а главное — мизансцены. Что касается исполнителей, то мэтру требовались лишь физическая красота и послушание. Жан-Клод Дюбарри, сам работавший в прошлом моделью — Гала за прямоту дала ему прозвище Правдолюб, — считал Дали воплощением итальянского Ренессанса. Он восхищался мэтром и поставлял ему красоток. Нужно сказать, что это не составляло для него большого труда — он просто-напросто обращался к картотеке своего агентства в Барселоне и находил в ней подходящие модели. Критерии отбора были следующими: девушки должны были быть высокими длинноногими блондинками с тонкими и правильными чертами лица. Правдолюб утверждал, что Дали никогда к ним и пальцем не прикасался. Что касается Галы, то Дюбарри признавался, что ему было трудно понять ее до конца, так как она отличалась одновременно и прямотой и скрытностью, но она никогда не принимала участия в подобных развлечениях мужа, и сам Дали говорил, что «Гала не ревнива, но ранима».

Дали придумывал красочные позы, вызывавшие у него возбуждение, доходящее до экстаза, ставя себе целью воплотить в реальность «присущую мифам содомию». «Мои эротические галлюцинации доводили до пароксизма присущую мне предрасположенность к содомии. Пристрастие к мастурбации, которой я занимался на протяжении полувека, привело меня к подлинному обожествлению моего члена, который я не уставал восславлять моим творчеством и моими действами, сутью которых была фаллическая агрессия. Моя онаническая аскеза могла обрести полноту только в присущей мифам содомии».

1969 год. Эротический год для Дали-созерцателя, который услаждает себя хорошо продуманными чувственными зрелищами. Этот год проходит под знаком чувственности и для Галы — она по-прежнему флиртует, словно юная девица, с местными юнцами. Дали и Гала живут вместе уже сорок лет, и, похоже, настало время если не отделения, то отдаления. Гала по-прежнему продолжает заниматься контрактами, организует их переезды из Парижа в Нью-Йорк, из Нью-Йорка в Порт-Льигат, но мало-помалу отстраняется от ведения дома в Порт-Льигате, отстраняется от семейного очага, места, откуда начался их баснословный взлет. Маленький рыбацкий порт стал с годами слишком уж многолюдным, так считает Гала. Благословенные времена, когда они проводили лето за летом в одиночестве, миновали. Теперь с наступлением ясных дней сюда прибывают толпы туристов, а вместе с ними фотографы, репортеры и съемочные группы телевидения. Дом Дали уже не недоступная крепость, не мирная обитель, которую хозяйка так любила украшать букетами бессмертников, где она читала в тишине и покое в гостиной-яйце, в то время как ее муж сосредоточенно работал у себя в мастерской. Гала готовится оставить свой дом-лабиринт, составленный из рыбацких домишек, каждый из которых одна из страничек их долгой совместной истории.

Путешествуя тридцать лет назад по Северной Италии, Дали пообещал Гале подарить ей замок в Тоскане, но теперь он ищет убежище, о котором она мечтает, в средней части Испании, а точнее, в Каталонии. Гала не возражает, она знает, как привязан ее муж к мысу Креус, хотя сама обожает Италию по-прежнему и часто навещает ее на своем «кадиллаке». Гала живет в Италии целыми неделями, и никому не известно, как она проводит там время. Каждое утро она звонит из гостиничного номера мужу, беспокоится о нем, обещает надолго не задерживаться. На другом конце провода голос отвечает с особой нежностью, а вопросы задает с осторожностью. В отсутствие хозяйки о художнике печется Аманда Лир.

В 1968 году всем друзьям семейства Дали поручено искать замок — Дали хочет сделать подарок Гале ко дню рождения, с тем чтобы она могла отделиться от него и прожить остаток своей женской жизни, как ей будет угодно. Для поисков был даже зафрахтован частный самолет, с тем чтобы не выпустить из виду ни одного из окрестных замков. В январе 1969 года кто-то из друзей обратил внимание художника на замок Пуболь, расположенный между Фигерасом и Барселоной, в районе Жироны. По удивительной случайности замок находится неподалеку от обители Святых Ангелов, где в 1958 году Гала и Дали сочетались церковным браком. Построенный в XI веке на самом высоком месте в небольшой деревеньке, замок сочетает готику и ренессанс. Но его предстоит реставрировать, в настоящее время это не более чем руина с растрескавшимися стенами и пустыми комнатами. Во время гражданской войны замок был реквизирован и использовался в качестве тюрьмы. Эмиль Пуиньо представляет интересы супругов Дали и подписывает акт купли-продажи у нотариуса Манюэля Риго в Фигерасе. За полтора миллиона песет Гала и Дали становятся владельцами поместья с землями, сосновым бором, замком, расположенным на трех уровнях, и садом в 300 квадратных метров. Они поручают руководство восстановительными работами Эмилю Пуиньо и нанимают строителя Хиджини Льяка, предупредив, что хотят сохранить нетронутым внешний вид замка. Уже летом 1969-го, когда контракт купли-продажи еще не был подписан, в замке Пуболь начались восстановительные работы. Главный принцип в отношении декора замка — строгость. Гала большую часть лета проводит, странствуя по антикварным магазинам Жироны и ее окрестностей. Каждая комната в замке обставляется в соответствии с ее вкусом, аскетично и вместе с тем с сюрреалистическими излишествами, примерно так же, как обставлен их дом в Порт-Льигате.

После проведенных работ замок Пуболь целиком во вкусе Галы, он роскошен и строг одновременно — стулья, обитые белым полотном, кровати под балдахином, изящные столики, занавеси, красиво подобранные по цвету, старинные зеркала, мягкие банкетки и большие столы простого дерева. Безупречная белизна стен и плиточный пол, по которому стучит каблучками хозяйка дома, всегда элегантная Гала, меняющая каждый день туалеты. Рядом с ее спальней — специальная комната, где она проводит поутру немало часов, подкрашиваясь и причесываясь. В шкафах висят платья от Жана Десе, Юбера Живанши, Кристиана Диора, Пьера Кардена, Элизабет Арден. Ее гардероб Дали называет «гала-наряды Галы».

От прошлого в замке сохранились конюшни — их оставили такими, какими они были, — двуколка и еще гербы знатных семейств, которые, сменяя друг друга, обитали в замке. Среди гербов новенький щит с изображением музыкальной партитуры, цветка лилии и буквы «G», первой буквы имени Гала. Этот герб можно встретить в разных местах, но он не на виду, он почти незаметен. В комнате с гербами две двери, одна из них нарисованная, она словно бы приоткрыта, и через нее видна ветхая стена. На другой двери Дали изобразил силуэт Галы, что означает — за ней ее личные покои. А в красивом помещении со сводами, которое служит гаражом, стоит «забытая карета», она принадлежала предыдущим хозяевам замка. Гала и Дали воспользуются ею только однажды, когда их будут фотографировать для журнала «Вог». Глядя в объектив фотоаппарата Марка Лакруа, Дали заявил, что он сядет сзади как слуга Галы, которая правит миром, держа в руке бич. Там же стоит их синий «кадиллак», модель «седан девиль», купленный за десять тысяч долларов в 1976 году в Соединенных Штатах, с номерным знаком княжества Монако, где Гала и Дали в 1977-м сняли дом под номером 36 на улице Рампар, желая избежать налогов. В Европу автомобиль попал через Монако, документы на него оформлены на имя Элен Дали. Гала до такой степени была привязана к этой марке, что Дали даже собирался предложить компании «Дженерал моторc» еще одну модель. Ярко-красного цвета, она носила бы название «кадиллак Галы», если бы замысел осуществился.

Поселившись в Пуболе, Гала наняла Жоакина Чико, садовника, и Долорес Бош, кухарку. Желая оградить свой замок и его окрестности от нежелательных перемен, она обратилась в Генеральную дирекцию изящных искусств с просьбой, чтобы Пуболь был объявлен «художествен-но-историческим памятником». Ее просьба была удовлетворена в 1985 году Государственным комитетом по архитектурному наследию, в охраняемый ансамбль, кроме замка, была включена еще и церковь.

Лето 1970 года Дали провел у себя в мастерской в Порт-Льигате, работая с помощью театрального декоратора Исидора Би над двумя полотнами, одно из которых он предназначал для Театра-Музея в Фигерасе, второе для замка Пуболь. Первое изображало апофеоз Ампурдана, второе живописец заполнил вязью цветов и птиц, числом тысяча и одна. О своих фресках в Пуболе Дали говорил, что «он ограничился тем, что расписал потолки, чтобы Гала, подняв глаза, всегда оказывалась на небесах». На двух плафонах луна освещала облака, лошадей и женские фигуры.

При жизни Галы Сальвадор Дали никогда не будет чувствовать себя в замке Пуболь как дома. Ему даже не позволено входить туда без стука. Более того, если он хочет прийти туда, он должен сначала попросить разрешения у жены. «Гала взяла меня за руку и неожиданно сказала: „Благодарю тебя еще раз. Я принимаю замок, но при единственном условии — ты будешь приходить ко мне, только получив письменное приглашение“. Условие привело меня в восторг, я откликнулся на него всей своей утонченностью мазохиста. Подумать только! Замок станет для меня неприступной крепостью, какой, несмотря ни на что, оставалась и Гала». Именно такую ситуацию Сальвадор Дали описал в своем романе «Скрытые лица», он писал его по-французски в 1943 году и посвятил «Гале, которая постоянно была рядом, пока я писал, помогая, как добрая фея, моему душевному равновесию, прогоняя саламандр сомнений и придавая сил льву уверенности. Гале, вдохновлявшей меня благородством души, Гале — зеркалу, отражавшему самую жестокую из геометрий той эстетики чувств, что руководила моей работой». В романе Дали герой покупает дом своей возлюбленной Соланж де Кледа для того, чтобы она имела возможность отделиться от него, потому что Соланж — вторая святая Тереза, но только живущая в миру. Дали изобрел термин «кледанизм», означающий «наслаждение болью, сублимирующееся в трансцендентном слиянии с объектом».

9. Дали — суперзвезда

Гала и Дали не расстаются окончательно, но теперь они и в самом деле уже не вместе. Художник по-прежнему обожает жену, поддерживает ее культ, но для него она скорее образ, которым он дорожит, та юная, пылкая русская, с которой ему когда-то выпало счастье встретиться. Гала для Дали уже почти мифический персонаж, она — видение, снизошедшее из снов в реальность, и художник без устали рисует ее в надежде воскресить на полотне тот прекрасный силуэт, который увидел у себя под окном чудесным летним утром 1929 года. Как согласиться и принять решение, что ты принадлежишь только прошлому, что время любви миновало? У Галы хватает честности, и она не оставляет себе ни малейшей надежды на возвращение. Большую часть времени она проводит в Пуболе, живет, не пряча от себя изнанку своей большой любви, оставшейся в прошлом. Муж познакомит ее с молодым человеком, который заменит в ее сердце Дали.

Сам Дали заворожен звездами рока до такой степени, что утверждает: «„Биттлз“ и битники способны мутировать и превратиться в ангелов, как случалось в Средние века». Ходили слухи, что «Биттлз» были готовы заплатить Дали пять тысяч долларов за волосок из его уса. Интерес художника к англосаксонской музыке, моду на которую создали «четыре мальчика-звезды» и ансамбль «Роллинг Стоунз», отразился и в произведениях художника, свидетельством тому картина, висевшая на выставке в галерее Кнёдлер в Нью-Йорке с 7 апреля по 13 мая. Называлась картина «Голограмма мозга Элиса Купера». Дали давно уже занимала возможность создать трехмерную картину, и это был его первый опыт в этой области. С начала 70-х годов Сальвадор Дали анализирует полотна Герарда Доу, голландского художника и гравера XVII века, ученика Рембрандта, современника Вермеера, который занимался стереоскопическими экспериментами и писал одну и ту же картину несколько раз подряд. В Лувре Дали имел возможность изучить шесть его картин на одну и ту же тему — мальчик гонится за мышкой. Идея увлекла Дали-в мастерской Порт-Льигата он ставит зеркала под углом 60 градусов, помещает между ними Галу и создает две картины-близнеца, два портрета Галы. Позже, используя линзы Френеля, художник с большей простотой решает вопрос объемных отражений и создает множество стереоскопических картин на основе фотографий, сделанных специальным фотоаппаратом Марка Лакруа. Среди этих картин — «Гала, смотрящая на Средиземное море, которое в двадцати метрах преображается в портрет Авраама Линкольна (В память о Ротко)». Продолжая эксперименты, Дали использует в дальнейшем голограммы, которые явились результатом научных изысканий американского физика Денниса Габора, получившего в 1971 году за них Нобелевскую премию. Плоды своих живописных экспериментов Дали выставил в Нью-Йорке в 1974 году. В цилиндрической голограмме, названной «Пастух и сирена», художник использовал все возможности новой техники — с какой бы точки ни смотрели на картину, все объекты на ней объемны и обладают глубиной. В предисловии к каталогу этой выставки Дали напоминает, что «проблема трехмерного пространства занимала всех живописцев, начиная с Веласкеса. Аналитический кубизм Пикассо в современную эпоху пытался завладеть трехмерностью Веласкеса. Теперь благодаря гениальному Габору, в живописи может наступить новое Возрождение, использование техники голографии распахнуло передо мной двери новых творческих возможностей». Джон Леннон, побывавший на вернисаже, был потрясен «Голограммой мозга Элиса Купера» и через посредство Питера Брауна немедленно заказал художнику картину в той же технике, загоревшись желанием подарить ее Ринго Старру.

Питер Браун, побывав в Порт-Льигате, с тем чтобы заключить договор на картину, рассказал Гале и Дали о музыкальном спектакле, который тогда пользовался большим успехом в Париже. Речь шла о рок-опере Эндрю Ллойда Уэбера и Тима Райса «Иисус Христос — суперзвезда». Художнику и его жене настолько понравился спектакль, что несколько месяцев спустя они отправились смотреть его еще раз в мюзик-холл на Бродвее. Главную роль в американской постановке играл Джеф Фенхольдт. Его внешний облик — утонченность, хрупкость, светлые волосы по пояс — как нельзя лучше соответствовал представлению о Христе, хотя как актер он не представлял из себя ровным счетом ничего. Играя по восемь спектаклей в неделю, Джеф мало ел, много пил и похудел до пятидесяти пяти килограммов. Роль, быть может, от этого выиграла, но здоровье подверглось серьезной опасности. После одного из спектаклей, когда публика кончила аплодировать актерам и занавес упал, Джеф потерял сознание. Врачи установили, что актер мог умереть во время спектакля, так как у него открылось язвенное кровотечение. Гала и Дали, узнав, что молодой актер попал в больницу, на следующий же день отправились его навестить. Потом Гала будет ходить в больницу одна. Она сидит возле него долгие часы, держит за руку, шепчет нежные слова ободрения и любви. По возрасту она годится Джефу в бабушки. Джеф, известный сердцеед, молодой человек себе на уме, принимает заботы Галы. Он рассказывает ей свою жизнь, признается, что не создан для игры в театре, что всегда мечтал стать рок-звездой. Сообщает, что пытался даже создать рок-группу у себя на Среднем Западе, но успеха она не имела. Как только Джефа выписали из больницы, Гала пригласила его для восстановления здоровья в Пуболь под свое высокое покровительство. Актер принял приглашение.

Задолго до встречи с Джефом Гала ищет и не находит человека, который пробудил бы в ее сердце любовь.

Многочисленные связи последних лет удовлетворяют ее чувственность, но не затрагивают чувств. Десять лет тому назад она была влюблена в некоего Уильяма Ротлейна. Вместе с молодым человеком, который был моложе нее всего-то на два десятка лет, она позволила себе путешествие в Италию, где на могиле Ромео и Джульетты любовники поклялись друг другу в вечной любви и верности. Гала поверила в новую любовь и, скорее всего, осталась бы с Уильямом, не будь он излишне вялым и послушным. Мужчины, которые были рядом с ней, обладали недюжинными характерами, и всегда предсказуемый мальчик ей скоро наскучил.

Джеф Фенхольдт очень быстро почувствовал себя в Пуболе как дома и проводил там долгие месяцы. Гала относилась к нему с величайшим вниманием, задаривала подарками, переоборудовала одну из комнат замка в студию звукозаписи и купила великолепный рояль. Для того чтобы Джеф мог спокойно писать свою музыку, было сделано все. Уж кто-кто, а Гала умела позаботиться о наилучших условиях для творчества.

Дали считал привязанность к Джефу очередным кратковременным увлечением и не сомневался, что Гала после недолгой любовной передышки очень скоро опять вернется к нему. Красавчик Джеф Фенхольдт, по его мнению, был не чем иным, как очередным жиголо, каких было великое множество на счету у его супруги. Он не подозревал, что эта связь перевернет жизнь Галы и омрачит его собственную. Когда Гала появилась рука об руку с Джефом на «Чае для бедных», который каждый год устраивал Дали, он всячески обласкал молодого человека. Юноша, превознесенный до небес женщиной, которая всю свою жизнь пестовала таланты и растила гениев, возомнил себя лучшим музыкантом своего времени. Не прошла для него даром и роль Иисуса Христа: по временам он мнил себя мессией. «Я — уста Господа с талантом великих мастеров», — заявил он в интервью, данном 7 апреля 1975 года журналу «Уименс уэа дейли». Как в Испании, так и в Америке Сальвадор Дали вынужден терпеть постоянное присутствие любовника своей жены.

Гала отныне не сопровождает мужа на обеды и приемы, она хочет одного — проводить как можно больше времени с Джефом, видеть его как можно чаще, не расставаться с ним. Энди Уорхолл, с которым Дали подружился благодаря Ультра Фиолет, был свидетелем следующей сцены: «Гала всегда приходила на обед последней. Она появлялась под руку с подростком с длинными светлыми волосами, который исполнял главную роль в мюзикле „Иисус Христос — суперзвезда“. Держалась Гала всегда очень прямо, может быть, потому, что была небольшого роста. Как только она входила в столовую, Дали тут же поднимался со своего места, хлопал в ладоши и объявлял: „Гала! И Жезукристу Суперстар!“ Все вокруг начинали аплодировать. Похоже было на цирк или на прием короля». Грустный клоун, бесправный король, с тех пор, как жена оставила его, Дали делает все, чтобы не показать отчаяния.

До последнего мига муза муз будет пренебрегать возрастом и условностями. Молодость давно прошла, но Гала по-прежнему хочет любить. И не отказывает себе в этом желании — хочет и любит. Гала не желает стареть, не желает расстаться со своей легендарной славой соблазнительницы, и Джеф свидетельствует, что ей это удается. Гала всячески ухаживает за собой, поддерживает телесную красоту, которая питала столько вожделений. Друзья по-прежнему не могут не восхищаться изяществом ее силуэта. У Галы легкая девичья походка и упругая кожа. К сожалению, частые подтяжки придали ее лицу недвижимость маски. Но Гала помогает себе не только пластическими операциями, она часто ложится в клинику «Ла Прери» известного врача Поля Ньеанса, расположенную в Кларенсе, неподалеку от Берне. Там она проходит курсы клеточной терапии. Ей вводят молодые клетки, что не только способствует сохранению молодости, но и поддерживает сексуальные желания.

После встречи с Дали Гала всеми силами способствовала его карьере, помогала создать репутацию непредсказуемого экстравагантного художника, которого в конце концов признал весь мир, чего с такой страстью и добивался Божественный. Мировая слава была результатом многолетнего совместного и неустанного труда супружеской пары, результатом их общих амбиций, тактики, ума и беспринципности. Ощущение неловкости в великосветской гостиной герцога де Ноайя, неудачи с лекциями в скафандре остались в далеком прошлом, их появление в окружении гигантских призраков на балу Бейстейги, прибытие в Сорбонну на «роллс-ройсе», наполненном цветной капустой, было триумфом.

Но чем больше Гала стареет, тем яростней цепляется за свою славу соблазнительницы, боясь с ней расстаться. Дали перестал быть предметом ее забот, он исчез из поля ее зрения так же внезапно, как когда-то появился. Но нет сомнения, что в ее сердце остались еще нежность и восхищение к спутнику, с которым прожиты и темные, и светлые дни.

Молодежь увлечена Дали, новое поколение критиков искусства признало его живописное творчество, высоко оценило картины, и на художника сыплется дождь наград. Дали отныне — тот гениальный безумец, который воплощает собой современное искусство. Репутация наконец приносит те плоды, о которых мечтали муж с женой в годы безвестности, безденежья и компромиссов. Полагая, что публика и в дальнейшем ждет от него экстравагантных выходок, Дали сознательно превращает себя в гротеск. Он носит жилеты, расшитые золотом, картинно выбрасывает при ходьбе причудливые трости, усы его поражают длиной, волосы болтаются. Дали с блеском играет Дали. Играет роль обольстительного персонажа, блестящего и эксцентричного, воплощая представление простых смертных о гении и творце.

Дали скуп на автографы, но подчиняется и этой необходимости. В целом он терпеливо несет нелегкое бремя мировой славы. «Я знал очень многих популярных артистов, Брижит Бардо, например, и других, у кого повсеместная известность пробуждала подспудное желание самоубийства. Но это не мой случай. Как в отношении денег — распахни передо мной дверь и двинь на меня гору золота, я приму ее без колебаний, — так и в отношении славы — я благосклонно принимаю свою известность». Слава Дали всемирна, но похоже, что свои творческие возможности он исчерпал еще в тот период, который начался «Угрюмыми играми» и его участием в движении сюрреализма и завершился Второй мировой войной. Надеясь обрести новое дыхание в апологии классицизма и святости, он на деле так и не обрел его или обретал случайно и изредка. Но он навсегда остался художником-оппозиционером, и теперь тоже в противостоянии — он противостоит абстрактной живописи, которую презрительно именует «искусством отбросов». С чисто живописной точки зрения его помпезные картины принадлежат прошлому, и Дали прекрасно отдает себе в этом отчет. Но если ему нужен новый источник вдохновения, то почему не искать его в пышности и признательности прошлому?

К началу 70-х годов состояние Дали и Галы достигает десяти миллионов долларов и продолжает неуклонно расти, несмотря на рискованные операции и расточительный образ жизни. По хвастливому замечанию художника, все, к чему он прикасается, превращается в золото. Каждый год супружеская пара получает несколько сотен предложений на сумму примерно полмиллиона долларов и кладет в карман эти полмиллиона. В частности, Дали делает рисунки для особо роскошных изданий («Божественная комедия», «Алиса в стране чудес», Библия), получая за каждый заказ от пятнадцати до тридцати пяти тысяч долларов. Иногда Дали позволяет воспользоваться своим изображением для рекламных роликов, в частности, он дает такое разрешение авиакомпании «Брениф Эрвейс», а потом рекламирует по телевидению шоколад — многие еще помнят его с вытаращенными глазами: «Я без ума, без ума, без ума от шоколада Ланвен!!!». Киноминута стоит у Дали десять тысяч долларов. И хотя он считает, что телевидение делает из людей кретинов, поучаствовать в процессе окретинивания не отказывается. Дали ухитряется получать деньги даже за свое присутствие на каких-либо общественных мероприятиях. «Я воспользовался опытом Эйнштейна, он как-то спросил у приглашающего его на вечер: а сколько вы намерены мне заплатить за присутствие? По моему мнению, Эйнштейн мыслит очень логично».

Одновременно необыкновенно возрастают в цене полотна Дали на мировом художественном рынке. В начале этого десятилетия Поль Рикар продает за двести восемьдесят тысяч долларов полотно маслом «Ловля тунца» (1966–1967), изображающее кровавое жертвоприношение. Кроме того, в ноябре 1970 года открывается ретроспективная выставка Дали, которая объезжает всю Америку и Европу. Организовал ее роттердамский Музей Боумана ван Бенингена, и эта выставка поставит рекорд по посещению публики во всех городах, где будет работать, красноречиво свидетельствуя не просто об интересе к творчеству художника, но о том, что этот интерес постоянно растет. Именно в это время Элеонор и Рейнольдc Морс открывают Музей Дали в крыле своего офиса в Кливленде. Они выставят там коллекцию, собранную за многие годы, — девяносто семь работ маслом и сотни акварелей, эстампов и рисунков.

Гала и Дали одержимы идеей собственного музея. Власти Фигераса оказывают Сальвадору Дали как главной местной достопримечательности всевозможные знаки почтения. После того как Рамона Гуардиолу Робира избирают мэром родного города художника, тот сразу же спешит познакомиться с Дали и наладить с ним контакт. Через их общего знакомого, фотографа Мелитона Казальса Казаса, Гуардиола сообщает художнику, что намеревается открыть зал, посвященный его творчеству, в Музее Ампурдана. Гала и Дали отвечают на предложение отрицательно, отметают его одним мановением руки: их не устраивает один зал, отдельный музей или ничего! Галу всегда отличала повышенная требовательность, Дали всегда мнил о себе очень высоко: «Уже с самого раннего детства у меня появилось ощущение, что я нисколько не похож на простых смертных». Гуардиола согласен. Он прекрасно понимает, каким подспорьем маленькому городку, где редко появляются туристы, станет такой музей. Он готов на все, лишь бы проект музея осуществился.

Из сентиментальных соображений Сальвадор Дали хочет, чтобы музей, носящий его имя, был устроен в здании городского театра — когда ему было четырнадцать, две его работы из самых ранних повесили в театральном фойе. В те времена он искал себя и подражал импрессионистам. Мама гордилась им, а жить ей оставалось всего три года. Не менее значимым был и второй аргумент — 13 мая 1904 года он был крещен под колокольный звон в той самой церкви, что стоит как раз напротив театрального здания. Теперь театр, точно так же, как больница и еще несколько домов на площади Аюнтамьенто, полусгоревшие в пожаре, устроенном марокканскими войсками во время гражданской войны, представлял собой печальное зрелище. Руки до него не доходили, его не ремонтировали, не восстанавливали, там жили крысы, а раз в неделю раскидывался рынок, где рыбаки торговали рыбой. До того как Дали остановил на этой руине свой выбор, городские власти не раз задумывались над ее судьбой. Может быть, устроить стоянку для автомобилей? Задумывались, но не решались. Здание было построено в 1849 году каталонцем Хосе Рока Бросо в неоклассическом стиле по образцу барселонского Лицея и расписано художником Феликсом Каже, который расписывал здание Оперы в Париже. Увенчанное огромным стеклянным куполом на металлической основе, бывшее здание театра, безусловно, могло сделаться музеем Сальвадора Дали.

Гуардиола надумал устроить корриду, сбор от которой должен был стать первым взносом в будущее финансирование музея. Узнав о корриде, Дали решил сам заняться программой праздника. Как и следовало ожидать, замысел художника был вполне далийским — зрелищный, маниакально величавый и дорогостоящий. Дали хотел появиться вместе с Галой в окружении «великанов и большеголовых», которых сделал для них Ланвен несколько лет тому назад для бала, который давал Бейстейги у себя во дворце в Венеции. Еще Дали захотел, чтобы мертвых быков с арены поднимали в воздух и уносили вертолеты, знаменуя присущую испанцам вертикальность. Кроме того, в песок арены должны были быть воткнуты двурогие вилы, числом не меньше дюжины, как символическое напоминание об усах Дали.

Хотя праздник прошел не совсем так, как вообразил его себе художник, публика осталась необыкновенно довольна, очарована и восхищена. Началось все с появления на середине арены черного «кадиллака» с сидящей в нем звездной парой Гала-Дали. Как только Гала и Дали уселись в ложе, началась коррида. Братья Молеро, самые прославленные тореадоры того времени, покончили с шестью вальядолидскими быками. В восторге от красоты их работы, отточенности и изящества движений, возбужденная Гала бросила торреро свой золотой браслет. Затем вынесли гипсового быка, сделанного Ники де Сен-Фалем и Жаном Тингели, из быка вылетела голубка, которая тут же рассыпалась звездами фейерверка, за первым залпом последовал второй, написавший в небесах имена «Гала» и «Дали», потом третий, оставив надпись «Вива Фигерас!».

После фейерверка толпа разошлась, а приглашенные собрались возле дома, который когда-то принадлежал нотариусу Сальвадору Дали. Художник открыл мемориальную доску, после чего ему вручили «Серебряный лавровый лист», высшую муниципальную награду. Среди всеобщего ликования художник проскандировал: «Обещаю всем вам быть по-прежнему вашим послом во всем мире!» Привилегированное общество разошлось после обильного ужина и обильной выпивки в третьем часу утра.

Сумма, появившаяся в кассе, оказалась совсем невелика по сравнению с той, которая была необходима для строительства, — восстановление оценили примерно в одиннадцать миллионов песет. Только такая внушительная сумма могла удовлетворить горделивые пожелания Дали, который хотел видеть свой музей как «гигантский и великолепный ready-made Дали, овеянный тайной его гениальности».

Прошли годы, прежде чем проект музея осуществится, продвигать и тормозить его будут то городские власти, то Гала. Гуардиола очень быстро понял, что без помощи Галы ему ничего не добиться. С этих пор он стал приглашать ее на каждое собрание, надеясь превратить в союзницу. Когда дело дошло до деликатного вопроса дарения музею полотен мастера, Гала тут же взорвалась: «Пусть другие покупают картины и дарят их музею! В наши дни это делается так!» Гала хочет, чтобы ее услышали и хорошо поняли, она даже идет на угрозы: если муниципалитет не будет покупать картины, она наймет банду анархистов и те сравняют здание с землей. Дали гордится позицией жены, он убежден, что, если музей когда-либо будет существовать, этим он будет обязан умению Галы обращаться с властями и никогда не сдаваться. Кроме жены ему еще очень поможет генерал Франко, выделив в 1970 году необходимые средства для того, чтобы начать реставрацию бывшего театрального здания.

Сформировав почетный комитет (в него вошли представители Версальского дворца, нью-йоркского Метрополитен-музея, а также Рейнольде Морс), Дали 1 апреля 1970 года устроил пресс-конференцию в Музее Густава Моро в Париже. Корреспондентов газет всего мира ожидало очередное действо в духе Дали. Верный себе, оригинал-каталонец, наряженный в зеленый костюм и парчовый жилет, спустился по позолоченной винтовой лестнице и трижды ударил тростью, которая, по слухам, принадлежала Саре Бернар. Тут же появилась нимфетка, одетая весьма прозрачно, с подносом в руках, на котором стояла шоколадная голова Дали. Художник сообщил, что он подарил Гале ко дню рождения роскошный замок и что отныне большую часть усилий посвятит созданию музея. При этом он обошел вопрос, каким будет его собственный дар будущему музею. Позже он разъяснит, что он и Гала совместно владеют некоторым количеством произведений, которые завещаны Гале, и если они будут дарить их, то постепенно и по обстоятельствам.

На протяжении четырех лет Дали будет проводить большую часть времени в Фигерасе, наблюдая за восстановительными работами вместе с архитектором Эмилио Пересом Пинеро. Пинеро, к сожалению, не доведется увидеть свою работу завершенной, смерть настигнет его раньше, а 23 сентября 1974 года будет торжественно открыт Театр-Музей Гала-Дали, самый монументальный и самый сюрреалистический памятник, который когда-либо задумывал и воплощал художник. «Человек, лишенный воображения, войдя в этот музей, не поймет ровным счетом ничего, потому что все там увиденное можно интерпретировать на множество самых разных ладов. Этот музей представляет собой замкнутое в себе творение искусства, наподобие текста Рэймона Русселя, несет обилие информации, но ей невозможно дать исчерпывающее объяснение. Иными словами, каждый может извлечь из увиденного то, что сущностно связано с его собственной психологией и миропредставлением».

Здание музея с его дворами, лестницами и стеклянной крышей вполне соответствовало мании величия Дали. Внутри художник постарался собрать все, что только возможно. Там представлены фотографии, картины, эстампы, витражи, театральные декорации, книги, картины-обманки, в восьмидесяти специально сделанных нишах размещены скульптуры и сюрреалистические объекты, в том числе — вход в парижское метро в стиле ар-нуво, созданный Гимаром, статуя Христа в окружении зеркал, навеянная творениями Антонио Гауди, «Дождевое такси» в натуральную величину, разложены товары, сделанные Дали для магазинов, показана роспись купола с мифологией Ампурдана, памятник каталонскому философу Франческо Пухолсу и еще один памятник весьма банальному художнику Месонье, а с потолка смотрит монументальная фреска, написанная яркими красками, — Гала и Дали осыпают посетителей золотом. Один зал целиком отведен трехмерному портрету Мэй Уэст: две пуантилистические картины на стене, занавесы, камин и канапе составляют единый ансамбль и каждый предмет имеет особое назначение. Когда на этот интерьер смотрят, усевшись на верблюда, сквозь выпуклые линзы, внезапно появляется лицо знаменитой голливудской актрисы, роскошной и неистовой.

Музей был открыт 23 сентября 1974 года. Мэр произнес торжественную речь, а Дали был награжден золотой медалью города Фигераса. И заслуженно. Музей принес городу немалую выгоду. С 1977 года Музей Дали займет второе место в списке самых посещаемых музеев Испании, сразу после Прадо в Мадриде. После открытия Дали отправится домой вместе с Амандой Лир, которая и привезла его в Фигерас. Гала не дождалась конца вечера и уехала раньше вместе со своим любовником Джефом Фенхольдтом.

Все награды, все знаки признания, о которых художник может только мечтать, Дали получил при жизни. Но и после смерти их будет не меньше. При поддержке гравера Пьера-Ива Тремуа и бельгийского художника Лабиса Дали был избран членом Академии изящных искусств Французской академии. На прием, данный в его честь 9 мая 1979 года, художник явился в зеленом фраке от Ланвена, в треуголке и при шпаге, выкованной в Толедо. Рукоять ее сделали по рисунку самого Дали, вновь обратившегося к мифу о Юпитере, превратившемся в лебедя, чтобы соблазнить Леду. Композитор Тони Обэн — президент Академии изящных искусств — представил вновь избранного академика в самых лестных выражениях: «Вы, месье, гениальны, это знаете вы, и это знаем мы. Сомнений на этот счет возникнуть не может. Будь это по-другому, вас не было бы среди нас, и вы не были бы самим собой». Сальвадор Дали ответил речью, которую назвал «Гала, Веласкес и Золотое руно», Гала выслушала ее безучастно, остальная аудитория была покорена блестящей, экстравагантной, исполненной прихотливого юмора импровизацией. Дали цитировал Монтеня, Лейбница, французского математика Рене Тома, чьи выводы относительно стихийных бедствий настолько увлекли художника, что он назвал их самой прекрасной из всех мировых эстетических теорий. В 1984 году Дали оформит множеством рисунков работу Тома «Параболы и катастрофы. Беседы о математике, науке и философии». Рене Том будет крайне изумлен оказанным ему вниманием. «Не знаю, с чего вдруг я удостоился такой чести. Дали я видел не более пяти минут, и к тому же давным-давно. Мне сказали, что его последняя картина „Топологическое похищение Европы“ посвящена моим работам. Думаю, дело скорее в навязчивых идеях мэтра, именно им я обязан запоздалым и чрезмерным энтузиазмом по поводу моих исследований, давно уже известных среди ученых». А тот, кого Тони Обэн назвал гением, путем множества отступлений пришел наконец к выводу, который повторял уже множество раз: вокзалу в Перпиньяне быть центром тяжести нашей Вселенной! «Ибо самое частное нужно превращать во вселенское, вот почему я всегда заканчиваю свои выступления словами: „Да здравствует вокзал в Перпиньяне и да здравствует Фигерас!“».

Несколько месяцев спустя Франция Валери Жискар-д'Эстена вновь почтит, и с немалым размахом, вечного нонконформиста, ставшего в конце жизни чем-то вроде государственного учреждения. С 18 декабря 1979 по 14 апреля 1980 года в связи с семидесятипятилетием Дали в Бобуре, Центре Жоржа Помпиду, проходила большая ретроспективная выставка, посвященная его творчеству с 1920 по 1979 год. В «самом уродливом, какое я только знаю», здании было представлено сто десять картин, двести эскизов и две тысячи различных документов. Художник лично наблюдал за развеской. Он пожелал, чтобы его творения были повешены друг над другом в длинном коридоре, с тем чтобы труд его жизни можно было сразу окинуть взором.

В канун открытия Дали провел пресс-конференцию в одной из гостиных любимого им отеля «Мёрис». Отвечая на вопросы журналистов, художник высказал несколько утверждений, которые прозвучали вызывающе, в частности, он заявил: «Величайшим французским художником я считаю Месонье, а самым плохим — Сезанна. Сезанн старался как мог, но, желая нарисовать круглое яблоко, всегда рисовал квадратное». После пресс-конференции Дали в сопровождении Галы и Энрико Сабатера отправился в Центр Жоржа Помпиду на презентацию для узкого круга, что-то вроде генеральной репетиции вернисажа. Но, приблизившись к Бобуру, троица не смогла туда войти. Персонал Центра объявил забастовку, возмутившись — нет, не творчеством художника, а тем, что воздают почести человеку, который постоянно выражает дружеские чувства генералу Франко и во весь голос провозглашает свое восхищение каудильо.

Дружба с диктатором принесла немало пользы Дали. Благодаря поддержке генерала Порт-Льигат стал охраняемым городом, а позже генерал отпустил средства, которые позволили создать Театр-Музей в Фигерасе.

Служащие Бобура поставили в вину художнику его поведение 17 сентября 1975 года, когда каудильо приказал казнить пять террористов-басков и помиловал шесть других. Дали послал Франко телеграмму, но не благодарил в ней за милосердие, а требовал казнить и шестерых помилованных тоже. Газеты распространили по всему миру несколько телеграфных строк, изумляющих несуразной, похожей на детскую наивность жестокостью, и на художника посыпались негодующие письма, ему стали звонить с угрозами по телефону, на беленых стенах домов появились оскорбительные надписи в его адрес. Дали пережил даже символическое покушение: в кафе «Виа Венето» от взрыва пострадал столик, за которым он имел обыкновение сидеть…

Панически напуганный глухой враждебностью, с какой он был встречен в Бобуре, Дали потребовал, чтобы Гала немедленно собрала чемоданы, он хотел как можно скорее оказаться в безопасном городе Нью-Йорке, настолько скорее, что даже согласился лететь туда самолетом. Позже, воспользовавшись передачей на Французском радио, Дали попытался оправдаться: он совершенно искренне полагал, что лучше пожертвовать двенадцатью террористами, чем развязать новую гражданскую войну.

Дали был всерьез привязан к генералу Франко, своему покровителю. Когда несколько месяцев спустя, 20 ноября 1975-го, генерал Франко умер, Дали испытал не малое потрясение. Лицо его было искажено горем, руки тряслись. Ходили слухи, что здоровье его в опасности, одни утверждали, что он перенес сердечный приступ, другие подозревали, что у него открылась болезнь Паркинсона, от которой умер его отец. Но как ни тяжело пережил Дали смерть генерала Франко, он очень быстро привязался к королю Хуану-Карлосу, который дважды приезжал в Фигерас, когда Театр-Музей Гала-Дали еще только строился. После того как в 1964 году Дали был награжден Большим крестом Изабеллы Католической, он объявил себя монархистом и приложил немало усилий, чтобы очаровать королевскую семью.

Но пока, в Париже, Дали рука об руку с женой под свист, улюлюканье и оскорбительные выкрики бежит от Центра Жоржа Помпиду и запирается на ключ в своем номере в отеле «Мёрис», распорядившись никого к нему не пускать. Сальвадор Дали так и не увидит своей ретроспективной выставки в Бобуре. Впервые в жизни он покинет Францию на борту самолета, который приземлится в аэропорту Кеннеди.

10. Гала усопшая

Наступил закат, упадок, хаос в тайной, внутренней жизни Сальвадора Дали. Слава, многочисленные награды не спасают, художник стареет, и ему становится все хуже и хуже. Он болезненно переживает кончину генерала Франко, его мучает страх смерти, которая придвигается ближе и ближе. Во власти паранойи, психического заболевания, которое он сделал центром своего творчества, он чувствует себя жертвой преследования и травли. Дали убежден, что его хотят уничтожить, он не выходит из комнаты, запирается, теряет сон и аппетит. Если время от времени он вдруг соглашается поесть, то при единственном условии — человек, которому он доверяет, должен сначала попробовать его еду, как было когда-то во время королевских трапез. Ближайшее окружение художника винит Галу в ухудшении его состояния, привычно считая ее источником всех зол.

Их отношения в самом деле очень ухудшились. От скрытой враждебности Гала перешла к агрессии, от агрессии к ненависти. В восемьдесят шесть лет муза муз вменяема разве что несколько часов в день. То недолгое время, когда к ней возвращается разум, она способна думать только о Джефе. Она приходит в ярость от того, что рядом с ней нет любовника-американца, смертельно тоскует, вспоминая счастливую жизнь в Пуболе, когда Джеф подолгу гостил у нее, занимая красную спальню для гостей. Желая уберечь Джефа от несчастий, Гала прибила на дверь комнаты подкову. Джеф, уединившись с ней в кабинете, долгими часами смотрел, как она читает французские или русские книги, любовался ее фотографией в молодые годы со сделанной рукой Дали у нее на лбу надписью: «Глава замка». Гала и Джеф слушали «Тристана и Изольду», ставшую их совместной молитвой, бродили по садам замка — Дали задумал их в романтическом стиле, заботясь, чтобы его Гала могла отдохнуть в прохладе. Сидели в уголке сада, где барельеф, повторяющий четырнадцать раз голову Вагнера, любимого композитора Галы, тоже выполненный Дали, отражался в зыби вод античного бассейна. Незадолго до смерти художник вспомнит об этом зеленом уголке, написав стихотворение: «Из тьмы без рассвета/ Сочится вода/ В садовый бассейн/ В нем когда-то отражалось лицо моей Галы/ Недолюбленной мной».

С тех пор как Джеф ушел из жизни Галы, она стала вымещать свое отчаяние на муже, оскорбляя его и ненавидя. Он терпеливо все сносит от нее, обращаясь с ней с неизменной любовью и нежностью. Дали говорил Луи Павелю, что у Галы был дар властительницы, именно это всегда влекло его и возбуждало. Захват и господство легли в основу их взаимоотношений, но кто мог предположить, что на закате их совместной жизни тирания будет столь беспощадной? Когда-то Гала по-своему объяснила Гонзаго Сен-Брису и Владимиру Федоровски загадку своей спаянности с Дали: «Западный мужчина — экстраверт, русская женщина — интроверт. Именно поэтому так гармоничен союз западных художников с вдохновительницами с Севера». О гармоничном союзе больше нет и помину, вместо гармонии царит яростное насилие. Любовной заинтересованности и почти материнскому покровительству, составлявшим несомненное достоинство Галы, пришел на смену безграничный, почти одержимый деспотизм. Как только в доме раздается телефонный звонок, Гала устремляется к телефону и, не подзывая Дали, просит любого из друзей перезвонить позже. Еще более авторитарная, агрессивная, высокомерная, чем обычно, Гала устанавливает в доме в Порт-Льигате режим настоящего террора. Дали позволяет распоряжаться собой и покорно подчиняется злобной фурии, которая считает себя единственной, кто способен ухаживать за ним и его кормить. Проходит недолгое время, и Гала воздвигает вокруг Дали непроницаемую крепость.

Окружение Дали охвачено беспокойством, о состоянии здоровья художника ходят самые тревожные слухи. Психоаналитик Дали Румегер дает свою версию происходящего: «Гала впервые по-настоящему бросила Дали. (…) Все всегда знали, что она не хранила ему верность. Сам Дали был прекрасно осведомлен об этом, Гала никогда ничего от него не скрывала и оставалась для мужа надежной союзницей. Она привнесла в его жизнь полноту, безмятежность, и главное, она его спасла! Чета Гала-Дали воистину уникальный пример удивительной, достойной воспевания любви.(…) Правда сегодняшнего момента состоит в том, что Дали больше не хочет жить. Факт, что у него открылась болезнь Паркинсона, неоспорим, но, по сути, мы имеем дело со своеобразным подсознательным самоубийством из-за того, что Гала утратила к нему интерес. (…) Весь его мир стал стремительно распадаться». В барселонской газете «Ла Вангуардия» Хуан Митравиль публикует «Открытое письмо Гале». Под предлогом, что весь мир обеспокоен состоянием здоровья Дали, журналист просит принять его. На открытое письмо не последует никакого ответа. Без ответа осталась и просьба Аны Марии Дали, которая потребовала публичного освидетельствования состояния здоровья ее брата. Безрезультатной осталась и еще одна попытка помочь художнику — коллекционер Рейнольде Морс и его нью-йоркский адвокат Майкл Стаут, специалист по праву собственности на художественные произведения, вознамерились создать сообщество «Друзей, спасающих Дали», но у них ничего не вышло. Прессе они сочли нужным сообщить следующее: «Оставленный на попечение безжалостной Галы Дали в настоящее время низведен до состояния оболочки, лишенной внутреннего содержания».

В середине февраля супружеская чета в состоянии взаимного внутреннего напряжения приезжает в Америку.

Дали жалуется на усталость, бессилие, подавленность, слабость — столь длительные переезды ему уже не по силам. Он заявляет вслух, что на нью-йоркскую землю вступает в последний раз. Гала вне себя от бешенства. Если она больше никогда не вернется в Соединенные Штаты, то лишится последней надежды увидеть Джефа. Пребывание в Америке началось не слишком мирно, но превратилось в настоящий кошмар, когда оба они заболели. Болезнь не была серьезной, всего-навсего грипп, которым они заболели одновременно, и все-таки им пришлось не одну неделю провести в постели. Нанита Калашникова и Майкл Стаут ухаживают за ними, сменяя друг друга, и, как могут, улаживают их ссоры. Адвокат заменяет им шофера, горничную и метрдотеля, подавая к обеду блюда, которые они заказывают «У Лорана», в лучшем французском ресторане Нью-Йорка. В отчаянии от того, что муза превратилась в деспота, постоянно ощущая себя объектом немыслимой тирании, получая побои во время приступов истерики, Дали отказывается от еды, которую прежде обожал. В середине апреля 1980 года чета, покидая гостиницу «Сен-Регис», спускается вниз на служебном лифте и отправляется в аэропорт на лимузине с тонированными стеклами. Служащий компании «Ибериа» проводит их в самый последний миг перед отлетом в кабину пилота, поскольку никто не должен знать о присутствии на борту художника. Его кресло и кресло Галы отгорожены занавесом, так велико параноидальное желание Дали остаться незамеченным. В Порт-Льигат они приезжают в плачевном состоянии, ведет их, взяв обоих под руки, Энрико Сабатер, который заказал для них комнаты в клинике «Инкосоль», заведении для миллиардеров, расположенном неподалеку от Марабельи, где их ожидает внимательнейший уход. Вот что пишет об этой клинике Сабатер: «Уже в Америке речь не шла о гриппе. Врачи говорили о глубокой депрессии и рекомендовали лечь в больницу. Однако господин Дали с детства ненавидел больницы и запах медикаментов. Мы долго искали подходящее учреждение. И наконец неподалеку от Малаги нашли то, что нужно, — клинику „Инкосоль“. С большим парком, с бассейном клиника больше походила на дорогой отель, чем на лечебное заведение». Пребывание в «Инкосоле» стоило невероятно дорого, но у клиники было и еще одно дополнительное достоинство — совсем неподалеку находилась вилла Наниты Калашниковой. Буквально через несколько дней пребывания Галы и Дали в «Инкосоле» все там встало с ног на голову. Гала оскорбляла и терроризировала персонал, запрещая давать какие-либо лекарства мужу, настаивая, что только она знает, что для него хорошо и что плохо. Она маниакально держится за Дали — своего мужа, своего подопечного, свое творение. Невыносим и сам Дали. Его параноидальный синдром усилился, он отказывается выходить даже на прогулку из страха, что его увидят таким, каким он стал, — тощим стариком в халате. Спустя месяц Галу и Дали «попросили» отправиться домой. В глубокой тайне был нанят частным образом самолет, который и доставил их в аэропорт Жироны, где их дожидался «кадиллак».

В белой крепости в Порт-Льигате художник вновь берется за кисти, не обращая внимания на смуту, которая царит в ее стенах с тех пор, как слуги объединились против Галы — она рассчитала без предупреждения кухарку и «позабыла» выдать зарплату всем остальным. Хозяйка дома не обращает внимания на конфликт, а может быть, уже не способна его уладить и по-прежнему играет роль сиделки возле своего мужа, заставляя в ущерб его здоровью пить немыслимые коктейли из успокаивающих и возбуждающих микстур. Дали слабеет день ото дня. Нанита Калашникова, приехав в Порт-Льигат в середине июня, видит, как далеко зашло несчастье: ее друг тяжело болен, у его жены помрачение рассудка, в доме царит анархия. Рейнольде Морс, Майкл Стаут и Робер Дешарн, преданные друзья, «спасители Дали», приехав к нему, узнают, что Гала жестоко оскорбила и выгнала доктора Вигерру, врача, который на протяжении многих лет пользовал Дали. У художника случаются приступы бреда, он с трудом передвигается, руки у него дрожат, его состояние внушает беспокойство. На помощь призывают хирурга Антонио Пуигверу: он дважды оперировал Дали, сначала простату, а затем, в 1979-м, в своей частной клинике в Барселоне — грыжу. Врач находит у художника начальную стадию атеросклероза и отравление беспорядочно принимаемыми американскими антибиотиками. Он глубоко сочувствует Дали, но не может удержаться от шутливого замечания: Дали немало поиздевался над жизнью, теперь настал ее черед издеваться. Он рекомендует обоим супругам снова лечь в больницу. Пуигвера отводит для Дали и Галы последний этаж своей клиники, отдав приказ никого не пускать к ним — ни друзей, ни членов семьи, и уж тем более ни журналистов, ни фотографов. Сальвадор Дали, капризный холерик, по-прежнему остается трудным больным, Гала к тому же постоянно подогревает его недовольство. Сколько раз доктору Пуигвере удавалось справиться с нервными приступами больного спокойно и ласково? Неведомо. Но дело кончилось тем, что врач тоже стал впадать в неистовый гнев. Оба истерика зачастую опоминались только после того, как вдвоем разоряли больничную палату.

Знаменательное пребывание в клинике подошло к концу, Гала и Дали снова вернулись в Порт-Льигат, где Дали начал лечить от депрессии Хуан Обиос, профессор психиатрии кафедры медицинского факультета из Барселоны. После шести недель сеансов врач подтвердил, что у создателя параноико-критического метода острая форма паранойи. Он готов был продолжать психоаналитические сеансы, но, когда он обратился к Гале за гонораром, она обозвала его вором. Случилось это 17 июля. Яростный поток брани Галы послужил причиной сердечного приступа у профессора, и он скоропостижно скончался прямо в «каза Дали». Далее следует сцена, достойная самой низкопробной бульварной пьесы: слуги, стараясь, чтобы хозяин дома ничего не заметил, выносят тело усопшего по лабиринтам «барраки» под неутихающий вой Галы, смертельно напуганной происшедшим. Заставить ее замолчать не было никакой возможности. Можно ли считать случайностью, что психиатр Рамон Видаль-и-Теиксидор, который стал лечить Дали, через несколько недель сломал ногу на лестнице в Порт-Льигате?

Судя по фотографиям рьяных папарацци, обошедшим газеты всего мира, Дали утратил свое величие. С изможденным лицом, обвисшими седыми волосами он появляется ненадолго на террасе и делает несколько шагов, поддерживаемый с одной стороны дворецким, с другой — медбратом. Он по-прежнему подавлен, однако благодаря интенсивному лечению антидепрессантами мало-помалу приходит в разум. Теперь вокруг него клубятся другие слухи. Мишенью становится на этот раз Энрико Сабатер, которого подозревают не только в том, что он расхищает имущество своего патрона, но и в том, что он держит его взаперти. На взгляд, личный секретарь художника и впрямь внушает мало доверия: ему под сорок, чернявый, с длинными волосами, он носит два золотых медальона, золотые часы фирмы «Ролекс», золотой браслет от Картье и золотые кольца… На страницах еженедельника «VCD» Сабатер защищается. Кто, как не врачи, заявили, что заточение Дали — следствие его болезни? «Я не секретарь Сальвадора Дали, я — его друг и посредник в делах. Но у меня есть и собственный бизнес, который приносит мне гораздо больше доходов, чем живопись мэтра. Я, например, являюсь посредником при договорах о рыбной ловле, и некоторые латиноамериканские страны, позволяя ловить рыбу в своих прибрежных водах, платят мне комиссионные 0,25 % от миллиарда, что составляет фантастические суммы. К тому же я получаю свои комиссионные при продаже тех двух или трех картин, которые господин Дали продает в год, а продает он их за двести или триста тысяч долларов каждую». Художник не проявляет ни малейшего интереса к этой полемике, его состояние улучшается, он бодрее ходит, с аппетитом ест, начинает читать и перечитывает Лейбница и Спинозу, более того, он берется за кисти. Его залитая светом мастерская расположена в самой высокой точке дома, одна ее застекленная стена смотрит на море, другая обращена к северу, именно здесь Дали написал общепризнанные шедевры, такие, как «Христос Сан Хуана де ла Крус», «Тайная вечеря», «Мадонна Порт-Льигата», и другой, более поздний, — «Дали со спины, рисующий Галу со спины, увековеченную благодаря шести виртуальным рогам, возможно, отраженным в шести подлинных зеркалах». Теперь Дали пишет маслом на дереве картину под названием «Развеселая лошадь», выбирая самые неожиданные краски своей палитры, чтобы изобразить гнилостное брожение лошадиного трупа. Он, без сомнения, вдохновлен тем, что его творения неуклонно растут в цене, а выставки пользуются неизменным успехом. Выставка-ретроспектива, переехавшая из Центра Жоржа Помпиду в галерею Тэйт, ставит рекорд по посещаемости и в Лондоне. Ко всеобщему удивлению, художник позволил себе даже появиться в Театре-Музее Гала-Дали в Фигерасе, где не был вот уже полгода. Он решил наконец объясниться с прессой и покончить со всеми слухами: «Под замком? Да ничего подобного! Сабатер? Мой добрый знакомый, человек, который курит больше всех в мире. Гала? Я люблю Галу. Она никуда не годная сиделка, никуда не годная кухарка, но она — моя муза. Когда мы поедем в мае на мою ретроспективную выставку в Прадо, в Мадрид, я еще раз обвенчаюсь с ней по коптскому обряду. В этот день я вызолочу себе усы. Это будет моей данью уважения Гале, единственной женщине в моей жизни. Разорен? Ничего подобного. Я скорее богат, чем беден. И если должен покупать в этом мире что-то за дорогую цену, то только самого себя».

Но что бы ни заявлял сам Дали, его взаимоотношения с Галой становились все хуже и хуже. В январе 1981 года Морсы навестили супругов Дали в отеле «Мёрис» и стали бессильными свидетелями последствий яростной ссоры — еще одной, очередной, по поводу Джефа Фенхольдта. Гала настаивала на возвращении в Нью-Йорк, надеясь, что любовник ждет ее там, Дали не соглашался. Ссора дошла до драки. Войдя, Рейнольдс Морс увидел художника с большим синяком под глазом и глубокой царапиной на подбородке. Гала лежала в ногах кровати, бездыханная, с несколькими сломанными ребрами и поврежденной рукой. Драки стали печальной обыденностью их жизни. Когда летом супруги собирались принять у себя короля Хуана-Карлоса и королеву Софию, Гала во что бы то ни стало хотела помешать Дали надеть красную «берретину», традиционный мужской головной убор каталонцев, который воспринимался примерно так же, как революционный фригийский колпак. Дали уже поднял трость, желая утихомирить жену, но, к счастью, вовремя подоспел Антонио и разнял супругов. Дали и Гала давно потеряли вкус и привычку жить под одной крышей, но Гала была уже не в силах одолевать лестницы своего замка, в том числе и ту, что вела к ней в спальню, и совместная жизнь стала необходимостью. Гала оставила Пуболь. Мадонна Порт-Льигата превратилась в старуху, которой вообще больше не хочется жить.

В феврале 1982 года Гала упала в ванной комнате и сломала шейку бедра. Ее немедленно отвезли в больницу в Фигерас, доктор Рэймонд Вилен, осмотрев ее, нашел, что разрывы кожи не поддаются лечению. Четыре дня спустя состояние Галы ухудшилось, и ее перевезли в больницу «Платон» в Барселоне. 2 марта ей сделали еще одну операцию. Безрезультатно. Разрывы на коже у Галы воспаляются, гноятся и не заживают. Таковы ужасающие последствия бесчисленных подтяжек, которые она делала все последние годы. Дали навестил Галу лишь однажды и пробыл очень недолго, зрелище устрашило его. Он предпочел сохранить образ своей музы в неприкосновенности.

В конце апреля Галу перевезли в Порт-Льигат. Там она и умрет — спокойно, в своей кровати, лицом к мысу Креус, как ее повернула сиделка. Сиделки суетились вокруг нее днем и ночью, причесывали, подкрашивали, одевали, ухаживали, окружали заботами, которые, по существу, уже были бессмысленными. Наступала ночь, Дали ложился на соседнюю кровать, и ему очень трудно было абстрагироваться от хрипов умирающей. Май 1982-го покажется художнику нескончаемым кошмаром. В первые дни июня к изголовью Галы пригласили из Кадакеса священника, чтобы он соборовал ее. Дали в лихорадочном возбуждении, растерянный, испуганный, переходил от одного из присутствующих к другому, спрашивая по сто раз: «Неужели Гала умрет?» Никто не решался ему сказать, что его муза в самом деле отходит. После недельной комы мадонна Порт-Льигата испустила последний вздох во второй половине дня 10 июня 1982 года. «Добрый вечер, Гала, — записывает Дали в своем „Дневнике гения“ 17 сентября. — Я стучу по дереву, чтобы с тобой не стряслось ничего плохого. Ты — это я, ты — зеница моего ока». В ту минуту, когда Гала перешла из жизни в смерть, в полной сосредоточенной тишине раздался душераздирающий вскрик художника. В свидетельстве о смерти стоит: остановка сердца на почве атеросклероза. Артуро Каминада на расспросы журналистов ответил: «Когда мадам умерла, сеньор реагировал так, как реагировал всегда: он настаивал, что она по-прежнему жива».

Гала завещала похоронить себя в «десятине», подвальной комнате замка Пуболь, похожей на прохладную с влажным воздухом крипту, куда вела крутая лестница. Когда-то крестьяне ссыпали туда десятую часть урожая, принадлежащую сеньору. При жизни Галы крестьяне собирались в ней на праздник, который она устраивала каждый год. Дали собирался оформить ее гигантскими шахматами в честь своего друга Марселя Дюшана, напоминанием о неосуществившемся замысле остались несколько черных плиток на полу и два гипсовых офицера. Эта подвальная комната и стала последним прибежищем Елены Дали, которую все привыкли называть Галой. Она покоится в одной половине аскетически-строгой могилы, вторая была предназначена для Сальвадора Дали. Они хотели навсегда остаться друг подле друга, вечные влюбленные, Ромео и Джульетта. Предполагалось даже сделать отверстие в разделяющей их могильной стене, чтобы спали они вечным сном, соединив руки.

Смерть пришла к Гале в Порт-Льигате, а по испанскому закону перевозить покойника без разрешения магистрата нельзя. Однако сиделка, ни минуты не медля, разместила покойную с помощью Артуро на заднем сиденье «кадиллака», и они отправились в Пуболь. Полиции, если бы их остановили, они сказали бы, что сеньора Дали умерла по дороге. В замке сиделка осталась обряжать покойницу, а Сабатер уехал за Дали. Спустя несколько часов Дали приедет вместе со своим ближайшим окружением — Робером Дешарном, Антонио Пичотом, Мигелем Доменечем (адвокатом) и кузеном Гонсало Серракла. Галу положили в гроб набальзамированную, в любимом костюме из красного бархата от Шанель и накрыли прозрачной стеклянной крышкой. 11 июня 1982 года состоялось погребение, по ее желанию на нем присутствовали только ближайшие из ближайших. Ни Сесиль Элюар, ни Ана Мария Дали на похоронах не были. Панихиду отслужил священник Кадакеса.

«Если Галы не будет, — говорил Дали, — никто не сможет мне заменить ее. Она незаменима. Я останусь одиноким».

Сердце у него не лежало возвращаться в Порт-Льигат, оставив Галу одну в подземелье сумрачного замка, и он остался в Пуболе. Потом сюда из Кадакеса будут привозить каждую неделю букеты бессмертников, любимых цветов Галы, которые любил и его друг Лорка, написавший в «Цыганском романсеро»: «Архангел растаял в небе / Над улицами пустыми / А звезды по небосклону/ бессмертниками застыли».

На следующий день после похорон Галы Дали поставил на площадке лестницы, которая вела в крипту, чучело белой лошади: она должна была охранять усопшую.

Весной 1970 года в Нью-Йорке Дали объявил, что принимает подарки для замка Пуболь. И сам подарил первый подарок: белую лошадь — чучело, сделанное мастером Хоакимом Хавером. Сначала чучело привезли в Барселону и поставили в апартаментах отеля «Ритц», где Дали устроил пресс-конференцию для журналистов и сам сфотографировался верхом на белой лошади, потом ее перевезли в Пуболь и поместили в старинной конюшне.

Дали зажил отшельником, отдалился от поклонников, составлявших его королевский двор, общается только с самыми близкими друзьями, избегает любой шумихи. Сальвадор Дали носит траур и все реже изображает из себя Сальвадора Дали. Оставшись без Галы, художник стал готовиться ко времени без Дали. Завершая свои дни в обществе неизменной кислородной подушки, он любезно примет почести, которые ему окажет каталонское правительство в лице Ровира Тарасоны, вручив грамоту о награждении Большим крестом ордена Карлоса III, примет дань уважения и от короля Хуана-Карлоса, который наградит его титулом маркиза де Пуболь (пожизненно). В благодарность художник передаст государству свою последнюю большую работу — портрет маслом на холсте, названный им «Три прославленных тайны Галы». Официально объявив себя сиротой после того, как он порвал с семьей, Дали написал завещание и назначил наследником всего своего имущества, всех прав и всего художественного творчества испанское государство. Последняя воля художника привела каталонцев в ярость, они считали, что он помрачился в рассудке. Вряд ли их мнение справедливо, потому что свое пожелание он высказал много раньше. Незадолго до открытия музея в Фигерасе Дали в мадридской ежедневной газете «Я» от 15 августа 1970 года написал: «Все, чем мы обладаем, моя жена Гала и я, мы передаем испанскому государству, с тем чтобы это стало неотторжимой частью его владения. Передаем все, абсолютно все». Дали передал государству как собственные полотна, так и картины из своей коллекции, среди которых были полотна Де Кирико и шедевр Пикассо «Хлеб», когда-то подаренный им Гале.

После смерти Галы Дали действительно почувствовал себя глубоко одиноким и попытался воскресить призраки прошлого — он пригласил Луиса Бунюэля снимать фильм в замок Пуболь. Но друг детства тоже состарился и давным-давно оставил кино. Он живет таким же затворником, как Дали. А Дали покидает замок Галы лишь изредка, появляясь ненадолго в Театре-Музее в Фигерасе.

До последнего дня он продолжает быть одержимым Галой. В апреле 1983-го в Мадриде и Барселоне должны открыться две его ретроспективные выставки; написанное им введение к каталогу называется «Божественная Гала»: «Божественная Гала! Любовь к ней пламенела во мне еще до рождения. В миг высочайшего напряжения этой любви произошла мутация, породившая своеобразие. Благодаря ей возник мой знаменитый параноико-критический метод, и критический разум стал с максимальной точностью отслеживать бредовые видения».

30 апреля Дали в белом хитоне и шапочке из горностая позволил себя сфотографировать перед последней картиной, которую он написал, — «Хвост ласточки и виолончель». Больше он не пишет картин и все свое время посвящает переустройству замка. В зале с гербами он задумал поставить трон. Стоящий между двух позолоченных колонн и двух резных деревянных львов, трон будет предназначен для приема журналистов. По замыслу Дали, на боках у львов должны болтаться стремена, а голову одного из них будет украшать корона, сделанная из вилок. Над троном подобие синего балдахина, увенчанного гербом, состоящим из трех горностаевых хвостов, тоже на синем фоне, и корона маркиза де Пуболь. Его замыслы будут осуществлены после смерти.

Дали умрет не в Пуболе. 30 августа 1984 года загорелась спальня Галы, довольно сумрачная комната с преобладанием синего цвета — синие шторы, кресла, полог, — которую Дали сделал своей спальней. Дали серьезно обгорел — нога, рука, пах. Около пяти часов утра он без конца нажимал на кнопку светового сигнала, вызывая сиделок, и спровоцировал короткое замыкание. Вспыхнул огонь, мгновенно загорелись шторы и полог. Дали бросился на пол, вокруг клубился черный дым. В комнате сгорело все — люстра, туалетный стол, кушетки, балдахин, зеркало в серебряной оправе, серебряный канделябр 1875 года, русская икона и рисунок, изображающий ангела, подарок Дали Гале.

Фотографы и журналисты пытались сфотографировать художника, пока он упрямился, не желая ехать в больницу. После яростных споров его все-таки удалось уговорить, и он позволил отвезти себя в больницу «Эль Пилар» в Барселоне. Однако ехал он туда в «кадиллаке», а не в карете «скорой помощи», как рекомендовали врачи, и настоял на том, чтобы заехать и взглянуть на свой последний монтаж в Театре-Музее в Фигерасе — лодка, носящая имя «Гала», водруженная на колонну из авторезины.

В восемьдесят лет Дали покинул замок Галы и обосновался в башне Торре Галатея (первоначальное название — Торре Горго), историческом памятнике XIII века, эта башня когда-то была частью крепостных стен Фиге-раса. Осенью 1981-го памятник был выкуплен общественностью города, с тем чтобы стать частью Театра-Музея Гала-Дали. Гала отнеслась неодобрительно к расширению музея, считая, что «жалкая развалина, принадлежавшая когда-то жалким каталонским горожанам, потребует на восстановление слишком много денег». В башне разместится мемориальная выставка, посвященная Нарциссу Монтуриолю, изобретателю подводной лодки, который был родом из Фигераса, и библиотека с книгами двух писателей, повлиявших на Дали, — французского сюрреалиста Рэймона Русселя и каталонского философа Франсиско Пухолса. Дали переименовал Торре Горго в Торре Галатея в память «всех тайн» и запретил в нее доступ «тем, кто не герой». В нее можно было входить только с устного разрешения Галы. В пристройке башни отвели помещение для мемориальной комнаты Франсиско Пухолса с легендарным шкафом, где хранятся его рукописи, с тем чтобы их можно было изучать, и там же располагается комната с проекционным аппаратом, куда «запрещен доступ критикам и искусствоведам». В Торре Галатея создана возможность также для изучения научных, эстетических и иных работ математика Рене Тома.

«Смерть работает во мне без устали, как песок в песочных часах. Прогрессирующее разрушение, но из-за него по контрасту жизнь кажется мне все прекраснее. Я вижу в этом процессе влекущую игру противоположностей. Я бегу от смерти, но благодаря ей мое существование приобретает терпкий и острый вкус», — говорил Дали. 23 января 1989 года он умер в больнице Фигераса в 10 часов 15 минут, ему было восемьдесят четыре года. Он умер после долгой агонии в кислородной палатке. Врач Карлос Понсати сообщил, что художник не мог длить и дальше искусственно поддерживаемую жизнь. Дали не прикасался к кисти с 1983 года. В том же самом году один из журналистов задал ему вопрос: «Правда ли то, что вы — величайший гений живописи?» И Дали ответил: «Да, и мы оба это прекрасно знаем». Получив известие о его смерти в Милане, Аманда Лир сказала: «Для него должно быть большим утешением то, что он наконец совершенно свободен». Король Хуан-Карлос и королева София Испанская выразили «свою глубокую скорбь по поводу кончины каталонца, испанца, ставшего гражданином мира, с которым их связывала личная дружба». Хорхе Семпрун, министр культуры Испании, сказал: «Дали был последним из великих того поколения творцов, которые революционизировали искусство двадцатого века. Дали создал целый мир парадоксальной поэзии и великолепно живописал его».

Дали лежал в гробу, одетый в длинное белое одеяние из шелка с королевской короной Испании, и тысячи почитателей художника приходили проститься с ним. Сальвадора Дали похоронили в Фигерасе в восьмидесяти километрах от Галы. Он хотел держать ее за руку всю вечность, но мэр муниципалитета решил иначе. Он будто бы исходил из высказанной уже на смертном одре 22 декабря 1988 года последней воли художника. Сальвадор Дали уделил недолгое время господину Марио Лорке, которое провел с ним наедине и якобы сказал ему, что хотел бы покоиться в Фигерасе, своем родном городе, рядом с картинами Театра-Музея Гала-Дали, став единым целым со своим творчеством.

23 января 1989 года гроб Дали опустили в могилу. Несли его люди, одетые в синие с красным и желтым мундиры, и в цилиндрах. Все кинокамеры мира следили за погребальным действом. Но действа, собственно, не было. Фигерас оказался не на высоте присущей Дали эксцентричности, похоронная церемония отличалась простотой и провинциальной банальностью, мало соответствующей духу вечного антиконформиста, но, быть может, совпадала с тем смирением, в котором он прожил свои последние дни. Кроме Хорхе Семпруна и Хорхе Пухола на похоронах присутствовал президент Испании, одетый в зеленый фрак академика изящных искусств, гравер Пьер-Ив Тремуа и Луи Павель, сотрудник «Фигаро магазин». В 17 часов 10 минут гроб художника опустили в цементную могилу, сделанную в крипте, в центре музея. Ана Мария Дали горевала в одиночестве у себя дома в Кадакесе: «Я плакала о своем брате, не о художнике». Сестра пережила брата на два года.

Дали говорил: «Я — католик, принадлежу апостольской римской церкви, но вместе с тем верю в Апокалипсис. Я верю, что все кончится необычайным фейерверком и перед концом вспыхнет надпись: „Да здравствует Фигерас!“» И еще он говорил, что, когда близнецы Дали и Гала умрут, гигантская скульптура, венчающая их дом в Порт-Льигате и представляющая их двоих, расплачется горючими слезами. В день смерти художника рыбаки Порт-Льигата внимательно наблюдали за каменной четой. Чуда не произошло.

Content

СОФИ ДЕЛАССЕН
ГАЛА ДЛЯ ДАЛИ
Биография супружеской пары

1. Повелительница смеха

2. Триангулизм

3. Художник и его муза

4. На борту «Шамплена»

5. Сэр Эдуард Джеймс

6. Avida Dollars

7. Мадонна Порт-Льигата и Божественный Дали

8. Замок в Испании

9. Дали — суперзвезда

10. Гала усопшая