Юлия Лавряшина

Приснись

* * *

Прямо на траве среди кустов под моим окном сидит мальчик с золотой головой. Конечно, на самом деле у него только волосы рыжие или, скорее, медные, но когда смотришь с третьего этажа, кажется именно так… Этот ребенок появился недавно, они с мамой поселились в соседнем подъезде: то ли снимают квартиру, то ли купили, в такие подробности я не лезу. Но мальчишке явно одиноко в нашем дворе, он ни с кем не успел познакомиться, потому и прячется среди кустов. На вид ему лет семь-восемь, хотя трудно судить по макушке, а его лица я не вижу.

Может, он совсем не чувствует себя одиноким и вокруг него сейчас оживают невиданные миры, но у меня все равно замирает сердце, когда я смотрю, перегнувшись через подоконник, на его маленькую фигурку внизу. Не скажу, что я была счастливым ребенком, но у меня всегда была Милка…

Хочется сделать что-то для этого мальчика, который вряд ли ждет подобного от незнакомой соседки… Я медленно осматриваю комнату, и меня осеняет! Через несколько секунд из моего окна вылетает крылатый кот и направляется прямиком к ребенку. Заслышав жужжание, рыжик, наверное, запрокидывает голову, но этого я уже не вижу — прячусь, чтобы появление летающего кота показалось ему чудом.

Эту заводную игрушку мне подарила Милана лет десять назад, чтобы кот поднимал мне настроение, когда ее нет рядом. И он исправно выполнял свои обязанности все эти годы… Пришло время сменить хозяина, этому ребенку сейчас компаньон нужнее. Милка не обидится, она всегда понимала меня лучше всех.

Снизу доносятся возгласы, что-то вроде:

— Ух ты! Круто!

Замерев у окна, улавливаю, как жужжание обрывается — мальчик ухватил кота. Сейчас они знакомятся, я представляю его счастливую улыбку, и мое сердце колотится как заполошное. Надеюсь, этого не слышно внизу. Я не выгляну из окна, только сброшу пульт, ведь мой маленький сосед наверняка думает, что летающего друга ему послала прекрасная волшебница. Поэтому лучше ему не видеть меня.

Почему? Я некрасива и толста. При маленьком росте я — типичная кубышка. Имею в виду пузатый глиняный сосуд, а не водное растение…

Принимаем как данность. Чем напрасно обмусоливать эти слова, упиваясь безнадежностью, пропитавшей каждый слог, лучше прислушаться, как заливается безымянная птаха в густой листве черемухи, растущей прямо за моим окном. Я точно знаю, что дереву двадцать три года: мы посадили его с папой накануне дня, когда он отвел меня в первый класс. До этого в моей комнате в бутылке с водой жила веточка, источая аромат нежности и робких надежд, и каждое утро я проверяла — пустила она корни или нет? Когда это произошло, я с утра пораньше с индейскими воплями ворвалась в родительскую спальню и принялась скакать по свободной половине большой постели. Как только не разнесла кровать на щепки?

К тому моменту папа уже полгода спал в ней один. Он так и не рассказал мне, почему вдруг уехала мама. В самом деле — вдруг… Не сказав мне ни слова, не поцеловав на прощание. Может, ей противно было каждый день видеть такого ребенка, как я? Больше напоминающего неуклюжего слоненка с большим носом и маленькими глазками… Или она просто влюбилась и ее унесло волной такой мощи, о какой я и не догадываюсь?

Папа молчит об этом уже много лет. И по утрам, когда я изображаю на обожаемом им омлете какую-нибудь мордашку, солнышко или сердечко, чтобы он улыбнулся, сев за стол. Выкладываю их зеленым горошком или мелкими кусочками помидоров, а если на завтрак каша, то разрисовываю ее ягодами — летом свежими, зимой выуживаю из варенья.

Это всегда срабатывает, и папа уходит на работу в хорошем настроении. Но не заикается о главном…

Молчит об этом и по вечерам, неизменно находя в кармане халата маленькую шоколадку к вечернему кофе — все как он любит. Вот тогда папа расслабляется и рассказывает… обо всем, случившемся за день. Я узнаю, какие гениальные конструкторские решения нашли ребята его бюро, какую шутку он придумал сегодня, как вела себя Краля — дворняга, живущая на территории их предприятия, всеобщая любимица. Только не о том, почему мы с ним остались вдвоем.

Знает ли он сам причину или так же много лет теряется в догадках, впивающихся в сердце, точно осколки стекла? Наша жизнь и впрямь оказалась стеклянным шаром, до жути непрочным… Я не допытываюсь, кто из них выступил тайным стеклодувом, не ковыряю свои и папины раны. Бессмысленно.

Так же, как напоминать себе, что я некрасива.

Это признание вовсе не мерещится мне в шелесте черемухи, к которой я привязана почти как к Милке, — с деревом мы тоже выросли вместе. Я зову ее Сашкой в честь героини любимой в детстве книги «Дорога уходит в даль…» Если Милана занята, а мне не терпится поделиться чем-то, я приоткрываю раму и нашептываю о заветной Сашке. В ее черных ягодах вовсе не застыла скорбь, они крупные и сладкие, я собираю их прямо из окна и ем немытыми. А потом злорадно ухмыляюсь, показывая перепачканные зубы зеркалу, которое, верно, думает напугать меня отражением. Наивная стекляшка! Сашка смеется вместе со мной, мелко подрагивая листиками.

Черемуха не единственная, кому я дала имя. В палисаднике у подъезда растет белый шиповник Гоша, названный тоже не просто так, а в честь приснившегося однажды светловолосого малыша с нежными пухлыми щечками. Во сне он был моим сыном, и я целовала его личико, обмирая от нежности, едва трогая губами… В них до сих пор живы щекочущие касания его пушка на макушке. Как могут ночные видения быть настолько тактильными? Он издавал грудные трели, которые все еще звучат в моем сердце, хоть я уже смирилась с тем, что этому сну не суждено сбыться…

Но мои дни вовсе не начинаются и не заканчиваются рыданиями перед зеркалом, в котором отражается нечто, имеющее ко мне весьма условное отношение. Не скажу, что это зрелище вызывает тошноту, все же у меня было почти тридцать лет, чтобы привыкнуть к тому, как я выгляжу, но и задерживаться перед магической гладью, поглощающей отражения, не тянет. С зеркалами вообще надо держать ухо востро — это известно всем, кто читал в детстве сказки.

А моя прабабушка предупреждала, что зеркало утягивает красоту, поэтому смотреться в него нужно пореже. Правда, говорила она это не мне…

О своей некрасивости я узнала уже на следующий день после того, как мы с папой посадили черемуху. Положив на парту букет пионов, я с трепетом ждала, кого же учительница подарит мне в соседи и, конечно же, в друзья! Разве не так бывает в школе? И чуть не задохнулась от восторга, когда она подвела ангелоподобного мальчика, на которого страшно было даже взглянуть в открытую.

Но внезапно он скривился и выкрикнул так громко, что зазвенело в ушах:

— Женька — уродина! Я не буду с ней сидеть!

Откуда он узнал мое имя? Или слухи о страшненьком слоненке за семь лет расползлись по всему району? Еще и фамилия у меня Ширина… С ударением на первый слог, но те, кому всласть кольнуть побольнее, конечно, переносят его на последний.

Фразы-стрелы, выпущенные тем мальчиком, вонзились в сердце и голову. Мир вокруг вспыхнул молнией, не знающей жалости только потому, что она из другой среды, и погас — на миг я ослепла и оглохла от боли. Она была нестерпимой до того, что я… расхохоталась. Не знаю, возможно, сбойнула некая защитная реакция организма, но с тех пор любая обида вызывает у меня приступ смеха.

Трудно поверить в это, но в тот раз мне на помощь пришел весь класс. Уж не знаю, как случилось, что вместе собрались самые лучшие ребята на свете… Мы прошли все школьные испытания, как верные присяге бойцы — плечом к плечу, и наш чат до сих пор ведет довольно бурную и уж точно не формальную жизнь.

В тот день я, семилетняя, вытирала счастливые слезы, выдавленные смехом, слушая, какое жизнерадостное ржание сотрясает воздух. Кажется, тогда в общем хоре я различила удивительно звонкий Милкин смех… А красивый мальчик, имя которого давно забылось, попятился, покрываясь багровыми пятнами, выскочил из кабинета и вскоре исчез из школы совсем. Уродина выставила его дураком, что оказалось куда хуже… Боюсь, выбегая в пустой коридор, тот мальчишка виделся себе злобным карликом, которому не нашлось места в компании нормальных детей. И его ждал долгий одинокий путь…

С тех пор минуло уже два десятка лет, которые не сделали меня краше (разве что еще толще!), но с того сентябрьского дня меня занимает психология красивых мужчин. Каково это — быть свободным от любых комплексов? Идти по миру уверенной поступью победителя, не оступающегося на выбоинах? Не допускать даже грана сомнения, что тобой любуются все вокруг и каждой девушке хочется поймать твой несравненный взгляд?

Честно, я не жалуюсь на жизнь! Но хотя бы на часок мне хотелось бы побывать в такой прекрасной шкуре… Понять: эти красивые, высокие мужчины с правильными чертами лица и поджарыми телами влюблены в себя до абсурда? Или с годами перестают замечать свою красоту точно так же, как я собственную неприглядность? Осознают ли они, что мир полон куда более интересных вещей, чем форма носа? Даже если она безупречна…

И главное, способны ли относиться к себе с иронией? Или же красивое лицо, подобное солнцу, неистово иссушает ту тайную железу, в которой зарождается умение посмеяться над собой?

— Глянешь на тебя — вечно сияешь, — неодобрительно замечает наша соседка, когда я выхожу из подъезда. — Чему радуешься-то?

— Вас встретила, вот и радуюсь!

Говорю искренне, потому что именно ворчливая Валентина Ивановна с вечно разваливающимся пучком на голове помогала мне, тринадцатилетней, со всякими женскими премудростями, о которых я слышала и читала, но не смогла разобраться на практике. А для Милки этот период жизни еще не наступил… Делилась соседка и секретами, как правильно приготовить варенье, чтобы ягоды не развалились (чем потом рисовать на каше?), и почему огурчики получаются хрустящими при засолке.

Хотя при этом бубнила, хмуря яростно подведенные карандашом брови:

— На гитаре бренчать каждый может, тоже мне — профессия! Хоть готовить научись, раз деньги не умеешь зарабатывать.

А через четверть часа неизменно просила:

— Сыграй мне, а? Для души…

Такая вот смешная у нас соседка.

Сейчас мне не до смеха: за спиной мой ученик с ненавистью дергает гитарные струны, издающие сиплые звуки, которые напоминают стоны пленного с кляпом во рту. А я смотрю на амариллисы на подоконнике: цветущий белым — это князь Мышкин, а жгуче-красная, конечно же, Настасья Филипповна. С ними приятно поговорить, пока не начались уроки, они понимают меня почти так же, как черемуха, ведь они тоже посажены моими руками. Но Сашка живет дольше, так что лучше знает этот мир…

За спиной раздается протяжный вздох, и это уже не гитара:

— Ну, бли-ин…

В нашей школе искусств Миша Кравцов хотел заниматься лепкой, но его папа изложил свою жизненную стратегию в двух фразах:

— Кому на хрен нужны эти бирюльки? А с гитарой хоть по электричкам сможешь зарабатывать!

В жизни не встречала человека, желающего своему сыну такого конкретного будущего… И, кстати, электрички у нас не ходят.

Пальцы у Мишки ловкие, быстрые, но одно это не поможет ему в совершенстве овладеть гитарой, которую он ненавидит.

— Достаточно, — прошу я.

Мне больно за них обоих.

Симпатичное Мишкино личико уныло обвисло, безнадежность давит на его плечи, зудит в кончиках пальцев, стертых о струны. Он смотрит на меня взглядом каторжника, у которого впереди еще целая бездна мучений.

— Хочешь, я еще раз поговорю с твоим папой?

— А смысл? — откликается он по-взрослому. — Разве мой папа кого-то послушает?

— Я учитель. Ко мне он должен прислушаться.

Миша издает невнятный звук, похожий на «пф-ф», выражая крайнюю степень падения учительского авторитета в обществе. И возразить на это нечего… Но я уже знаю, что не сдамся, ведь меня ничуть не привлекает роль мучителя этого ребенка. Я не могу заставить ученика полюбить гитару, хотя сама с ней не расстаюсь и даже спать укладываю рядом, как любимую дочь. Единственную.

Мишка со стариковской угрюмостью смотрит в пол. Такое выражение я не раз замечала у постояльцев дома престарелых, куда раз в неделю захожу просто поиграть. Разумеется, бесплатно. Мне нравится наблюдать, как их лица светлеют, омытые паутинными волнами музыки, но с Мишкой этот номер не проходит. Он терпеть не может мой инструмент… При этом я ничуть не сомневаюсь: если б Миша Кравцов познакомился с гитарой как слушатель, то открыл бы сердце ее колдовским переборам. Неправильность была в самой их встрече…

— Хорошо, что я выбрала гитару, а не твой контрабас. С ним мы могли бы мериться бедрами! И зрители мысленно прикидывали бы: у кого из нас больше объем?

Моя коллега, преподаватель по классу виолончели и контрабаса, откликается смехом, точно зная, что не обидит меня. С Ниной мы работаем в музыкальной школе уже лет десять, и у нее было время убедиться: я не притворяюсь такой.

— Ой, Женька, ты как скажешь… По кофейку?

Как Нине удалось раскрутить нашего нового директора на хорошую кофемашину, до сих пор остается загадкой даже для меня. Хотя с длиной ног как у Джулии Робертс и похожей улыбкой, думаю, это не составило ей труда. У меня от кинозвезд, пожалуй, только нос, как у Барбары Стрейзанд, которую я, понятное дело, обожаю… В шестнадцать лет я часто повторяла себе: уж если она с таким носом стала кинозвездой, то мне не составит труда одолеть жизнь обычного человека. Сейчас я больше не нуждаюсь в подобном самовнушении, ведь выжить мне уже практически удалось.

И знаете, что самое поразительное? Я обожаю этот мир!

* * *

Ненавижу этот мир.

Родился я с этой ненавистью в мире, лишенном солнца. Вы в курсе, что в Москве двести пасмурных дней в году? С детства низкое небо осыпало меня серыми хлопьями уныния, вот почему то и дело тянет взвыть — я постепенно превращаюсь в волка.

Или я рос обычным мальчишкой до того момента, когда пошел гигантский град? До сих пор слышу, как он стучит по окну, через которое, вскарабкавшись на подоконник, я следил, как «Скорая» увозила маму. Какие слова он выбивал? Или только одно-единственное? Мне до сих пор трудно выговаривать его даже мысленно… Только будь я проклят, если кому-нибудь в этом признаюсь!

Отчим тогда не поехал с ней, в те годы еще не вошло в моду, чтобы мужья присутствовали при родах. Наверное, поэтому у меня застряло в памяти: Коновалов не спас ее. Сволочь.

Градины, похожие на ледяные пули, изрешетили мамино тело, и она истекла кровью.

Так и не сказав мне ни слова, Коновалов напился вечером, а утром за мной приехал мой родной отец. Такие машины, как у него, никогда не появлялись в нашем дворе, и поглазеть на «шикарную тачку» сбежались все окрестные пацаны. В другой день это стало бы источником ликования, но тогда я не чувствовал ничего. Я весь целиком был онемевшим, как отсиженная нога. Колоть стало позднее…

Еще в подъезде папа взял меня за руку, видно, по мне не было похоже, что я самостоятельно доберусь да машины, но я машинально вырвал ее. Еще не хватало, чтобы на глазах у пацанов меня вывели во двор, как малыша. Кажется, он понял. Открыл передо мной дверцу, и это было уже совсем другое дело, как будто это я хозяин роскошного автомобиля.

Раздался стон:

— Ма-акс! Это твоя?!

Я кивнул. Как мне представлялось, сделал это с достоинством, а как там вышло — черт его знает! Кто-то из моих друзей, теперь уже бывших, запулил снежком вслед нашему автомобилю, но не добросил. Почему-то это запомнилось…

— Мы едем к маме? — спросил я отца, когда он сел рядом со мной — за рулем был его личный водитель.

Он замялся, отведя глаза, такие же, как у меня, — серые с синевой, в узорчатых радужках все пытаются что-то прочесть… И пробормотал:

— Сынок, ты поедешь со мной. Ты же не против?

Помню, как я обрадовался, ведь обычно папа забирал меня по воскресеньям, а сегодня был только четверг. С тех пор я ненавижу четверги.

— В Сокольниках погуляем? Или на ВДНХ?

Он вздохнул:

— Конечно. Где-нибудь… Но сначала…

И только тогда я сообразил, точно открутив действие немного назад: отец вынес большую спортивную сумку, которую водитель поставил в багажник. До меня дошло, что мы забрали всю мою одежду. Зачем? И почему он велел упаковать в большой пакет мои любимые конструкторы? Похоже, я был туповат в семь лет.

Странно, я отлично помню этот невнятный момент моего переезда к отцу, но совершенно забыл, как именно он объяснил мне, что мамы больше нет. Какие слова подобрал? Представляю, как ему было тошно… Ведь он любил ее, я сам слышал, как мама со смехом говорила кому-то по телефону, что «бывший» до сих пор надеется нас вернуть. Нас обоих.

— Ну ты представляешь? Три года как развелись! Ведь женился уже, а все не может успокоиться, что я предпочла ему Коновалова.

Почему ей нравилось звать второго мужа по фамилии? Не так уж она благозвучна… А учитывая, что мама погибла в руках врача, хоть и совсем другого коновала, приобретает еще и зловещий оттенок. Наша с папой фамилия Оленин куда красивее, но его мама называла только безликим «бывшим».

С трудом укладывается в голове, что я уже ровесник его тогдашнего, ведь он стал отцом, едва окончив институт. А у меня семья и дети — только в перспективных планах, весьма смутных… Мне же удастся зачать ребенка лет в пятьдесят?

Мой батя, как я зову его за глаза, и его вторая жена Ольга — лучшие люди в моей жизни. Если б не они, я вырос бы еще большей скотиной… Впрочем, многие считают меня отличным парнем, перечисляя в уме банальный набор: красив, умен, богат… Последнее наверняка становится первым в сознании девушек, которых я время от времени привожу из клубов в новенькую квартиру, подаренную отцом на тридцатилетие.

Одна из них проснулась сейчас рядом со мной. Господи, помоги мне вспомнить ее имя! Впрочем, через час я снова забуду его, и уже навсегда, как и ее саму, неотличимую от десятков других длинноволосых блондинок.

Но сейчас ее голос тонкими иглами впился в мой страдающий от похмелья мозг:

— Котик, ты сваришь кофе?

Почему они все так противно растягивают слова?! Это кажется им милым? «Котик» с удовольствием выел бы сейчас ее мозг, смачно почавкивая, только вряд ли он обнаружится в этой изящной черепной коробке…

Моя собственная готова взорваться от боли. Большие пальцы уже нащупали точки в основании черепа, которые нужно давить изо всех сил, чтобы заглушить болью еще большую. Этому научил меня врач, с которым мы пили в каком-то кабаке. За последние годы его совет стал самым полезным из всего бурного потока информации, который обрушивается на нас, как только мы спросонья берем в руки телефон.

Пока я со свирепым выражением давил на скрытые точки, безымянная блондинка сползла с постели и скрылась в ванной. Лучше бы в подъезде, но и это уже неплохо. Своего кофе она так и не дождалась, но я не обижу ее, останется довольна. Правда, хоть убей не помню: заслужила ли она свой гонорар? Но это, как говорится, мои проблемы… Пить надо меньше. Надо меньше пить! Все же смотрели тот легендарный фильм?

— Макс, ты отвезешь меня?

Кажется, я задремал, пока она смывала с кожи следы моего существования. И даже успел ухватить обрывок странного сна, будто уже виденного или… Не знаю. Может, мне просто знакома эта смешная девчонка, похожая на веселого слоника? Я толком и не помню тех, с кем учился в школе и в институте… Была она среди них? И с чего вдруг приснилась? Такая точно не из тех, о ком можно грезить ночами…

— Не могу, — простонал я, изображая еще большие страдания, чем испытывал на самом деле. — Вызови такси. Деньги в шкатулке на столе.

Я всегда готовил их заранее перед тем, как отправиться в клуб, уже зная, как будут развиваться события.

— Ты не дал мне номер телефона…

— Напиши свой, я перезвоню. Там есть листок.

Тоже заготовленный заранее. Все отработано.

Я не перезвонил еще ни одной.

Моя жизнь — чертов День сурка. Неделя за неделей все развивается по одной схеме и заканчивается одинаково. С понедельника по пятницу я изображаю успешного молодого менеджера в компании отца и, как ни странно, даже приношу пользу. По крайней мере, батя ценит мои советы и предложения. И мне греет душу, что я могу отблагодарить его хотя бы такой малостью за жизнь, которую Коновалов загубил бы в два счета.

Лучший день в моей жизни — воскресенье, когда я просто брожу по городу с фотоаппаратом и заново учусь любить этот мир после субботы, которую обычно провожу в обнимку с подушкой, глотая обезболивающее. Вечер пятницы, проведенный в клубе, бесследно не проходит… Зачем я снова и снова бросаю себя в этот отстойный омут, выбираться из которого мука мученическая? Даже будь я евреем, не назвал бы субботу святым днем… Но сынов Израиля, насколько я знаю, в нашем роду нет.

А та толстушка с хоботом вместо носа, с чего-то приснившаяся мне, скорее всего, еврейка. Ее темные волосы вьются, чуть отблескивая золотом, как у Суламифи на рисунке в старом издании Куприна, доставшемся мне от мамы. Почему я прихватил именно эту книгу, когда отец увозил меня? Она же совсем не детская… И я еще не догадывался, что больше не увижу маму, чтобы сохранить ее как память. В жизни иногда случаются такие вот необъяснимые вещи, которые не можешь разгадать даже через четверть века. И помнятся, продолжая терзать…

Жизнь, как загадка, темна,

Жизнь, как могила, безмолвна…

Почему я решил, что эта девушка читала Блока? С какой стати она вообще застряла в моей памяти?! Ничего особенного же не было в этом обрывке сна… В жизни их не запоминал, все проваливались в черную дыру. А тут было бы что помнить: толстуха открыла окно в своей убогой комнатушке и жрала ягоды черемухи прямо с дерева! Плевалась косточками через подоконник, точно собиралась вырастить целый сад.

Потом вдруг оскалилась в зеркало — зубы чернющие! И расхохоталась как ненормальная…

Полное безумие. Но выглядела она при этом такой довольной, что я, изнемогающий от похмелья, преуспевающий сукин сын, позавидовал ее простецкому счастью. Это ведь оно и есть, когда можешь со смехом плюнуть черемуховой косточкой в лицо судьбе, которой никак не удается поставить на тебе крест?

Черт возьми, небо опять затянуло… Мне не выбраться из липкого уныния, тисками сжимающего голову. Пусть она уже треснет, что ли!

* * *

Операция «Бирюльки» началась! Мишке я не сообщаю ее название, опасаясь, что он не оценит иронию. Я вообще не говорю, куда мы идем, просто прошу его положить гитару и следовать за мной. И он, конечно, все выполняет — пленник своей послушности. Но когда мы поднимаемся на третий этаж, Мишка начинает волноваться, ведь ему известно, что там обитают фантастические… Чуть не сказала «твари»![1]

К художникам это не подходит. Хотя все они, мягко говоря, «с чудинкой», как прозвучало уже в другом фильме — название вылетело из головы. Похоже, я слишком много времени провожу в реальности кино…

— Мы сюда зачем?

Мишкин голос звучит требовательно, даже сурово, но в глазах мольба: «Скажи то, что я хочу услышать!»

— Попробуешь, — бросаю я небрежно. — Вдруг тебе еще и не понравится.

Я имею в виду «вдруг у тебя не получится», но такое запрещено говорить детям. Они должны верить, что способны творить чудеса, тогда смогут создать хоть нечто стоящее. Шедевр можно считать чудом? Он ведь творение рук человеческих, а истинное чудо не поддается пониманию людского разума.

— Мне понравится, — сипло произносит Мишка, и я неожиданно для себя сжимаю его руку, холодную до того, что прикосновение заставляет меня вздрогнуть.

Он не отдергивает ее, и это подтверждает, до чего мальчишка напуган, ведь сейчас я тащу его против бурного потока — воли отца. И нас легко может сбить с ног, швырнуть на камни или вовсе лишить жизни. Но я уже знаю, что скажу Кравцову-старшему, и это, надеюсь, остудит его гнев еще в зачаточном состоянии.

— Вот и пришли, — произношу я бодро, и Мишка дергает головой. Должно быть, это кивок.

В большом кабинете, залитом солнцем, так же, как и мой, столы приставлены торцами друг другу, образуя большой прямоугольник, застеленный клеенками всех мастей. Мне нравится, что даже в такой малости Иван Петрович позволил ученикам проявить индивидуальность. Имя у него неправдоподобно простонародное (еще фамилия была бы Сидоров, а не Каширский!), но выглядит он, как Никас Сафронов в лучшие годы. Только наш художник вовсе не самовлюбленный зануда.

— Опаньки! — восклицает Иван Петрович, завидев меня. — Каким ветром занесло музыкантов на наш продуваемый всеми ветрами чердак?

— Ветром удачи, — провозглашаю я ему в тон. — Вам чертовски повезло, Иван Петрович! Я привела вам нового ученика, который станет вашей гордостью.

Кабинет пуст, нас слышит только пышная драцена с длинными глянцевыми листьями, лишь поэтому я позволяю себе такой пафос. Ранить самолюбие других ребят не входит в мои планы.

На слове «чертовски» Мишка бросает на меня удивленный взгляд, наверное, он уверен, что учителя не имеют права так говорить. Но Каширский цепляется к другому.

— Гений? — бормочет он. — Ну-ну.

Мне тоже не понравилось бы такое заявление авансом. Разбрасываться броскими ярлыками дело неблагодарное, но сейчас у меня просто нет времени объяснять ситуацию — скоро урок закончится, и Мишке придется вернуться домой, где ждут пятеро или шестеро братьев-сестер. Как ребенок из многодетной семьи, он учится у нас за символическую плату, и она не изменится от того, что его переведут на другое отделение.

Иван Петрович отодвигает ободранный маленький стульчик, указывает подбородком:

— Садись.

Мишка неловко заползает за стол, затравленно смотрит на учителя, который плюхает перед ним на клеенку шмат глины. Я замечаю, как дрожат тонкие мальчишеские пальцы с обкусанными ногтями.

— Давай.

— А что слепить?

Каширский пожимает плечами:

— Что хочешь…

Наклонившись к маленькому, пламенеющему от волнения уху, я шепчу:

— Дай волю фантазии!

И указываю глазами на волны света, в которых роятся пылинки. Не знаю, как другим, но в солнечные дни мне хочется свернуть горы: в приложении к моей жизни это значит сочинить новую мелодию или спеть под гитару фламенко. Да-да, ради этого я выучила испанский, два года занималась! Фламенко того стоит…

Мишкин взгляд устремляется вслед за танцующими искрами, и я надеюсь, что ему удастся разглядеть то, чего мне никогда не увидеть.

Хватаюсь за локоть Каширского, тяну его за собой:

— Иван Петрович, у меня есть вопросик…

Он не сопротивляется, хотя я не из тех женщин, за кем художник отправится на край света. Вытащив его в коридор, я прикрываю дверь и умоляюще заглядываю Каширскому в глаза:

— Не будем стоять над душой…

— Это ваш племянник? — пытается угадать он. — Сын подруги?

Ему все обо мне известно или даже мысли не рождается, что это может быть мой ребенок?

— Миша Кравцов — мой ученик. Он терпеть не может музыку и мечтает заниматься керамикой.

— Мечтать не вредно, — ворчит он, в этот момент напоминая Мишкиного отца.

Раз уж на то пошло, я отвечаю в тон:

— Вредно не мечтать.

Разговор двух идиотов, не поспоришь, но это неожиданно веселит его. Теперь уже Каширский оттаскивает меня подальше от двери и усаживает на кожаный диванчик между стеклянными стендами, в которых застыли глиняные барышни в кокошниках и пятнистые лошадки. Может, ему кажется, будто мне трудно стоять? А я, между прочим, обожаю ходить пешком и каждый день с удовольствием одолеваю два с половиной километра от дома до школы. Потом обратно. Не знаю, почему это никак не сказывается на моем весе? Впрочем, я и не пытаюсь от него избавиться. Он такая же часть меня, как и все остальное…

— Посмотрим, что он исполнит. — Иван Петрович закидывает одну длинную ногу на другую.

Замечаю на нем кроссовки, и это меня озадачивает: разве художники не должны одеваться как-то иначе? Впрочем, к своим любимым старичкам я тоже позволяю себе приходить в бомбере, джинсах и кроссовках. Так удобнее… А они рады видеть меня в любом виде. В школу приходится надевать юбку — наш зануда-директор в этом смысле жуткий консерватор.

— С первого раза может не получиться даже у гения…

Он ухмыляется:

— Уже струхнули, Женечка? Надо вам пить таблетки для храбрости, как коту Леопольду…

— «Озверин»?!

Мы смеемся и просто болтаем о пустяках, как добрые друзья.

— Если б у вас было свободное время, я уговорила бы вас хоть раз в месяц проводить занятия в доме престарелых, — говорю я мечтательно, и Каширский смотрит на меня с удивлением.

— А вы там каким боком?

— Я играю им на гитаре. Просто для настроения… Но это чистое волонтерство, никто не заплатит.

— Хорошо, — неожиданно соглашается он, и я прямо подскакиваю на диванчике. — Раз в месяц я могу себе позволить благотворительность. Не люблю слово «волонтерство»…

— Ой, да зовите, как вам угодно! — начинаю тарахтеть я. — Неужели вы не против? Какое счастье! Я сама обо всем договорюсь, вы придете, как приглашенная звезда.

— Наконец-то…

— Нет, правда! Вы не пожалеете, они такие милые, эти старички.

— Так я и поверил! Вы просто не желаете замечать плохого… А у меня отцу под девяносто, он ненавидит весь мир лютой ненавистью.

Приходится согласиться:

— Конечно, ворчуны тоже встречаются… Но даже они любят слушать гитару.

— Они любят вас.

— Да бросьте!

— А вы не кокетничайте, — хмыкает он и добавляет уже серьезно: — Разве можно вас не любить, Женя?

В его голосе я различаю нотки, которые заставляют насторожиться, но в этот момент нас оглушает дребезжащий звонок, и мы разом вскакиваем. Как ни странно, у меня это выходит даже ловчее, чем у Каширского, хотя обычно я сношу стулья и дверные косяки.

— Ну посмотрим, что он там наваял, — ворчит Иван Петрович и распахивает передо мной дверь.

К такому я не привыкла, сама уже потянулась к ручке, и потому дверь впечаталась мне в плечо — хорошо, что не в лоб!

— Господи! — перепугался Каширский. — Я не убил вас?

Мои ногти впиваются в ладонь, чтобы перебить более сильную боль. Мне же не хочется поселить в его душе чувство вины! А то Иван Петрович станет меня сторониться — люди избегают тех, кого обидели слишком сильно.

Я широко улыбаюсь:

— Меня такой хлипкой дверью не убьешь!

Иногда уличаю себя в том, что улыбаюсь так часто потому, что зубы у меня отменные. Хоть чем-то природа меня не обидела… Даже мерещится, будто Каширский любуется моей улыбкой. Господи, какая несусветная глупость!

Я первой вхожу в кабинет, чтобы Миша не струхнул, увидев пока еще чужого ему человека. Но мой ученик (бывший?) даже не обращает на меня внимания.

И, взглянув на стол, я понимаю почему…

* * *

Чистое безумие…

Этот колобок опять приснился мне, стоило отключиться после душа, который ничуть меня не взбодрил. На этот раз Женя (ее имя расслышал позднее) увиделась мне в каком-то здании, похожем на Дом творчества или что-то вроде этого.

Возникло ощущение, будто я — призрак, витающий за окном кабинета и бесстыже подглядывающий за происходящим. А Женя смотрела на меня через стекло, повернувшись спиной к худенькому мальчишке, пытавшемуся играть на гитаре. Она его учительница? И это музыкальная школа? Типа того…

Даже во сне я был до того ошарашен происходящим, что прослушал, о чем она говорила с мальчиком, и не понял, куда Женя потащила его.

Но тут увидел кабинет, где бедолагу усадили за стол… Запах глины, ее пластичная податливость мгновенно ожили в памяти, я ведь занимался керамикой — лет в восемь? Десять? Точно не помню. Кажется, я был таким же, как этот шкет. Тогда я еще верил, что способен стать кем-то вроде Шемякина или Неизвестного.

Однажды нам дали задание слепить кувшинчик, а у меня получилась ракета… И я заявил педагогу, милой круглолицей тетушке, что хочу улететь с этой гадской планеты, ведь здесь живут одни уродские паразиты. Я имел в виду врачей, которые не смогли спасти мою маму. Но ребята, которые занимались вместе со мной, естественно, приняли все сказанное на свой счет.

После занятия они толпой подкараулили меня. Отлупили так, что отбили все желание и лепить, и болтать лишнее. Моя физиономия превратилась в кусок пиццы, с переизбытком приправленной кетчупом…

Батя требовал назвать имена обидчиков и рвался спустить с них шкуру, но я сказал, что никого из них не знаю. Для правдоподобности даже выбросил свои часы, чтобы отец принял версию об ограблении. Странно, что у меня хватило на это мозгов.

С того дня я вернулся к своим конструкторам. Их можно было собирать, не выходя из комнаты. Может, этому пацану, которого, кажется, зовут Мишей, повезет больше и он вылепит своего Давида?

Я уверился в том, что он способен на это, когда увидел, чем Мишка занимался четверть часа, пока Женя кокетничала со старым художником. Ну, может, не таким уж старым, но седины у него на башке полным-полно. С другой стороны, что ей остается? На такую только старичок и может клюнуть… Или слепой.

Но этот чувак забегал по кабинету, как полный энергии жеребец, увидев Мишкину работу. Разве что копытом не бил от восторга…

— Да вы посмотрите, Женечка! — выкрикивал он, гарцуя перед ней. — Это же черт знает как хорошо! Ай да Мишка!

Про сукиного сына он не добавил, не решившись обидеть Мишину мать, но мы с Женей мысленно продолжили. И у нее сделалось такое шкодливое выражение лица, я даже рассмеялся. Боже ты мой, я уже и сам забыл, как звучит мой смех…

Мишка слепил улитку, из панциря которой выбирался гепард. Самый быстрый из самой медленной. И это действительно потрясная аллегория! Кто бы подумал, что этот шкет обладает философским мышлением?

А пальцы у него просто волшебные: оба существа были узнаваемы с первого взгляда. Ну ладно улитка, ее ни с кем не спутаешь… А попробуйте в детской работе отличить гепарда от леопарда! Но смысл-то был именно в том, чтобы изобразить самого стремительного зверя. Как я понял…

А Женя все пыталась остановить коллегу на скаку:

— Значит, вы согласны его взять? Иван Петрович! Вы берете Мишу?

Наконец он замер, обуздав извергающийся вулкан восторгов, и с укоризной уставился на нее:

— А я похож на идиота?!

— Князь Мышкин, — внезапно подал голос Миша. — Он живет у Евгении Леонидовны в кабинете.

Мы с Иваном Петровичем уставились на него с недоумением. Было похоже, что пацан бредит…

Но тут Женя смущенно пробормотала:

— Так зовут мой цветок. А второй — Настасьей Филипповной. Я говорила Мише, что это герои романа «Идиот». Вот он и вспомнил.

— О господи, — вздохнул художник. — У нее еще и цветы с именами!

А я подумал: да у этой девчонки внутри настоящий огонь, раз она чувствует родство с этой героиней Достоевского! Только кто захочет к нему прикоснуться, когда он скрыт под такой уродливой оболочкой? Если, забывшись, и протянешь руку, так мигом отдернешь.

Внезапно я понял: Женя и сама думает так же. А ведь это, наверное, чертовски паршиво — сознавать свое уродство. Особенно когда нет денег на пластику. А можно было бы и носик уменьшить, и жир отсосать! Копила бы, что ли… Ничего другого не остается.

Я догадался, что она сознает, как людям противно смотреть на нее, когда Женя поймала и подавила едва зародившееся желание обнять этого Ивана Петровича. Обычное проявление благодарности, не более того… Но и подобного она не смогла себе позволить, сообразив, что ее объятья не доставят художнику удовольствия. Скорее, наоборот… Ну реально! Попробовала бы эта биомасса прижаться ко мне, я тут же блеванул бы, честное слово.

Хотя наблюдать за ней любопытно — этакий подопытный хомячок! Радуется жизни, несмотря ни на что… Как у нее это получается? Меня мутит от всего окружающего: новости, запахи, лица, голоса… Все фальшивое, сплошной блеф. У хомячка не хватает мозгов понять это? Похоже на то…

И все же ей удается меня удивить. Прибежала в кабинет к своей коллеге, которую зовут Нина (впервые вижу молодую красивую женщину с таким именем!), забросала ее восторгами:

— Иван Петрович берет моего Мишку!

Та, выслушивая рождественскую сказочку, слегка отталкивалась длиннющей ногой, вращалась на стульчике возле фортепиано, на которое облокотилась виолончель. Вот эту ногу я погладил бы с бесконечным удовольствием. А есть же еще и вторая! Бездна наслаждения…

Но мозгов у Нины не больше, чем у хомячка Жени. Выслушав радостные причитания, она не нашла ничего лучшего, чем ляпнуть:

— А Каширский — красавчик, скажи? Даже сейчас. Представляешь, каким он лет двадцать назад был?

Женя замолчала, и я вдруг физически ощутил, как ей стало неловко за подругу. Точно очутился на миг в ее теле… Вот уж не дай бог!

А она неожиданно произнесла то, что поразило меня:

— Знаешь, мне иногда хочется вселиться в тело красивого мужчины. Нет! Не подумай чего… Не ради секса. Даже мысли нет… Я представляю, сколько радости такой человек может подарить миру.

Усмирив свои ноги, Нина уставилась на нее:

— Например? Какая вообще от мужчин радость миру?

Вот спасибо!

А Женя мечтательно улыбнулась, сделавшись похожей на ребенка, мечтающего о том, как он облетит на воздушном шаре всю планету. В такие минуты ее хочется погладить по голове… Даже брезгливость, которую она вызывает у меня, как-то съежилась от ее улыбки.

— Например, я каждое утро говорила бы Клавдии Петровне, как она прекрасно выглядит. И у нее весь день пела бы душа…

Кто еще такая — эта Клавдия Петровна?! Судя по имени, уборщица или сторожиха. И какого хрена делать ей комплименты?

— Рискованно, — отозвалась Нина с сомнением. — А если она влюбилась бы в тебя? Ну, не в тебя, понятно, а в этого красавца.

Вот же тупая стерва! «Не в тебя, понятно…» Даже я не сказал бы такого в глаза. Тем более подруге. Правду говорят про все эти женские дружбы…

— А что еще? Невозможно же внушить такое каждой вахтерше.

Вахтерша. Я оказался близок к истине!

А Женя задумалась, но коротко, видно, ответ был у нее наготове. Похоже, она и впрямь частенько представляла это:

— Я однажды смотрела передачу… Не помню с кем! Кажется, это была какая-то актриса, пожилая уже… Так вот, она вспоминала, какие у нее жуткие комплексы были в юности. Но однажды ей на улице встретился симпатичный парень, который окинул ее взглядом, улыбнулся и показал большой палец. И она запомнила это на десятки лет! Так ее подбодрил этот дурацкий жест, что ей удалось поверить, как она хороша, поступить в театральное, стать примой театра. И в кино она снималась в главных ролях… Ну как же ее?! Хотя неважно. Не в ней дело. Но чего стоит красивому мужчине, даже не останавливаясь, одним движением совершенно изменить жизнь женщины? Почему они не делают этого? — Смешное лицо ее обиженно дрогнуло: — Или делают? Только мне такой человек не встречался…

Черт! Мне тут же так захотелось показать ей большой палец, что я проснулся… И окунулся в унылое московское утро, которое давит на голову и расплющивает веки.

Да где живет эта Женя? Явно не Крым — ни кипариса, ни пальмы за окном… Почему же у них там столько солнца?!

* * *

В этом году у нас по-настоящему золотая осень! Прохладный воздух прозрачен настолько, что видно тонкие штрихи коршунов, частенько кружащих над нашим районом. Березы позванивают мелкими монетками, старые тополя из последних сил держат листья, впитавшие солнце, и только рябины, которых не так много в нашем дворе, добавляют красных мазков.

Милана любит рисовать осенние деревья, они живописны. В моей комнате из пяти подаренных ею пейзажей четыре вот такие, сентябрьские…

Нам было лет по десять, когда мы с Милкой впервые придумали этот праздник, и с тех пор каждую осень в нашем дворе проходит «Ранеточник». Где-нибудь в Подмосковье это был бы «Яблочник», но у нас в Сибири вызревают только мелкие плоды, которые я люблю больше настоящих яблок. Особенно когда ранетки хрусткие, сочные, чуть с кислинкой…

В тот уже далекий год на даче Милкиных родителей уродился какой-то невиданный урожай, ее отец привез целые мешки ранеток и пару выставил прямо во дворе. Но мы быстро сообразили, что будет неинтересно, если соседки просто разберут их и наварят компотов, поэтому на ходу насочиняли каких-то конкурсов, чтобы дикие яблочки достались весело!

Помню, как я вытащила из дома таз с водой, в который мы пустили самые крупные ранетки. Их нужно было подцепить зубами — без рук. Решились на такое только дети, не боявшиеся окунуть носы, но хохот стоял на всю округу! Другие ранетки мы подвесили на нитках, привязанных к старому пояску, натянутому между деревьями, и тут уже даже бабульки-соседки с завязанными глазами защелкали ножницами. Моя любимая Валентина Ивановна включилась в состязание первой!

Все это были, конечно, всем известные конкурсы, ничего особенного мы не изобрели, но во дворе еще долго со смехом вспоминали наш «Ранеточник». А нас так нахваливали, что через год мы решили повторить, хотя урожай на Милкиной даче был уже не таким чемпионским. Но многие соседки притащили плоды из своих садов, а мы придумали уже другие конкурсы, и опять весь двор повеселился от души.

С тех пор так и повелось: в начале осени мы устраиваем праздник для всего двора, окруженного обычными пятиэтажками-хрущевками. В этом году Милане удалось где-то добыть картонные яблочные гирлянды, которые она развесила на березах. Я подобрала песни о яблоках (увы, о ранетках никто ничего не сочинил!), и мы гоняем их по кругу, пока идет праздник. Все они глуповаты, но кто вслушивается в слова, когда царит веселье? Пахнет сладкой свежестью, звучат безопасные взрывы смеха, звенят детские голоса… На лицах взрослых блаженное умиротворение: кто-то на несколько часов занимает их детей, да еще и бесплатно!

Ребята из года в год меняются, сегодня вот вместе со всеми по ранетке, установленной на голове чучела, запускает стрелы и тот рыженький мальчик, дома у которого поселился мой летающий кот.

— Как тебя зовут? — Я улыбаюсь ему, чтобы не спугнуть.

— Дима!

Он сообщает это так радостно, что мне становится приятно. Люблю, когда люди довольны всем, чем одарила их судьба.

— Прекрасное имя! — отзываюсь я и тут же вовлекаю ребят в новый конкурс. — Внимание: именной аукцион! Кто больше всех вспомнит и назовет знаменитых Дмитриев, получит самую большую ранетку.

И демонстрирую первую попавшуюся, выхваченную из мешка. Мила оглядывается и приподнимает брови — это не было запланировано. Но мы обе не против импровизации, она тоже часто придумывает что-то на ходу, а я подхватываю.

Со всех сторон уже несется:

— Дмитрий Донской!

Не сомневалась, что его имя прозвучит первым.

— Дмитрий Иванович Менделеев…

— Дмитрий Харатьян, — это уже не дети вспомнили, а чья-то бабушка. Быстро время бежит…

Другой старушке удается меня удивить:

— Святой великомученик Димитрий Солунский.

— Ого! Надо запомнить, — встревает Милка, чтобы поощрить старшеньких.

Чей-то дедушка стучит тростью по ограде, чтобы привлечь внимание, и, когда все оборачиваются к нему, дребезжащим голоском произносит:

— Поэт Дмитрий Веневитинов. А также литературный критик Дмитрий Иванович Писарев.

Я с уважением склоняю голову. Сама я Веневитинова не вспомнила бы… Писарева — возможно.

— Лжедмитрий!

— Дмитрий Пожарский…

Побеждает молодой мужчина с офицерской выправкой, назвавший имя Дмитрия Карбышева. Приняв крупную ранетку (все как обещали!), он на секунду задерживает взгляд на раскрасневшейся Милке, которая всегда чудо как хороша, но сейчас особенно, но справляется с собой и протягивает сладкий приз своей дочке.

«Вот и славно, — думаю я, улыбаясь ему. — Только дворовых разборок нам тут не хватало…»

И на миг обхватываю Милкины плечи, чтоб ей не было одиноко. Хотя моей подруге это, кажется, не особо нужно, глаза у нее блестят отраженным светом иллюзии возвращения в детство. Сейчас Милана выглядит настоящей феечкой, хотя ничуть не похожа на тех, что рисуют в сказках: она высокая, тоненькая, а темные волосы пострижены очень коротко и не закрывают высокого лба.

Глаза у Милы как у газели, но во взгляде нет кротости, как и в характере. Я знаю, меня никогда не обзывали «жирюгой» или «бомбой» только потому, что никто не рисковал связываться с Милкой. Сама несколько раз видела, как она дралась в детстве — не позавидуешь тому, кто попал ей под руку!

— Гениально, — выдыхает Мила, имея в виду мою идею обыграть Димкино имя. — Пацан чуть не лопнул от счастья!

А рыженький Дима, зардевшийся от избыточного внимания, уже несется с ордой пацанов и девчонок к горке, с которой надо скатить ранетку дальше других. Теперь я спокойна: ему и без моей заводной игрушки не одиноко. Но пусть кот остается у него — не отбирать же!

Правда, уже через минуту я понимаю, что идиллии не получается… Его ровесник Родион, мальчишка из первого подъезда (я живу в последнем), внезапно выходит из себя от того, что ему никак не удается запустить ранетку дальше других, и начинает подталкивать соперников. Понятно, что это никому не нравится, и с горки несутся возмущенные вопли. Причем больше всех протестует Витька, с которым Родион вроде как дружит, но и его не преминул толкнуть под руку.

— Ты чего творишь?! — вопит Витька, корча угрожающие гримасы. — Так нечестно!

Насупив золотистые брови, мой приятель Дима, как рефери, становится сбоку и выставляет руки, пытаясь удержать мальчишек. Что отвечает Родион, не слышно, он не повышает голоса, и это ложится на то, как он действует: исподтишка, втихую…

Все во дворе мгновенно затихают, обернувшись к горке, но это внезапное беззвучие прорезает резкий крик Раисы Григорьевны — его еще довольно молодой бабушки:

— Родя, бей его! Бей первым!

Родион дергает головой и, хотя не оборачивается к бабушке, ясно, что он слышит ее. Только не может решиться ударить друга…

Тот самый офицер, выигравший ранетку, выкрикивает приказным тоном:

— Не стравливайте пацанов!

Но Раиса Григорьевна не унимается, ее истошные вопли заглушают нарастающий ропот:

— Зря ты, что ли, три года боксом занимался?! Бей, Родя!

— Держите их! — вскрикивает за моим плечом Милка — я узнаю ее голос, не оборачиваясь.

Но Родион уже бросается в бой как послушный, притравленный щенок и с силой бьет Витьку в солнечное сплетение. Того отбрасывает, и он сгибается пополам, но с горки не слетает, уткнувшись в ребят, топтавшихся позади. Зато теряет равновесие Кристина — самая маленькая девочка. Опрокинувшись на бок, она катится вниз под вопль ужаса, возникший сразу во всех концах двора.

Я бросаюсь к ней, но Кристинина мама оказывается быстрее, что неудивительно. Подхватив малышку, она бессвязно выкрикивает:

— Где больно? Что? Ты цела?

Девочка хнычет, показывая расцарапанное плечо, и мы все с облегчением переводим дух — это ерунда по сравнению с тем, что могло случиться…

Но мальчишки даже не заметили, как Кристина слетела с горки, у них вовсю идет бой. Причем Витька уже повалил Родиона и мутузит кулаками, сидя на нем. А бабушка последнего лезет по лестнице, выкрикивая угрозы… Я бегу туда, чтобы попытаться удержать ее:

— Раиса Григорьевна, не вмешивайтесь! Мы сами!

Но, конечно, она не слышит меня. В свои пятьдесят она куда шустрее меня и легко взбирается наверх, откуда доносится Витькин вопль. За ухо она его схватила, что ли?

Кто-то наконец выключает песню, которая кажется еще более примитивной, чем обычно. На секунду все замолкают от неожиданности, но тут побелевшая от ужаса Витькина мама, имени которой я не помню, пронзительно кричит:

— Да вы что творите?!

Чей-то оклик приводит меня в ужас:

— Ира, вызывай полицию!

— Не надо полицию, — шепчу я и понимаю, что «Ранеточников» в нашем дворе больше не будет…

А Милка рявкает:

— Отставить! Вы что, пацанских драк не видели? Какого черта лезете в их дела?

Маленькая девочка с милыми светлыми кудряшками испуганно округляет глаза и дергает за платье свою маму:

— Тетя сказала нехорошее слово!

Побоище на горке напугало ее меньше…

— Я еще не такое скажу, если все сейчас не успокоятся, — зловеще сулит Милана. — Какая еще полиция? Вы сдурели? Быстро все по домам!

Осуждающе перешептываясь, соседки растаскивают своих ребятишек по домам, и двор быстро пустеет. Спорить с Миланой не решается даже Раиса Григорьевна, а Ира уводит своего победителя, буркнув на ходу:

— Да я и не собиралась стучать.

Мы переглядываемся. В другой ситуации нас, наверное, начал бы душить смех, но сейчас настроение испорчено до основания. Милка подходит к березе и резко срывает яблочную гирлянду — больше она нам не понадобится…

Вечером мы сидим у меня дома и уныло жуем шарлотку из ранеток, которую я испекла к ужину. Папа еще не вернулся с работы, и его половина пирога теплится в духовке, источая теплый аромат. Такой вкусный…

— Не хотят люди жить в мире, — цедит Мила, уткнувшись в тарелку. — И в глобальном смысле, и даже по-соседски…

— В глобальном согласна. Было ли на Земле хоть одно десятилетие без войны? Может быть, но впечатление такое, будто каждую минуту жизни человечества хоть в какой-то точке планеты, но шли сражения.

— Так глупо. — Она безутешно качает головой. — Господь подарил нам прекрасный мир! Когда рисую, у меня иногда дыханье от восторга перехватывает.

— Потому что ты — настоящий художник. Но не всем дано видеть красоту.

Перестав жевать, Милана смотрит на меня испытующе:

— Думаешь? Пожалуй, соглашусь. Люди не желают ни посмотреть повнимательнее, ни вслушаться… Сегодня эти брошенные в траве красные ранетки показались мне каплями крови Христовой. Не подумай, что я ударилась в религию! Но тот сюр, что сегодня творился, все эти вопли: «Бей первым!», невольно заставили задуматься о природе человеческой. И знаешь, Женька, мы с тобой не в силах их примирить…

Она права, и я прекрасно понимаю это, но сдаваться не хочется:

— Не обобщай. Раиса всегда сеяла раздор… Вспомни, как она повыдергивала цветы, которые бабушка из соседнего подъезда посадила!

— О да! Они ей показались слишком деревенскими. Безумная тетка… И внук, похоже, в нее.

— Родьку можно только пожалеть, — опять возражаю я. — Мать умерла…

— Заметь, от передоза! С такой мамашей подсядешь, пожалуй.

— Где его отец, вообще неизвестно… У него же никого нет, кроме бабушки. Хоть и сумасшедшей. Что ему остается? Слушаться ее. Или в детдом отправляться. Ты что выбрала бы?

Милка тяжело вздыхает:

— Ну да… Невезучий пацан.

Не спеша выбираясь из-за стола, она бормочет:

— Пойду-ка я своих родителей обниму… Вот так сравнишь судьбы и понимаешь, как тебе повезло!

— Они у тебя классные…

— Как и твой папа. — Я знаю, Милана говорит так не из вежливости. — Вдобавок ко всему они терпят, что мы до сих пор живем с ними и замуж не собираемся… В Америке родители быстро своим деткам под зад дают и выпихивают из дома.

— Не откроем мы с тобой Америку.

— Да и фиг с ней! На черта она тебе сдалась?

— Интересно же увидеть все своими глазами… Только у нас деньжат не хватит.

Милка обдает меня смехом:

— Ты что?! Я же скоро станут богатой, как Абрамович.

— На своих пейзажах? Ой, я буду только рада!

— И мы с тобой рванем в турне по миру. Будешь моим агентом?

Я качаю головой:

— Твой агент должен быть обворожительным молодым мужчиной, а не толстой старой девой…

— Я лучше знаю, кто мне нужен! Обворожительного молодого мужчину я с удовольствием взяла бы в любовники. С больши-им удовольствием!

Изящные Милкины руки изображают то, чего мне видеть не хочется, и я шлепаю ее:

— Фу!

Внезапно она становится серьезной:

— А моим агентом должен стать человек, с которым я на одной волне. Тот, кто чувствует меня так же, как себя самого. И поддерживает самые мои безумные идеи… А это ты.

— Я?

Мое удивление притворно, Мила понимает это и звонко чмокает меня в лоб.

— Пока, радость моя! Увидимся…

Когда она уходит, наша маленькая квартирка еще больше сжимается от тишины и будто темнеет. Моя подруга всегда приносит с собой солнце… А потом забирает его.

* * *

Осень в Москве словно умоляет, чтобы я фотографировал ее. Багровые прожилки кленовых листьев, похожих на ладошки с перепонками. Береза, золотые листья, усеянные солнечными зайчиками на черенках. Румяные узоры дубовой листвы с темными родниками. Каждый год я зачем-то снимаю их снова и снова, и мне не надоедает…

Сегодня я с какого-то перепугу вскочил так рано, что успел пробежаться по округе до работы. Не спортом, конечно, занимался, это вообще не мое! Фотографировал то, что цепляло взгляд, не задумываясь — пригодится ли?

Какого хрена я вообще занимаюсь этим, раз даже не предлагаю свои снимки журналам, сайтам, не устраиваю выставки? Батя называет это моим хобби, подчеркивая, что каждому человеку нужно иметь отдушину, не позволяющую сойти с ума. В самом слове «отдушина» мерещится отвратный душок, хотя наверняка отец, как всегда, пытается меня поддержать. Он ведь даже не подозревает, что я до сих пор, как прыщавый подросток, мечтаю заниматься только этим: скитаться с фотоаппаратом по миру, наблюдать за людьми, ловить выкрутасы животных, вскрывать тайную жизнь зданий и деревьев…

Только на это нет времени. Пора тащиться на службу.

Самое интересное за последние дни происходило со мной во сне, хотя эта забавная дамочка с именем-унисекс вроде бы и не совершает ничего выдающегося. Или мне дано видеть не всю ее жизнь, а лишь часть? Скорее всего, я же сплю не целыми сутками!

Этой ночью я стал свидетелем, как Женя за кем-то закрыла дверь и тяжело так, печально вздохнула. Но кто был у нее в гостях? И чем они там занимались, я так и не узнал. Неужто у нее имеется любовник?! Вот уж во что невозможно поверить! Хотя, как говорится, на вкус и цвет…

Сам не понимаю, что так завораживает меня в заурядной жизни этой некрасивой, несчастной девушки? А, вот сейчас понял! Стоило произнести… Она действительно некрасива, но — несчастна? Да нет, она не чувствует себя такой. Хоть я и уловил ее тяжелый вздох, только он больше удивил меня («Она грустит?!»), чем заставил посочувствовать.

В принципе, эмпатия — это вообще не мое. Может, я до сих пор не перерос подростковую «эмоциональную тупость»? Да плевать! Я же не о себе хотел… О необъяснимой магии простой жизни. И ладно бы речь шла о рыбаке, который живет на берегу океана, каждый день чинит свои сети, ловит рыбу, кормит семью. Та еще тоска, если разобраться, но и своя романтика в этом есть. А что особенного в обыденной жизни учительницы музыкальной школы? Или как там у них? Школы искусств! Пафоса нагнали…

И все же каждое утро, проснувшись, я цепляюсь за ускользающие обрывки снов. Сегодня мне приснилось, как, проводив кого-то неведомого, Женя уселась в кресло с книгой. Вот уж тоска любоваться на это! Но, к счастью, она сама долго не выдержала, вскочила и вышла из дома, прихватив дешевую сумку — с такой девицы, что бывают у меня, до помойки постеснялись бы дойти.

Но мне нет дела до ее вещей. Гораздо интересней было проследить, куда она направится, и Женя меня не разочаровала. Устроила комедию положений — начала собирать по двору красные ранетки, валяющиеся в траве. А девчонки самого противного подросткового возраста угорали над ней, делая вид, будто не замечают, как Женя кидает их (грязные!) прямо в сумку. Ну просто свинья какая-то…

Зачем эти паршивые ранетки ей понадобились? Они ведь с отцом не голодают, чтобы с земли подбирать всякий мусор. Но эта балда упорно пыхтела и собирала подгнившую дрянь, которая, кстати, непонятно откуда нападала — во дворе у них яблони не растут. Уж в растениях я малость разбираюсь: изучил, пока фотографировал… Видно, я действительно пропустил какой-то кусок ее жизни? И эти маленькие яблочки что-то значат для Жени? Кто ими кидался? День рождения праздновали прямо под открытым небом? К детским лесенкам привязаны воздушные шарики…

— Не могла же ты свои именины отмечать прямо во дворе? Большая девочка. Даже очень большая!

Я бормотал это, заваривая кофе. А мое непроснувшееся сознание все еще балансировало на грани реальности и сновидения… И я то выбирал себе конфету к кофе (ну есть у меня такая слабость!), то следом за Женей шел куда-то на окраину, приближался к высокому деревянному забору, проломленному в двух местах, и протягивал руку в дыру. А на ладони — ранетки.

Чьи-то крупные мягкие губы собрали их, и я понял, что за этим забором прячется лошадь. Я так и не увидел ее, но Женя точно знала, какая она — гнедая или белая… Наверняка она подкармливает плененное животное уже не в первый раз, лошадь знает эту руку и доверяет ей.

Вместе с Женей я скормил все ранетки, и кажется, так же счастливо и глуповато улыбался при этом. Простая, банальная жизнь? Ну да. Только, черт возьми, сколько же в ней смысла!

От этой мысли и от кофеина я наконец проснулся окончательно. Вовремя! Через минуту позвонила Ольга — вторая жена моего отца и напомнила извиняющимся тоном, что в январе у него юбилей. Он был совсем пацаном, когда я родился, и теперь бате исполняется всего пятьдесят.

Это радует, потому что мне абсолютно не хочется наследовать его бизнес и становиться у руля компании. Мне и на своем достаточно скромном месте едва удается изо дня в день удерживаться, чтобы не блевануть от отвращения ко всему, что связано с этой работой.

— Придумать бы что-нибудь необычное. — Ольга мечтательно вздохнула, рассмешив меня.

Я живо откликнулся:

— Подарить папе гильотину для сотрудников?

— Да ну тебя! — Она рассмеялась беззлобно.

— А что еще может его удивить?

— Вот и я думаю… Ты подумаешь тоже?

— Ладно. — Не мог же я отказаться. — Может, придет гениальная идея.

Кажется, она искренне обрадовалась:

— Спасибо, Максимушка! Тебе точно придет.

— Помнишь, что он боится высоты? Не дари ему ни самолет, ни парашют.

— Я и не думала!

Но голос ее звучит не очень уверенно, будто она уже заказала планер, а теперь на ходу попыталась сообразить, каким образом от него избавиться.

— Яхта у вас есть. Загородный дом тоже. Сложная задача!

С Олей я не допускаю пошлостей, поэтому не предлагаю ей подарить бате новую жену или резиновую куклу. Да меня и самого от таких шуточек корежит, хотя у моих приятелей они в порядке вещей.

Приятелей? У меня есть приятели? Это ведь те люди, которых приятно видеть…

Мой приятель — Женя?

* * *

В полутьме кабинета его голос звучит «замогильно», как говорили мы в детстве:

— Евгения Леонидовна, вы уже закончили занятия?

Директор нашей школы сердито сопит, глядя на меня, посмевшую вторгнуться в святая святых. Понимаю его: каждое мое появление влечет за собой дополнительные усилия, ведь приходится решать чьи-то проблемы, которые я притаскиваю кипами и умоляю его решить. Просто поболтать я к нему не заглядываю, на это у меня есть коллеги, дежурные, уборщицы… Я не из тех, кто стремится завоевать расположение сильных мира сего, мне не хочется чувствовать себя обязанной кому-то, а дружба с людьми, занимающими разного уровня кресла, неизбежно оборачивается именно этим. Или я наговариваю? Что мне о них известно, в конце концов? Так же, как о красивых мужчинах, на которых я смотрю с расстояния ста метров…

Наверное, втайне директор мечтает уволить меня, мешающую ему пребывать в состоянии сладкой неспешности, но с учителями по классу гитары в нашем городке не густо, ему просто некем меня заменить. Так что он сжимает покрепче свои выступающие, как у крысы, зубы, и стоически терпит мое существование.

Нет, я вовсе не насмехаюсь над Анатолием Палычем, — мне ли! Я даже сочувствую ему, такому маленькому и хиленькому, что мне не составило бы труда раздавить его, просто упав сверху… Ох нет! Фу, какая гадость… Чтобы моя физиономия не выдала отвращения, вскипевшего внутри, перевожу взгляд на один из блестящих дипломов, которыми просто облицована стена. Среди них есть и заработанные моими учениками, но директор скорее сожжет их, чем позволит учителям повесить их в своих кабинетах.

— Закончила, Анатолий Павлович, — я выбираю сдержанный тон, чтобы это не прозвучало бы слишком радостно, а то он обязательно придерется к тому, что я не одержима своей работой, хотя и знает: это не так…

Директор начинает нервничать, не может дождаться, когда я заговорю о главном. Мне мерещится, будто из его кожи пробиваются короткие иглы, как у тех кактусов, которыми заставлен маленький столик у окна. Нет, мне тоже нравятся эти строптивые колючки, это еще ни о чем не говорит. Напротив, мне жаль кактусы, которым приходится терпеть общество этого неприятного человека.

— Ну, в чем дело? — не выдерживает он.

Мой голос звучит умоляюще:

— Мы сможем перевести ученика из одного отделения в другое?

Его пальцы скручивают листок бумаги, стремятся порвать его на клочки. Чтобы директор не сотворил того же со мной, я смотрю на него с глуповатой доверчивостью котенка. Кто в состоянии обидеть котенка? Или слоника…

— С какого на какое? И о ком речь?

— У меня есть ученик Миша Кравцов, — поясняю я терпеливо. — Ему очень хочется перевестись на художественное отделение. Он прирожденный скульптор, а с гитарой, похоже, никогда не станет одним целым.

— Его родители не подавали заявления.

— Сначала я хотела уточнить у вас…

«Хозяин» — так и вертится на языке.

— Учебный год уже начался, — напоминает Анатолий Палыч, глядя мимо меня, и его можно понять. — Чем ты раньше думала?

Мой голос истончается до шелеста:

— Простите. Конечно, надо было раньше. Вы правы.

Такой я нравлюсь ему больше, он даже переходит на «ты», хотя это вовсе не значит, будто наш разговор переместился в некую доверительно-дружескую плоскость и вот-вот мы начнем понимать друг друга с полуслова. Я-то не имею права ответить ему тем же, и мы оба это знаем.

— Вечно ты носишься с чужими проблемами, Ширина. Своих нет?

Я только качаю головой: какие у меня проблемы? Он с видимой мукой выдавливает:

— Будет заявление от родителей учащегося, тогда продолжим разговор.

Только наш директор способен назвать Мишку «учащимся»… Чтобы снова не рассмеяться, я перевожу взгляд на кактусы и неожиданно для себя спрашиваю:

— А как их зовут?

— Кого? — Директор смотрит на меня с подозрением.

— Ваши кактусы. Вы их как-то назвали?

— Зачем? Они же кактусы.

— Но не стулья же! Они живые. Им приятно, когда с ними разговаривают… Тем более, если называют по имени.

— Женя, уйди! — стонет он, почти упав на стол. — Просто уйди с глаз моих…

Покорно склоняю голову, я же не боец:

— Как скажете, Анатолий Павлович. Значит, заявление?

Прямо из школы я отправляюсь домой к Кравцовым, надеясь застать кого-то из Мишкиных родителей. Можно было, конечно, позвонить, но такие судьбоносные вопросы лучше решать с глазу на глаз. Труднее ведь будет сказать мне в лицо, что ты не желаешь счастья своему сыну, чем бросить это в трубку?

По крайней мере, я надеюсь на это, шагая по усеянному трещинами асфальту, уложенному еще в годы моего детства. До сих пор мне помнятся прежние названия магазинов, державшихся десятилетиями: «Огонек», «Тысяча мелочей», «Ромашка»… Центрами притяжения местных ребят были отделы игрушек, где я проводила часы, просто любуясь куклами и наборами посуды, а если и касалась, так самыми кончиками пальцев, затаив дыхание. Почему-то мне было неловко просить папу купить что-нибудь новенькое, хотя он всегда зарабатывал прилично. Мама бросила нас не из корыстных соображений, это точно…

Теперь магазины меняются каждые полгода, не успеваешь запоминать. Недавно появилась уютная кофейня, где все настолько вкусное — не выходила бы оттуда! Но огорчает, что через большие окна видно каждого, кто находится внутри, и если я даже буду сидеть там с одной чашечкой капучино, все равно знакомые будет ворчать:

— Еще бы она не толстела — жрет как не в себя!

Поэтому я поспешно пробегаю мимо, стараясь даже не дышать, чтобы дразнящий запах не вскружил голову. Потом вспоминаю, что иду в многодетную семью, и надо бы захватить вкусняшки… Но уже в магазине, окинув взглядом конфетный прилавок, соображаю, что понятия не имею о том, чем их можно угостить. У каждого второго аллергия, и не дай бог ошибиться с лакомством… Тогда не только мне достанется, но и Мишке, а уж этого я хочу меньше всего.

Поэтому я покупаю надутые гелием воздушные шары, с запасом — семь штук, счастливое число, ведь не помню, сколько точно у Кравцовых детей. Но явно же не больше? Кто столько рожает в наше время? С этими шарами я вваливаюсь в двухкомнатную «хрущевку», где и без того не повернуться и душно так, будто окно не открывали никогда… А может, и не открывали — попробуй уследи, чтобы никто не вывалился с пятого этажа!

После подъема по лестнице мне нужно время, чтобы отдышаться, и пока я пытаюсь сосчитать количество малышей, но их броуновское движение не позволяет довести дело до конца. Только мать семейства, Маргарита Николаевна, незыблема среди этого живого хаоса. Она смотрит на меня с немым укором: «Жаловаться на сыночку явилась?!»

Сам Мишка от ужаса пытается слиться со столом, за которым делает уроки, только что учебник на голову не нахлобучивает. А носом в тетрадку уже уткнулся…

— Ваш Миша — такой талантливый мальчик! — выдыхаю я, чтобы задобрить ее.

И Маргарита Николаевна заметно обмякает, даже подобие улыбки скользит по бледным губам с размытыми контурами. Ей ведь еще не известно, зачем я явилась…

— Хорошо, — одобрительно кивает она, явно призывая меня продолжать в том же духе.

Я активно подстилаю соломку:

— Он прекрасно воспитан, умен, начитан, с ним приятно беседовать. У него отличный художественный вкус и явный талант… скульптора.

Делаю паузу, позволяя последнему слову просочиться в ее сознание, но это происходит с мучительной неспешностью. В ее темных глазах не отражается ни радости, ни ярости, но я склоняюсь к тому, что полыхнет, скорее, последняя.

Пауза затягивается, вынуждая меня добавить:

— К сожалению, Миша начисто лишен музыкального слуха, и с этим ничего не поделаешь. Природа.

Я кривлю душой: музыкальный слух можно развить, существуют педагогические методики. Но это при желании. А у Мишки оно отсутствует, поэтому его матери не обязательно знать, что я пытаюсь увильнуть от своих обязанностей.

— Зато у него отлично получается лепить из глины! Миша может создать уникальные вещи, которые будут хорошо продаваться. Это реальный кусок хлеба в руках!

Мишка заинтересованно поднимает голову и смотрит на меня испытующе, пытаясь понять: морочу я голову его матери или говорю истинную правду? Похоже, ему самому мысль о том, что на изделия из глины есть спрос, даже не приходила в голову. Я подбросила ему желанный козырь, и теперь его юный мозг активно просчитывает варианты использования этой карты.

Очнувшись, Маргарита Николаевна спрашивает с недоумением:

— А как же ваша гитара?

— Вот именно — «ваша»! — хватаюсь я за соломинку. — Это вы очень точно подметили. Для Миши гитара так и не стала своей, он не любит этот инструмент. И никогда не научится на нем играть. Мы промучились с ним целый год, а результат — ноль. Стоит ли дальше тратить время и деньги? Если за ту же плату можно учиться в студии керамики, где Миша разовьет свой талант и станет кормильцем семьи?

От меня не ускользает то, как он злорадно ухмыляется, точно уже победил дракона. Хотя отца семейства сейчас нет дома, а, как мне известно, именно ему не терпелось отправить сына с гитарой по мифическим электричкам. Но мы оба понимаем, что переубедить Маргариту Николаевну — дорогого стоит. И если она станет нашим союзником, то можно сказать, дело сделано.

— Ну я не знаю, — тянет она со вздохом.

И оборачивается к старшему сыну:

— Тебе охота лепить из глины?

Вытянувшись в струнку, Мишка светлеет лицом и произносит с вдохновением юного пионера:

— Да, мама!

Машинально дав шлепка дерущимся близнецам, Маргарита Николаевна смотрит на меня задумчиво:

— Ну я не знаю…

— Конечно, я понимаю. Вы не можете принимать такие решения самостоятельно, вам нужно посоветоваться с мужем.

И тут звучит: «Бинго!»

Я попала прямо в цель: глаза Мишкиной матери вспыхивают, она выпрямляется с достоинством Дианы, отправляющейся на охоту. Доносится отдаленный звук рожка, сердце подрагивает в такт топоту конских копыт, пар из ноздрей…

— Чего это я не могу?! Я — мать. И квартира на мне записана, между прочим.

При чем тут последнее, я не задумываюсь, главное, она оседлала конька строптивости, который может вынести нас с Мишкой к заветной цели. Движением фокусника я выхватываю из сумки слегка смявшийся лист бумаги и ручку:

— Тогда напишем заявление? На имя директора школы искусств, пожалуйста…

Мишка смотрит на меня с таким обожанием, какого я никогда не видела в глазах ни одного представителя противоположного пола. Кажется, этот день я не забуду!

* * *

Я почти дотянул очередной День сурка до конца. Телефонные переговоры ни о чем, поиски выходов из тупиковых ситуаций, документы, документы… А сегодня еще только понедельник!

Живу точно в ожидании чего-то и сам не могу даже сформулировать, что именно должно принести мне время. Мутный поток неспешно течет сквозь меня, оставляя лишь осадок. Дождусь ли очищения?

Через полчаса можно будет свалить из этого унылого офиса, стылого, как небо за окном. Оно обретает глубину только на моих фотографиях, отражая тени несбывшегося. Или это мне лишь мерещится? Разве я хоть когда-то мечтал о чем-то грандиозном, способном поднять к облакам? Мне не хотелось быть ни космонавтом, ни хотя бы летчиком, ни моряком… Я не рвался на сцену и не пробовал писать стихи. Даже рисовать не любил, хотя лепить из глины мне нравилось. Или не особо?

Похоже, я был до тошноты заурядным ребенком… Интересно, мой брат рос таким же? И что из него вышло? Я ни разу не видел его. Тот самый брат, убивший нашу мать самим своим рождением… Как Коновалов назвал его? Я только и знаю, что родился мальчик. Кстати, откуда мне это известно?

Всю субботу я традиционно провалялся в постели, проклиная похмелье и свою жизнь. Никто не звонил мне и не присылал сообщений, потому что я редко отвечаю в выходной. Друга, с которым я был бы рад поболтать в любое время суток, у меня сейчас нет. Да и был ли когда-то?

Даже в школе я ни с кем не совпал настолько, чтобы скучать по этому человеку… Зато беспечно тусовался с популярными ребятами и знал, что для многих мы были вроде олимпийских богов. Некоторые даже считали меня лидером среди них, этаким Зевсом, сеющим свое божественное семя направо и налево, но мне самому всегда было плевать на иерархию. И сейчас я без особого пиетета отношусь к начальству… Хотя, положа руку на сердце, не уверен, что был бы столь же дерзким, если б компания не принадлежала моему отцу.

Воспоминания о вузе колышутся душным маревом, в котором невозможно разглядеть детали. С кем я курил и шлялся по кабакам? В чьих постелях просыпался? Да я отчетливее помню дурацкие сны про училку Женю, ставшие для меня навязчивым наваждением. Она продолжает приходить ко мне ночами… Может, стоит замахнуть рюмашку перед сном, чтобы избавиться от нее?

В воскресенье я все же выбрался из дома и бродил с фотоаппаратом по улочкам. Люблю нашу женственную Москву, ее плавность, округлость. Порой даже удивляюсь, почему при этой тяге к мягкости линий я вечно выбираю девушек модельного сложения, у которых ребра торчат, как у несчастных узников концлагерей? Только те худели не по своей воле…

Неужели я настолько нахожусь во власти стереотипов? И мой крутой Canon нацеливает свой объектив и следует за фигурами легкими, воздушными, облаченными в летящие платьица или нечто, почти не похожее на одежду. По крайней мере, не скрывающее тело.

Такой фотоаппарат, как у меня, обычно используют профессионалы, а я всего лишь любитель, не решившийся шагнуть за мечтой. Плевать. Поздняк метаться.

Как и отец с Ольгой, я живу в Хамовниках на Остоженке, потому, выйдя из дома, я сперва побродил по старым переулкам, снимая все, за что цеплялся взгляд. У людей я разрешения не спрашивал: стоит мне улыбнуться, и смягчаются даже брутальные мужики.

Вскоре я добрался до Сивцева Вражка, о котором сначала прочитал у Каверина в «Двух капитанах», потом уж побывал… Детство я провел с мамой (и ублюдком Коноваловым) в Бибирево. До сих пор помню наш двор среди «панелек», хотя пора забыть его, как страшный сон. Но память зачем-то хранит слепки облупившейся краски на трубах-поручнях качелей; продольные царапины, которыми были испещрены бортики песочниц; пыльные подорожники… Мы плевали на них, очищая, и прилепляли к ссадинам на коленях. Знала ли мама, что я каждый день рисковал подхватить столбняк или еще какую-нибудь хрень?

Арбат я стараюсь проскакивать не останавливаясь, там слишком много туристов. Запах денег вытеснил свежий воздух, хотя улица пешеходная. К коже липнут взгляды провинциалок, устремленные ко мне, будто на моем лбу прописка проступает… Алчные ухмылки, искаженные завистью морды. Озвереть можно! А это со мной на раз происходит, так что лучше держаться подальше.

А вот многолюдье Поварской меня не отвратило, народ там забавный, богемный — гнесинцы. За ними любопытно наблюдать через объектив, ловить выражения, не предназначенные камере. Паясничали дурачки, цепляли маски, им вовсе не предназначенные, но, кажется, не понимали, как смешны в чужих личинах.

И в то же время в их кривляньях мне всегда видится некая трогательность. Будто за детсадовцами подглядываешь… Опять мне подумалось о брате. С чего вдруг я стал вспоминать его? Из-за Мишки, с которым так возится Женя? Реально пытается спасти его будущее. Пожалуй, никто из моих знакомых не делал подобного для чужого ребенка… Для своих-то не делают!

Поймал себя на том, что всерьез забеспокоился: перевели пацана на художественное отделение или нет? Вот же бред! Сроду не путал реальности, в каком состоянии ни оказывался бы. А тут обычные сны…

Откуда, черт, взялось ощущение, точно эти призрачные люди существуют на самом деле?! Дергают гитарные струны, месят глину, обсуждают что-то… Да не «что-то»! Я запомнил каждое слово, и это уже дико, ведь обычно к обеду из моей головы вылетает то, о чем еще утром говорили на планерке.

А ведь это имеет значение для моей работы, надо слушать, запоминать. Или, на худой конец, включать диктофон, чтобы не пропустить то, что может меня закопать заживо.

С другой стороны, все, что я слышу во сне, неважно. Абсолютно неважно.

* * *

Я просыпаюсь, но лежу, не открывая глаз, боясь спугнуть невероятный сон о Москве, в которой была-то всего раз вместе с одноклассниками — мы провели в столице зимние каникулы. Столько лет прошло, а я сразу узнала Арбат — живой, поэтичный, прекрасный! Слышала, что москвичи долго не принимали его «офонаревший» облик, а мне арбатские светильники показались очень даже милыми. Но я — сибирячка, наверное, мы все видим иначе…

Помню, как на Арбате мне захотелось отделиться от ребят и окунуться в московское одиночество, не холодно-тоскливое, а радостное. Но я побоялась потеряться, и сожаление об этом время от времени поднимает голову. Хотя каждая минута, проведенная в Главном Городе, осталась в памяти теплым светлячком, которого я иногда извлекаю из груды воспоминаний, рассматриваю, любуюсь.

Самое забавное вовсе не то, что я оказываюсь в Москве. И даже не то, как отчетливо помнится этот сон, со всеми запахами и отзвуками голосов, чего обычно со мной не бывает — ночные видения улетучиваются из памяти уже в тот момент, когда я открываю глаза… Но сильнее всего на этот раз поражает то, что я не я в том сне. Возникло ощущение, будто каким-то образом я вселилась в тело красивого парня — замечаю «свое» отражение в витрине: мягкие губы, трогательные ямочки на щеках, прямой нос, высокий лоб, пшеничные волосы. Но главное — глаза. Серо-голубые, узорчатые, доверчивые, как у ребенка… Их невозможно разглядеть в отражении, но я помню эти глаза, значит, в этот момент я уже оказалась вне его тела и взглянула со стороны. Взглянула и обмерла…

Как это получается у природы? Нельзя сказать, что его черты идеально-правильны, но их сочетание обворожительно настолько — глаз не отвести. Впервые пробуждение вызывает у меня отчаяние до стона: хочется продлить очарование, чувствуя, как тоскливо щемит сердце: не мое… И моим не будет никогда. Похоже, это и называют «сладкой болью».

Только он не дает мне возможности упиться ею. Этот парень и не смотрит на себя… По витрине взглядом — вскользь, а потом, даже не заметив собственного отражения, прищуривается на старинную, изрядно пожелтевшую лепнину особняка. В эти минуты я вижу мир его глазами и через объектив дорогущего аппарата, висящего у фотографа на шее. Это так странно и… завораживающе!

С Арбата он уже свернул, бредет какими-то улочками, названия которых я не знаю, а ему нет нужды смотреть на таблички с адресами, все названия давно известны. Москва — его город. Не могу объяснить, как я почувствовала это… Может, потому, что он (и я с ним) ничему не удивляется, хоть и выискивает неожиданные детали: причудливые наряды подростков и шляпки старушек; лица малышей, погруженных в познание мира; презрительные кошачьи взгляды.

Неожиданно в заднем кармане его джинсов оживает телефон, и я ощущаю вибрацию. Это уже нечто сверхъестественное, я даже пугаюсь в первый момент. Но уже в следующий миг любопытство вытесняет страх: «А мне удастся услышать то, что ему говорят?»

Голос в трубке оказывается мужским, в нем чудятся теплые нотки:

— Привет, Макс! Зайдешь на обед? Оля приглашает.

Макс. Я не забуду.

— Она готовит медальоны из телятины…

В этот момент Макс замечает голубей, эполетами сидящих на плечах небольшого памятника Пушкину, улыбается и снимает их одной рукой. В трубку отвечает столь же приветливым тоном:

— Спасибо, пап! Но я забурился с фотиком, а это надолго, ты же знаешь. Обедайте без меня. Ольге привет!

Почему-то мне приятно то, что они близки с отцом так же, как и мы с моим папой, и все знают друг о друге. Только настораживает прозвучавшее имя — явно речь идет не о матери Макса, не стал бы он называть ее по имени, мы ж не в Америке… Его родители в разводе? У отца новый брак? Но сын принял это, судя не только по тону разговора, — обедать в новой семье отца для него, похоже, обычное дело.

Мы с Максом (или все же он?) уже сбегаем по ступеням подземного перехода и оказываемся на другой стороне Нового Арбата, но шумную улицу он отвергает, сворачивает на боковую. Название прочесть не успеваю, зато улавливаю, что здесь ему нравится: каждая улыбка Макса рождает теплую волну, которую я странным образом ощущаю и тоже улыбаюсь в ответ. Если, конечно, спящий человек может улыбнуться…

Мимо стремительными стрекозами проносятся музыкальные фразы, не связанные друг с другом, разнородные, но вместе с тем не создающие дисгармонии. Где же мы?

Нет, даже не допускаю мысли, что могу управлять Максом, и все же почему-то он поворачивается, когда я умоляю его взглянуть на здание, из которого доносится музыка. И ахаю, узнав знаменитый бронзовый памятник Елене Фабиановне Гнесиной, который много раз видела на фотографиях. Разве можно забыть этот крылатый рояль?

За ним концертный зал Гнесинки, о которой я мечтала когда-то, но даже не рискнула приблизиться… Мой уровень — провинциальное музучилище, которое я окончила по классу гитары и давно смирилась с этим.

Зачем же Макс привел меня сюда?

— Спасибо, — шепчу я, хоть и понимаю, что ничего подобного не было в его мыслях.

С другой стороны, разве мне известно, о чем думает этот человек и почему выбрал для прогулки Поварскую улицу? Но любой другой уголок Москвы ничего для меня не значил бы, ведь я не мечтала о нем. Только о Гнесинке.

Неожиданно Макс усаживается на скамейку и наблюдает за ребятами, которые кажутся мне небожителями. Они явно из того мира, к порогу которого я даже не решилась приблизиться.

— Да я, блин, все слил под рояль!

— Ну понятно, у тебя ж там сплошная ща-бемоль-мозоль…

Кажется, Макс не понимает, о чем они говорят, а мне известен сленг музыкантов, и я мысленно поясняю, что первый из них жалуется, что сыграл из рук вон плохо, а второй утешает его, ссылаясь на труднейшую партитуру.

Меня обдает теплом — Макс улыбается… Неужели услышал?!

— Позволите?

Пожилая женщина указывает на другой край скамьи, Макс быстро окидывает взглядом остальные — все заняты.

— Прошу, — отвечает он не слишком любезно, и мне становится неловко за него. Тон значит для меня куда больше слов, может, потому что я всю жизнь занимаюсь музыкой.

Похоже, эта дама тоже — у нее длинные чуткие пальцы. Сцепив их на колене, она погружается в задумчивость, и это уже само по себе необычно: не достала ни телефон, ни книгу… Я невольно начинаю разглядывать ее и прихожу к выводу, что лет тридцать назад она была чудо как хороша! Сейчас овал лица оплыл, шея стала дряблой, веки набрякли, сузив глаза, в темных волосах седина… Но в моем возрасте мужчины наверняка не могли оторвать от нее взгляда.

Наверное, потому, что все происходит во сне, я внезапно чувствую ее досаду: стареть больно. Отвыкать от комплиментов, увиливать от любых зеркал, лишь бы не увидеть своего отражения… Ускользающая красота ранит больнее, чем врожденная некрасивость, с которой успеваешь сродниться. А эта женщина привыкла к восхищению, которое старость растапливает, как льдину, погружая в стылую воду разочарования. И другой опоры нет…

— Вы пианистка? — неожиданно спрашивает Макс.

Едва заметно вздрогнув, она поворачивает к нему слегка ожившее лицо. Улыбка молодит его, подтягивая кожу.

— Верно. Вы бывали на моих концертах?

— Каюсь, не бывал.

— Как же вы…

— По рукам.

Она невольно вытягивает суховатые руки с коротко остриженными ногтями, разглядывает почти с отвращением — на потерявшей упругость коже проступают пигментные пятна.

«Скажи ей! — умоляю я Макса. — Что тебе стоит? А ей этих слов хватит на неделю! А может, на остаток жизни…»

Только Макс меня не слышит, в его голове толкутся свои мысли.

— Не могу сказать, что очень люблю музыку, — бормочет он, отведя глаза.

— Почему же вы проводите время здесь? Эта улица — музыкальный поток.

— Мне нравится наблюдать за музыкантами. Они забавные. Извините!

Только сейчас она замечает его Canon:

— Вы фотограф?

— Любитель. Мечтал стать профессионалом, но…

— Бывает.

Меня пронзает обидой, которую испытывает Макс, даже сердце сбивается с ритма. Он резко поворачивается к соседке:

— Думаете, мне таланта не хватило? Видите во мне лишь смазливого бездаря?

Такой напор пугает ее, и мне кажется, что сейчас эта дама просто сбежит… К моему удивлению, она не двигается с места и спрашивает с сочувствием:

— Нелегко вам, да? Мне известно, что значит быть заложником своей красоты… Никто не верит, будто ты обладаешь чем-то значительным, кроме своего лица. Шепчутся за спиной, сочиняют грязные сплетни. Добьешься чего-то, скажут: явно через постель… Останешься никем, позлорадствуют: мол, ничего из себя не представляешь, просто хорошенькая мордашка.

— Вы тоже с этим сталкиваетесь?

Ее смех похож на шелест нот:

— Уже нет, к счастью! Теперь меня воспринимают всерьез, в этом преимущество старения…

«Ну скажи! Это ведь бравада, разве ты не понимаешь?» Как мне достучаться до него?

В тот миг, когда я вспоминаю, что эти люди лишь снятся мне и все происходящее не имеет значения, Макс наконец произносит те слова, которых мы обе от него ждали:

— Вы очень красивая женщина. Ваше лицо из тех, что остаются вне времени… Сколько бы лет вам ни исполнилось, вы будете притягивать взгляды. Это я вам как фотохудожник говорю.

Вот почему я просыпаюсь счастливой!

* * *

Она не возразила, что никакой я не фотохудожник, а так — менеджер средней руки в отцовской компании. Последнего стареющая пианистка, конечно, знать не могла, но я же признался ей в непрофессионализме.

Какого черта меня потянуло на откровенность? В жизни не болтал с тетушками на лавочках… А тут еще пустился комплименты делать! Будто что-то вселилось в меня, заставляя произносить не те слова, которые обычно срываются с моего языка. Чем таким я накануне обдолбался в клубе?!

К счастью, в постель она меня не потащила. А можно было ожидать… Говорят, такие вот увядающие красавицы особенно охочи до молодого тела. Я, конечно, послал бы ее подальше, но от того, что делать этого не пришлось, мне как-то полегчало…

Забавная вышла прогулка, ничего не скажешь. Особенно удивило то, что меня вынесло к зоопарку, где я не бывал с детства. Тогда меня водили отец с Ольгой. Может, и мама с Коноваловым тоже, но этого я уже не помню.

В этой связке опять возникла мысль о брате: каким он вырос? Похож на нас с мамой? Или на своего сраного отца? Тогда я с ним и знаться не захочу, это сто процентов. Но увидеть хочется…

Зачем? Маму он помнить не может, а что еще нас связывает? В голос крови я верю еще меньше, чем в бога… Нет, в него я все же скорее верю, чем нет, но при этом абсолютно не религиозен. Хотя батя с женой пытались затащить меня во все окрестные церкви и даже возили в Троице-Сергиеву лавру. Там хорошо…

Только я чуть не выскочил из того самого старого храма, где и хранятся мощи преподобного Сергия, потому что ощутил покалывание в макушке и перепугался до смерти! Мне почудилось, будто в меня вселяется Нечто. То же самое я испытал и неделю назад возле Гнесинки… И после все ломал себе голову, что такое происходило со мной?

Но возле зоопарка отпустило, и я снова стал самим собой — засранцем, способным произнести добрые слова только внутри семьи. Какой бы она ни была… Моя — очень маленькая.

Я никогда не спрашивал, почему отец с Ольгой не родили общего ребенка. Не хочу знать, что у них там со здоровьем… Нет, я, конечно, вывернусь наизнанку, если кто-то из них заболеет. Добуду денег, найду врача, клинику и все в таком роде, но памперсы менять я не готов. Ни одному из них… Так что дай бог им здоровья!

Зачем-то я все же поперся в зоопарк, хотя в планах у меня этого не было. Может, подсознательно захотелось прочистить чакры, источающие умиление, если уж я собрался найти своего брата…

А я хочу этого?

Отмахнувшись от необходимости принимать решение, я бродил от клетки к клетке, снимал развалившихся в дреме диких кошек, дурацких обезьян, потешных дерганых сурикатов… На одном из кадров схвачен полный лютой ненависти взгляд волка — ни хрена он не благодарен людям за то, что его кормят и обихаживают. Его природа требует охоты, погони, ему страсть как хочется впиться клыками в живое горло, захлебнуться теплой кровью. Без этого он — не он.

А чего требует моя? От всего, что я имею, меня подташнивает… А имею я то, о чем другие грезят в своей неизбывной нищете. К чему же, маза фака, стремиться такому, как я?!

Тут я и увидел его… Серый неуклюжий слоненок гонялся по вольеру за вороной, которая явно дразнила его. Вороны еще те суки, любят поиздеваться над более слабыми или тупыми. А слоненок как раз выглядел туповатым, как все детишки его возраста. И, конечно, не догадывался, каким страшненьким, если разобраться, создала его природа… Поэтому веселился от души, размахивая хоботом, а публика прямо растекалась от умиления.

А я только глянул на него, и сразу же вспомнилась та Женя из моих снов. Ну один в один слоник! Только она-то взрослый человек и точно не страдающий умственной отсталостью… Как же ей удается топать по жизни с улыбкой, которая даже не выглядит вымученной или натянутой?!

Ну да, она уже не один раз мне приснилась. Так и вламывается со всей дури по ночам в мой мозг! Это становится похоже на некую навязчивую идею. И как от нее отделаться? Не имею ни малейшего представления…

Неожиданно я поймал себя на том, что улыбаюсь, наблюдаю за слоненком. Надо признать, он милый. Погладить бы… Какой он на ощупь? Только его гигантская мамаша наверняка тут же руку переломит, если протянешь. Лучше не пробовать… Да и не достанешь никак.

Слониха косила на своего ребенка усталым глазом, но не останавливала — чем бы дитя ни тешилось. А дитя все же вмочилось лобешником в старый дуб, за который спряталась паскудная ворона. Народ дружно охнул и запричитал, даже у меня вырвался сдавленный вопль, когда слоненок упал на колени. А потом, как все малыши на свете, он бросился к маме, уткнулся в ее ноги-столбы, а она обняла его хоботом.

Сроду не подумал бы, что у меня могут навернуться слезы из-за такой ерунды. Но я внезапно ощутил себя таким вот малышом… Только мне-то не к кому броситься за утешением. Нет у меня мамы. А те расчетливые сучки, что в ночь на субботу оказываются в моей постели, не имеют ни малейшего представления о том, что такое жалость. Любовь. Да я и сам представляю это весьма смутно…

Не скажу точно, но, кажется, именно в тот момент, переживая за дурацкого слоненка, я и решил, что найду своего брата, чего бы мне это ни стоило.

И речь вовсе не о деньгах…

* * *

Мои чудесные старички кружатся в вальсе медленно, как хрупкие бокалы с выдержанным вином, которые от любого неосторожного движения могут соскользнуть с подноса. Я не опускаю глаз, перебирая струны, знаю, что мой взгляд их давно не смущает. Для каждого из них я как внучка, которой кое у кого из них и не было.

За окнами уже густой вечер, в сентябре стало темнеть раньше, а мне еще одной добираться до дома. Но у меня язык не поворачивается объявить, что им пора отпустить меня. Пусть дежурная медсестра станет гонцом, принесшим неприятную весть. Это не очень благородно по отношению к ней, но мне давно известно, что постояльцы дома престарелых и без того недолюбливают Елену Всеволодовну. Я ни с кем не делюсь, но мне она даже внешне здорово напоминает старшую медсестру Милдред Рэтчед из культового фильма «Пролетая над гнездом кукушки». Не у меня одной могла возникнуть пугающая ассоциация… Хотя некоторые сердятся всего лишь на трудное отчество, которое непросто выговорить со съемными протезами во рту. И все же большинство считает ее равнодушной формалисткой, а ведь пансионат именуется «Вечная любовь». Так и тянет пропеть его название…

Французские мелодии моя гитара тоже знает, но сейчас я в качестве намека играю «Вальс расставания» Френкеля. Они называют его песенкой из фильма «Женщины». Шопен и Чайковский уже отзвучали, но старички еще полны энтузиазма и не собираются сдаваться сну, ведь я появляюсь у них только раз в неделю, по воскресеньям, когда не работаю в школе. Они готовятся к этому вечеру, наряжаются, некоторые подкрашивают губы, брызгаются духами. И это вовсе не жалкое зрелище, как может вообразить посторонний! Напротив, меня восхищает стойкость этих людей, готовых сражаться за каждый час своей жизни, чтобы не уступить его унынию. Им всем за восемьдесят, а то и за девяносто, и они не пытаются молодиться — кого тут обманешь? Но эти люди делают все, чтобы с достоинством прожить отпущенный им срок… Разве это не вызывает уважение?

Правда, мое убеждение разделяют не все, даже среди постояльцев. Я точно знаю, что за моей спиной в кресле у окна сидит грузная и грозная старуха с седым «ежиком» на голове, которую за глаза все зовут Профессоршей, хотя никто точно не помнит: то ли Вера Константиновна сама носила это ученое звание, то ли была женой профессора… Она всегда читает, когда я прихожу, и ни разу не то что не выходила танцевать и не подхватывала песню, которую затягивают дребезжащие голоса ее товарок под мой аккомпанемент, Профессорша даже головы не поднимает, когда я вхожу в обнимку с гитарой. Я продолжаю здороваться с ней, хотя она никогда не отвечает. Вряд ли мне доведется когда-нибудь встретиться с ней глазами.

Зато сухонькая Эмилия, вопреки возрасту обожающая мини и декольте, обожает поболтать. Но не в ущерб танцам — тут ей нет равных. Ума не приложу, как эта юркая женщина с неисчерпаемой энергией вечного двигателя оказалась в доме престарелых? Злые языки нашептывают, что Эмилия прячется здесь от дурной славы, которую заработала «на воле». Сплетням я не особо доверяю, хотя когда в июле увидела эту даму, загорающую топлес прямо на лужайке пансионата, сама застыла как пугало.

Обычно она перехватывает меня, пока я настраиваю гитару:

— Женечка, я рассказывала вам, что танцевала в группе Бориса Моисеева? Борюсика — так мы его звали.

Я слышала это раз двадцать минимум и уверена, что Эмилия помнит об этом не хуже меня. Но мое поддельное изумление доставляет ей удовольствие, она готова закрыть глаза на то, что актриса я так себе…

— Неужели?

— Да-да. — Эмилия энергично трясет собранными на макушке кудрями. — Это были мои лучшие годы.

— Не свисти, — гудит от окна Вера Константиновна, не отрываясь от книги.

Эмилия игнорирует ее, точно кулер в углу, который тоже булькает время от времени. Ее острое лицо принимает мечтательное выражение:

— Борюсик был сказочно хорош в те годы! Бедняга, какой бесславный конец… Я была до того расстроена, даже не смогла пойти на похороны.

От окна доносится фырканье, значение которого считывается, как «кто бы тебя пустил туда?!». Но я слушаю Эмилию с тем вниманием, которого жаждет ее душа. Я знаю, что она все сочиняет, только кому от этого хуже? Она же ничего не выпрашивает у меня, ей просто необходимы чьи-то уши.

— А Слава Зайцев? — не унимается Эмилия. — Он же нас всех одевал. О, какие наряды у меня были! И он каждый раз повторял, что у меня самая тонкая талия изо всех живущих. Посмотрите, Женечка!

Она обхватывает свою и впрямь осиную талию и торжествующе глядит на Профессоршу. Я понимаю, что это камень не в мой огород, и стараюсь не обижаться. Байку о модельере я слышу от нее впервые, должно быть, его недавняя смерть стала для Эмилии стимулом для фонтанирования.

От окна доносится шелест:

— Сухостой…

Эмилия делает вид, будто не расслышала.

— Гений! — вздыхает она. — И где похоронили? Зарыли в каком-то Щелкове, стыд-позор! Это же Слава Зайцев — гордость страны!

— Говорят, на то была его воля, — вставляю я робко.

В конце концов, я тоже знаю об этом лишь понаслышке. Эмилия в изнеможении закатывает глаза:

— Лежать в Щелкове? Вы хоть раз бывали в Щелкове? Кто вообще знает этот город?

— Теперь знают. Зайцев ведь жил там в последние годы…

Она спохватывается:

— Ну да, конечно. Я в курсе. Я-то бывала в его загородном доме… Да что ты пыхтишь там?! — набрасывается Эмилия на Профессоршу. — Ты-то что знаешь об этом?

— Упаси бог, — басит Вера Константиновна. — Вот уж о чем мне совершенно не хочется ничего знать.

Выпятив острый подбородок, Эмилия огрызается:

— Тебе и незачем. С твоей комплекцией только парашюты носить!

Я замечаю, как Профессорша ухмыляется, чуть приподняв брови. И хоть на меня она не смотрит, Эмилия спохватывается:

— Женечка, к вам это не относится. Вы — девушка молодая, еще можете сделать липосакцию.

— Зачем? Меня все в себе устраивает.

Вот тут Вера Константиновна неожиданно поднимает глаза, и мы смотрим друг на друга — два бойца, пытающиеся выстоять против мира, который настаивает, чтобы мы перестали быть собой. Через секунду она снова утыкается в книгу, но возникшая между нами связь уже не исчезнет, мы обе это понимаем.

На Эмилию эта энергетическая нить действует точно разряд тока — она начинает мелко подергиваться, словно сама поняла, какими жалкими выглядят все ее потуги забраться на чужой пьедестал. А слезать на глазах у всех неловко.

— Ну как хотите, — бормочет она, обглаживая свои бедра. — Каждому свое.

— Написали фашисты на воротах Бухенвальда…

Эмилия взвивается, смотрит на Профессоршу волчьим взглядом:

— Что ты сказала?!

— Исторический факт. Перевод латинской фразы suum cuique… Нацистам она пришлась по душе, вот они и использовали ее в качестве девиза, чтобы заключенные лицезрели ее каждый день и не сомневались, что заслуживают такой участи.

— А я тут при чем?!

— Ты? А разве о тебе речь?

Мне слегка не по себе от того, что Вера Константиновна так откровенно издевается над Эмилией. Умному человеку не к лицу унижать глупца, он уже обижен природой. И как бы Эмилия ни хорохорилась, вряд ли ей в радость заканчивать жизнь в доме престарелых.

Вспомнив, что купила для папы новый набор маленьких шоколадок к вечернему кофе, я вытаскиваю его из сумки, открываю и протягиваю Эмилии:

— Угощайтесь! Давайте поднимем настроение.

Кажется, она не сразу понимает, чего я хочу от нее, смотрит на меня, потом на шоколад и снова поднимает глаза:

— Это мне? Спасибо…

Но вожжа снова попадает ей под хвост, и она добавляет:

— Мне с моей фигурой не повредит!

Но я уже направляюсь к Профессорше:

— Прошу вас!

— Благодарю, — цедит она. — Мне нельзя — диабет.

Мне тут же вспоминается чудесный фильм «Шоколад» и героиня Джуди Денч, которая предпочла сладкую смерть, но Вере Константиновне я об этом не говорю. Она вправе сделать иной выбор.

— Извините. — Я прячу шоколад в сумку. Не жевать же на глазах у диабетика!

Хотя Эмилию ничто не смущает, она, причмокивая, смакует каждый кусочек. И мечтательно тянет:

— Вот она — дольче вита…

Мне с трудом удается удержаться от смеха!

А небольшой зал уже заполняется нарядными старичками, вызывающими у меня нежность, и я охотно беру гитару. Некоторые выглядят смущенными, будто пришли на первое свидание. Они бросают по сторонам короткие взгляды, пытаясь заметить — интересны ли кому-нибудь? Полчаса назад все эти люди ужинали в одной столовой, а сейчас ведут игру, понятную каждому, притворяются, будто встретились после долгой разлуки.

— Зинаида Николаевна, чудесно выглядите!

— Благодарю вас, Андрей Никифорович. Как ваш артрит?

— Вашими молитвами… Так что, мы сегодня с вами тряхнем стариной, а?

— Ну о чем вы? Какая старина?

— И впрямь, о чем это я?

Ни к чему не обязывающие фразы порхают по залу, заставляя Профессоршу ухмыляться с выражением: «Какие идиоты!» А я просто кайфую от таких разговоров, мне недоступных. Мы никогда не станем одной семьей, я это понимаю. Мне хватает папы и Милки, чтобы не чувствовать себя одинокой…

Но сегодня я подарю им вечер, сотканный из вальсовых переливов и ароматов юности, оживающих в памяти. Если они даже слегка захмелеют, не страшно! Опьянение иллюзиями и воспоминаниями самое приятное.

* * *

Офигеть можно, Коновалов все еще живет в том же доме!

Я не особо надеялся найти его, когда приехал в Бибирево. Был уверен, что вообще не узнаю район, ведь мне было семь лет, когда батя увез меня отсюда. Как оказалось, не навсегда: вот принес меня черт! И я же узнал этот проклятый двор, где видел маму в последний раз. Даже то, что деревья подросли, его особо не изменило.

И подъезд сразу вспомнил: уже тогда рядом на стене красовалось граффити, изображающее какого-то урода, похоже, Коновалова. Охренеть можно — оно никуда не делось! Четверть века прошло, а здесь все точно законсервировалось. Каким я вырос бы тут? Кем стал мой брат?

Время я выбрал сознательно — поздний вечер. В такой час Коновалов должен вернуться с работы, чем бы он сейчас ни занимался. Но вряд ли он уже улегся спать, так что есть шанс дозвониться. Хотя, направляясь к знакомому подъезду, я был почти уверен, что отчим уже съехал отсюда. Кто остается в квартире, полной мучительных воспоминаний?

Он остался.

Даже не спросил: «Кто?», открыл дверь сразу, но меня, конечно, не узнал. А я его — мгновенно. Мне показалось, на нем были все те же треники и черная футболка… Хотя, понятно, он постарел, усох, черты заострились и все такое. Но это была его длинная физиономия с непропорционально коротким носом и неприязненным взглядом из-под нависших бровей. Так выглядит маньяк-убийца в дешевом фильме, его считываешь с первого взгляда.

— Что нужно? — буркнул он, почти не разжимая губ.

Я произнес то, с чего планировал начать:

— Ваш сын дома?

Ожидалось, что он обернется и гаркнет в полумрак невидимой части квартиры:

— Ванька (Пашка, Сережка), тут к тебе!

Мне ведь хотелось повидать брата, с Коноваловым говорить было не о чем. Я увел бы Ваньку (Пашку, Сережку) во двор, мы уселись бы в проржавевшей беседке и попытались бы найти что-то общее.

Но этого не случилось.

— Какой сын? — Коновалов разве что не сплюнул. — Нет у меня никакого сына.

Это было неожиданно.

— Нету? — переспросил я так растерянно, что он внезапно смягчился.

— А ты откуда? По мобилизации, что ли?

— Ну да, — ухватился я и для вида полез в телефон. — Вот ваш адрес. Коновалов… Родился восемнадцатого февраля девяносто девятого года. Вот с именем какая-то путаница.

Я замер, глядя на него почти умоляюще, но Коновалов смотрел куда-то сквозь меня. Ему хоть иногда видится мама, с которой он даже не поехал в роддом?

— Андрей Анатольевич, — наконец произнес он. — Так вот. Только он никогда тут не жил.

У меня вскипело в голове:

— В смысле?!

— Ищите сами.

Он попытался закрыть дверь, но моя нога уже оказалась между нею и порогом. Его лицо на миг исказилось ужасом, кажется, до него дошло, что я не тот, кем назвался. Коновалов попытался поднажать, но я с яростью толкнул дверь обеими руками, и он отлетел вглубь коридора. Шагнув внутрь, я быстро закрыл за собой дверь: свидетели мне ни к чему.

Попятившись, Коновалов принялся делать руками какие-то странные движения, видно, пытался нащупать — чем бы меня огреть. А я наступал на него…

— Какого хрена? — произнес я тихо, но так, чтобы он расслышал. — Куда ты дел своего сына?

— Да не было у меня никакого сына! Не забирал я его. Мать его умерла при родах… А мне одному как с мальцом? Вообще нереально…

У меня аж свело живот:

— Ты бросил его в роддоме?

Коновалов уперся спиной в стену:

— Ну как бросил? Все по закону. Подписал все что надо. Его, поди, сразу усыновили, малышей же хорошо разбирают. Я поспрашивал… А ты вообще кто такой? Не из военкомата же, так?

Он все еще не узнавал меня, хотя я по фотографиям видел, что похож на маму, как брат-близнец. Ей тоже было тридцать, когда она умерла… Как этот ублюдок смеет не узнавать меня?!

В ушах шумело — так хотелось вмазать ему. Но я заранее договорился с собой, что не сделаю этого: позднее Коновалов все же может сообразить, кто я такой, и стукнуть в полицию. А мне эти приключения ни к чему… Тут уж или убивать его, не оставляя улик, или не трогать вообще.

Я повернулся и направился к выходу, оставив его спутанным сомнениями. Пусть терзается, скотина! Это ж надо, бросил своего ребенка в роддоме… Моего брата.

У меня так тряслись руки и подкашивались колени, что возле подъезда я так и рухнул на узкую скамейку. Хорошо, она оказалась пуста… Вот уж не думал, что встреча с этим уродом отнимет столько сил! Может, все же стоило врезать ему, самому полегчало бы…

Чтобы успокоиться, я попытался думать о маме, но сердце заколотилось еще сильнее. Знала бы она, что малыша, которому она в прямом смысле отдала жизнь, бросят на произвол судьбы… Черт! И я за столько лет не удосужился узнать о нем. У меня аж горло свело, так захотелось зарычать от ярости на весь двор.

Неожиданно мои мысли переметнулись к Жене… Хотя какое отношение она имеет к моей жизни? Да ведь она даже не существует на самом деле! Смешная девчонка из дурацких снов. Едва заметно подергивает подбородком, когда играет на гитаре, не поймешь — то ли расхохочется сейчас, то ли заплачет… Смотрит на этих нелепых стариканов, которые сучат ножками, изображая вальс, с таким выражением, точно любит их всех как родных. Разве такое возможно на самом деле?

Это было в сегодняшнем сне, и, открыв глаза, я все еще слышал музыку, которую она играла. Знакомое что-то…

Вот же фигня какая! Меня сразу отпустило, как только я представил ее. Думаю, все дело в том, что эта дурашка как советский мультик — вечно на позитиве. От того и я начинаю улыбаться, думая о ней. Человек-иллюзия. Не фантазия, нет! О такой, как она, я точно не стал бы фантазировать…

Забавно, если она снится мне потому, что я встречал ее в реальности. На какой-то улице, в супермаркете, где еще можно встретить такую? В метро я не езжу. Вот там наверняка полно таких толстых девах в бомберах… Зрелище не для слабонервных.

А я, похоже, как раз из таких, потому что мне понадобилось закурить, как только выбрался из этой проклятой квартиры. Сигарета и мысли о Жене — вот что способно меня успокоить. Причем в обратном порядке.

Стряхивая пепел на разбитый асфальт, помнивший каблучки маминых туфель, я пытался понять, почему она ушла от моего симпатичного и доброго бати к такому убожеству, как Коновалов. Ну не мог отец быть плохим мужем, судя по тому, как он относится к Ольге… Совсем не такой уж неземной красавице, которая и моложе всего на два года, так что не за этим гонялся.

Тогда отец, конечно, еще не стал успешным человеком, ему повезло уже после их развода: бывший препод взял его в дело, и у них неожиданно получилось. Мне кажется, отец до сих пор не может поверить в то, что руководит пусть не самым большим, но весьма достойным бизнесом, даже ничего не украв…

Мама не дождалась этого момента? Но ведь и Коновалов не жировал. Что у него было, кроме этой двушки, оставшейся от родителей, угодивших в тот самый теракт в московском метро?

Нет, не верю я, что моя мама была стяжательницей… Или отец скрытым садистом… За двадцать с лишним лет, что я жил с ним, это уж как-нибудь да проявилось бы.

И потом, есть всякие детали, которые подсказывают, как он любил ее… Старые фотографии, где они гуляют в компании, и молоденький Оленин смотрит не в объектив, как остальные, а на нее, пугающе похожую на меня. Только глаза у мамы были темные, карие, мне достались папины.

Еще коробочка с потускневшим обручальным кольцом… Он хранит ее в ящике стола в своем офисе: на днях мне понадобилась одна папка, которую батя разрешил поискать у него, и я случайно наткнулся. Зачем беречь кольцо, если брак ничего для тебя не значил?

А недавно он заметил, что когда я волнуюсь, то начинаю слегка пришепетывать, в точности как мама. Помнит! Такие мелочи хранит в памяти… Из-за чего же они расстались? Как большинство — из-за ерунды, о чем потом тысячу раз пожалели? Или просто в один будничный день все прошло? И не хотелось больше ни смотреть, ни касаться…

Почему люди перестают любить друг друга? Как влюбляются, это более-менее понятно: химия, вспышка, щелчок божественных пальцев… Но что заставляет музыку затихнуть?

Мне снова увиделись пухлые Женины руки, как раз и рождающие такую музыку, от которой сердца начинают биться в ином ритме. С этими старичками, вообразившими, будто они танцуют, видно, как раз это и происходит, когда она играет на гитаре. Прекрасный самообман. Смешон он только со стороны, а тех, кто внутри фальшивой оболочки, наполняет счастьем.

Да она — волшебница!

По струнам ее пальцы порхают с такой легкостью, какой не ожидаешь в полном человеке. А что, если она вся — воздушный шарик? Вот почему в ней столько радости… Они ведь тоже круглые, но при этом невесомые, готовые взмыть к небу со скоростью, достойной птицы, и нестись над землей по невидимым волнам — вперед, к солнцу!

Э, что со мной? Этак я скоро заговорю стихами… Еще не хватало.

И я опять упустил, что все, связанное с Женей, происходит только во сне…

В последнем она потащилась в лес, узнав, что ее ученица никогда не ходила в поход. Девчонку зовут то ли Полина, то ли Алина… Нет, все же Полина. Этой бедолаге с длинным узким лицом, которое однажды станет лошадиным, никак не удавалось проникнуться туристской песней. Той самой, затасканной еще нашими отцами… Она бубнила ее так монотонно, что даже во сне меня тянуло зевнуть.

А Женя распиналась перед ней, нелепо размахивая толстыми руками:

— Представь! Летнее утро. Ты идешь по лесной тропинке, вокруг покачиваются папоротники, похожие на живые опахала… В сосновых кронах искрится солнечный свет… Над твоей головой звонко поют невидимые птицы… А тропинку то и дело перебегают бурундуки и белочки. Это царство покоя и прозрачных звуков. Как ты будешь петь об этом?

«А это красиво!» — подумал я, внезапно испытав сожаление: в лесу я не бывал… даже не знаю, сколько лет! А следом в душе поднялось почти забытое мною теплое чувство. Благодарности, что ли? Хотя не мне Женя так изысканно живописала летний пейзаж. Но я сейчас и сам взял бы гитару…

Только на Полину учительское красноречие не возымело никакого действия. Выслушала и забубнила снова. Я бы уже стукнул ее нотами по голове, честное слово! Но Женя только виновато поджала губы, точно ругала себя за то, что не сумела донести главного… И вид у нее стал до смешного несчастным!

Но мне почему-то захотелось докричаться до нее, утешить, что ли… Сказать, что тупого ребенка не вразумишь с первого раза. Хотя не мое это дело, и нечего лезть с банальными замечаниями. Толстуха наверняка работала учителем не первый год, сама все знала. Удивительно, что еще не утратила энтузиазма, пытается достучаться до своих идиотиков.

И тут Женя окончательно сразила меня, объявив:

— Полина, мы должны отправиться с тобой в поход!

Вот уж не думал, что у этого ослика Иа-Иа могут так вспыхнуть глаза. Быстро отставив гитару, девчонка вскочила и подпрыгнула на месте, как маленькая, хотя ей уже больше десяти, на мой взгляд. Или просто длинная такая?

— У меня больше нет уроков. Сейчас я созвонюсь с твоей мамой, отпрошу тебя, и мы сходим в бор. По дороге купим что-нибудь перекусить…

Полина еще раз подпрыгнула (этак она пол проломит!), потом напряглась:

— А домашка?

— Мы ненадолго, — успокоила Женя. — Но на всякий случай я напишу записку твоей учительнице, объясню, что ты задержалась по моей вине.

Вине! Блин, она всерьез?!

Почему в нашей школе не было ни одного педагога, готового отправиться с нами в лес? А лучше со мной одним… Нет, с отцом мы выбирались на природу, кажется, даже несколько раз, только ему приходилось много работать, чтобы построить свою маленькую империю. И чаще я сидел дома за компом, который сейчас просто не выношу — объелся в детстве.

— Я хочу пойти с вами, — произнес я во сне, надеясь, что Женя услышит меня. — Вот только фотик захвачу!

И проснулся.

Отчаяние.

* * *

Мне никак не удается понять, чем Макс занимается в своем суперсовременном, наверняка дорогущем офисе. Все, что касается его работы, расплывается, крошится на части, и я не могу собрать крупицы воедино. Напрашивается вывод, что работу свою он совсем не любит, хотя, кажется, выполняет добросовестно, по крайней мере, никто к нему не придирается. Только она не имеет для него значения, потому и сны не отражают ее с той четкостью и правдоподобием, какими отличаются другие моменты его жизни. Макс забывает обо всем, стоит ему выйти за порог высоченного здания их компании — такие я видела только в фильмах о богатых и знаменитых.

Определенно, и у Макса нет недостатка в средствах, но, кажется, он вовсе не знаменит, ведь ему удается спокойно передвигаться по Москве, а заодно и мне с ним. И никто не узнает его… Заглядываются, конечно! Невозможно ведь не заметить такую красоту.

Счастье, что он любит не только погонять на машине, но и побродить пешком. Уже кончается сентябрь, и в его городе один за другим вспыхивают закатным солнцем клены. У нас эти деревья не растут, мне в диковинку багровая осень.

— Остановись, — умоляю я Макса, — дай мне полюбоваться!

Конечно, это случайность, только он вдруг замирает у высоченного клена, запрокидывает голову, и его глазами я вижу пышную огненную шапку дерева, всегда готового протянуть пятерню.

— Древесный костер, — шепчу я.

И Макс вдруг повторяет:

— Костер.

Обожаю эти сны! Они лучше любой телепередачи, ведь создают полную иллюзию того, что я нахожусь в столице и вместе с этим красивым парнем (а то и вселившись в него!) проживаю жизнь настолько отличную от моей, что голова кругом… Никогда не думала, что можно с таким нетерпением ждать ночи и нырять в постель, как в волшебный источник.

— Может, вместе посмотрим что-нибудь? — предлагает папа за ужином.

Его добрая улыбка гаснет, когда у меня вырывается:

— А я хотела лечь пораньше!

— Ну конечно, ложись, — тут же соглашается он. — Ты устала… Я почитаю в постели.

— Завтра посмотрим?

— Конечно.

— Завтра пятница, в субботу можно будет поспать подольше.

Он соглашается и с этим, не догадываясь, почему по пятницам меня не тянет спать. В этот вечер Макс опять отправится в ночной клуб, где он всегда напивается до одури, нюхает какую-то дрянь, цепляется за первую попавшуюся девицу, точно она способна спасти от того, что мучает его…

Вот чего мне совершенно не хочется видеть, поэтому каждую неделю в ночь на субботу приходится ставить рядом с постелью термос с кофе, чтобы не будить папу. До утра я занимаю себя какой-нибудь ерундой, только не читаю, ведь какой увлекательной ни была бы книга, если лежишь с ней в постели, в конце концов начинают слипаться глаза. Поэтому я вставляю наушники и смотрю на планшете какую-нибудь дурацкую комедию… Или переписываюсь с Миланкой, которой — единственной! — я рассказала про эти странные сны.

Тогда мы сидели с ней в старом парке, где играли еще в детстве, воображая себя похищенными детьми или, наоборот, разбойниками. Потом Милка не раз рисовала его — у нее настоящий талант, и ее пейзажи отлично продаются. В парке у нас есть любимая скамейка, с которой лучше всего виден букет рыжеватых сосен и белокожих берез. И уж так повелось, что на этой скамье мы рассказываем друг другу самое секретное…

Милана слушает меня, расширив от изумления и без того большие глаза. По цвету они так близки оттенку сосновой коры, что она кажется мне лесной нимфой.

— Обалдеть, — заключает она, выслушав мой путаный рассказ. — Повторяющиеся сны — это ведь такая редкость! У меня в жизни не было… Слушай, тебе надо сходить к психотерапевту.

— Поговорить? А ты мне на что?

— Так я же не специалист! Что я могу посоветовать? Пусть объяснит, что это все значит!

Загнать меня на кушетку ей не удается, и Милана принимается сама изучать природу повторяющихся снов. Порой она звонит мне прямо в школу и мрачно сообщает:

— Регулярно повторяющийся сон с одинаковым сюжетом с точки зрения психоанализа говорит о том, что есть некая проблема и наше подсознание пытается донести до нашего ума, что эта проблема существует и в чем именно она заключается.

— Ты читаешь Википедию?

— Почти. Слушай дальше: сон — это окошко из подсознательного в сознательное. Ля-ля-ля… Вот! То, что нас подсознательно тревожит, пытается донести информацию с помощью неких ассоциаций, непрямых знаков. Но эти знаки нужно еще расшифровать, ведь для каждого человека они разные. Поэтому читать сонники не имеет смысла.

— Я и не читаю.

— Молодец.

В кабинет уже входит моя любимая ученица — кудрявая синеглазая Лилька, готовая спать в обнимку с гитарой так же, как я.

— Милана, у меня урок начинается.

— Да плевать! Что у тебя связано с Москвой? Твоя мать… Она туда уехала?

— Я не знаю.

— Наверняка. Все уезжают в Москву. Может, ты мельком в детстве видела ее мужчину и это он тебе снится?

— Понятия не имею. Не помню. Потом поговорим.

Но она не перезванивает вечером, наверное, у нее свидание, ведь Милана нарасхват. Почему до сих пор она так никого и не выбрала, остается загадкой, с которой тоже неплохо бы наведаться к психотерапевту.

Дневной разговор с ней выбивает меня из колеи, я пытаюсь докопаться до детских воспоминаний, но похоронены они так глубоко… Впустую проходит половина ночи, я верчусь в постели, то сажусь, то переворачиваю подушку. А если засыпаю под утро, как я уже заметила, Макс мне не снится. И дело тут не в разнице во времени — нас с Москвой разделяет всего четыре часа. Не получается… Видно, в его мир не пускают наспех. Он заслуживает полного погружения.

Хотя, признаться, этот парень не особо мне нравится. В нем чувствуется такая необъяснимая озлобленность, которая пугает всерьез. У меня едва не выскакивает сердце, когда он врывается в квартиру человека вдвое старше его и едва не избивает беднягу. Я чувствовала, как ему хочется этого — мои собственные кулаки ныли от нетерпения. Но за что? О каком ребенке шла речь и почему для Макса это настолько важно?

Даже во сне я ощущала, как шумит в ушах от вскипающей крови — то ли у меня, то ли у него… Это и мешало мне как следует вслушаться в разговор, понять суть. И все же кое-что я узнала: красивые мужчины вовсе не так неуязвимы, как кажется со стороны. А ведь именно это занимало меня с самого детства… У Макса имеются свои болевые точки, значит, и он просто взвивается, когда их задевают.

И вообще он странный: порой, когда никого нет рядом, он разговаривает с кем-то. Как в этот вечер, когда Макс выбегает из подъезда человека по фамилии Коновалов и долго пытается отдышаться на скамейке, мучительно размышляя о своем. Его раздумий я не слышу, а жаль — именно это самое интересное в человеке. Но то, о чем мы думаем, слышит только бог, и мне бывает стыдно, что мои мысли не так чисты и возвышенны, как хотелось бы…

Вот тогда Макс и произносит:

— Как думаешь, я должен попытаться найти его?

К кому он обращается? И почему тут же стискивает голову и стонет:

— Блин, я с ума схожу, что ли! Тебя же нет!

От этих слов меня бросает в жар, и я просыпаюсь в испарине, с резью в груди. Не умереть бы однажды во сне… Я не могу причинить папе такую боль, он не заслужил полного одиночества. Пытаясь отдышаться, даю себе слово, что сегодня посмотрю с ним один из его любимых фильмов. Куплю чипсов по дороге из школы, мы усядемся с ним рядышком на диване и проведем пару часов в иллюзорном мире, который не так реален, как мои сны.

Мы будем счастливы…

* * *

Однажды в моей постели оказалась женщина-следователь, причем аж из самого Комитета. В этом клубе, по ее словам, она оказалась впервые. Я не расспрашивал, но догадывался: Тамаре жутко осточертело ходить застегнутой на все пуговицы и захотелось хоть на одну ночь позволить себе оторваться.

Пуговицы тоже оторвались, когда я рванул ее рубашку. До сих пор слышу, как они лихорадочно скачут по паркету. Плохо помню, что мы вытворяли, но в «преступника и копа» не играли, это точно. Такой радости ей днем хватает…

По некоторым приметам я догадался, что Тамара замужем, хотя обручального кольца на ее пальце не было. И маникюр она не делала, правда, это могло быть связано с ее работой, а не с тем, что ей приходилось пахать на кухне.

Я чуть рот не разинул, когда наутро она принялась собирать с пола оторванные пуговицы и терпеливо пришила их к рубашке. Хотя я предлагал ей выбрать что угодно из моих вещей! Только, видно, она не могла себе позволить являться домой в чужой одежде… А то, что ночью следователь где-то пропадает, вполне возможно, у них в порядке вещей. Задержание какое-нибудь или обыск — всегда можно отбрехаться.

Но, главное, при мне Тамара не стала вызывать такси, чтобы я не узнал ее домашний адрес и не заявился в гости без приглашения. Хотя номер телефона оставила — какой-то левый, судя по всему.

По нему я и позвонил. В рабочее время, разумеется, чтобы разговор можно было выдать за деловой.

— Здравствуйте, Тамара, — произнес я ровным тоном, потому что так и не смог вспомнить — давал ей свой номер или нет?

Но он явно определился, потому что в ответ прозвучало:

— А, привет, Макс!

Я выдохнул с облегчением, но все же уточнил:

— Можешь разговаривать?

— Минут пять. Иду на совещание. Если сменю тон, не обижайся.

— Нет, что ты! Я все понимаю.

— Надеюсь, ты не влип в историю?

— Нет-нет. Я хорошо себя веду.

Она хрипло рассмеялась — я вспомнил этот смех и чуть не заблажил, на миг опрокинувшись в ту ночь и покрывшись мурашками.

— Славный мальчик.

— Вот такой я… Но мне все равно нужна твоя помощь.

И я наспех выложил историю о брошенном в роддоме младенце, которого хотел бы найти. Во всякие телешоу, разыскивающие родственников, мне обращаться не хотелось. Вся надежда на Следственный комитет…

— Это вообще реально через столько лет?

Ее голос прозвучал строже, видно, рядом появился кто-то из коллег:

— Пришли данные эсэмэской. Попробую выяснить. Он кто?

— Мой брат.

— Помогу, чем смогу, — ответила Тамара твердо и отбила звонок.

А я похвалил себя за то, что в постели с ней, видно, не облажался, раз она не послала меня подальше. Если ей захочется, я буду совсем не прочь встретиться снова. По крайней мере, эта женщина осталась в памяти, в отличие от десятков других. Я даже имя ее запомнил, а это уже вообще что-то с чем-то… Или все дело в пуговицах?

По моим прикидкам, Тамара должна была откликнуться через недельку, и я велел себе набраться терпения. Поэтому чуть не выронил телефон, к концу следующего дня получив от нее сообщение: «Приеду?»

Я тут же набрал: «Жду!!!» со смайликом и бросился открывать вино. Обалдеть, я вспомнил даже то, что ей больше по вкусу белое! Надеюсь, я не влюблюсь в нее? Только серьезного романа с замужней дамой мне не хватало…

Увы, наше свидание вышло не таким заводным, как мне представлялось. Тамара приехала минут через сорок, и на этот раз она выглядела прям-таки настоящим следаком: деловой брючный костюм, новая короткая стрижка, холодный взгляд.

Увидев вино и бокалы, покачала головой:

— Это ни к чему.

Достала из сумки распечатку и процедила:

— Садись.

Сама уселась напротив, закинула ногу на ногу и начала читать вслух. И солнечный вечер неудержимо мерк с каждым ее словом…

До сих пор благодарен Тамаре за то, что она проявила всю чуткость, на которую была способна. Она же не прислала информацию сообщением, а приехала сама, уже этим поддержав меня. И своим голосом озвучила то, что «Коновалов Андрей Анатольевич, тысяча девятьсот девяносто девятого года рождения был передан из роддома номер такой-то в дом малютки. Согласно действующему законодательству, по достижении трех лет Коновалов был переведен в детский дом номер такой-то. Где проживал до девятнадцатого ноября две тысячи пятого года — дня своей смерти».

Тамара подняла на меня глаза, в которых не осталось отчужденности. Теперь стало понятно, почему она держалась так холодно: не хотела, чтоб я полез к ней, а потом пожалел бы об этом.

— Смерти? Отчего он умер?

— Об этом сведений нет.

— Какого хрена?! Ему было всего шесть лет! Отчего он мог умереть?

— Все умирают. И дети тоже. Только не говори, что раньше не слышал об этом…

— В смерти ребенка всегда кто-то виноват, — упорствовал я.

Она кивнула:

— Его отец. Ты так не считаешь?

— Сука! — вырвалось у меня. — Надо было вломить ему!

Она встала:

— Так, со мной этого даже не обсуждай. Понял?

Мне пришлось кивнуть — Тамара не сводила с меня глаз. Убедившись, что я не собираюсь крушить мебель, она указала рукой с обручальным кольцом:

— Удобства у тебя там, насколько я помню?

И оставила меня одного.

В башке у меня все гудело, поэтому я не сразу сообразил, зачем она это сделала. Но все же заметил: распечатка осталась на стеклянном столике рядом с бутылкой вина. Подскочив, я припал к листу, мой взгляд нашел адрес детского дома, а рука уже схватила телефон и быстро щелкнула лист с обеих сторон.

Мое тело действовало безотчетно, понуждаемое голосом крови: моего брата убили! Я ни разу не видел его, что ж с того? Зачем-то мне нужно было узнать о нем все… Наверное, втайне мне хотелось отыскать его потому, что от мамы больше ничего не осталось — я и он.

Но оказалось, я один во Вселенной…

Надо было соблюдать правила игры. Даже если (а я уверен, что так и было!) Тамара оставила бумагу специально, нужно изобразить мое бесцеремонное овладение секретным документом. Если, конечно, дойдет до разбирательства. Хотя я постараюсь не наследить. Я же не собираюсь никого убивать! Мне просто хочется собрать оставшиеся крупицы памяти о малыше, раз уж не доведется обнять его, взъерошить волосы…

Слишком я затянул с поисками, можно и не найти следов. Мама недовольна мной? Глядит с упреком? Хотя знает ведь: я и сам был пацаном, когда Андрей умер… Чем я мог ему помочь?

Тамара вот-вот должна была вернуться. У нее все под контролем, она рассчитала, сколько времени мне понадобится, чтобы сфотографировать ее документ и положить его на место.

Отогнав жалящие угрызения (позволю им истерзать меня позже), я наполнил бокалы. Рука слегка тряслась, но все же я не разлил вино. Встретил Тамару, протягивая один:

— Помянем братишку? Глоток же можно?

Надо отдать ей должное, она даже не взглянула на распечатку, смотрела мне только в глаза. Потом достала телефон, потыкала пальцем, нашла снимок:

— Чтобы ты представлял его.

Вино выплеснулось на пол: на меня взглянул…

— Черт! Это же вылитый я в детстве!

— Я тоже сразу заметила сходство. Даже с тобой сегодняшним… Это сто процентов твой брат.

Вот тогда я понял, что не остановлюсь, пока не раскопаю все о нем.

* * *

Мое любопытство удовлетворено. Мне уже известно, что неземной красоты создания, случайно сошедшие на землю, уязвимы не меньше, чем мы, смертные. У них так же ноет сердце, ставят подножки невидимые другим комплексы и совесть душит ночами, заставляя извиваться в постели. Неужели тот одноклассник, раскрывший мне тайну моей некрасивости, тоже после жалел о том, что ударил наотмашь?

Теперь я верю, что красивые мужчины не порхают пестрыми махаонами с цветка на цветок. И тем не менее прекрасный фантом по имени Макс продолжает являться мне во снах. Значит, они посылаются не только ради того, чтоб я убедилась в очевидном: все люди способны страдать, дело тут не во внешнем облике.

Самое парадоксальное, что я-то как раз чувствую себя куда счастливее, чем Макс…

Ночь за ночью мне приходится наблюдать со стороны, как он мечется то по своему кабинету, то по пустой квартире — никогда не угадаешь заранее, где застанешь его и какое у него будет время суток. Как это происходит? Сплю я только ночью, но у Макса в это время то утро, то день, то вечер. Его ночей я не вижу, и слава богу, мне совершенно не хочется подглядывать в замочную скважину, ясно ведь, что происходит в его спальне. Если мне действительно открылся тайный портал в иной мир, о чем я размышляю все чаще, почему время там идет по-другому? Хотя, может, иначе и быть не может?

Но все остальное в его мире — такое наше, такое узнаваемое! Та самая Москва, которую я вижу в новостях, это самое время, полное тревоги и боли. И даже время года у нас совпадает… Что же происходит с часами? Они оплывают, как у Дали, и путаются секунды, минуты, стекают стрелки. Время становится тягучим и мягким, из него можно вылепить нечто новое или упаковать в него старое.

Макс как раз и пытается запустить руку в прошлое, в тот далекий год, когда умер его братик. Мне стало так больно за него, когда красавица-следователь нарочито сухим тоном прочла бумагу. Все чаще я смотрю на происходящее глазами Макса и даже начинаю свыкаться с таким положением вещей, но эту сцену наблюдала точно со стороны и видела, как вытягивается его лицо. Этому циничному и во многом жестокому парню (взять хотя бы, как он выпроваживает наутро своих случайных подружек!) не просто было не по себе, он задохнулся болью, которую Тамара одним броском налепила на его лицо.

На мой взгляд, Тамара переплюнула Макса в цинизме, заявив напоследок: мол, она помогла ему лишь потому, что он был нежен в постели и не забылся мгновенно. Играя своим старичкам, я продолжала размышлять над этими словами, удивившими меня и даже корябнувшими по сердцу, и сделала вывод: случайным любовникам Тамары ее психологический портрет видится искаженным. Им кажется, эта сильная женщина ищет достойного партнера, который подчинил бы ее в постели. А она, похоже, безумно устала от этого… Ей хочется, чтобы ее просто приголубили, нашептали ласковых слов, дали почувствовать себя маленькой…

Как Макс угадал, в чем нуждалась эта женщина? Или он со всеми такой? Я не вижу его ночами… Но как-то утром одна из девушек, кокетничая, назвала его тигром — вряд ли это говорит о нежности.

Впрочем, что я понимаю в сексуальной жизни? Весь мой опыт сводится к пьяной вечеринке в музыкальном училище, когда виолончелист, которого я молча обожала, перепутал меня с инструментом. Только он оказался не в состоянии не то что довести дело до конца, но и толком начать его. До чего же было мерзко…

— Женечка, а не спеть ли нам романс?

Очнувшись, смотрю на Бориса Михайловича, ради которого я впервые и пришла в дом престарелых. Признаюсь, тогда, три года назад, меня просто прошило известием о том, что бывший директор нашей школы искусств оказался в казенном учреждении. Борис Михайлович принимал меня на работу, учил общаться с коллегами и учениками (а главное, с их родителями!), отправлял на конкурсы и радовался нашим с ребятами победам.

А потом с ним случилось небольшое помешательство…

— Конечно, Борис Михайлович! — Я улыбаюсь во весь рот, глядя на сухонького трясущегося старичка, в которого он превратился буквально на глазах. — Для вас — все что угодно!

Я не знаю, с чего он попросит начать, но завершаем мы вечер всегда романсом Петра Булахова «Гори, гори, моя звезда». Для этих людей он звучит особенно, ведь слова о могиле им не кажутся такой же абстракцией, как моим ровесникам. Мы поем его тихо, без надрыва, хотя у некоторых проступают слезы, я замечаю, как они украдкой вытирают их.

Хотя сейчас вечер, Борис Михайлович просит:

— А исполните-ка нам Варламова…

Иногда в его голосе до сих пор звучат директорские нотки. Я догадываюсь, что он имеет в виду романс на стихи Фета «На заре ты ее не буди…»

Голос у меня так себе, но моих слушателей все устраивает, я ведь не на большой сцене. В своей школе я не рискую соперничать с вокалистами, поэтому исполняю только инструментальные вещи. Не все же обладают бесстыдством уровня Павлика, как раз и ставшего помешательством Бориса Михайловича…

Тогда наш директор был хоть и пожилым, но полным энергии и смелых замыслов человеком. Музыку он любил самозабвенно, хотя сам так и не стал ярким исполнителем. Да и педагогической жилки у него не было, потому его назначили на должность скорее хозяйственную и отчасти политическую, ведь ему постоянно приходилось иметь дело с городскими властями. В верхах директор успешно пробивал стипендии для лучших наших учеников и премии для преподавателей, чему мы все были несказанно рады. А сам Борис Михайлович, награждая юные дарования, просто сиял от счастья!

Его готовностью влюбиться в талант и воспользовался Павлик. Так с придыханием называл его наш директор, хотя здоровенному детине в то время стукнуло тридцать, а было это несколько лет назад. Павлик околдовал его слезливой легендой о своем несчастном детстве с матерью-алкоголичкой, которая работала сторожихой в сельском клубе, где было фортепиано, на котором несчастный мальчик сам выучился играть. Без чьей-либо помощи освоил ноты и окунулся в музыку с головой.

— Он же гений! — задыхаясь от восторга, говорил мне Борис Михайлович. — Самородок!

Впрочем, он рассказывал о Павлике не только мне, но и всем встречным-поперечным. В том числе и тем самым властям, к которым был вхож. У них наш директор выбил для Павлика квартиру, поскольку гению не пристало ютиться по чужим углам. А в нашей школе концертный зал был отдан в единоличное пользование Павлика, который — надо отдать ему должное! — репетировал с утра до ночи. Готовился к Всероссийскому конкурсу исполнителей-любителей. Учителя шептались, что Борис Михайлович отдал ему вакантную ставку, чтобы Павлику не приходилось зарабатывать на кусок хлеба.

И все бы ничего, если бы играл он и впрямь как Мацуев… Но Павлик по уровню мастерства явно недотягивал даже до наших старшеклассников. Когда мы пытались намекнуть об этом директору, он воздевал к небу тогда еще не трясущиеся руки:

— Как вы слепы и глухи! Павлик же всему выучился сам. Чего стоили бы наши ученики без вашего вклада?

Мимо нас Павлик проносил свою крупную косматую голову с достоинством льва и никогда не то что не здоровался, но даже не отвечал на приветствия.

— Гениям не к лицу общаться с простыми смертными, — бурчала Нина ему вслед.

Мы все недооценивали опасность Павлика…

В ту зиму у Бориса Михайловича умерла жена, и он неожиданно подарил Павлику свою машину — в одиночку угасло желание ездить на дачу, а на работу он добирался пешком. Детей у него не было, и все нерастраченные отцовские чувства старик направил на Павлика, уверяя нас, что после победы на конкурсе (в чем Борис Михайлович не сомневался) парня возьмут без экзаменов в московское музучилище — в Гнесинку или в Мерзляковку.

Когда Павлик наконец отбыл на конкурс в Москву, мы все вздохнули с облегчением: хотя бы в концертный зал наши ученики теперь смогут прорваться, им тоже необходимо осваивать сценическое пространство. Борис Михайлович летал как на крыльях, не выпуская из рук телефона — ждал известий от Павлика.

Через несколько дней Нина ворвалась ко мне с перекошенным лицом:

— Он спит в кабинете! Он продал квартиру!

Почему-то я даже не спросила кто. Это стало ясно в первую же секунду — стены качнулись. Мой ученик бесшумно выскользнул за дверь, и мы с Ниной вцепились друг в друга, точно оказались на тонущем корабле.

— Ты… Откуда… Он сам сказал?

— Павлику нужнее.

Это были, конечно, не ее слова. Нина лишь повторила сказанное директором, пребывающим в плену сладостного самообмана. Добрый, доверчивый человек, он отдал Павлику последнюю рубашку и чувствовал себя счастливым. Разве это не счастье — выполнить главное предназначение своей жизни? Служение гению наполнило высшим смыслом судьбы многих ничем не примечательных людей. Вот только с вектором своего самопожертвования Борис Михайлович ошибся…

Телефон Павлика оказался заблокирован. Сам он больше не перезвонил ни Борису Михайловичу, ни кому-нибудь из нас. Среди участников того желанного конкурса его фамилия возникла, но организаторы оказались не столь доверчивыми людьми, и вскоре Павлика убрали из списков. Мы недоумевали — почему?

Наша завуч разузнала по своим каналам — она училась в Москве с кем-то из членов жюри и выяснила то, что нас всех сперва повергло в шок, потом показалось абсолютно очевидным:

— Никакой он не самоучка! Этот проходимец окончил музучилище у себя на Дальнем Востоке. Решил скрыть диплом, ведь среди профессионалов ему ничего выше последнего места не светило… Но те ребята враз докопались до истины! Почему нам такое не пришло в голову?!

Стыдно стало всем…

То, что Павлик оказался просто слабым музыкантом, двоечником, подавило Бориса Михайловича сильнее, чем исчезновение этого типа с деньгами. Мы всерьез боялись, что наш старенький директор не переживет удара в спину… А он действительно враз стал стареньким, шаркал по длинным коридорам, с трудом подтаскивая ноги, хотя еще пару недель назад чуть ли не бегал по школе, обгоняя учеников. У него стали трястись голова и руки… Никому Борис Михайлович не жаловался, но мы слышали, как он плачет, закрывшись в кабинете — больше пойти ему было некуда.

Нина рвалась подключить к делу полицию, отыскать этого сукиного сына и вытрясти из него все до копейки. Но наш аккордеонист Остапчук, старый друг Бориса Михайловича, пояснил, что доказать передачу денег Павлику невозможно — никаких бумаг они не подписывали, большую коробку с наличными наш несчастный директор, радуясь, как ребенок, перевязал бантом и вручил Павлику с глазу на глаз. Тот, конечно, рыдал от счастья у него на плече и даже бормотал, что недостоин такого подарка… Вот бы директору прислушаться! Но старик счел это обычной скромностью великого музыканта.

Буквально через пару дней Борис Михайлович написал заявление по собственному желанию, а возраст у него давно был пенсионным, только раньше этого никто не замечал. Всеведущий Остапчук донес до нас, что наш уже бывший директор продал дачу и сам сдался в пансионат для престарелых — оплатил свое проживание. Я не находила себе места, пытаясь представить его в казенной пижаме на узкой койке, пока не поняла, что гитара поможет мне проникнуть туда и хоть недолгие часы проводить рядом с Борисом Михайловичем.

Боже, как он обрадовался, увидев меня…

— Женечка, вы как солнце! — восклицал Борис Михайлович, бережно сжимая мои руки. — Вы появились, и все разом расцвело.

А я-то опасалась, что старик и не сообразит, кто это перед ним…

Когда же он понял, что это не одиночный визит и я буду появляться каждую неделю, его до того переполнили эмоции, что он расплакался. Смотрел на меня, чуть покачивая головой, а слезы растекались по бороздкам морщин. За последние недели их стало больше как минимум в два раза, и Борис Михайлович сделался похожим на старое, ссохшееся дерево.

Но зря вы думаете, что природа не способна оживить увядающее… Придя в пансионат во второй раз, я не поверила своим глазам, обнаружив, что земля вновь завертелась у Бориса Михайловича под ногами. К моему появлению он убедил своих новых друзей, что музыкальный вечер — это событие, и необходимо соответствовать. В первый раз они сидели передо мной в халатах и тапочках, погруженные в свои невеселые мысли… После того как бывший директор провел с ними работу, все принарядились, причесались, а Эмилия даже вытащила кого-то потанцевать. Не помню, может, даже Бориса Михайловича, должен же он был подать пример…

* * *

Я застаю Макса перед зеркалом, и это уже само по себе нечто новенькое. Уж в чем его нельзя упрекнуть, так это в самолюбовании. Да и сейчас он смотрит на себя исподлобья, скорее, с ненавистью и страхом, чем с восторгом.

— Ты мог найти его, — неожиданно произносит он вслух. — Мог спасти.

Замираю, чтобы не спугнуть. Мне не дано считывать его мысли, поэтому ловлю каждое слово, которое Макс говорит себе самому.

— Тебе было тринадцать лет. Какого хрена ты делал тогда, а?! Соображал ведь… Почему не уговорил отца найти Андрея?! Хотелось остаться единственным сыном?

В его голосе столько ярости и презрения к себе, что кажется сейчас он вмажет кулаком по зеркалу, кровь смешается с осколками… А если один угодит в глаз? Станет ли он, точно Кай, видеть мир искаженным?

Впрочем, разве сейчас Макс не видит свою реальность чудовищной фантасмагорией? Почему же тогда не верит людям? Запирает от любви сердце? Занимается делом, которое ему в тягость? Зачем делает свою жизнь еще мучительнее, чем она есть?

Он выбегает из дома, садится в красивую машину, и я вижу его глазами, как мы мчимся куда-то, обгоняя другие автомобили. Не такие быстрые, не настолько дорогие… Боюсь, нам вслед несутся проклятья. Это неправильно, но вполне понятно: люди не любят тех, кто вырывается вперед, оставляя их позади.

Каким-то чудом я угадываю, что Макс направляется в тот детский дом, где жил его брат, и не удивляюсь, увидев табличку на металлической ограде, окружающей трехэтажное солнечного цвета здание старой постройки. Во дворе замечаю обычный набор для детской площадки — горки, качели, песочницы… Чуть поодаль тренажеры для старших ребят. Удивительно, что все игры и занятия проходят на глазах прохожих — черные прутья никак не скрывают детей. Или так и задумано? Вдруг кто-то случайно засмотрится на ребенка и захочет его усыновить? Такое бывает?

Макс нажимает кнопку и сообщает охраннику, что хочет поговорить с Аленой Сергеевной. Молодец, нашел информацию…

— А что у вас за дело? — хрипло доносится из динамика.

И Макс произносит пароль, способный открыть дверь в любой детский дом:

— Благотворительность.

Раздается радостное пиканье: входи! Милости просим!

Только сейчас я соображаю, зачем Макс захватил с собой фотоаппарат — это и будет его помощь детям. Только нужны ли им фотографии?

В кабинете директора нас ждет разочарование: Алена Сергеевна не старше Макса, не могла она быть директором в то время, когда здесь жил его брат. Я физически ощущаю, как Макс ежится от досады, но сдаваться и не помышляет. Еще и потому, что светлое лицо директора розовеет при первом же взгляде на него.

— Прошу вас. — Она указывает на стул. — С кем имею честь?

— Меня зовут Матвей Кузнецов, — беззастенчиво врет он. — Я работаю фотокорреспондентом журнала «Умник». Это издание для школьников и их родителей.

Вместо удостоверения Макс демонстрирует свой Canon, но Алена Сергеевна все же хочет спросить о чем-то. Он перебивает с такой улыбкой, которая отбивает у нее охоту сопротивляться:

— Понимаю, не совсем ваш профиль… Но умные дети бывают добрыми, поверьте мне. Я много общаюсь с ними. К тому же наш журнал охотно читают и родители. Вот у нас и возникла идея: показать им, что среди воспитанников детских домов тоже есть ребята с искрой божьей. Снять их на занятиях, взять интервью… А вдруг у кого-то из наших читателей появится желание усыновить ребенка? Создать для будущего Циолковского условия, которые способствовали бы оптимальному развитию его таланта.

Вот это да! Я и не подозревала, что Макс умеет так притворяться. Нести абсолютную ложь с такими ясными глазами, во взгляде которых до сих пор сохранилось что-то детское, поэтому, видимо, женщины так верят ему! И потом эта улыбка, эти ямочки на щеках…

Алена Сергеевна не стала исключением. Погружаясь в транс, она смотрела на него, как мне кажется, уже не слыша слов. Лишь бы видеть, как двигаются его губы… Такой необычный рисунок…

Когда Макс наконец умолкает, она усилием воли заставляет себя очнуться. Хмурит брови (на себя?), разминает губы, точно они онемели за время молчания. Осознает ли Макс, как действует на людей? Или не обращает на это внимания? Возможно ли не понимать этого, будучи неглупым человеком? А он ведь неглуп, судя по тому, как играючи справляется с основными делами.

Даром убеждения он тоже явно обладает, ведь Алена Сергеевна отвечает почти без раздумий:

— Почему бы нет? Я не против.

Чего не сделаешь, чтобы хоть несколько дней видеть перед собой такое лицо?

Макс откровенно сияет:

— Отлично! Приступим?

— Сейчас? — теряется она. — Но детей нужно подготовить…

— Они у вас грязные?

— Ну что вы!

— Лохматые? Причешем. Это дело пары секунд…

— Да не в этом дело. Ребят нужно… настроить.

— Зачем? Они нужны мне естественными. Глянцевая картинка меня не интересует. Пусть возятся со своими конструкторами или чем там они занимаются? В идеале они вообще не должны обращать на меня внимания.

— Это непросто…

Я понимаю, о чем она, но Максу слышится свое:

— Конечно, они все равно будут отвлекаться на чужого человека. Но я постараюсь не лезть на глаза, работать незаметно.

— Очень хорошо, — произносит директор задумчиво.

Как шелковое лассо, Макс опять набрасывает улыбку:

— А вы не откажетесь сфотографироваться с ними?

— Ох нет, — пугается она. — Ни прически, ни макияжа…

На самом деле все это, на мой взгляд, у нее в полном порядке, Алена Сергеевна просто напрашивается на комплимент. И Макс не отказывает ей:

— Вам ничего не нужно менять! У вас лицо доброй волшебницы… Потенциальных родителей очень обнадежит, что дети росли под крылом такой чудесной женщины, как вы. Значит, не озлобились. У вас ведь все живут дружно? Наверняка ни разу не было никаких ЧП?

Момент истины. Но Алена Сергеевна еще не готова к исповеди. Или просто не догадывается о том, что творилось здесь до нее?

— При мне не было, — отвечает она уклончиво.

И кажется, Максу ее слова тоже кажутся косвенным подтверждением того, что с Андреем случилось что-то плохое… Как же он собирается вытянуть из нее признание? Как обычно — в постели? Ход банальный, зато действенный. Как раз в его духе, ведь Макс не слишком озабочен нормами этики и морали. Ради своей цели он перешагнет через труп любого человека, даже той женщины, которую целовал минуту назад.

Кажется, в целом мире он — единственный, кого я презираю всей душой.

* * *

Эта дурочка выставила себя на всеобщее осмеяние…

На очередном ее жалком музыкальном вечере для старичья внезапно в зале появился какой-то парень в темно-серой униформе. Похоже, медбрат. Такой же круглолицый, как Женя, хотя и не настолько толстый. В моем сне он возник впервые, хотя это не значит, что пухлик только устроился на работу. Просто не проявлял интереса к гитарным переборам. Я бы тоже не пошел слушать, как играет такая, как Женя…

Но ему, видно, нечем было себя занять, раз все постояльцы пансионата собрались в зале и активно посыпали пол песком. Вот он и уселся напротив Жени и начал слушать. Блин, он действительно слушал! Я видел, как подрагивают в такт его брови, точно он помогает ей расставлять акценты. При этот парень улыбался, значит, ему нравилось, как Женя играет. Да он — уникум!

Наверняка он и сам владеет каким-то инструментом, может, даже гитарой. Может, подойдет после, скажет ей пару ласковых? Исполнителю же это приятно?

Впрочем, мне-то какое дело…

Только все обернулось совсем не так, как я наметил. Сны невозможно программировать, так же, как и жизнь. Когда Женя решила сделать передышку и виновато потрясла рукой, к ней подскочил тот сухонький старикашка, которого она уважительно называла Борисом Михайловичем, и попросил у нее гитару.

— Вы хотите сыграть? — удивилась она.

Видно, и не подозревала, что он умеет. Тот активно закивал:

— Тряхну стариной! Вы позволите?

— Ну конечно, Борис Михайлович! О чем речь?

Но старик заиграл не сразу, прошелся с гитарой по залу. Стариканы уже расселись по стульям, хихикающие бабульки обмахивались газетами или школьными тетрадками, из которых, наверное, выдирали листы для писем. Здесь эра интернета еще не началась…

Борис Михайлович сновал между рядами, точно знакомил инструмент со своими товарищами по несчастью. Хотя сейчас они точно не выглядели выброшенными из жизни, у некоторых даже глаза поблескивали, игриво так… Фу, срам какой!

Отплевываясь, я упустил момент и не заметил — шепнул что-то старик молодому медбрату или тот сам вскочил, когда Борис Михайлович наконец уселся и заиграл. Какая-то знакомая мелодия полилась… Черт! Не помню. Но дело не в ней, а в том, что этот парень вдруг бросился к Жене и склонил перед ней голову, приглашая на танец. Как и я, она даже не сразу врубилась, чего он от нее хочет…

Ее?

На танец?!

Первое, что я подумал: «Вот садюга! Издевается над ней». Но он смотрел так умоляюще, будто эта биомасса могла составить счастье его жизни. Или этот парень — гениальный артист?

Женя так откровенно смутилась, что стало очевидно: в последний раз ее приглашали на танец… никогда. Конечно, она не упустила единственный шанс в жизни, не дура же… Неловко сунула ему руку, и они принялись топтаться посреди зала, пытаясь попасть в музыку. А старички чуть не скончались от умиления, любуясь ими. Я думал, в конвульсиях вот-вот начнут биться…

Гадость!

— Мы с вами официально не знакомы, — начал медбрат. — Меня зовут Гоша.

— Не может быть! — вырвалось у нее.

Я-то понял почему: так она называла белый шиповник, который рос у нее под окном. Эта бестолочь здоровалась с ним вслух каждое утро и гладила листья. Даже если кто-нибудь был в это время во дворе… Правда, тогда переходила на шепот. Но все равно это безумие — разговаривать с растениями!

Гоша вздохнул:

— Вам тоже вспомнился фильм «Москва слезам не верит»?

— Фильм? — растерялась она. — А-а… Нет, я не поэтому… Неважно.

— А то все сразу вспоминают того Гошу… Но куда мне до Баталова!

Женя по привычке тут же бросилась защищать его от самого себя. Бывают люди, которые рождаются адвокатами… Почему она не выбрала эту профессию?

— Ну что Баталов? — заспорила она. — Конечно, он был прекрасен. Но зачем быть вторым Баталовым? Какой в этом смысл? Тем более глупо подражать придуманному персонажу. Это всего лишь плод чьей-то фантазии.

«Как ты — моей?»

От этой мысли стало грустно: неужто мне было не под силу придумать прекрасную, тонкую, сексуальную девушку? Стоп. Таких в моей жизни пруд пруди… В ночь на субботу я имею в своей постели очередную прекрасную, тонкую и сексуальную. В реальности. Какого ж рожна мне надо?!

Мне даже представлять не хотелось, каково Гоше лапать жировые складки на Жениной спине и даже не морщиться при этом. Или он из тех, неприхотливых, которые прикрываются изречением: «Мужик — не пес, на кости не кидается»?

Глупость несусветная! Девушки же сами хотят быть худыми и вечно сидят на диетах. Если они и себе естественными не нравятся, с чего должны понравится нам? Вот и проводят жизнь в спортзале…

Или им просто больше нечем ее заполнить?

Черт! Такая мысль не приходила мне в голову… А ведь у Жени часа впустую не проходит, она вечно чем-то занята. Правда, по большей части устраивает чужие судьбы, наплевав на свою, но, если задуматься всерьез, разве это менее достойное занятие, чем топтание беговой дорожки?

Только я стараюсь не думать о Жене всерьез. Еще не хватало, чтобы сны влияли на мою жизнь. Хотя, признаться, я как-то незаметно втянулся и жду ночи, чтобы узнать, как там дела у этого жизнерадостного пончика… Про таких мультики снимать!

Даже днем я то и дело вспоминаю Женю в самый неподходящий момент. Как вчера, когда уволил с работы одного мужика предпенсионного возраста. Тот сам виноват — завалил сделку. Правда, мы все с самого начала понимали, что она провальная, потому я и поручил ее именно Козлову, в полном смысле ставшему козлом отпущения. Таким хитрым маневром я очистил нашу молодую успешную команду от отработанного элемента. Но в тот момент, когда я подписывал приказ об его увольнении, где-то под сердцем толкнулось: «Женя так не поступила бы»

Сам не поверил, но мои щеки и уши залило жаром. Вот же гадство какое! Эта несуществующая дамочка начинает вмешиваться в мою реальную жизнь. Вечером того дня я попытался напиться и впасть в черную кому, лишь бы только не видеть Женю. Это помогло. Но становиться алкоголиком ради того, чтобы проводить ночи в беспамятстве, как-то не светит… Может, сходить к психологу? Или уж сразу к психиатру?

А эти двое с таким упоением переминались под гитарные рулады, что даже не заметили, как Борис Михайлович без перерыва заиграл другую мелодию. И все живые мумии дружно закивали головами, одобряя его дьявольскую хитрость.

А мне хотелось завопить:

— Да очнись ты, дура! На тебе же позорные джинсы и китайский бомбер! В таком наряде только двор мести или картошку собирать… Что ты выставляешь себя на посмешище?

Только во сне никогда не удается вмешаться в сон. Похоже, «сон» становится главным словом моей жизни. Единственным, от которого я хочу очистить мой лексикон. Остальные меня не смущают…

— Женя, вы разрешите проводить вас? — спросил этот увалень после того, как они протоптались четыре мелодии подряд.

И без конца говорили о чем-то! Типа, нащупали духовную близость и все такое…

— А вы смотрели новый спектакль в нашей Драме?

— Не знаю, как по мне, так спорный взгляд на Чехова, — это она.

Он:

— Если честно, я больше люблю кино. Но хорошее! Вы видели фильмы Мартина Макдонаха?

— О! «Залечь на дно в Брюгге»? Конечно.

— А «Семь психопатов»? Восторг же!

— А как мне понравились «Три билборда…» Я плакала…

— Самый свежий у него «Банши Инишерина».

— Этот я еще не видела. Стоит посмотреть?

— Обязательно!

Меня просто разрывало от невозможности вмешаться и проорать, что я тоже обожаю фильмы Мартина Макдонаха, но эти двое переключились на литературу — по нарастающей. А мне никак удавалось их заткнуть…

И я сказал:

— Да ради бога! Болтайте о своем Сафоне, которого я не читал, а вы, оказывается, оба прям упиваетесь…

И подумал: найти, что ли? О чем он там писал? В разговоре мелькнуло, что испанец недавно умер, причем достаточно молодым.

Я прогуглил — на фотографиях лысоватый толстячок, видно, поэтому так им и близок. Пролистал ознакомительные фрагменты: а ничего писал, завораживает, надо почитать. Хотя сразу чувствуется, что проза темная, мрачноватая. Как раз по мне…

Думал, Жене ближе какая-нибудь жизнерадостная фигня, типа той, что строчит Фэнни Флэгг. Я однажды открыл книгу, которую Ольга читала… Мармелад, а не проза! А Женя в точности — одна из ее героинь! Сверкающий мыльный пузырь… Того и гляди, лопнет от восторга, который вызывает у нее буквально все в этом мире!

Или сама Женя не считает себя таковой, потому и любит Сафона? Забавно… Хотя в фильмах Макдонаха, которые я как раз смотрел, тоже ничего особо забавного не найдешь. Если его герои и острят, то это такой себе юмор — чернее черного. А ей, значит, нравится? Неожиданно.

Да в принципе, так ли это важно, кто из нас что читает, смотрит? Или это имеет значение? А что, если я так и не смог до сих пор найти родственную душу только потому, что никогда не интересовался, какие книги читают те девушки, которые просыпаются в моей постели? И читают ли вообще?

Тамара, наверное, любит что-то мрачное, типа Достоевского и Несбё. Или же, вопреки всему, Грина и Паустовского?

Мой батя время от времени перечитывает Паустовского и грустно улыбается, вглядываясь в строчки… Что ему видится за ними? Вот уж чего мне никогда не понять.

Как и того, почему, пока Женя танцевала с этим Гошей-униформой, мне постоянно хотелось заорать: «Убери от нее руки, потный боров!»?

* * *

Давно я не видела такого разгула стихии! Гонимые резкими порывами ветра, внизу вскипают волны, вполне приличные, учитывая, что это не река, а всего лишь дорога… По ней, удивленно мигая фарами, медленно плывут автомобили, их эмблемы ушли под воду, я не могу отличить одну от другой. Юные березы мечутся за окном от страха, роняют слабые листочки, стараясь увернуться от ослепительных молний, пляшущих в темно-свинцовом небе.

Я ловлю их взглядом из окна своего кабинета и радуюсь, что последняя на сегодня ученица наверняка успела добежать до дома — все дети живут по соседству. Мы же не знаменитая московская ДМШ, к нам через весь город не ездят. У нас скромная местечковая школа, а я ее скромная учительница, ничем не выдающаяся. Кроме живота…

Разве Гоша не заметил этого, приглашая меня танцевать? Не почувствовал, осторожно прижавшись? Тогда почему же не бежал, сломя голову, сдерживая позывы тошноты?

Или он не слышит глянцевое многоголосье, которое твердит уже который год, что если женщина не желает загонять себя в прокрустово ложе модельных пропорций, значит, она недостойна любви? Наверное, я недостойна… Но пусть так и останется. Не верю я, что человек, готовый открыть сердце только идеалу, навязанному другими людьми, останется рядом в болезни и в горе… А если он не таков, зачем тогда ему находиться рядом?

В моей душе все бушует так же, как за окном. После того танцевального вечера, когда Гоша проводил меня до подъезда и мило улыбнулся на прощание, не попросившись на чашечку чая, я всю ночь не могла уснуть, пытаясь понять: хорошо это или плохо? Что двигало им — порядочность и скромность? Или осознание своей ошибки? Как там написал в дневнике Толстой после брачной ночи? «Не она».

И я вполне понимаю Гошу. Может, ему не достанутся такие невероятные красавицы, с какими развлекается герой моих снов, но уж найти девушку стройней и миловиднее меня не составит труда. Только лучше б он вообще не приглашал меня на танец…

По дороге Гоша заговорил о своем детстве. Я читала, что от смущения многие цепляются за эту тему, выуживая разноцветные лоскуты воспоминаний, которые год от года становятся все ярче.

— Мы тогда жили в Подмосковье. Ты, наверное, и не слышала про такой город — Ивантеевка?

Не слышала, верно. Чем он знаменит? Гоша не находится что ответить, неуклюже острит:

— Тем, что я там родился…

У Макса это вышло бы куда увереннее. Вряд ли он сомневается, что Москва знаменита в мире как место его появления на свет… Спохватываюсь: опять я думаю о нем, как о живом человеке, а ведь он даже не существует. Как… книжный герой! Неужели писатели привязываются к выдуманным персонажам, точно к живым людям?

Заговариваю об этом, не обращая внимания на то, что слишком резко меняю тему разговора. В Гошином голосе звучит удивление:

— А ты сомневаешься?

Достав телефон, он ищет что-то, быстро скользя пальцем по экрану:

— Где-то у меня был пост… Мураками как раз об этом писал… А, вот: «Взгляните на это моими глазами: у меня есть брат-близнец. И когда мне было два года, один из нас — другой — был похищен. Его увезли далеко-далеко, и с тех пор мы не виделись. Я считаю, что мой главный герой — это тот самый близнец. Часть меня, но не я, мы не виделись много лет. Это альтернативный вариант меня самого. По ДНК мы одинаковы, но наше окружение различно, так что и наш образ мыслей тоже будет различаться. Каждый раз, когда я пишу книгу, я словно оказываюсь в чужой шкуре. Потому что иногда быть собой я устаю. Если у вас нет фантазии, то зачем писать книгу?»

— Брат-близнец?

Я представляю Макса — полную свою противоположность. Делаю шаг к нему, воображаемому, и вижу изумление на красивом лице: «Что нужно этой толстухе? Сестра-близнец?! Это кошмар или шутка?»

— А если это не фантазия, а сон, — бормочу я, не глядя на Гошу.

С чего я вообще решила довериться едва знакомому человеку?

На его открытом лице не заметно и тени усмешки, кажется, он воспринимает всерьез все, что я говорю. И на все у него готова цитата из кого-то великих…

— Артур Шопенгауэр говорил, что жизнь и сновидения — страницы одной и той же книги. Что-то вроде этого. Значит… Не понял? Тебе смешно?

Мне и вправду смешны люди, прикрывающиеся чужими мыслями. Моя бабушка вела тетрадь, в которую выписывала афоризмы великих. Где она добывала их в пору до интернета? Может, были такие рубрики в газетах? После ее похорон тетрадка досталась мне… Столько пафоса на меня никогда не обрушивалось — выспренные фразы, в которых зачастую красивостей больше, чем смысла. Почему бабушке это нравилось? Неужели ее собственные мысли были настолько плоскими? Впрочем, мне ли удивляться, я и сама не мудрец!

— Извини, — мне кое-как удается подавить смех. — Я просто вспомнила кое-что…

— Из своего сна? Ты так хорошо его помнишь?

Тут уж мне становится не до смеха:

— Это целая серия снов. Или один, но с продолжением. У тебя такое бывало?

Гоша качает круглой головой:

— Нет. Кажется…

— Поверь, ты запомнил бы!

— Возможно. И что тебе снится?

Отвечаю уклончиво:

— Чужая жизнь.

Не огорошивать же его сразу тем, что вижу во снах чертовски красивого парня!

— Совершенно незнакомые люди, живущие в Москве. Я там бывала-то всего раз…

В Гошином взгляде проступает интерес:

— Странно… Обычно людям снится то, о чем они думали или… Ну, в общем, это как-то связано с их жизнью.

Это прописные истины, но — к чести Гоши! — он и сам тут же понимает это и скороговоркой извиняется за то, что произносит банальности. Мне хочется погладить его по голове, так виновато он смотрит на меня, и в ясных глазах — детская робость. В этот момент он неожиданно напоминает Макса! Только выражением взгляда, но все же… Наверное, во мне говорит нереализованный материнский инстинкт, но мужчина с глазами несчастного ребенка может очаровать меня мгновенно.

Уже дома, перебирая в памяти фрагменты этого вечера, я понимаю, как обидела Гошу, отвергнув его попытку поговорить о приятном для него — о детстве. Почему я не стала слушать его? На меня это непохоже… И становится до того не по себе, что тянет позвонить Гоше и попросить прощения.

Телефон остается на тумбочке. Мне неловко от того, что я так заморочила Гоше голову своими снами, до которых ему нет никакого дела. Странные люди отталкивают… Я не считаю себя странной, но Гоше наверняка показалась таковой. Уже понятно: больше он не решится ко мне приблизиться, разве что по делу. Ну что ж. Излишняя откровенность сгубила не меня первую, недаром одна наша старая соседка наставляла свою внучку:

— Запомни, Ирка, муж не должен видеть выше коленочки. Не будет тайны, не будет и мужа…

Ирка, с которой мы учились в одной школе, я — на год младше, со смехом пересказывала мне «бабкины бредни», и мы хохотали от души. А теперь мне кажется, что ее бабушка не такую уж чушь несла… От Ирки уже второй муж недавно сбежал, о чем она гневно вопила на весь двор.

Правда, я за это время так и не вышла замуж. Да и не придется уже…

* * *

Сегодня я не собираюсь к моим старичкам. Когда утихнет дождь, заеду в магазин, чтобы купить самый большой пакет кошачьего корма, какой смогу унести, и подарю его приюту неподалеку от нашего дома. Мне не слишком часто удается подкармливать «хвостиков», как называют их волонтеры, потому что у нас разом сломались стиральная машинка и холодильник. Пришлось брать в кредит новые, что существенно сократило наш с папой бюджет…

Но кошкам нет дела до этого, они хотят есть каждый день. И не один раз.

— Ты еще здесь? — Нина заглядывает в мой кабинет и по-свойски усаживается в кресло.

Честно говоря, для меня оно узковато, я с трудом втискиваюсь между подлокотниками, поэтому всегда выбираю стул. Или диван — вот подходящее кресло для такой, как я.

Откинув голову, Нина закрывает глаза:

— Ничего себе дождина, да? Я из-за него на родительское собрание опоздаю. А надо быть — все-таки первое!

Она меня удивляет:

— Твоя машина ведь у школы!

— За школой, — уточняет Нина. — До парковки еще добежать надо. И потом плыть по брюхо в воде — такое себе удовольствие…

— Может, начало отложат? Все же в такой ситуации оказались.

— Вот и проверим училку на вменяемость.

— Мы сами — училки.

— Не, не сравнивай. В общеобразовательных совсем другого поля ягоды.

Я сдаюсь: ей лучше знать, у Нины пошла в школу уже вторая дочь. Обе такие же длинноногие и глазастые — мальчишки обречены!

Она вдруг выпрямляется в кресле:

— Слушай, я тут подумала… А не свести ли нам мою маму с твоим отцом? Оба одинокие, симпатичные.

— В каком смысле — свести? Они же не собаки…

— Ой, не цепляйся к словам! Ну, познакомить. Но с намеком!

— Папа не согласится.

— Значит, ему намекать не будем.

Я упрямо качаю головой:

— Не стоит.

— Да неужели?! Твоему отцу сколько лет? Пятьдесят пять? Молодой же мужик по нынешним меркам. Разве что моя мама ему староватой покажется… Но это выяснится при знакомстве. Так-то она у меня в полном ажуре — укольчики красоты, все что полагается.

— Я… Я не хочу лезть в его личную жизнь. Может, у него уже есть кто-то?

— Ну конечно!

— Раз он не говорит об этом, значит, не считает нужным афишировать.

— Да нет у него никого!

Нина заявляет это так уверенно, что мне становится обидно за папу: неужели он видится ей неспособным найти любовь самостоятельно?

Клевета, опровергнуть которую ты не в состоянии, точно липкая пленка, не дает вдохнуть, глушит звуки, затыкает рот. Нет, я вовсе не считаю его одиночество (если так и обстоят дела!) чем-то зазорным. Напротив, именно поэтому я всегда считала папу цельной натурой — кто еще способен четверть века хранить верность женщине, предавшей его? Он истинный стоик. Только кто может оценить это?

— Но ты можешь это изменить, — воркует Нина. — К тому же моя мама живет отдельно, он сможет переселиться к ней, и ты наконец устроишь свою личную жизнь.

Вот тут меня разбирает смех!

Нина смотрит с жалостливой терпеливостью, как на слабоумного ребенка, который веселится, когда впору плакать.

— То есть ты считаешь, что мой папа мешает мне завести любовника? — выдавливаю я, вытирая слезы.

— Ну, не только он…

— Только не он!

Она соглашается:

— В большей степени ты сама, конечно. Пора тебе понизить планку требований…

— Господи, да нет у меня никаких требований!

— Запомни, идеальных мужиков в мире просто нет.

Почему я до сих пор не замечала, что Нина — жуткая нудила?! Произносить прописные истины со столь значительным выражением дано не каждому… Еще утром я находила ее остроумной, очаровательной и при этом глубокой, а сейчас… Что происходит? Уж не Макс ли, законченный мизантроп, пустил во мне корни?

Милана, помнится, намекала: мне нужно относиться к миру в целом и каждому его обитателю в отдельности менее восторженно, и в этом, возможно, есть доля истины. Но это же не значит, что пора возненавидеть весь свет?!

— Мне пора, — испуганно бормочу я.

Еще десять минут наедине с Ниной, и я разгляжу в ней то, чего видеть не желаю. Бежать! Бежать…

— Ты куда?! Там же ливень!

Бегущая я — то еще зрелище. Бегущая я под дождем — просто готовая комедия. Где вы, киношники, почему не снимаете, как перепуганная слониха топает по лужам, а ветер насмешливо вырывает у нее зонт, который она комично старается удержать и вертится на месте, отыскивая нужное положение?

Из-под навеса магазина, где прячутся от дождя подростки, доносится взрыв хохота. Не нужно даже поворачивать голову, чтобы догадаться — они передразнивают меня и корчатся от восторга.

Я понимаю их, это же так смешно! Умереть можно.

И порой хочется.

Закрываюсь в комнате до того, как папа возвращается с работы. Сегодня я не в состоянии общаться даже с ним. Только Макса с его неутихающей злобой я в состоянии вынести… Наконец-то мы окажемся на одной волне.

На кухонном столе оставляю записку, в которой вру, что нехорошо себя чувствую, приняла лекарство и решила отоспаться. Прошу не будить. Другая дочь отправила бы это сообщение в гаджете, но мы с папой до сих пор обмениваемся бумажными записками. То, что я использовала наш канал связи, чтобы обмануть его, да еще избегаю встречи, мучает меня больше, чем отзвук искреннего детского смеха, заглушающего шум дождя.

Мне не впервой становиться объектом насмешек и издевок. Но знаете что? К этому невозможно привыкнуть…

* * *

Во мне погиб великий актер!

Серьезно, мне разве что не аплодировали все эти мамки-няньки детского дома, когда я носился крылатым демоном (им, наверное, казалось — ангелом!) вокруг их подопечных. Те возились со своими головоломками и еще какой-то фигней, а я щелкал угрюмые лица, восхищаясь сосредоточенностью ребят и умоляя не поглядывать на меня. Каждый занимается своим делом.

Или как там было в моем сне? «Каждому свое». Профессорша из дома престарелых сказала, что это было девизом Бухенвальда… Надо проверить. Какая-то рандомная информация застревает в памяти и потом неожиданно всплывает во сне. Наяву я ведь не помнил, что фашисты любили это изречение. Такие простые слова…

Только от одного мальчишки я никак не мог добиться, чтоб он не смотрел на меня. Когда я одергивал, он поспешно опускал голову, но уже через минуту снова следил за мной. Как самого маленького, его посадили за отдельный столик с обычным пластиковым конструктором со срезанными шипами и дырочками — такой я сам обожал в детстве. У меня была целая армия шипоголовых солдат, вот только не помню, с кем они сражались.

Что-то не давало мне покоя… И здорово отвлекало, особенно потому, что я не мог ухватить причину растущего беспокойства. Казалось, оно связано с этим малышом, у которого были удивительно синие глаза. Все же обычно у людей глаза серые, лишь слегка отливают голубизной в ясные дни. А у него цвет роговицы был насыщенным, как…

«Как у меня!» — осенило в тот момент, когда этот мальчишка ухватил мои джинсы и доверчиво запрокинул личико:

— Дяденька… А вы не мой папа?

«А вдруг?!»

Эта мысль меня просто оглушила. Разве я интересовался судьбами девушек, с которыми спал — в прямом и переносном смысле? А что, если по крайней мере в одной из них та ночь оставила живой след? Могла она бросить новорожденного в роддоме? Запросто. Я ведь тащу в свою в постель всяких сучек, чего еще от них ожидать?

Вокруг уже хихикали, и можно было легко догадаться, как потом достанется этому мальчишке за его простодушие. Именно потому, что каждому из них хотя бы раз хотелось задать тот же вопрос и услышать подтверждение. Но это не произойдет никогда, они уже знали, а малыш еще продолжал надеяться.

Его маленькая рука продолжала комкать мои джинсы, и одна из воспитательниц, самая уродливая, конечно, уже бросилась на помощь, но я остановил ее жестом. Она выразительно поджала губы, съежила подбородок. Гриб-сморчок.

Но мне плевать на ее недовольство, у меня возникла проблема посерьезней. Нужно было как-то реагировать на вопрос пацана… Однако вместо ответа в моей голове каждую долю секунды вспыхивали новые вопросы: «Сколько ему лет?», «Могу я потребовать анализ ДНК?», «А на хрена мне это?!», «Известно ли имя его матери?».

— Как тебя зовут? — спросил я, перекрыв остальной поток.

— Саша. — Он улыбнулся так, будто произнес что-то приятное.

И я, конечно же, мысленно примерил: Александр Максимович. Неплохо звучит…

— Да, блин, еще не хватало! — вырвалось у меня.

Ручонка отдернулась.

Во взгляде всплеском отчаяние, хлестнувшее даже по моему сердцу. Волком глянув на остальных, от чего они тотчас заткнулись, я присел и заглянул в его (мои?!) глаза:

— Это я не тебе, Саш… Слушай, я понимаю, ты ждешь, что твой папа придет за тобой. И я надеюсь, однажды это случится. Но я — не он. К сожалению. Я не твой папа.

Он по-стариковски кивал головой, удрученно принимая мои беспомощные объяснения. Может, ему хотелось уточнить, на чем основана моя дьявольская уверенность, только малыш не решился.

На меня Саша больше не смотрел, пытался соединить детальки конструктора, а они выскальзывали из его маленьких пальцев. Рот его горестно изогнулся подковкой и застыл. Наверное, он уже жалел, что задал мне сокровенный вопрос…

Подождав чего-то еще, я поднялся:

— На сегодня фотосессия закончена. Всем спасибо.

Рука моя потянулась к круглой макушке, теплой даже на вид, но я остановил себя. Не нужно касаться его. Любого из них… Не стоит давать надежду. Я больше не увижу этого малыша.

Скоро он станет таким же волчонком, как остальные, а его глаза нальются свинцовым холодом. Никакой синевы не останется.

Так было с Андреем? Он тоже ловил взгляды посторонних, равнодушных мужчин: «Вы мой папа?» Или его рано сумели убедить, что его отец не придет за ним никогда?

Коновалов — сволочь последняя!

Уже на пороге комнаты меня внезапно пронзило: «А я чем лучше?! Не убедился ведь, что это не мой ребенок… А вдруг все же»

— Что с вами?

Ох ты! Я уже как-то добрел до кабинета Алены Сергеевны, которая почему-то просто стояла у окна и смотрела на клены, растущие во дворе. Но заметил ее, только когда она заговорила. Неужели директрисы не было в зале, пока я снимал? Я-то не сомневался, что она не спустит с меня глаз…

Наверное, я все еще был не в себе, потому что признания полились потоком:

— Я увидел там ребенка… Это просто моя копия! Даже он сам это понял. Маленький совсем… А вдруг, а?

Отвернувшись от окна, она еще внимательнее вгляделась в мое лицо:

— Саша Котиков?

— Котиков? Серьезно?

Директриса пожала плечами и уселась в свое кресло. Наверное, оно придавало ей уверенности.

— Каких только фамилий не бывает…

— Да бог с ней, с фамилией! Я не помню никакой Котиковой, но… А кого я помню?

— Вы так живете?

Пришел мой черед пожимать плечами:

— Как все.

— Поэтому детские дома переполнены.

Это определенно был упрек, но Алена Сергеевна произнесла эти слова с тихой грустью. И — черт! — это ранило меня еще больнее.

Из-за таких, как я, живущих в свое удовольствие, девушки вскрывают себе вены… А те, кто хочет выжить, бросают детей на произвол судьбы, думая, будто вдвоем с ребенком справиться будет труднее. Они еще не понимают, что самое невыносимое — это те липкие, холодные сумерки, которые называют одиночеством.

Если, конечно, не научишься воспринимать отсутствие близкого человека как свободу. Я научился. Но еще помню, как студентом рыскал взглядом по лицам: «Где ты? Ну где же ты?!» Мне казалось, я задохнусь, если не перелью на кого-то все непомерное богатство своего внутреннего мира.

Никто не заинтересовался им. Девушки замечали лишь то, что лежало на поверхности. Им хотелось целоваться со мной, а не выслушивать рассуждения о Достоевском, рвавшем мне душу. Разве кто-то мог разглядеть во мне князя Мышкина? Это смешно…

Я научился давать то, чего от меня ждали. Открыл доступ только в спальню, заперев главный вход на семь замков. Князь Мышкин скончался в кромешной тьме подземелья моей души.

Красота стала для меня проклятием, каким обычно люди считают уродство. Квазимодо — вот страдалец. Отчего мучиться Дориану Грэю? Великий ирландец все придумал… А вот гениальный француз показал правду-матку: никто не захочет иметь горб, даже ради того, чтобы заметили его несравненную душу. Как бы я ни плакался, покрыть свое лицо шрамами не решусь никогда.

— Вы хотите еще чего-то, Матвей?

Я чуть не вздрогнул: уже и забыл, что назвался этим именем. А какую фамилию выбрал? Если спросит сейчас, и не отвечу ведь.

— А? Не то чтобы хочу… Я прошу вас. Умоляю! Позвольте заглянуть в ваш архив. Посмотреть Сашино дело. Вдруг там указано имя матери? Если оно мне знакомо… Ну, вы понимаете! Тогда он действительно может оказаться моим сыном.

Я выпалил это все на одном дыхании, почти не моргая, чтобы не прервался энергетический луч, который направляю прямиком ей в мозг. Силой внушения я вроде обладал всегда. Или мне так казалось, а на самом деле все делало за меня мое лицо?

Впрочем, сейчас меня меньше всего интересовало, что подействует на Алену, мне нужно было проникнуть в архив и найти старую папку с короткой историей жизни моего брата.

Не знаю, надо ли мне интересоваться Сашиным делом… Ну, может, гляну заодно. Или не стоит?

* * *

Кажется, я впервые в жизни просыпаюсь в слезах…

По крайней мере, не помню, чтобы сон причинял мне такую боль. Этот синеглазый малыш… Ну как мог Макс оттолкнуть его?! Да что он за человек вообще?

Внутри трясется каждая жилка, так бывает, когда перенервничаешь или не выспишься. Или я подхватила какой-то вирус… Только этого не хватало. Болезнь подменяет меня унылой квашней, не способной ничему радоваться, а это для меня равносильно смерти.

На часах начало седьмого, а сегодня выходной — спать да спать. Зачем я так рано проснулась? Могла же увидеть, что обнаружит Макс в Сашиной папке… И отыскал ли дело брата?

Признаться, последнее волнует меня куда меньше: того несчастного ребенка уже нет в живых, ему не поможешь, а Сашка еще продолжает ждать своего папу. Если даже Макс не отец ему, что ему стоит отыскать того человека? Вдруг он одумался, остепенился? И мать… Если она жива? Может, воет ночами, вспоминая крошечного мальчика, брошенного в казенном доме, но не может отыскать…

Если б я когда-нибудь смогла стать матерью, моя жизнь превратилась бы в песнь радости. Нет, мне все известно про бессонные ночи, мастит и прочие неприглядные грани материнства… Но моя жизнь тогда обрела бы высший смысл: я создала человека! А все остальное можно вытерпеть — не пытки же, в конце концов. Миллиарды женщин справились с этим, многие даже не раз. Я не самая слабая из них, я смогу.

Только моей жизни это счастье не коснется. Не суждено мне целовать малюсенькие пальчики, вдыхать сладковатый запах мягкой головушки, ловить случайные, неосознанные улыбки: «Это мне! Мне!» Никто не захочет сделать меня матерью, ведь мужчины мечтают видеть в своей постели стройных, гибких, юрких…

Такой мне не стать. А кромсать себя ради того, чтобы ненужный мне человек обратил внимание, снизошел, — унизительно. Это куда хуже одиночества, с которым я уже сжилась. Оно ведь не унылое, вполне светлое, и смех в нем слышится куда чаще, чем всхлипы…

Вот только воркованием моего малыша оно не зазвучит никогда.

Когда папа выходит к завтраку, его уже встречает большая тарелка с солнечным омлетом, на котором зеленым горошком нарисованы листья. С его лица тут же слетает настороженность, он улыбается так светло, будто у кого-то из нас день рождения.

— Слава богу, ты в порядке, — папа привычно целует меня в лоб. — Я уже боялся, что разболеешься.

— Ешь скорей, остывает, — прошу я и уминаю свою неукрашенную порцию.

Он старательно накалывает горошек на вилку:

— Чем займемся сегодня?

— Прогуляемся по берегу? — предлагаю я.

— В смысле, по набережной?

— Нет, по дикому берегу. С нашей стороны.

Это только сейчас пришло мне в голову, но желание уже охватило. Хруст камешков под ногами, тихий плеск реки, удивленные возгласы маленьких речных чаек… И спокойные разговоры о пустяках и о важном — вперемешку. Как же я люблю это все!

Папа жует омлет, а взгляд его уже становится мечтательным:

— Возьмем с собой бутерброды? Можно запалить костерок, если замерзнем.

— Сегодня солнце проглядывает!

— В течение дня все возможно.

Папа любит повторять эту фразу то ли из старого анекдота, то ли просто приписываемую синоптикам. Но меня это ничуть не бесит! Мне все нравится в нем, а больше всего то, что ему все нравится во мне. Хочется верить, я так же любила бы своего ребенка, принимая его целиком со всеми недостатками и комплексами. Ребенка, которого у меня никогда не будет.

Вчерашний вечер еще маячит на горизонте тяжелой тучей, но над моей головой и внутри ее уже проясняется, я даже позволяю себе напевать, нарезая батон и колбасу. Помидоры я решила не добавлять — хлеб размокнет, пока мы гуляем, достаточно будет майонеза. Да-да-да, от такого набора не похудеешь, но я ведь и не стремлюсь к этому. Договорились?

Слушая завораживающе-монотонный перестук колес, мы доезжаем до реки на трамвае, что для меня уже становится настоящим путешествием: все, где я бываю ежедневно, находится в пешей доступности. Мерещится, будто трамвай увозит меня в детство, и рука пытается нашарить в кармане талончик, который нужно пробить компостером. Зимой мы, маленькие, пытались на вид угадать теплое сиденье — подогревались почему-то не все. Нам нравилось рисовать на окнах, покрытых толстым слоем снега, или делать дурацкие надписи, какие сейчас граффитчики оставляют на стенах и заборах. Только мы тогда ничего не портили: морозная корка исчезала с возвращением тепла, окна стряхивали наши художества и становились по-весеннему прозрачными. Как небо в паутине березовых ветвей…

На берегу березы не растут, здесь цепляются за обрыв маленькие кустарники, в которых жужжат шмели. Люблю этих неутомимых толстячков! Они напоминают мне меня же… Когда я была помладше и пошустрее, мы с папой забирались по скалистой крутизне, где каменные стрелы указывают в небо. Казалось, они зовут в полет. Только взлететь мне так и не удалось, а теперь я даже не пытаюсь взобраться на уступ — куда мне!

Папа тоже полноват, хотя до меня ему далеко, и он, пожалуй, вскарабкался бы наверх. Но в одиночку это неинтересно, я понимаю его. Мы все привыкли делить на двоих.

— Ты знаешь, что шмель способен развить скорость почти до двадцати километров в час? — спрашивает он, склонившись над гудящим кустиком.

Когда-то папа уже говорил мне об этом, я даже помню, что тогда он был точнее — до восемнадцати. Но делаю вид, будто слышу впервые:

— Да ты что?! А кажется, что они такие ме-едленные…

Он доволен тем, что помог мне узнать нечто новое, и продолжает с энтузиазмом:

— Между прочим, ученые довольно долго считали, будто полет шмеля противоречит законам аэродинамики. Но нет! Эти жужуки вовсе не опровергают физику.

Мне вспоминается другое, но я не уверена, что это достоверный факт, и не спешу им делится. К тому же он слишком печальный: где-то я прочла, что в конце лета все шмели добровольно уходят из жизни, а зимовать остаются лишь молодые оплодотворенные самки. Им есть ради чего жить…

Папе я этого не рассказываю, он избегает разговоров о смерти. Не потому, что боится ее… Ему страшно оставить меня одну. Иметь ребенка — значит испытывать вечный страх. Я свободна от него, но это почему-то меня не радует. Иногда лишь страх и дает почувствовать себя живой.

Но разве месяц назад меня посещали подобные мысли? Никчемные сожаления?

Все чаще мне кажется, будто они возникли вместе с немыслимо правдоподобными снами о Максе, которого я почти ненавижу за его черствость ко всем без исключения, за эгоистичную отстраненность от жизни. И вместе с тем беспокоюсь о нем больше, чем о ком бы то ни было… Даже о папе я не вспоминаю так часто в течение дня, по-прежнему заполненного кучей дел. Прежде они казались мне увлекательными и важными, а теперь кажется, будто я, задыхаясь, шлепаю толстыми лапами, пытаясь выскочить из кувшина с молоком. Только пролезу ли сквозь узкое горлышко?

А ведь раньше мне нравилась моя веселая жизнь, уютная и теплая, как разношенная кофта! За ее рукава не цеплялись сожаления о любви, обошедшей меня, о неродившемся ребенке… Почему появление Макса, который, по сути, фантом, заставили меня усомниться в том, что мое существование вообще чего-то стоит? Ладно бы мне снился этакий герой нашего времени, совершающий один подвиг за другим! Такой и впрямь заставит устыдиться полной бессмысленности бытия… Но Макс!

Надо собраться с мыслями, обдумать происходящее, чтобы найти ответы. Но сейчас не до этого, мы с папой бросаем в реку камешки — кто дальше? Конечно, побеждает он, хоть и пытается поддаваться. А я стараюсь изо всех сил, и день действительно начинает радовать меня, будто мой папа — тот Неисправимый Рон из мультика, выкрикивающий на бегу: «Авессалом, нам весело?»

— Нам весело!

— Что ты сказала? — Папа улыбается так доверчиво, что я обхватываю его обеими руками.

— Пап, мне так хорошо с тобой! Знаешь… Мне никто больше не нужен.

— Вот и славно, — знакомо отвечает он и целует меня в лоб. — Главное, чтобы человек чувствовал себя счастливым, правда?

«И пускай даже этот человек никогда не вступит в брак, не воспитает своих детей, — договариваю я про себя, вдыхая знакомый запах его ветровки. — У каждого свой путь. Я и так получила от природы больше, чем многие: у меня есть руки и ноги, и нет смертельной болезни… Занимаюсь любимым делом, ко мне неплохо относятся люди. Ну, кроме нового директора! Я не полная идиотка, и у меня есть крыша над головой. И пусть наша с папой семья не такая, как у других, но вот если б его не было в моей жизни, тогда я была бы по-настоящему несчастна. Но не сейчас».

В мелких речных волнах мне опять видятся синие глаза Сашки, которого оттолкнул Макс. Вот кто обделен судьбой, но никак не я. Если б можно было вмешаться в ход своих снов! Тогда я вынудила бы Макса забрать сына (даже если это и не его сын!) из детдома. Может, мне удалось бы даже изменить ту реальность настолько, чтобы там разрешали усыновление одиноким людям… Впрочем, если у ребенка находится родной отец, разве это можно считать усыновлением? Я толком не знаю законов и до сих пор не испытывала нужды их узнать.

— По-моему, самое время подкрепиться!

Папа пытается подражать голосу Леонова-Пуха, но выходит не очень. И все же я смеюсь, чтобы порадовать его, потом с энтузиазмом начинаю обустраивать на камнях наш походный стол. Подтащив обрубок темного бревна, папа жестом приглашает меня присесть на него, а сам садится на валун. Мне он никогда не разрешал сидеть на камнях, чтобы не застудилась. Впрочем, беречь себя, как выяснилось, было незачем.

Сидеть на бревне не очень удобно, но я не подаю вида и с аппетитом вгрызаюсь в бутерброд.

— Хорошо, — выдыхает папа, чуть откинув голову и улыбаясь.

Он смотрит на чаек, которые уже подбираются к нам, и я не сомневаюсь, что по крайней мере по половине своих кусков батона мы скормим этим профессиональным попрошайкам. Они ведь такие милые!

— Хорошо, — соглашаюсь я.

И неожиданно для себя спрашиваю:

— Пап, ты не знаешь, где можно полечиться гипнозом? Хочу избавиться от ночных кошмаров.

* * *

Неожиданно! Женю тоже донимают какие-то сны…

Интересно, куда переносится она, коснувшись головой подушки? Сон во сне. Кажется, это называется ониризм. Или это касается только приема в кинематографе?

Когда-то я мечтал выучиться на кинооператора, но большее, на что меня хватило, это стать фотографом-любителем. Ну что ж, по крайней мере, это помогло мне проникнуть в архив детского дома, располагающийся в подвале…

Правда, помимо фотосъемки детей пришлось еще трахнуть директрису, но не могу сказать, что сделал это без удовольствия. Она оказалась весьма пылкой особой, и стеллаж в архиве, в который она вцепилась обеими руками, ходил ходуном. Надеюсь, наверху ничего не было слышно.

Потом Алена ушла, протянув:

— Хочу полежать… Ты уж тут сам.

И оставила меня одного среди пыльных полок, заставленных толстыми папками…

Я возликовал: наконец-то! И бросился искать год рождения Андрея, быстро сообразив, по какому принципу здесь все расставлено.

Их оказалось много — ровесников моего брата… Но с фамилией Коновалов он был один: Андрей Анатольевич. У меня как в припадке затряслись руки, когда я потянулся за синей папкой, я едва смог подцепить ее, вытянуть из долгого ряда. Понадобилось вдохнуть поглубже, чтобы раскрыть историю жизни Андрея, взглянуть ему в глаза… Те же глаза. Такие же синие, как у мамы, у меня и… у Саши Котикова. Да нет! Бред какой-то…

Мотнув головой, я заставил себя сосредоточиться на брате. Телефон Алена у меня предусмотрительно отобрала, чтобы я не сфотографировал документы, оставила у себя в кабинете. Ушлая дамочка: собиралась залезть мне в штаны, но не хотела делать никаких поблажек. Смотреть — смотри, читай, но доказать ничего не сможешь!

А доказывать было что…

Это я понял, как только нашел причину смерти моего брата: «Остановка сердца произошла во сне от неустановленных причин. На теле обнаружены многочисленные гематомы». Два взаимоисключающих факта. Если Андрей был зверски избит, разве это не могло стать причиной смерти? Какого черта она считается неустановленной?!

Никаких свидетельств о возбуждении уголовного дела. Его убийцы живут рядом со мной, и кошмары не мучают их по ночам, не то явились бы с повинной. Шестилетний мальчишка не душит их во сне… Потому что простил. Муки свои, смерть, непрожитые годы, все простил. Я сам был таким же дурачком в семь лет — всех любил, всему радовался. Жизнь меня здорово изменила.

Мой взгляд выхватил еще одну строчку: «Востряковское кладбище, участок номер…»

— Прости, — прошептал я, чуть коснувшись губами старого снимка. — Я их найду.

Схватив соседнюю папку, я увидел круглое личико ровесницы моего брата. Она напомнила мне Женю, так же светилась вся, точно было отчего! Счастливая сирота — оксюморон.

«Масленникова Маргарита Боевна». Повезло мне с отчеством: даже если она сменила фамилию (скорее всего!), вторую тезку даже в Москве отыскать сложновато. Но на всякий случай я сунул нос в дело мальчишки, фамилия которого не могла измениться: «Прохоренко Валерий Аркадьевич». Бледный худышка. Хотя сейчас вполне может оказаться боровом.

Я еще раз повторил имена и фамилии потенциальных свидетелей убийства моего брата, хотя этого не требовалось — память меня не подводила. Послышались чьи-то шаги… Или мне померещилось? Я вернул папки на полку и направился к двери. Все, что меня волновало, я уже выяснил и мог сматываться.

Почти все.

Сам не понимаю, почему не удалось просто пройти мимо полки с делом Котикова Александра Ивановича. Отчество явно взято с потолка… У меня опять затряслись руки: его лицо, его глаза… Ну в точности же! Родился пятого июля. Я попытался наспех подсчитать, когда же малыш был зачат. Впрочем, какая разница? Тот день ничем не отличался от остальных. Та девушка тоже ничем не отличалась. Котикова Мария Геннадьевна. Отец — прочерк.

— Маша? Черт! Кажется, были какие-то Маши…

Именно эту я и не мог помнить — столько лет прошло. Ее давно заслонили толпы девиц помоложе и побойчее, имя засыпано грудой других имен.

— Адрес? Адрес?

Нет адреса. Но я найду эту суку, чего бы мне это ни стоило! Хотя какой в этом смысл? Она уже или замужем, или на панели… На черта она мне? Я ведь никто — прочерк в графе «отец».

Но имя уже впилось в мой мозг, и я знал, что не забуду его. И буду искать Машу, пока не собью ноги. Как будто кто-то требует этого от меня…

Мысленно произнес «кто-то» и тут же увидел смешную Женину физиономию. Она-то при чем? Кто она мне? Ангел-хранитель, являющийся во снах? Доброта поистине ангельская, тут не поспоришь.

Или ее мягкость, округлость, улыбчивость подсознательно связаны с образом матери, которую я едва помню? Моя мама не была полной, только дело ведь не в этом… Правда, у Жени нет детей, насколько я понял.

Тогда что же?

Я шел по следу, как доберман.

Выскочил во двор, не заглянув в кабинет директрисы… Как там ее зовут? Не оглянулся на окна — вдруг Сашка смотрит мне вслед? У него сердце не разорвется, если мы встретимся глазами, а потом я все равно уйду? Ведь уйду…

Уже за воротами я пожалел, что не оглянулся. Теперь мне не даст покоя: провожал он меня взглядом или уже забыл о моем существовании, увлекся своим дурацким конструктором.

— Вот только не притягивай за уши, — пробормотал я и поднял воротник — погода портилась на глазах, уже настоящая осень, черт бы ее побрал!

Осенью у меня вечно начинается депрессия. Нет, пока не в медицинском смысле этого слова, в бытовом, но хочется забиться в теплый угол, отключить все гаджеты и тихо поскуливать. Отчего? От одиночества? Оно со мной круглый год. Я глушу его звуками, которые самому режут слух, — хихиканьем и постанываниями тех девушек, имена и лица которых свалены в выгребную яму памяти.

Но одно я выудил оттуда… Или его там и не было? Появлялась ли эта Маша Котикова в моей жизни? Существует ли она вообще или в роддоме вписали в карту имя, взятое с потолка? Как можно с именем Мария отречься от своего сына?!

В нас не осталось и следа той божественной любви, что была дарована первому человеку. Во мне не осталось… Разве моя жизнь согревает кого-то? Дарует ему радость или хотя бы успокоение? Отец, единственный человек, который любит меня, волнуется, считая, что я несчастен… И сам чувствует себя несчастным от того, что не может ничем мне помочь.

— Хоть с отцами нам с тобой повезло.

Все чаще ловлю себя на том, что разговариваю с Женей вслух. Глупость несусветная! Все равно что вести диалог с героем любимого фильма…

А ведь действительно любимого: я стал ждать ночи, чтобы снова окунуться в ее бесхитростную реальность, в которой мне почему-то уютней, чем в собственной. Пока они бродили с отцом по берегу реки, собирали и бросали в воду камешки, потом лопали бутерброды, я просто кайфовал от того, что будто бы вернулся в детство, хотя — хоть убей! — не помню, чтобы у нас с батей случался подобный день. А спрашивать его не хочется: если такое было, его обидит моя забывчивость. А если не было, ему станет стыдно…

«Я хотел бы оказаться рядом с вами, — признался я Жене уже мысленно. — Просто сидеть, глядя на воду… Жевать простецкий бутер… Изредка перебрасываться немудреными фразами… Вы ведь не вели философских споров, почему же я ловил каждое слово? Вы позволили мне хотя бы во сне побыть тем, кто я есть на самом деле. Не прикидываться, не выпендриваться, чем я занимаюсь целыми днями, если рядом есть хоть один человек. Только со своим фотиком я постигаю ту же простоту…»

Я — быстрый, безжалостный пес, который идет по следу.

* * *

Поскольку моя жизнь все больше напоминает сумятицу картин Босха, которого открыла мне Милка, я ничуть не удивляюсь, когда она предлагает провести эксперимент. Так она называет попытку проникнуть в мой сон. Даже звучит безумно…

— И как ты хочешь это сделать?

Она делает «невинные глазки»:

— Помнишь, как мы в детстве спали на одной кровати?

— Нет!

— Почему это? А вдруг все дело в месте, а не в человеке?

— Ты считаешь, это моя кровать притягивает сны, а я тут ни при чем?

— Может быть, и так…

Ее голос звучит задумчиво, я понимаю, что она уже не раз обговорила сама с собой все варианты и не нашла ничего лучшего. Точнее, доступного для нас. Не к гипнотизеру же обращаться! На его месте я подняла бы нас обеих на смех.

Почему-то я продолжаю упорствовать:

— Мы уже не поместимся вдвоем на моей кровати, она же не двуспальная! И раньше-то тесно было… Ты вечно пиналась во сне.

— Конечно, ты же меня в стенку вжимала!

— А сейчас я тебя просто размажу по ней во сне.

Милка демонстрирует бицепсы:

— Сейчас мне уже хватит силенок тебя отпихнуть!

Момент выбран ею удачно: папу отправили в командировку, так что никого не удивит ее дикое желание разделить со мной постель. Слава богу, я знаю про Милку все, и никаких подозрений не возникает. И все же на всякий случай интересуюсь:

— А твой Аркадий тебя не потеряет?

— Кто-о?! — тянет она презрительно и вытягивает ноги на половину нашей кухни.

В семь лет этой вот длиннющей правой Мила дала пинка тому красавчику, что отказался садиться со мной, и уселась рядом сама. Может, он сбежал из школы из-за этого, а вовсе не потому, что я посмеялась над ним?

— Я же тебе говорила! Аркадия я смыла с холста своей жизни. — В ее ухмылке нет ни малейшего сожаления. — Он вернулся к своей то ли жене, то ли невесте… У него каждый день менялись версии! Осточертело.

— И ты решила взглянуть на Макса…

Даже губы у нее начинают блестеть от удовольствия:

— Почему бы нет? Ты так расписывала, какой он красавец.

— Но он же…

— Я знаю.

Милана подтягивает ноги и внезапно становится серьезной, что меня нисколько не удивляет. Мне-то известно, какая внутри ее глубина…

— Тебе не приходило в голову, что иллюзия — это мы с тобой? Наш мир. А та реальность, в которой обитает Макс, настоящая? Скажи, когда ты спишь, тебе приходит в голову, что это сон? Или ты все принимаешь за чистую монету?

Пока я пытаюсь вспомнить, Мила продолжает:

— Я никогда не сомневаюсь в реальности сна. И если Макс приснится и мне, значит, он действительно живет где-то… Возможно, в нашем мире.

— Но это не значит, что нас с тобой в нем нет!

— Не значит, — соглашается Милка без улыбки.

Лицо ее болезненно вытягивается, кажется осунувшимся. Милану утянули слегка пугающие размышления, которые и меня тоже ни к чему не привели, она погружается в них с головой. И мне становится страшно за нее и уже не терпится помочь… Она же всегда первой протягивает мне руку!

С моих губ срывается:

— Ладно! Мы попробуем.

Можно было ожидать, что она встрепенется, заулыбается, но Мила ушла слишком глубоко. В ее взгляде читается недоверие:

— Ты серьезно?

— Конечно, — уверяю я. — Почему нет?

Все тот же настороженный взгляд:

— Ты же сопротивлялась… Хочешь оставить Макса себе?

— В каком смысле?! Он мне не принадлежит.

— Кто бы сомневался, — фыркает Милка, приходя в себя. — Но любуешься ты им в одиночку… Не хочешь поделиться с хорошим человеком?

Конечно, я делюсь. Мы еще долго болтаем перед сном, лежа под разными одеялами. Мила делится со мной опасениями, что ей уже не достичь высот в живописи. Тридцать лет — много или мало для художника?

— Когда я представляю, что так и буду всю жизнь малевать пейзажики на продажу, мне выть хочется, честное слово!

— Я думала, тебе нравится сам процесс…

— Как тебе игра на гитаре? Верно. — Ее рука выпрастывается из-под одеяла, что-то рисует в воздухе. — Я наслаждаюсь, когда рисую. Может, как раз это и плохо? Я увлекаюсь. Меня так и несет! А потом, отрезвев, понимаю, что это дешевка. Подделка под Левитана, Куинджи, Коро…

Меня ранят ее слова, и я бросаюсь на защиту Милы от нее же самой. Периодически приходится это делать, когда моя подруга опускается до самобичевания. Или, наоборот, поднимается?

— Разве ни одну из работ ты не можешь считать полностью своей? А тот пруд, помнишь?

— Поленов.

— Я не заметила сходства. А наш бор? Ну да, сейчас ты скажешь, что это Шишкин.

— Это Шишкин.

Она снова прячется под одеяло, точно ей становится зябко.

— Глупости! Если так рассуждать, то можно вообще поставить крест на искусстве. Все уже нарисовано, написано, спето…

— Вот и я о том же… Какой смысл в том, чем я живу?!

Я похлопываю поверх одеяла, точно баюкаю малыша. В сущности, любой художник остается в значительной степени ребенком, именно поэтому ему так необходимо, чтобы кто-то большой и добрый время от времени нашептывал ему: «Ты хороший… Ты самый лучший!»

— То, что ты сомневаешься в себе, это правильно, — произношу я то же самое, только другими словами. — Ты же знаешь: абсолютно уверены в своем таланте только дураки и графоманы. А ты — умница. И большой талант! Наверняка и Репину казалось, что его работы напоминают уже существующие, ведь сколько было художников до него! Но он же не сдался. И нашел свой почерк. Сказал свое слово.

Ее теплая ладонь гладит меня по щеке. В Милкином шепоте едва слышно звенят слезы:

— Ты лучше всех, Женька! Как бы я без тебя жила? Никто, кроме тебя, не скажет мне таких слов…

— Знаешь что! — осеняет меня. — По-моему, тебе нужно влюбиться. Перестрадать. Или наоборот — захлебнуться счастьем! Это наполнит твои работы чувствами. Это будет не просто природа…

Она перебивает:

— Я поняла. И абсолютно согласна! Думаешь, почему я здесь?

— Ты собралась влюбиться в Макса?!

— Если я в кого и способна влюбиться, так вот в такой бесплотный образ, — произносит Милка высокопарно и хихикает совсем как девчонка.

Потом поворачивается на бок и утыкается носом в мое плечо, не прикрытое бретелькой ночнушки.

— Давай-ка спать. Я надеюсь провести с ним ночь, а не пару часов.

Но наш эксперимент провалился. Макс приснился только мне…

* * *

Он едет куда-то. Сны озадачивают тем, что не имеют предыстории. Все происходит здесь и сейчас. И даже продолжающиеся не объясняют, почему мы оказались в этом месте и как к этому пришли.

Я понятия не имею, куда Макс направляется, но сейчас это занимает меня меньше всего. Ведь я вместе с ним оказываюсь за рулем! У меня захватывает дух, но только на мгновенье — в следующее я уже растворяюсь в Максе и вижу мир его глазами, а для него водить машину дело привычное. Он бросает по сторонам короткие взгляды, без голоса вторя песенке по радио.

Мне этот мотив не знаком… Вот странно, мы с ним, похоже, ровесники, но нас никак не назовешь людьми одного поколения. Мы слушаем разную музыку, общаемся с людьми из кругов, которые даже не пересекаются друг с другом и… Хотела сказать: видим этот мир с диаметрально противоположных позиций, но ведь сейчас именно его взгляд становится моим. Меня самой нет в моих снах…

В этом нет ничего сверхъестественного, людям часто видятся сны, в которых сами они не участвуют. Но наша с Максом история — иного рода. Она длится уже не один день, и как бы этот парень ни был мне неприятен, выбора не остается. Так что мне, как в том пошлом анекдоте, приходится смириться и получать удовольствие.

Сейчас это даже не противоречит действительности: я любуюсь миром, в который опять попала, и теперь это не Москва. Мы где-то за городом, неширокая, но удивительно гладкая дорога ведет через лес, который кажется просто сказочным. Темная бахрома высоких елей касается светлых берез. Они льнут к светящимся на солнце стволам крепких сосен. Последние порой причудливо изогнуты, ветви их растопырены, но это лишь восхищает, как не вызывает отторжения баловство детей, когда они корчат рожицы.

Смешанный лес перемежается ослепительными березовыми рощами, которые сменяются поселением тонких, строгих корабельных сосен. Но внезапно деревья остаются позади, и перед глазами распахивается поле — с обеих сторон. Каноническое русское раздолье с застенчивой желтизной, в которой вкраплениями розовеют полянки иван-чая и одинокие деревца. Вот бы Милку сюда…

— Ты замечаешь эту красоту? — пытаюсь я достучаться до Макса. — У тебя так же захватывает дух?

Ответа не жду, но внезапно он произносит слова, которые все переворачивают с ног на голову:

— Тебе тут понравилось бы, Женька…

Я просто немею.

Откуда он знает о моем существовании?! Это все какой-то розыгрыш? Может, я вовсе не сплю? Надо мной проводится эксперимент? Я под гипнозом?

Ужас, что охватывает меня, душный и липкий, от него трясется в теле каждая жилка…

— Скажи что-нибудь еще! — молю я. — Подтверди, что мне не послышалось.

Но его губы сжаты, он ушел в свои мысли, считать которые мне не под силу. Как до него достучаться?!

Или… Макс обращался вовсе не ко мне?

Господи, ну конечно… С чего я взяла? Женька вполне может оказаться его другом, о котором мне просто неизвестно, ведь я проживаю с Максом только отдельные отрезки его жизни. Обрывки… Я даже не догадываюсь, куда он мчится сейчас, красоту каких мест мне так захотелось воспеть. Что за дела увели его из Москвы? Ни разу Макс не отправлялся в командировки, или я не становилась свидетелем этого.

— Приехали! — неожиданно объявляет он.

Его голос звучит слишком глухо, похоже, Макс волнуется, значит, в этом небольшом городке, куда он, сам того не зная, привез меня, ждет нечто неприятное. Сложное дело? Встреча, заранее вызывающая у него досаду? Для деловой встречи, пожалуй, поздновато — уже темнеет. Впрочем, что я знаю о деловых встречах? Может, их легко совмещают с поздними ужинами?

Внезапно ловлю себя на том, что мне хочется помочь Максу… И это странно, ведь мое отношение к нему не изменилось. Когда этот мерзавец, ни разу не обернувшись, уходил из детского дома, я готова была взорваться внутри его головы, лишь бы таких людей, как Макс, стало поменьше на планете. Впервые я всерьез жаждала чьей-то крови… Он превращает меня в убийцу.

Его машина останавливается около старых металлических гаражей. Я думала, такие сохранились только в Сибири, но, видно, Подмосковье не так уж отличается от нашего края. Макс выходит, накидывает на голову капюшон кофты, внимательно осматривается, и я убеждаюсь, что место пустынное, даже дворняг не видно. Они пришли мне на ум не случайно, Макс сам сейчас похож на собаку, только вовсе не безобидную дворняжку, а какого-то серьезного пса, идущего по следу… Кто его оставил? Преступник?

В груди у меня холодеет, как будто я и не сплю вовсе, а проживаю все на самом деле. Неужели ему удалось найти кого-то из тех, кто до смерти избил его брата? И сейчас я не на экране телевизора, а прямо перед собой увижу настоящего убийцу?!

Мысли мои мечутся: «Я что-то пропустила? Он уже встретился с кем-то из ровесников Андрея? Они навели его на след? А я этого не увидела!»

Но через минуту успокаиваюсь и понимаю, что эти сопутствующие встречи были не так уж важны, главное, Макс добыл информацию. Хотя… Лучше б он ничего не выведал! Ведь те мальчишки, пережив потрясение, могли вырасти неплохими людьми. Кто из пацанов не дрался в детстве? Наверняка они не хотели убивать Андрея, и этот кошмар еще долго преследовал их, заставляя кричать по ночам, вскакивать в холодном поту… Не его они убили в тот чудовищный вечер, а себя обрекли на ежедневное умирание — годами!

Только понимает ли это Макс? Или до того ослеплен злобой, что не замечает очевидного? Куда он бежит сейчас?!

А он и вправду бежит: стараясь держаться в тени, перебегает от дерева к пустой беседке с проржавевшими прутьями, затем к двухэтажному дому, каких полно на любой окраине, потом к следующему. Ему явно не хочется быть замеченным, значит, в мыслях у него что-то нехорошее…

— Не делай этого! — пытаюсь докричаться я до него. — Этим брата не вернешь. Да ты и не видел его даже, откуда эта жажда мести?!

И тут я понимаю, что Андрей тут вообще ни при чем. Макс использует его смерть как предлог для совершения того ужасного, в чем сможет оправдать себя, ссылаясь на убитого брата. Хотя бы в собственных глазах… Ему просто невыносимо скучно, вот в чем дело. Макса тошнит от собственной гладенькой, сытой жизни, которую устроил ему папа, а сам он за тридцать лет ничего не предпринял. И хочется совершить нечто по-настоящему крутое, даже если это откровенное зло. О боже… Это еще хуже, чем искреннее желание поквитаться с убийцами родного человека.

— Скажи, что я ошибаюсь, — шепчу я в страхе. — Господи, позволь мне ошибиться!

Но я оказываюсь права. Проскользнув в полутемный сырой подъезд, дверь которого не запирается вообще, Макс опять навостряет уши, потом, убедившись, что все звуки отгорожены от него дверями, ищет взглядом звонок первой квартиры — номер криво выведен зеленой краской. А вместо звонка зияет небольшая дыра с торчащими проводами…

Тогда Макс отрывисто стучит в дверь, из-за которой доносятся телевизионные голоса. Никто не спешит открыть ему, там явно не ждут гостей, и приходится постучать еще.

На этот раз слышится быстрый топот босых ног и доносится испуганное:

— Кто там?

Я замечаю, что «глазка» на двери нет.

— Полиция, открывай! — рявкает Макс так убедительно, что тот парень за дверью должен присесть от страха.

Но если у него и подгибаются коленки, до замка он все же дотягивается. Уже в тот момент, когда поворачивается щеколда, Макс, сгруппировавшись, напрягается всем телом и со всей силы толкает дверь. Щупленький, невысокий хозяин квартиры отлетает в другой конец маленького коридора, ударяется о стену и сползает на пол. А мы с Максом быстро входим и запираем дверь.

— Вставай, — бросает он, глядя на человека у своих ног.

А сам заглядывает в комнату: она пуста, только телевизор бормочет что-то.

Снизу доносится плаксивое:

— Ты кто, а? Тебя Шакал прислал?

Недобро оскалившись, Макс качает головой:

— Нет. Меня Андрей прислал.

— Какой, блин, Андрей?!

— Коновалов.

— Да не знаю я ни…

— Которого ты убил в детдоме. — Макс резко и сильно пинает его в бок. — Вспомнил?

И я понимаю: он не ошибся, нашел того самого человека, потому что хозяин жилища умолкает. Больше не пытается нудеть, мол, никого я не убивал… Он понимает, что Макс знает. И лучше не злить его, ведь сила явно на стороне незваного гостя.

Но что-то ответить ему все же придется, Макс ждет. И парень бормочет, прижимаясь к низкому холодильнику, стоящему в коридоре:

— Да я сам шкетом был… Чего я соображал?

— Ты убил его, Горланов, — голос Макса звучит так спокойно, что мне становится нехорошо.

И впервые за все это время хочется скорее проснуться, прямо сейчас! Но это не получается по желанию.

— Ну как — я?! — восклицает Горланов с отчаянием. — Все били. Я разок ткнул там…

— Все? Сколько вас было?

Он честно силится припомнить:

— Трое. Вроде как…

— Он просил вас не трогать его?

— Ну…

— Плакал?

Узкая небритая физиономия Горланова кривится, совсем как у нашего директора, когда он сообщает, что нашей школе искусств сократили финансирование, но все понимают: врет, гад…

— Слушай, мне это… Очень жаль.

Макс чуть склоняет к плечу голову:

— Правда?

— Ну…

— Это хорошо, что жаль. Собственно, только это мне и было нужно — чтобы ты раскаялся. Помолился за душу мальчика.

— Так я это… Конечно. Завтра же в церковь. У нас тут… Свечку поставлю.

— Спасибо, — с чувством произносит Макс. — Я понимаю, ты сам был ребенком, детдомовцем, обозленным на жизнь. И ты, конечно же, не хотел смерти Андрея, просто стечение обстоятельств.

Он лицемерит. Но понимаю это лишь я, а Горланов проглатывает порции лжи и радостно трясет головой. Неужели он и впрямь верит, что Макс притащился к нему ради слов извинения? Убийцы тоже бывают доверчивыми и наивными? Или Горланов в свою очередь ведет игру, рассчитывая обвести Макса вокруг пальца? Кто кого? Или «волки от испуга скушали друг друга»?

— Это сон, — напоминаю я себе. — Это всего лишь страшный сон.

В этот момент Макс отступает, перекрыв выход:

— Вставай. Напиши-ка мне фамилии и имена тех двоих, что были с тобой тогда. Хочу повидаться и с ними. Надеюсь, они раскаялись.

— Не-не-не, — Горланов испуганно трясет головой, и его жидкие волосы тонкими прядями расползаются по черепу, как змеи. — Ты покажешь им записку, они мой почерк узнают… Потом почки мне отобьют на хрен! Пиши сам.

— Ладно, диктуй.

Макс ловко вбивает в телефон имена и адреса — оба московские. По губам его скользит усмешка: видно, он даже не рассчитывал, что все получится так легко!

— Значит, вы до сих пор кореша? — спрашивает он, пряча телефон.

— С чего это?

— Раз они твой почерк могут узнать.

Понимая, что попался, Горланов виновато шмыгает носом:

— Да так, бухаем вместе, когда в столичку наезжаю. Может, я чего писал при них… Не помню. Но береженого ж бог бережет, так?

— Точно, — соглашается Макс и осматривается. — Чего не женишься? Хата есть…

Кажется, Горланов слегка обмякает, решив, что допрос перерос в житейский разговор:

— Да я это… Жил с одной бабешкой. Только мы это… Характерами не сошлись.

— Пить не давала?

Он кивает — мол, ты меня понимаешь!

— Гундела много. Работу найди получше. Ребенка давай заведем. Зарегистрируемся… Оно мне надо? Дал в зубы, чтоб заткнулась, а она обиделась.

Меня словно окатывает жаром: участь его решена. Вижу, как стекленеют глаза Макса. Но Горланов знает его не так хорошо, как я, он еще не понимает, что сейчас произойдет…

— Это у тебя там брага, что ли? — спрашивает Макс с невинным интересом.

Горланов оглядывается, смотрит в угол, где стоит большая бутыль, прикрытая блеклым покрывалом.

— Ну. Хочешь?

— Разве что глоточек, я за рулем. Но помянуть Андрея надо, как считаешь?

В робкой улыбке надежда на спасение. Он начинает суетиться, бросается на кухню, притаскивает два битых бокала, склоняется над флягой. И в этот момент Макс точным и быстрым движением выщелкивает лезвие ножа, который оказывается у него в руке.

На миг я слепну от ужаса, а голос Макса доносится точно из-за стены:

— Ты правда думал, что можно убить ребенка и просто поныть, как тебе жаль? Нет, приятель, за все в жизни приходится платить.

— Нет, — кричу я. — Ты не простишь себе этого!

И просыпаюсь.

* * *

Найти этого ублюдка оказалось довольно трудно. Я прошарил все соцсети в поисках Масленниковой Маргариты Боевны и Прохоренко Валерия Аркадьевича, но не нашел никого из них. У меня возникли недобрые подозрения, что они тоже переселились в мир иной, а там мне их точно не достать.

Пришлось опять идти на поклон к Тамаре. Наглость, да? Потенциальный убийца просит помощи у следователя… Но я рассчитывал на то, что Следственный комитет не станет мараться о труп такого говна.

Ну да, ну да, не по-христиански рассуждаю, гореть мне в аду… Существует ли он? И как же его всепрощение, до которого каждый из нас тоже должен возвыситься? Только вот не получается…

Идею бога я не отвергаю, хотя мой слабый разум не может объяснить его возникновение. Кто создал самого бога? Что было до него? Стараюсь не особо задумываться — страшно. В такие минуты я кажусь себе тем дурацким слоном Хортоном, которому приоткрывается глобальное знание.

Я не готов осознать его. Моя жизнь всегда была довольна проста и приятна. Если не считать смерть мамы и брата, конечно… О черт! А ведь, если так взглянуть, ничего особо-то хорошего и не было. Одинокий мальчишка, приживалка в новой семье отца, ни о чем не мечтавший, ничего не добившийся. Никого не любивший.

Последнее всегда казалось мне синонимом свободы: я так крут! Я использую женщин, потом выкидываю (они же того стоят!) и захлопываю перед ними дверь в мою жизнь. Я красивое, сытое и жестокое животное, скользящее лучшими тропами этого мира.

С чего вдруг это перестало казаться мне таким уж прекрасным?

Тамаре я наврал, будто разыскиваю друзей детства. Типа, тогда мне нравилось возиться с малышами, поэтому мы не ровесники… Она даже расчувствовалась, как будто и не ожидала обнаружить, что у меня тоже есть сердце. Погладила мои волосы:

— Похоже, ты был добрым мальчиком.

Такая наивная… Как она распутывает убийства? Ну какой подросток станет возиться с малышней?! Разве что конченый лузер, но таким я, с моей физиономией и карманными деньгами, никогда не был…

Тамара повелась и разыскала обоих. Правда, выяснилось, что Валерий Аркадьевич Прохоренко мотает срок за грабеж, а визит на зону не казался мне увлекательным приключением. От тюрьмы да сумы не зарекайся, но и держись подальше…

Оставалась одна Маргарита Боевна Масленникова, даже не сменившая фамилию, видно, страшненькая до отвращения. Тем приятней ей будет посидеть в кафешке с таким парнем, как я… Ну а что? К чему ложная скромность?

Я даже не удивился: Маргарита жила в дряхлом бараке в Новой Москве. Раньше я лишь слышал об этом районе и был убежден, что не окажусь там никогда. Но, как говорится, не зарекайся!

Когда я подъехал к этому сараю, к окнам прилипли все его жители. Мне даже стало весело: сейчас я совершу чудо, и убогие человечки увидят в своей соседке Ритке настоящую Маргариту! Это в духе моей призрачной знакомой Жени, ей такое пришлось бы по душе. Что-то в последнее время я стал слишком часто задумываться над тем, понравился бы Жене тот или иной мой поступок… К чему это? Бессмысленно.

Позволив жильцам барака разглядеть себя как следует, я постоял у машины, неспешно осмотрел двор. Старые тополя, готовые рухнуть в любой момент. Покосившийся деревянный столик с двумя лавками, под ним сплющенные жестяные банки и одна стеклянная бутылка, не из-под молока, конечно же… Столбы, между которыми натянуты бельевые веревки. На одной болтаются бабкины панталоны и пара замызганных полотенец. Углярка. Углярка, Карл! Как я вообще угадал, что это за ящик? В каком-то старом фильме видел?

Зрелище переполнило меня до отрыжки. Так еще живут?! Это же Москва, блин! А что там за МКАДом? Я уж не говорю: за Уралом…

Заскочив в подъезд, я постарался не дышать — воздух был спертым, сырым. На второй этаж просто взлетел по деревянной лестнице, и наверху атмосфера оказалась получше. Я специально приехал в воскресенье утром, надеясь, что Риту проще застать в такое время, и не ошибся: она открыла дверь. Не уродина, не толстуха. Просто… никакая. Как вылинявший халат, который был на ней. Волосы тусклые, глазки серые, губы тонкие…

От нее так и разило одиночеством, но дело, наверное, не только в сиротском прошлом. Или все же в нем? Многие ли бывшие детдомовцы создают семьи? Я ничего об этом не знал, а надо было хоть погуглить, подготовиться к разговору. Но, как обычно, я рассчитывал только на свое нечеловеческое обаяние…

— Привет, — я улыбнулся ей, хотя Рита смотрела на меня исподлобья. — Вы — Маргарита Масленникова?

— Я, — отозвалась она настороженно.

Битые всегда ждут нового удара исподтишка.

— Меня зовут Егор Волошин, я — журналист. Пишу историю вашего детдома. Вот встречаюсь со всеми ребятами. Хотел и вас расспросить. Можно?

Хоть я и сделал «щенячьи глазки», на ее бледной физиономии отразилось смятение. Только я не понял: меня она боялась или прошлого, о котором пыталась забыть.

На всякий случай я ее успокоил:

— Я не собираюсь врываться к вам в квартиру! Здесь есть поблизости кафе? Могу подождать вас там. Так вам будет спокойней?

Быстро облизнувшись, как какой-то зверек, Рита кивнула:

— «Яблоневый сад». На соседней улице. Найдете?

Даже голос у нее был сиплым и тихим. Неужели Андрей дружил с ней в детстве? Я попытался припомнить своих приятелей по двору: волновало ли меня тогда, кто как выглядит?

— Найду, — заверил я и снова улыбнулся. — Я угощаю!

Пока сбегал с лестницы, она все еще стояла в дверях и смотрела мне вслед. Не знаю, что все же заставило ее решиться, может, просто захотелось поесть на халяву, но через полчаса Маргарита появилась в зале кафе, украшенном пыльными искусственными ветками с тряпичными яблоневыми цветочками. На ней были дешевые джинсы и какой-то мешок, играющий роль туники. У хорошенькой официантки чуть глаза не лопнули от удивления, когда Рита уселась за мой столик.

— Спасибо, что пришли, — поблагодарил я с чувством и подвинул меню. — Заказывайте все, что хотите, — все расходы издательство компенсирует.

Вот когда бедность легко одолела природную скромность! Риту прорвало: она заказала половину меню, я даже забеспокоился, как бы ее не стошнило от обжорства. Себе я заказал в три раза меньше, потому что не особо доверял местным поварам. Не хватало еще отравиться тут…

Записывая заказ, официантка поглядывала на меня с откровенным презрением, как на извращенца, которого тянет на страшненькое.

«Ее-то я могу понять, — говорили ее лисьи глаза. — Но ты… Фу!»

Но мне было плевать на них обеих, мне нужны были имена.

И я добыл их через часок… Когда эта девица нажралась, она стала разговорчивее и даже не шарахнулась, услышав от меня:

— Мы стараемся рассказывать все, как было. Понятно, что в детском доме не обходится без трагедий… Мне уже сообщили об убийстве мальчика — Андрея Коновалова. Вы его помните?

— Да никто его не убивал, — нахмурилась Рита. — Побили просто… А он взял и умер. Дохлый был.

«Я тебе, сука, сейчас дам по башке, и попробуй не умереть от черепно-мозговой травмы!»

Я сочувственно кивнул:

— Бывает. Не рассчитали силу. Поэтому тех ребят и не судили, верно?

— Они нормальные были.

— Вот мне и хотелось бы встретиться хоть с кем-то из них, узнать, как сложилась их жизнь. Понятно, что имен я в материале называть не буду. Полная анонимность. Вы же общаетесь со старыми друзьями?

— Ну… Только с Федькой Горлановым.

— Прекрасно, — я ослепил ее улыбкой. — Если хотя бы один станет героем очерка, это уже будет просто прекрасно!

Ее очаровало слово «герой». Она воочию увидела, как старый друг осыпает ее благодарностями за то, что навела на него журналюгу. Идиотка…

— Ну ладно, — согласилась Рита. — А можно я еще пироженку закажу?

«Чтоб ты лопнула!»

— Конечно, — у меня опять рот до ушей. — Все, что пожелаете.

Напоследок я не удержался и поинтересовался, откуда у нее такое необычное отчество. Ее так и скривило, но все же Рита ответила:

— Моя мамаша, видать, хохмачкой была. Оставила бумажку: мать — Масленникова Елена Семеновна. А про отца написала по-английски «boy». Типа — парень… Сама, поди, не знала, от кого залетела. Я эту бумажку своими глазами в медицинской карте видела, подшили… А медсестра, видать, просто по-русски переписала, и получилось — Боевна. Так меня теперь и зовут. Дурдом, да?

* * *

Меня колотило всю обратную дорогу от Горланова. Я — чертов слабак! Не смог прирезать этого мерзавца… Не очистил мир от мрази.

А ведь был уверен, что руки все выполнят сами, не дожидаясь команды мозга. Одно движение — и нож выпустил лезвие. Следующее, и ублюдок уже истекает кровью. Чего проще?

Но в крошечном промежутке — между — произошло нечто, чему я так и не нашел разумного объяснения. Я ведь не струсил, поджилки у меня не тряслись! Но будто кто-то схватил меня за руку… На миг я даже ощутил тепло, от которого лед, давно сковавший мое сердце, пошел трещинами и начал стремительно крошиться. И я разглядел в глазах этого подонка Горланова такой смертельный ужас, что стало… Блин! Ну да, жаль его. Особенно когда я заметил, что он обмочился и захлюпал. Впервые я вызвал у другого человека такой страх, что он плакал и ссался…

И да, мне хватило этого. Потому что больше Горланов не решится поднять на другого руку, ведь потом может явиться такой вот Старший Брат с ножом в руке. Но вот следующий может оказаться не таким гуманистом, каким проявил себя я. Неожиданно для себя…

— Только попробуй еще раз ударить ребенка или женщину, — процедил я, продолжая угрожающе сжимать нож. — Я узнаю, понял? Не спрашивай как. Так же, как узнал о смерти Андрея Коновалова. И о том, что ты избил свою подругу. Есть у меня такой дар.

У него так тряслись побелевшие губы, что ему с трудом удалось выдавить:

— А ты — кто?

— Карающий ангел, мазафака! Разве ты не слышишь грозного шелеста моих крыльев?!

Вот чего я не ожидал: он потерял сознание! Внезапно обмяк и свалился на пол рядом с бутылью браги, которую мне захотелось разбить. Первый этаж — эта дрянь не просочилась бы к соседям. Но я только вообразил, какая вонь заполнит комнату и может попасть на мои кроссовки, которые стоят, как половина этой комнаты, и сразу желание крушить прошло.

Приводить Горланова в чувство не входило в мои обязанности, так что я вышел из квартиры, больше не боясь оставить отпечатки или ДНК, хотя поначалу старался ничего не касаться. Но я же никого не убил! А Федя вряд ли побежит жаловаться ментам, что какой-то парень напугал его до усрачки. Может, хоть задумается, когда придет в себя…

А вдруг это и вправду являлся карающий ангел, мазафака?!

Каким-то чудом я доехал до своего дома, хотя несколько раз казалось, будто и сам теряю сознание. Все пытался внушить себе: я одолел внутренних демонов, и богу не за что наказывать меня.

Но уже утром усомнился в этом, ведь ночь обрушилась в темноту — мне ничего не снилось. Вообще. Невообразимо реальные видения о Жене, к которым я пристрастился, как вуайерист, не являлись. Вот, значит, как можно отделаться от нее…

Только хочу ли я этого?

Когда я провел в одиночестве и следующую ночь, на душе заскреблись кошки. Почему говорят именно так? Почему не крысы? Чем не угодили кошки? Я их люблю. Странно, что до сих пор не завел себе черненькую вислоушку — меня же всегда тянет улыбнуться, когда вижу их в ленте… Надо обдумать это.

Хотя какая кошка?! Я же собираюсь наведаться к Матвеенко с Зайцевым, имена которых с такой легкостью выдал Горланов… Вдруг там мне встретятся упыри еще более мерзкие, чем он, и я не удержусь — ткну ножом в печень. Разве это так сложно?

Ну да, сложнее, чем я представлял… Наверное, хорошо, что мне оказалось слабо стать убийцей, хотя кому приятно сознавать, насколько ты в реальности не крут? Мне было не по себе весь день. Казалось, все косятся на меня с презрением: «Он даже не смог наказать убийцу брата!» Никакого ликования от того, что на пороге не появятся люди в погонах и можно не трястись, я не испытывал.

— Ты не заболел? — спросил отец, задержав меня после планерки.

Он смотрел на меня с таким участием, будто не я только что облажался пару раз, не успев собраться с мыслями, когда меня спросили о чем-то. О чем, кстати? Уже забыл. Определенно, мне достался лучший в мире батя!

— Зуб ноет ужасно, — соврал я и не смог припомнить: кажется, недавно мне уже приходилось ссылаться на зубную боль.

Его лицо сразу стало таким несчастным, будто это у него стрельнуло в челюсти. Как этот человек выжил в мире бизнеса?!

— Ничего страшного, — тут же опроверг я себя.

— Отправляйся-ка в стоматологию, — решил он за меня. — Только в нашу, у нас врачи хорошие.

— А как же тут без меня?

Батя посмотрел с любовной жалостью, как на умственно отсталого ребенка, за которого изболелась душа:

— Ничего. Справимся.

Развивать тему я не стал, мне совсем не улыбалось услышать, что от моего отсутствия ничего не изменится — ни в делах нашей компании, ни в мире вообще. Хотя вряд ли батя когда-нибудь скажет это напрямую…

Послушавшись доброго совета, я ушел с работы и всю дорогу домой размышлял, чем заслужил такую отцовскую любовь. Должно быть, дело было в моей маме, которую я напоминал ему. Как могла она пренебречь таким мужчиной и променять его на это ничтожество — Коновалова? Что удивительного после этого, что я невысокого мнения о женщинах вообще? Хотя никому не позволю сказать ни одного дурного слова о своей матери. Да и сам не подумаю. Просто не понимаю ее…

Отец обнял меня на прощанье, точно отправлял как минимум на полостную операцию:

— Береги себя, сынок!

Все же я оставался его единственным сыном.

А дома я внезапно обнаружил, что мне ничего не хочется. У меня появился целый свободный день, а я не представлял, на что его потратить. Упал на диван и попытался представить, что сделала бы Женя, если б ее вдруг освободили от работы? Потопала бы в собачий приют, чтобы выгулять блохастого пса? Или подкопала бы Гошу? Того, который куст, а не медбрат. А может, испекла бы для своего папаши какой-нибудь чудо-пирог… Она подходит к плите, как к мольберту, чему я не устаю удивляться.

Почему вообще мои мысли то и дело возвращаются к ней, словно в моей жизни нет человека более значительного и интересного?

Хм… А кто?

В последний раз, когда я видел Женю во сне, она притащила своих учеников в дом престарелых, чтобы поздравить его обитателей с Днем пожилого человека. Хотя было бы с чем… Но ей, видно, старость не кажется трагедией. Как не стыдится она своей полноты… И не прячет от людей некрасивую физиономию… Вот же уникальный человек! Как бы я выжил, если б мне от природы досталось такое тело? Бр-р, даже представлять страшно!

Я боялся, что старики затискают юных гитаристов до смерти, так уж они кинулись их благодарить. А Женя еще и домашний торт притащила: я не видел, но так понял, что испекла его она сама. И украсила красиво… Наверное, целый вечер угробила! Хотя чем ей еще заниматься?

Торт вышел вкусным даже на вид, мне даже захотелось попробовать, а уж и стар и млад нахваливали стряпуху на все лады. Вот кто она — стряпуха! Круглая, мягкая, веселая… Передник пошел бы ей больше гитары, почему она не смогла сделать правильный выбор?

Правда, когда Женя играла, я невольно заслушивался. А потом, вспоминая, представлял, что она сидит в моей комнате и играет только для меня. Такого не было и никогда не будет, но эти невинные фантазии чем-то грели мне душу.

Старикам она души точно отогрела в тот день, хотя любое Женино появление в пансионате — как восход солнца после полярной ночи. Меня больше поразила та самая унылая Полина! Видно, Женя так выгуляла девчонку в лесу, что она исполнила песню Визбора с каким-то божественным вдохновением — звуки протянулись над головами слушателей солнечной паутиной. И все лица озарились, помолодели на глазах, ведь каждый вспомнил того, кто сказал ему или сам произнес эти слова: «Милая моя…»

— Милая моя, — вдруг сорвалось с моих губ. — Да ты просто волшебница!

Я сам поразился, услышав эти слова, обращенные, конечно, не к маленькой девочке, а к Жене… Хотя и к ней — с какого перепугу?!

Никакого любовного и уж тем более сексуального подтекста не было в том, как я назвал ее. Это было просто немыслимо! Но она действительно милая. Солнышко лесное… К Жене, как ни к кому из моих знакомых, подходил этот эпитет, или как там это называется?

Жаль, их прогулка с Полиной не приснилась мне, но под музыку словно увидел все это: папоротники, теплую сосновую хвою, бурундуков… И не во сне, а в своем реальном мире. И вечно улыбающаяся Женя была среди всего этого тем самым солнышком, которого так не хватает в Москве…

Правда, где живет и она, и все эти старикашки, я так и не угадал. Сибирь, скорее всего, но название города не мелькнуло ни в одном из моих снов. А жаль, я смотрю, веселые люди там живут!

Борис Михайлович, как я понял, — бывший директор их школы искусств, порхал по залу пансионата как седовласый мотылек и без конца повторял:

— Это мои ученики! Вы слышите? Это же мои ученики.

Строго говоря, ученики были Жениными, но, понятно, она и слова поперек не сказала. А детки только ухмылялись, потупив глаза, видно, Женя им строго-настрого запретила болтать лишнего. И уж тем более ржать, хотя на танцующих бабулек невозможно смотреть без смеха!

Может, еще и поэтому в последнее время я стал просыпаться в отличном настроении?

На третье утро после ночи без снов я затосковал. Вот уж не думал, что буду скучать по этой плюшке… Самое странное, что я не высыпаюсь, не видя Жени, точно всю ночь ищу ее, бегая по разным реальностям.

— А вдруг она существует в нашей?!

Я так и застыл, не донеся до рта уже третью чашку кофе — глаза просто слипаются! В моем офисе никого нет, совещание начнется через пятнадцать минут, есть время собраться с мыслями.

Осторожно опустив чашечку, я сделал глубокий вдох, и в голове слегка прояснилось. Ну и что? Даже если каким-то невообразимым образом мне удается во снах видеть то, что реально происходит с другим человеком в каком-то неведомом городе, не стану же я искать эту Женю, лишь бы убедиться: я, мать вашу, ясновидящий! Или как это называется?

Была бы она девушкой неземной красоты или хотя бы симпатичной, я, может, и пустился бы на поиски, но это мне вообще не нужно. Почему же, черт возьми, я скучаю по дурацким снам?!

Тут меня бес толкнул под руку, не иначе, и я произнес вслух:

— Женя, если ты слышишь меня, не сердись. Ты ведь больше не снишься потому, что считаешь меня убийцей? Хоть и несостоявшимся… Ну да, Горланов жив, я его не тронул. А может, стоило? Что, если я призван освободить наш мир от этой нечисти? Вдруг они продолжают убивать? Или бьют своих жен? Детей? Им могло понравиться издеваться над беззащитными после того… После моего брата. Что скажешь?

Оставалось дождаться ночи. Лишь она могла принести ответ…

* * *

Несколько дней я блуждаю в сумрачных лабиринтах между двумя мирами, спотыкаюсь об ужас, который то и дело вырастает передо мной буграми, мягкими, как человеческое тело. Вроде бы оно осталось в той ночи, когда Макс приснился мне в последний раз… И можно с облегчением вздохнуть: я избавилась наконец от наваждения.

Только ничего похожего на радость я не испытываю. Это внове, ведь мир всегда улыбался мне, и я старалась отвечать тем же. А теперь мои губы точно свело судорогой… Все это ужасно глупо, ведь никакого убийства на самом деле не произошло. Нельзя же, в самом деле, принимать ночные кошмары за чистую монету!

Я твержу себе это, но не могу убедить. Слишком натуралистическим видится зрелище: перекошенное от ненависти, побагровевшее лицо Макса, вмиг ставшее уродливым, нож в руке… Самого момента убийства я не увидела, мое сознание пощадило меня, пробудив, но воображение с легкостью дорисовывает картинку.

От этого я не могу толком спать, вскакиваю ночами, так и не поймав сон. Твержу себе, что это к лучшему. Счастье же, если я больше никогда не увижу Макса! Ни во сне, ни наяву. Страшный, жестокий… даже не человек — зверь!

— Женечка, что с вами?

Не сразу понимаю, что это мне, продолжаю спускаться по школьной лестнице, мне же пора домой… Потом спохватываюсь, нахожу взглядом Каширского, который смотрит на меня сверху, перегнувшись через перила. В первый момент его лицо кажется незнакомым — я ни разу не видела Ивана Петровича настолько взволнованным.

— Что у вас случилось?

— У меня? — удивляется он. — Это у вас, похоже, что-то случилось. Не реагируете на приветствие, никого не замечаете. Что стряслось, Женечка?

Ему ни к чему это знать, но я отвечаю честно:

— Плохой сон приснился.

— И только-то? Ну вы даете, голубушка… Неужто до сих пор не знаете, как поступать в таком случае?

Ему удается меня заинтриговать, я даже поднимаюсь к художнику, чтоб он не кричал сверху. Иван Петрович разглядывает меня с сожалением и, понизив голос, учит, как смывать после пробуждения дурные сны.

— И это помогает?

— Слышу сомнение в вашем голосе, — хмыкает он. — А между тем со мной это безотказно работает уже… Сколько там мне лет?

Это не кокетство с его стороны, Каширский действительно не из тех людей, которые считают года. Ему точно за пятьдесят, а точнее — кому какое дело?

— Спасибо, — я говорю это от души. И вспоминаю: — Как там мой Мишка?

Он оживленно потирает руки:

— Молодцом! Такие штуки выдает — сердце радуется. Вы мне немыслимо удружили, Женечка, сделав такой подарок.

— Привет ему.

Произношу это машинально — мои мысли опять вернулись к Максу. Если я смою сон, в той, его реальности, все изменится? Или нет никакого мира Макса и все это не более чем ночные игры разума?

Уже спустившись до второго этажа, я спохватываюсь и опять бегу за Каширским наверх. Услышав мой топот, он с удивлением оборачивается.

— Вы сказали, что сон нужно смыть сразу, как только просыпаешься… А если прошло уже несколько дней? Это сработает? Или уже бесполезно?

Иван Петрович смотрит на меня озабоченно:

— Женечка, что все-таки происходит?

— Ну скажите…

Вздохнув, он с неохотой признает:

— Боюсь, уже поздновато… Но попробовать можно!

Мне не избавиться от увиденного в квартире Горланова… Я не смогу забыть, что Макс — убийца. А ведь он уже начал мне нравиться! Не то чтобы нравиться… Но я почувствовала некое единение с ним, когда он вдруг обратился ко мне по имени. Такая радость вспыхнула в душе, точно я внезапно обрела брата!

Правда, позже мне удалось убедить себя в том, что он обращался к другому человеку, моей тезке, но что-то теплое все равно осталось в душе, солнечный зайчик надежды, почерневший от страха и горя, когда Макс выхватил нож. В тот ускользнувший от меня момент он убил не только Горланова, он убил мою веру в то, что красивый мужчина может быть благородным рыцарем.

Еще раз поблагодарив художника, я наконец выбираюсь на улицу и медленно иду к дому. Папа еще не вернулся из командировки, спешить мне некуда. Зачем я вообще так торопилась уйти из школы? Чем мне заняться в своей пустой квартирке, куда теперь даже сны не заглядывают?

И я поворачиваю к дому престарелых, хотя сегодня не мой день, и неизвестно — пустят ли меня? Кажется, руководство пансионата довольно тем, что я бесплатно развлекаю их подопечных, но люди, сидящие в начальственных креслах, любят поговорку: «Всяк сверчок знай свой шесток!» Пока я иду лишь по той дощечке, которую мне определили, они благосклонны. Но как встретят меня сегодня?

Я как в воду глядела! Даже охранник, обычно встречающий меня улыбкой, смотрит с подозрением:

— Сегодня среда. У вас нет пропуска на среду.

— А можно его заказать?

— Прямо сейчас? Тогда он будет готов завтра.

— А если позвонить директору?

Его недоверие возрастает:

— А вам вообще что надо-то?

Демонстрирую ему гитару:

— Просто поиграть хотела старичкам…

— Сегодня среда, — упрямится охранник, угрожающе шевеля широкими бровями. — Играйте кому-нибудь другому.

У меня вырывается:

— А что здесь происходит по средам?

Он быстро оглядывается, точно я выдала государственную тайну:

— Ничего такого. Все как всегда.

И подталкивает меня к выходу:

— Ну, до свиданья, до свиданья…

Оказавшись за воротами, я обнаруживаю, что пошел дождь. Пока он еще моросит, но может набрать силу, а я не захватила зонт, и гитара может промокнуть. Ускоряю шаг, а охранник, наверное, смотрит мне вслед и думает, будто я позорно сбегаю. Но разве пансионат для стариков — это поле боя? И там идет война?

Если б я была тоненькой и ловкой, перемахнула бы через металлическую ограду, подкралась к зданию, заглянула хотя бы в окно первого этажа. А то и залезла бы по пожарной лестнице наверх, тогда тайна перестала бы терзать меня. Но какие мне заборы, лестницы?!

Поэтому я плетусь домой, то и дело спохватываясь и заставляя себя идти быстрее. И вдруг — дежавю…

— Женя!

Меня догоняет… медбрат Гоша. Вот уж кого не чаяла увидеть. Мы ни разу не пересеклись с ним в пансионате после того, как он проводил меня. И я даже решила, что он уволился, но узнавать не стала. Медсестры тут же пустили бы сплетню и мусолили бы еще неделю, добавляя все новые подробности. Придумали бы, будто Гоша обманул меня и бросил, посмеявшись:

— Не, ну а ты видела Женьку? У нее жопа, как багажник моей машины! Любой мужик сбежит… Как он вообще позарился?! Хотя он и сам — такое чмо…

Запыхавшийся Гоша замирает в метре от меня. По лицу его идут красные пятна — то ли от неловкости, то ли от жары… Он быстро облизывается, точно решил меня укусить:

— Привет! Почему не зашла?

Я развожу руками:

— Не пустили. Не мой день.

— В смысле?!

— Оказывается, у вас очень жесткие правила.

Гоша возмущенно хватает воздух ртом:

— Но ты-то! Ты же своя…

— По пятницам. А сегодня среда.

— Глупость какая, — бормочет он виновато, хотя мы оба понимаем, что Гоша тут ни при чем.

Я пытаюсь перевести разговор:

— А ты уже закончил работать?

— Нет. — Он медлит. — Я увидел тебя из окна и решил сообщить… Ночью Эмилия умерла.

— Эмилия?! — Не могу в это поверить. — Господи… В ней же было столько жизни!

— Знаешь, — он с горечью усмехается, — она умерла от любви.

— Что?!

— От неразделенной любви. Разве женщины не от этого умирают чаще всего?

Я не уверена… В моей жизни другой и не было, но я до сих пор жива. Возможно, потому, что не позволяла себе погрузиться в любовь целиком — все время напоминала себе, что это лишь фантазия, не более того. А Эмилия, значит, не удержалась на грани…

— В кого она… была влюблена?

Гоша смотрит на меня с таким удивлением, будто это давным-давно не тайна, и только я ничего не заметила:

— В Бориса Михайловича, конечно.

— Ох… Ну, конечно.

Цветными слайдами в памяти мелькают моменты, которые обо всем говорили так откровенно: вот Эмилия тащит нашего бывшего директора танцевать, а он отнекивается, ищет глазами — кто спасет?

Вот она вихляется перед ним в быстром танце, и теперь я вижу, сколько в ее движениях отчаяния, а не вульгарности, померещившейся тогда…

Вот Борис Михайлович заглядывает в комнату, где только мы с Эмилией и Профессоршей, отшатывается и исчезает. Тогда я решила, будто он побаивается грозную Веру Константиновну, а ему не хотелось лишний раз встречаться с Эмилией. И она понимала это, раз сердце больше не выдержало…

Гоша достает телефон, и я решаю, что сейчас он снова зачитает чужой афоризм, но он удивляет меня:

— На ее тумбочке нашли тетрадь. Оказывается, Эмилия писала стихи.

— Серьезно?

— Кто бы мог подумать, да? Это она написала перед тем, как уснуть. Навсегда.

Гоша протягивает мне свой телефон.

Чрезмерную надрывность его последних слов искупают строки, написанные Эмилией:

Ты меня просто не слышишь?

В доме скребутся мыши…

В душах скребутся кошки.

Ливень так бьет по крыше –

Все заглушает. Стон мой

Слаб против ветров сонма.

Вновь заблужусь в кошмарах,

Хоть я прошу так мало:

«Можешь присниться?» Мне бы

Только увидеть тебя…

* * *

Давно не было мне так стыдно. Ведь я считала эту стареющую женщину вертлявой пустышкой, неумной, поверхностной… А она страдала так, как мне и не приходилось. И была куда глубже меня, нахватавшейся из книг, но не пережившей ни одной трагедии на самом деле.

Нет, все же одна истинная трагедия была в моей жизни, но тогда я была совсем маленькой, а дети на удивление быстро зализывают сердечные раны. Такие стихи мог бы скорее написать мой папа, но не я. По матери я давно уже не страдаю…

Я отдаю Гоше телефон и вдруг чувствую, как он легонько сжимает мои пальцы. Мои толстые, бесформенные пальцы. Без маникюра…

Видимо, в моих глазах отражается такое изумление, что он отдергивает руку и пристыженно бормочет, мол, хотел всего лишь выразить сочувствие, ничего более, не стоит думать, будто он нахал бесстыжий. Вот дурень!

— Ничего подобного я и не думала. Ко мне нахалы бесстыжие не пристают.

«К сожалению», — не добавляю. Хотя это звенит у меня в ушах.

Неожиданно Гоша становится таким серьезным, что меня охватывает страх: вдруг сейчас он сообщит еще о чьей-то смерти?! И потому губы сами расплываются в улыбке, когда раздается:

— Женя, я можно мне снова проводить вас?

— Конечно.

Мы только что были на «ты», но его обращение не кажется мне вычурным. А Гоша вроде бы не позволяет себе подумать, будто я расплылась от счастья потому, что день и ночь ждала этого предложения… Или ждала?

«Нет, — говорю я себе. — Гоша — отличный парень. Но если ты о ком и думаешь днем и видишь во сне ночью, то это Макс…»

С его появлением в моей жизни я впервые поняла, как легко попасть в плен к человеку, которого не ценишь, не уважаешь и уж точно не сможешь полюбить, но почему-то мысли заняты только им, и ты, не находя себе покоя, ждешь часа свидания, хотя знаешь: оно может и не наступить. Он больше не снится мне… И это стало для меня не облегчением, а мукой, которую можно сравнить лишь с физической болью. Могу только представить, что испытывают при инфаркте, но у меня в груди болит невыносимо, и невольно начинаешь просить: пусть этот вздох станет последним…

Смешно. Я, толстая и нелепая, умираю от тоски, как тургеневская девушка, похожая на ожившую грезу. Чувствую себя тупой фанаткой, которая внезапно узнала, что нового сезона ее любимого сериала не будет. Отныне я остаюсь наедине со своей простой, скучноватой жизнью, в которой ничего не происходит.

Вот чем зацепил меня Макс! Он не созерцает, а действует. Ищет и находит, мечется, злится, даже творит зло, но не просиживает часы перед экраном, на котором разворачивается жизнь. Когда я слежу за ним, то понимаю, что хочу того же: управлять собственной судьбой, нестись вперед со скоростью двести километров в час, точно не представляя, что ждет впереди.

Забрав у меня гитару, Гоша идет рядом, рассказывает о чем-то веселом, и мне, как опытной актрисе, удается держать улыбку, лишь бы он не заподозрил, что я не слышу ни слова. Ведь в этот момент твержу себе: «И чем кончился для Макса этот полет? Он убил человека. Ты же не хочешь стать таким, как он? Проклятым грешником…»

Не хочу. И убеждаю, что бог уберег меня от этого человека, пока это не стало слишком опасно для меня. Я должна благодарить и радоваться. Благодарить и радоваться.

— Тебя так огорчила смерть Эмилии?

Очнувшись, замечаю, что Гоша смотрит на меня с состраданием и добавляет:

— Ты сегодня совсем на себя не похожа…

— Неужели? — вырывается у меня. — А обычно я какая?

Он смущенно пожимает плечами:

— Ты же понимаешь, о чем я…

Ставить его в неловкое положение не хочется, и я киваю:

— Извини. Меня правда как-то подавило это… известие… Я была уверена, что в наше время никто не умирает от любви.

— Почему? Разве люди перестали влюбляться?

— Понятия не имею, — признаюсь я.

Отчего-то Гоша расплывается в улыбке, потом его взгляд ускользает куда-то за мой затылок:

— Хочешь выпить кофе? Здесь довольно уютно.

Я оборачиваюсь и вижу название: «Твой кофе». Вот так безапелляционно… Но эта простота неожиданно поднимает мне настроение — не придется делать выбор, кто-то уже решил, что это мой кофе, и не отвертишься.

Так что я соглашаюсь, и Гошино лицо сияет от радости. В это мгновение он кажется таким милым… Забегает вперед, открывает дверь, выбирает столик в углу, усаживает меня. Когда кто-то, кроме папы, так же ухаживал за мной? Никто и никогда. Да и выпить кофе меня никто не приглашал… Кроме Миланы, конечно, но это совсем другое.

Мою гитару Гоша устанавливает рядом со мной у стены, с которой на меня устало глядит Игорь Петренко, сидящий за таким же столиком. Под фотографией подпись: «Знаменитый актер любит наш кофе!» Вот так — без имени. Я смотрю, владелец кафе уверен во всем, что говорит, и даже мысли не допускает, что кто-то может и не знать первого красавца российского кинематографа. Или он уже не первый? Подросли новые…

— Я сейчас. — Гоша улыбается мне с благодарностью, будто я совершила бог весть какую милость.

А он ведь не урод, с ним согласилась бы выпить кофе девушка куда симпатичнее меня…

Я смотрю в зеленоватые глаза Петренко и мысленно спрашиваю: как переживают старение красивые люди? Наверняка еще более болезненно, чем те, чья внешность и в двадцать лет была заурядной. Каково Максу будет сознавать, что девушки в ночных клубах перестают обращать на него внимание? Пока не узнают, насколько тугой у него кошелек, — образно говоря! Никто теперь с кошельками не ходит.

Затоскует ли Макс или почувствует облегчение? Последнее вовсе не кажется мне немыслимым, ведь у красивого человека всегда остаются сомнения: его оценивают по достоинству или просто не могут устоять перед внешним обаянием? В таком случае старость отберет все, чего он стоит, ведь ничего, кроме внешней оболочки, у него и нет.

Вернувшись, Гоша усаживается напротив меня и возится, находя удобное положение. Его лицо так и лоснится от удовольствия, и я спохватываюсь, что даже не взглянула в зеркальце, пока его не было, — вдруг моя кожа блестит еще сильнее?

— Хорошо здесь, правда?

— Тепло, — соглашаюсь я. — И вкусно пахнет. Эмилии понравилось бы…

Сама не понимаю, зачем произношу последнее. Неужели мне подсознательно хотелось погасить это Гошино сияние? У меня получается — он меркнет на глазах. Не удивлюсь, если сейчас он просто встанет и уйдет, а мне придется пить кофе в одиночестве. Впрочем, именно так всегда и происходит…

Я уже знаю, что в Гоше есть сила характера: он трижды поступал в мединститут, но так и не прошел по конкурсу — ни денег, ни блата. Неудачи его не подкосили, и он все равно остался рядовым медицины, стойким бойцом, которому достаются все рукопашные бои. Ухаживать за стариками, часто немощными, лежачими, на это способны лишь по-настоящему добрые люди, так что, по сути, Гоша — антипод Макса. Но я же не полная идиотка, я понимаю: если за кого в жизни и стоит держаться, то за такого вот Гошу. И не только потому, что он реален…

Впрочем, кажется, я слишком забегаю вперед. Чашка кофе — это еще не обручальное кольцо. Разве на таких, как я, женятся? Для чего? Влюбиться в меня невозможно. Приданого за мной не дадут. Домашним хозяйством я занимаюсь без фанатизма, хоть и люблю готовить. И есть! Словом, невеста из меня никакая…

Официант приносит кофе, и я удивляюсь, что он угадал мой вкус — передо мной возникает чашечка капучино. Впрочем, его, кажется, предпочитают девять десятых посетительниц кофеен.

— Я позволил себе заказать, — объясняет Гоша.

— А, это ты заказал?

— А кто же? — ответно удивляется он.

Я трясу головой:

— Извини. Глупею на глазах.

— Твой мозг чем-то занят…

— Был бы мозг!

Он с облегчением смеется, обнаружив меня прежнюю. Неужели я, настоящая, и впрямь нравлюсь ему?

— А ты что пьешь?

— Двойной эспрессо. У меня получилась полуторная смена — ночная плюс половина дневной. У Карины что-то там случилось с краном. Пока дождалась слесаря…

Значит, Эмилия умерла при нем. Я не хочу знать подробностей, мне бы лучше что-то еще из стихов. И Гоша опять демонстрирует навыки волшебника! Он листает в телефоне и вздыхает:

— Это тоже из тетради Эмилии. Хочешь послушать?

На этот раз он читает вслух, но я слышу собственный голос, точно в моей голове мгновенно происходит трансформация:

От дружбы — лишь две половинки листа.

Обрезаться можно.

Бери осторожно!

А чаша Грааля бездонно пуста –

Вино пересохло.

Виной сводит горло.

Цепочкой предательств опутана жизнь,

Ни шага, ни вздоха.

Прощай же… Алоха!

Утянет ядро непрощения вниз –

Какая тоска…

Ну прощай же! Пока…

Ты выживешь, ты не заметишь, что нет,

Меня в твоем мире… А завтра — рассвет.

— Она предчувствовала? — теряюсь я.

— Похоже на то.

— Мы совсем не знали ее…

— А кого мы знаем?

— Откуда это испанское «алоха»?

Гоша разводит руками:

— Наверное, Эмилия бывала в Испании. В прошлой жизни… Может, и танцевать там научилась.

— Мне кажется, и эти стихи она посвятила Борису Михайловичу…

— Все может быть. Говорят, последняя любовь бывает еще сильнее, чем первая.

— А кто был твоей первой любовью?

Слегка покраснев, Гоша рассказывает об однокласснице, на которую смотрел все уроки, а она так ни разу и не обернулась к нему. На выпускном он впервые в жизни напился, понимая, что больше никогда не увидит ее, и проспал весь бал в кабинете химии, которая была для него основным предметом — он же собирался в мед… Имя девочки Гоша не называет.

— Теперь у нее уже двое детей, — улыбается он. — Муж — тележурналист. Наверняка ты его видела, но это уже неважно… Давно неважно.

Слушая его, я с удовольствием пью кофе и пытаюсь угадать: то, что Гоша не заказал десерт, говорит о его скаредности? Или он решил — мне нужно прекращать жрать?

— Я хотел заказать по кусочку тортика, — неожиданно говорит он. — Но не знал, какой ты любишь. О капучино ты как-то говорила… А потом я подумал: мы же никуда не торопимся, правда? Значит, вполне сможем заказать десерт со второй чашкой кофе.

В эту минуту я понимаю, что обожаю этого мужчину!

* * *

Сон позволяет увидеть куда больше, чем происходит с Женей на самом деле.

Когда она отвернулась, чтобы позвать официанта, я заметил, какими глазами Гоша смотрел на нее. Жалобными, как у щенка, блин! Его рука потянулась к ее локтю, но замерла, не коснувшись, потом отдернулась, потому что Женя повернулась к нему:

— Ты точно не хочешь орешков?

Он сунул руки под мышки, точно опасался не удержать их:

— У меня на них аллергия…

— Ох, как жаль! — огорчилась она, и в ее отклике я не разглядел ни фальши, ни разочарования. — А я обожаю орешки, как белка… Ничего, если я?..

— Конечно-конечно, — пробормотал Гоша.

Видно, ему самому все же стало неловко за то, что его физические недостатки вскрываются один за другим. Мне захотелось крикнуть ему:

— Чувак, ты и так не Ален Делон, это видно с первого взгляда. Но если эта девчонка пошла с тобой в кафе, значит, ей глубоко по фигу, как ты выглядишь… Она и сама не красотка, если ты не заметил.

Только он меня не услышал бы.

А они уже вовсю болтали… о дожде! Вот нормально на первом свидании разговаривать о противных осадках? Ну да, по стеклу змеились струи, удержавшие этих двоих в кафе, но необязательно же пускаться в рассуждения о них!

Терпеть не могу сырость… А Женя, оказывается, не прочь прогуляться под зонтиком. Я представил этот гигантский купол, под который они могли бы вместиться вдвоем, и просто затрясся от смеха.

Любопытно, как я выгляжу со стороны, когда смеюсь во сне? Подергиваюсь и постанываю? Может, поставить камеру и заснять? А что? Идея!

А Женя все болтала о дожде… Вот бестолочь! Так она никогда замуж не выйдет. Рассказала бы этому пухлику, какие пироги печет, он враз женился бы на ней…

— Знаешь, мне кажется, дождь влияет на настроение сильнее других проявлений погоды. Как волнует ливень, правда? В душе все вскипает, и хочется выбежать во двор, как в детстве… Ты любил прыгать по лужам, когда там вздуваются пузыри? А потом на небе обязательно появляется радуга!

— Давно я не видел радугу…

— Да ты что? А я всегда выхожу из дома после грозы, потому что из наших окон неба совсем не видно. Но я знаю открытое место неподалеку, откуда можно полюбоваться.

«Черт, Женька! — Я так и сморщился от досады. — Ты ведь не прикидываешься… Ты такая и есть. Ты сама как радуга: даже брошенные старики начинают улыбаться, когда ты появляешься… Ты спасаешь будущее детей и подкармливаешь собак… Я был уверен, что женщин, подобных тебе, больше не существует. Ну почему ты не родилась хотя бы хорошенькой, если уж не красавицей?! И не такой жирной… Я нашел бы тебя!»

— А тихий дождь звучит стихами, правда? Я люблю бродить с зонтиком и бормотать про себя любимые…

Она рассмеялась, сразу став симпатичней:

— Боюсь, иногда и вслух.

— Никто теперь не обращает на это внимания, — успокоил Гоша. — Все с гарнитурой в ухе… Это раньше человек, который разговаривает вслух, казался чокнутым.

Женино лицо внезапно вытягивается:

— В нашем квартале жил один дурачок… Петечка. Безобидный совсем, уже старенький. Но вел себя как ребенок: бегал за пацанами, хотя ему уже трудно было. Они Петечку не обижали. Сворачивали ему бумажные самолетики, он готов был пускать их часами… Вот он тоже постоянно бормотал что-то под нос. Но это не связная речь была, а просто набор слов, вроде: «Пойдем посмотрим… Надо посмотреть… Пойдем-пойдем!» Не знаю, откуда это взялось, может, запомнил, как мама звала его куда-то. Когда она умерла, его соседки стали подкармливать, совали продукты, он ведь даже деньгами не умел пользоваться. И дверь никогда не закрывал — взять у него все равно было нечего. Только это его и сгубило…

Внезапно мне захотелось проснуться, чтобы не слышать окончания истории, которое считывалось на раз. Из Жени рассказчица так себе…

Но я-то старею, что ли? Становлюсь не в меру чувствительным? Начинаю жалеть полудурков, от которых ни малейшей пользы этому миру? Этак я всех Андрюшкиных убийц пощажу… Или все же хватит духа расправиться с остальными?

— Слышал про «черных риелторов»? Кто-то из них выследил Петечку, позарился на его квартиру. Его просто выкинули с пятого этажа… Следствия не было. Решили, что это смерть по неосторожности. Мол, дурак же! Полез на перила, да и сорвался. Может, бабочку поймать хотел, он вечно за ними бегал, руками махал, как крылышками. Красивые же…

Быстро заморгав, она неловко усмехнулась:

— Я так плакала, когда он разбился.

Гошина рука боязливо коснулась Жениной, которая совсем не выглядела изящной и тонкой — такую ведь хочется осторожно тронуть, хотя бы мысленно прижаться губами. А ему, видно, и эта лопата тревожит сердце… Умора!

Он-таки накрыл ее руку своей, и эти двое уставились друг на друга с такой неподдельной нежностью, что, будь я рядом, меня непременно стошнило бы.

Вот чего я ни к одной женщине не испытывал, так это нежности. Возможно ли такое вообще? Или только при отсутствии страсти, а меня в постели накрывает с головой, так, что хочется рвать и терзать. Поэтому они все так вопят, эти девки… Последней хотелось именно этого — чтобы я скрутил ее до хруста, впился зубами во влажную плоть, вбил в чресла металлический костыль. Они все ищут унижения и боли, какая уж тут нежность…

Ну, может, лишь Тамара отличается от других.

* * *

Дождь стих, оставив блестящие следы на асфальте. Даже во сне я уловил, каким свежим, волнующим стал воздух.

Эта парочка вышла из кафе, окунулась в ранний осенний вечер. Они брели к Жениному дому так медленно, что было понятно: расставаться им не хочется. Но куда она притащит парня, если у нее папаша дома?

И вдруг Гоша решился:

— Кто тебя ждет дома?

Ее не удивил этот вопрос, будто она ждала его:

— Сегодня никто. Папа в командировке. Мы живем с ним вдвоем.

Это прозвучало откровенным приглашением, но парень решил не форсировать события, подождать до подъезда. И это было разумно с его стороны, я даже подумал, что Гоша не так уж глуп. Женя держала его под руку, но не прижималась, такие глупости не в ее характере. Ей бы просто поговорить по душам…

— Если хочешь узнать, где моя мама, я отвечу. Это меня уже не расстроит.

Он тотчас кивнул:

— Хочу. Это ведь… необычно, что ты живешь с папой.

— Она исчезла. — Женя усмехнулась, чтобы доказать — ей уже не больно.

— Как это?

— Вот так. Ушла от нас с папой. Я до сих пор точно не знаю почему… Наверное, мы не соответствовали тому, о чем мама мечтала. По крайней мере, я…

— О чем ты говоришь?!

Остановившись, Женя повернулась к нему и развела руки, демонстрируя себя:

— Ну, посмотри на меня. Толстая и некрасивая. Только не говори, что это не так! Какая женщина мечтает именно о такой дочери?

Этот болван начал задыхаться: он не мог придумать, как разубедить ее. Уж произнес бы какую-нибудь пошлятину, вроде «красота в глазах смотрящего» — девушки обожают пафосные цитаты. Хотя Женя, конечно, незаурядная девушка…

Но Гоша заговорил о другом:

— Знаешь, у моей двоюродной сестры горб. Ну, я не буду вдаваться, отчего он появился и кто виноват…

— Не стоит, — согласилась Женя, внимательно вслушиваясь.

— Но моя тетя Лида всегда просто обожала Светку! Если заходила к нам одна, прямо часами могла рассказывать, какое Светка написала сочинение и какую запеканку приготовила… Что-нибудь обязательно находилось, чтобы повосхищаться.

— Ну что тут скажешь? Светке повезло больше, чем мне…

Гоша глотнул воздуха:

— А можно… Можно я буду восхищаться тобой?

Уверен, она сразу сообразила, о чем речь, но широко улыбнулась:

— Ты хочешь меня удочерить?

Это было вовсе не кокетство с ее стороны. Женя давала ему шанс отступить, одуматься, ведь следующий шаг, еще одна фраза — и назад пути не будет.

Но Гоша не струсил.

— Я хочу стать твоим… лучшим другом, — выпалил он.

Потом понял: это не то, чего ждет от мужчины даже такая женщина, как Женя, которой вроде бы и ждать нечего, и поспешно исправился:

— А если ты согласишься, то мужем…

К ее чести, Женя не стала нудеть, мол, мы знакомы без году неделя, надо лучше узнать друг друга. Ведь почувствовать, твой это человек или нет, можно за несколько часов: отторжение или магнетизм возникают почти мгновенно. Я не говорю о сексуальном влечении, это совсем другое, оно рождается в нижней половине человека. Там же и умирает, выплеснувшись наружу… А тот самый магнетизм, способный привязать нас к другому на годы, если не на всю жизнь, исходит из сердца и мозга. Только вкупе они рождают нечто настоящее и достойное человека. Хотя в отношении меня самого это лишь умозрительные заключения, я ничего подобного еще не испытывал.

Ответить Женя не успела. Из-за угла в переулок, где они остановились, выскочила кошка, юзом обогнула угол, рванула к старому тополю. Расцветку я не разглядел — в сумерках все кошки серые…

Я подумал, что сейчас следом выскочит дворняга, но вместо нее из-за трехэтажного дома сталинской постройки выбежали двое подростков лет по двенадцать. Один из них ловко запустил что-то в кошку, кажется, палку, я толком не разглядел, но этот ублюдок попал в цель. Раздался вопль, и маленькое животное вытянулось на земле.

— Есть! — Пацан победно вскинул руки.

Второй откликнулся с завистливым ликованием:

— Ты, блин, снайпер!

Вскрикнув, Женя бросилась к кошке, забыв про Гошу и его предложение, уже казавшееся неуместным. Но один из мальчишек оказался шустрее, что неудивительно… Он подскочил первым и схватил кошку на хвост.

— Ты что творишь?! Отпусти ее!

— Пошла отсюда, жирная сука, — сплюнул этот гаденыш.

Явный атаман в любой компании.

А второй подобострастно хихикнул:

— Да хрен с ней, пускай смотрит!

«Женя, уходи! — мысленно проорал я, но она не улавливала мои мысли. — Гоша, твою мать! Не стой же столбом».

И опешивший Гоша наконец рванулся за ней следом. Только он не успел…

Размахнувшись, мальчишка с силой шибанул кошку головой о тополь, в котором бедняга искала спасения, и торжествующе швырнул мертвое тельце Жене под ноги.

— Жри! Ты же все на свете готова сожрать? Жирю-уга!

Они дружно расхохотались и с нарочитой неторопливостью отправились прочь по переулку, даже не пытаясь скрыться. Было бы от кого! Эти маленькие ублюдки чувствовали себя победителями, весь мир был у их ног. Они готовы были шествовать гордой поступью и по людским трупам, а почему нет? Кошка или маленький сирота — какая, в сущности, разница? Наверняка им уже было известно, что таких, как они, тьмы, и тьмы, и тьмы… Если понадобится, подмога придет.

Упав на колени, Женя попыталась найти у кошки признаки жизни, отдернула руку, скрючилась над ней…

Гоша неуклюже попытался поднять ее:

— Пойдем отсюда. Ей уже не помочь.

С раздражением оттолкнув его руку, Женя вдруг схватила палку, которую метнул убийца, и побежала следом за подростками. Если б не мертвое животное, это выглядело бы комично, но мне не хотелось смеяться.

Пацаны так громко болтали, захлебываясь злобным хохотом, что даже не услышали ее тяжелых шагов.

У меня замерло сердце: «Ударит? Струсит?»

Настигнув их, Женя, не дав себе опомниться, с размаху ударила убийцу по темени. Палка издала глухой звук, довольно слабый, но удар оказался вполне себе, пацан так и сел на асфальт. Я мысленно пожелал ему компрессионного перелома позвоночника, который именно так и случается — от резкого сжатия. Но внешне его хрен определишь, поэтому оставалось лишь надеяться.

— Су-ука! — взвыл он.

Со словарным запасом у него плоховато…

Ответом Женя его не удостоила — ее первобытное оружие уже с силой вмочилось в ухо второго гаденыша. Того откинуло в сторону, он не удержал равновесия и растянулся возле такого же тополя, что погубил кошку. Хотя злую иронию случившегося оценил только я…

Охваченная яростью, Женя продолжала размахивать палкой, и главному извергу снова прилетело по башке. Он мешком завалился на бок и затих, а второй, скуля, пополз к канаве, в которой надеялся утопиться. Только Женя не дала ему шанса на легкую смерть и так же, как они кошке, ломанула по хребту со всей дури! Он взвыл и растекся соплями, а она пнула его в живот.

— Весело тебе? Что ж ты больше не ржешь, урод?!

Ошалевший Гоша попытался перехватить ее вооруженную руку, но Женя оттолкнула его. Хоть палкой не врезала, и то хорошо…

— У меня ухо оглохло! — взвыл мальчишка.

— Вот и хорошо. Будешь помнить, что жестокость возвращается бумерангом.

Неужели и она наконец поняла это и распрощалась со своим гнилым пацифизмом? Может, поэтому Женя и приснилась мне сегодня, что этот момент ее жизни я не должен был пропустить? Вряд ли она теперь станет Зорро в юбке (да и какая лошадь ее выдержит?!), но теперь мои мотивы ей будут понятней.

Заговорив, Женя начала успокаиваться, точно человеческий образ вернулся к ней со словами. Но палку не бросила, и я одобрил это: пацаны могут быстро прийти в себя и попробуют догнать ее. Лучше иметь хоть какое-то средство защиты, Гоша на эту роль явно не годился.

И он тоже это понял.

— Чувак, готов провалиться сквозь землю? — поинтересовался я, но он, ясное дело, меня не услышал.

Их заглушили Женины:

— Похорони ее, пожалуйста. Я… Я должна домой…

— Конечно, — согласился он боязливо.

А я заржал: вот так и рождаются подкаблучники!

* * *

Половину ночи я расхаживаю из угла в угол, пытаясь обрести покой, которого, как догадываюсь, мне уже не знать. Свет не включаю, мне не хочется видеть свое отражение в стеклянных дверцах книжных шкафов. Больших зеркал у нас в доме нет, за исключением того, что спряталось на внутренней стороне дверцы старого шифоньера. Зачем они? Я не из тех, кто любуется собой, а папу вообще не волнует, как он выглядит. Наверное, потому что он прекрасен…

А я ужасна. И теперь не только внешне.

Господи, мне почти тридцать лет, а я и не подозревала, что во мне таится дикое чудище, способное схватить палку и лупить по головам детей… Да что со мной?!

И я еще смела обвинять Макса в жестокости, хотя в его случае речь шла не о кошке, а о ребенке. Если я чуть не размозжила череп убийце животного, и даже не моего, то чего же заслуживают те, кто лишил жизни маленького брата Макса?

До вчерашнего вечера я действительно была уверена, что нельзя казнить за совершенную в детстве жестокость. За давностью лет… Мне казалось, малолетние убийцы, когда подрастут, сами ужаснутся совершенному, попытаются искупить… Господь ведь прощает кающихся грешников? Как же мы смеем не простить?

Но вчера, когда этот кошмар возник прямо передо мной, не во сне, а в самой что ни на есть жуткой реальности, я схватилась за палку… То еще зрелище было, должно быть! Только мне плевать, как я выглядела. И даже то, что Гоша увидел это, уже не имеет значения.

Может, вчерашний ужас случился только ради того, чтобы уберечь его от необдуманного шага? С чего-то он вообразил, будто хочет жениться на мне — вот же бред! И живым предостережением нам под ноги тут же выскочила кошка… Чтобы Гоша понял: я не из тех, на ком женятся, чтобы познать счастье и гармонию. Разве что из жалости… Только она мне не нужна.

Похоронил ли он кошку? Не хочу этого знать, поэтому заблокировала Гошин номер, как только вернулась домой. Он звонил несколько раз — неотвеченные вызовы отражаются в истории. Собирался отчитаться? Или извиниться за то, что поспешил с предложением, а теперь понял, как мало знает меня? Кто станет жениться на чудище?

— Макс, — неожиданно произношу я вслух, остановившись у окна, за которым оранжевым кругом зависла луна, — извини за то, что осуждала тебя, не понимая. Приснись мне… Я хочу знать, что с тобой происходит. Похоже, мы одного поля ягоды… Только я долго не знала о себе этого, а ты все понимаешь, да?

Луна источает презрение: ей и не такое доводилось видеть. Молодых матерей, которые калечат своих малышей только ради того, чтобы досадить их отцам… Старух, умирающих от голода в полном одиночестве, но не раскаявшихся в том, что не любили родных детей… Отцов, насилующих крошечных сыновей… Как мерзок бывает человек! Но я не подозревала, сколько во мне этой самой мерзости. Я считала себя хорошим человеком…

Под утро не выдерживаю, одеваюсь и выхожу из дома. В пустом дворе тихо вздыхают березы. Бесшумные тени кошек скользят от одного укрытия к другому, и я шепчу им:

— Прячьтесь. Прячьтесь получше. Не от собак — главное, от людей.

Я торопливо иду по направлению к переулку, где бросила избитых мальчишек, и стараюсь не думать, что с ними могло произойти. В отдалении взвывают и затихают редкие машины, мотоциклы — кто-то спешит домой. В это время такие, как Макс, возвращаются из ночных клубов. Я никогда не была ни в одном — зачем становиться посмешищем? Лучше убийцей… О нет!

Повернув в переулок, я с ужасом ищу глазами детские тела и не нахожу их. Хочется зарыдать от облегчения: подростки смогли уйти своими ногами. Хотя это еще не доказано, их могли увезти на «Скорой»… Кто ее вызвал? Гоша? Почему нет? Если так, то ему точно известно, живы они или нет. Но не звонить же ему ночью!

Зачем я только заблокировала его номер? Почему не ответила? Сейчас сомнения не душили бы меня так, что приходится срывать с горла платок…

На всякий случай прохожу переулок до конца: вдруг кто-то из ребят пополз и потерял силы? Фонари тут горят через один, но все же видно, что асфальт, до сих пор не просохший после вечернего дождя, пуст. Нет даже кошки, значит, Гоша выполнил мою просьбу. Об этом хотел рассказать? Не обязательно было.

И встречаться больше не нужно: я не смогу забыть, что он видел меня в состоянии мо́рока. Или никакое это не помрачение рассудка, напротив, прорвалось истинное, самое что ни на есть нутряное? А я и не подозревала, какая на самом деле…

— Макс, — опять зову я вслух, — как ты миришься с собой таким?

Удивительно, страх не крадется за мной по пятам. Из подворотен не тянутся трясущиеся длинные руки, готовые ухватить, утащить, задушить… Я шагаю уверенно и храбро гляжу в темноту, и это кажется мне отвратительным. Разве не должно меня корежить от стыда за жестокость, которой во мне накопилось в избытке? А я этого даже не подозревала…

Неужели все мы думаем о себе лучше, чем того заслуживаем? И только внезапная вспышка боли, перерастающей в ярость так быстро, что ее не удержать, способна высветить таящееся в глубине? Боязно думать об этом, но вдруг те, кого мы считаем порядочными людьми, чуть ли не святыми, просто не сталкивались в жизни с испытаниями, подобными выпавшим мне сегодня? А если б на их глазах зверски убили беззащитное, слабое существо, неужели не вскипело бы в них такое же зверское желание наказать?

— Ох, как же мне плохо…

Стон вырывается наружу, а я обнаруживаю себя привалившейся к двери чужого подъезда. Почему? Рассчитывала, что и эти мои слова отыщут лазейку между мирами и проникнут к Максу? Но чем он поможет мне, даже если услышит? Уж не знаю, каким чудом наши миры пересекаются… Но не может же он перешагнуть из своей параллельной Москвы в мою Сибирь? А если бы и смог, зачем он мне тут? Я не хочу смотреться в его глаза, как в зеркало, мне нужно видеть то, что лучше меня…

Гошу?

Я качаю головой, как умалишенная, ведущая напряженный внутренний спор. Моих мыслей Макс не может услышать, вряд ли он догадается, к чему относится этот жест. И тогда, оттолкнувшись от влажной металлической двери, я шепчу:

— Мне никого не хочется видеть сейчас. Разве что во сне… Ведь там не моя жизнь, твоя. А роль наблюдателя — это как раз то, на что я сейчас гожусь лучше всего. Поэтому я и прошу тебя: приснись мне. И пусть с тобой случится что-нибудь хорошее!

Я торопливо печатаю шаг, направляясь к дому, и с облегчением вспоминаю, что с утра у меня нет уроков, можно поспать подольше, если, конечно, Макс соизволит явиться во сне. Но что-то внутри меня уже взволнованно подрагивает, как перед свиданием, трепещет крошечной пичугой, впервые осмелившейся вылететь из гнезда. Мое сердце — вчерашний птенец, только-только оперившийся, но ничего еще не видевший, не переживший…

Как ему выжить в этом мире, где дети жестоки как варвары?

Начинаю приходить в себя только под душем, отмокаю и отмякаю. Во всем доме лишь у меня шумит вода, но я стараюсь не думать о том, что мешаю соседям. Не спешу — с медленным упоением поливаю свое большое тело теплой водой. И с удивлением вспоминаю, что ни разу не застала Макса ни в ванной, ни в туалете… Значит, существуют некие границы — кем установленные? Этого я не знаю и, наверное, не узнаю никогда, ведь происходящее с нами выходит за рамки разумного. Но не за рамки морали! Поэтому хочется верить, и он не видел меня без одежды. Это зрелище навсегда отбило бы ему охоту спать, раз есть риск лицезреть подобное…

— Приснись, — в который раз прошу я, забираясь под одеяло.

Уже проваливаясь в сон, испытываю блаженное облегчение: отвращение к себе, тошнотой подступавшее к горлу, вдруг растворяется, и я начинаю дышать свободно, ровно… дышать… сонно…

И тут я вижу Макса! Ни разу его появление не откликалось во мне такой радостью.

Он стоит у окна своей кухни, которая раза в три больше нашей. Здесь красивая мебель и диковинная техника, в которой я вряд ли разобралась бы… Макс пьет кофе из красной кружки (не могу разглядеть надпись на ней) и смотрит во двор, где задорно носится неутомимый джек-рассел. Мне нравится эта порода, но я понимаю, что не справлюсь с таким сгустком энергии. О чем думает Макс, глядя на собаку? И почему выглядит таким одиноким и несчастным в своей дорогой и стильной квартире, где есть, кажется, все?

У него утро, но Макс никуда не спешит, и я предполагаю, что в его реальности сегодня выходной. Тем более что на нем джинсы и черная футболка, в таком виде он на работу не ходит. Я уже давно поняла, что у него там время течет по-другому. Или мне позволяется увидеть лишь те фрагменты, которые имеют для меня значение?

Не знаю, что он задумывает сейчас, но радость моя угасает, прячется в укромном уголке души, куда никому не заглянуть. Мне вновь вспоминается, какой была наша последняя встреча и что Макс натворил… Обнаружил ли кто-нибудь труп Горланова с перерезанным горлом? Какая злая игра слов!

Пытаюсь распознать, что за чувства одолевают меня теперь, когда моя напускная добродетель слетела от первого же удара палкой, и я не смею осуждать Макса за желание мстить. Но мне горько думать: он, такой молодой и красивый, тратит свою жизнь на злость… Мой выплеск был спонтанным, Макс же планирует отмщение.

— О-о! — спохватываюсь я. — Да вы, девушка, пытаетесь оправдать себя?

Додумать не успеваю: Макс внезапно срывается с места, почти швыряет кружку в раковину и бежит к порогу. По квартире он расхаживает босиком, и мне это нравится — так он становится ближе ко мне. У порога он поспешно натягивает чистые носки, которые сложены в изящной тумбочке. В такой драгоценности хранить бы!

Поспешно натянув кроссовки, Макс хватает ключи от машины и небольшую борсетку, выскакивает в подъезд и нетерпеливо жмет кнопку лифта. Куда он собрался? Явно не на прогулку — фотоаппарат остался дома.

Предчувствие нехорошее, и с каждой минутой, проведенной с Максом в машине, оно усиливается. Мне трудно понять, куда он направляется, я совсем не знаю Москву, но явно цель Макса находится где-то на окраине — красивые сталинские дома остались позади, появились высотные панельки, каких и у нас полно. Навигатор настаивает, что надо проехать еще пять километров прямо, хорошо, что этим утром дорога не так запружена, как бывает в Москве. Я смотрю на шоссе глазами Макса и чувствую, до чего же хочется разогнаться, с гиканьем пролететь по столице. Сердце колотится от нетерпения!

Что это со мной? Я же всегда боялась скорости… Даже на каруселях страх сковывал меня так, что в глазах темнело. Неужели все же некая энергетическая нить связывает нас с Максом и от него ко мне пробираются тайные токи?

Внезапно он сворачивает направо, влетает в обычный двор, заросший лохматыми кустами, и останавливается возле трансформаторной будки. Если Макс приехал убивать, глупее поведения не придумаешь — его машина сразу бросается в глаза среди простеньких автомобилей. Появляется надежда на то, что он здесь не за этим…

Но тут он, натянув бейсболку, пересекает двор, потом еще один, переходит дорогу, и я соображаю, что именно так заметают следы… Мое сердце вновь сбивается с ритма, колотится как заполошное. Двор, в котором Макс останавливается, выглядит более современным, здесь оборудована новенькая детская площадка, разноцветная, веселая, с синим китом в центре. На этом ките восседает малыш, лихо размахивающий желто-зеленой кепкой:

— Поплыли! Поплыли!

Макс останавливается, и лицо его опять принимает доберманское выражение, только смотрит он не на ребенка, а на его молодого отца, руки которого тянутся к сыну — подстраховать. У них похожие круглые лица и широченные улыбки.

У меня перехватывает дыхание: кто это? Матвеенко? Зайцев? Почему-то вспоминается, как покойная Эмилия хвасталась нарядами от его знаменитого однофамильца-модельера. Тогда она казалась мне пустенькой, обыкновенной… Похоже, я совершенно не разбираюсь в людях. Разве мне пришло бы в голову, что этот улыбчивый парень мог забить беззащитного мальчишку? Почти такого же, как его сын сейчас. Конечно, он и сам тогда был пацаном, а я уже убедилась, что в человеке рано проявляется жестокость. Сама попыталась выбить ее палкой…

— Нет, Макс, не надо, — шепчу я. — Он смог стать другим. Видишь, как он любит своего малыша?

Но Макс уже направляется к нему и негромко произносит:

— Виктор Михайлович Зайцев?

Тот оборачивается с сияющей улыбкой, которая гаснет от взгляда Макса — тот смотрит на него волком. Зайцев отзывается уже настороженно:

— Ну да. Я.

— Следственный комитет России, — неожиданно объявляет Макс и взмахивает какой-то липовой корочкой. — Капитан Бронницкий. Мы расследуем убийство Андрея Анатольевича Коновалова. Вам о чем-нибудь говорит это имя?

Непонимание во взгляде Виктора неподдельное. Я понимаю: это ловкий ход со стороны Макса — он уже заставил Зайцева испытать облегчение, заявив, что никакого Андрея Анатольевича не знает. Тот расслабился и подставился под основной удар.

— Андрей Коновалов, семи лет от роду. Вы жили с ним вместе в детском доме, — Макс четко называет номер — цифры убеждают лучше всего. — Припоминаете?

Зайцев меняется в лице, и уже ясно: все вспомнилось, осталось только дожать его. Он затравленно оглядывается на сына:

— А… Мы можем поговорить в другом месте?

— Разумеется. — Макс с готовностью улыбается. — Предпочтете комнату для допросов?

— Нет! — Зайцев снова озирается. — Туда… не надо. Тут вон…

Он кивает на скамейку, стоящую в отдалении под пышным кленом:

— Можете меня подождать? Я отведу ребенка домой.

— А драпануть не вздумаете? — Голос Макса звучит слишком добродушно, это настораживает.

Зайцев мотает круглой головой:

— Не-не! Я ж не идиот — бегать от Комитета… Сейчас вернусь.

Осторожно сняв малыша со спины кита, он воркует:

— Пойдем, зайчик, я отведу тебя к мамочке. Мамочка соскучилась… Она сварила вкусный супчик…

Когда они скрываются в подъезде, Макс перестает улыбаться. Ему явно не по себе, ноздри его дрожат, как у загнанного пса. Я физически чувствую, как ему самому хочется спастись бегством от того, что может произойти. Того, зачем он приехал.

— Не надо, — продолжаю я уговаривать Макса, уже усевшегося на скамью. — Пожалуйста, оставь его… Живи своей жизнью!

Внезапно меня пробирает дрожь: а что, если Макс тоже пытался остановить меня, несущуюся с палкой наперевес? Или, наоборот, подзуживал: «Ату его!»? Мне все еще хочется думать, будто он наблюдает за мной так же, как я за ним… Почему? Разве такая, как я, может иметь хоть малейшее значение для такого, как он?

Почему мне никак не удается убедить себя в том, что Макс обращался вовсе не ко мне, хоть и произнес мое имя? Что хорошего, если он действительно следит за мной? Неужели я примитивна до предела и вынужденное внимание такого красавца (он ведь не заказывает эти сны так же, как и я!) льстит мне?

Макс сидит, опершись о колени, и внимательно наблюдает за жизнью муравьев. Думаю, я значу для него не больше… Просто он не настолько сконцентрирован на собственной персоне, как это может показаться. Порой мне хочется потрепать его темные волосы: «Эй! Что ты приуныл? В мире много того, что может тебя порадовать!» Только разве он услышит меня?

Дверь подъезда распахивается, пропуская Зайцева, и Макс резко выпрямляется, на лице его не видно и следа полуулыбки, с которой он следил за насекомыми.

— Хорошо, что вы вернулись, — холодно произносит он, когда Виктор боязливо присаживается рядом.

— Куда я денусь…

— Однако с повинной вы не явились!

— Так это… Столько лет прошло.

— Надеялись, что дело закрыто?

— Да я думал, никто его и не открывал!

«В точку, — отмечаю я. — Никто и не расследовал смерть маленького мальчика…»

Макс смотрит на него так, что мне кажется: ему хочется впиться в горло Зайцева зубами. Так и вижу, как он вырывает кадык, захлебываясь чужой кровью.

— И вы спокойно жили все эти годы, помня, как забили до смерти ребенка?

Лицо Зайцева становится серым, мне кажется, он вот-вот потеряет сознание. Губы плохо слушаются его, но я разбираю слова:

— Я старался не вспоминать… А вот когда Сенька родился, меня как это… наизнанку вывернули! Андрюха стал сниться. И так жутко стало, что и моего мальчика могут вот так же… Такие же уроды, какими мы были тогда…

Макс впивается в его лицо взглядом:

— Неужели в вас заговорила совесть, Зайцев?

— Да я уж сто раз себя проклял, — шепчет он. — Даже не знаю… Это как не со мной все было. Не мог я… Ногами… Малыша… Не мог!

— Но вы сделали это.

— Сделал. — Его голова свешивается чуть ли не до колен. — Я ж не отрицаю.

«Пощади его, — молю я. — Он сам себя уже наказал страхом за сына. Ему предстоит бояться еще долгие годы. Всю жизнь».

— Где мне найти Матвеенко? — спокойно спрашивает Макс, не выходя из роли. — Он ведь был зачинщиком избиения?

— Да какая теперь разница, — бормочет Зайцев. — Мы все виноваты. А где он — черт его знает! Мы уж сто лет не виделись.

— Как это? Горланов дал показания, что встречается с вами обоими, когда приезжает в Москву.

— Ну да. Только по отдельности. Я Коляна видеть не хочу. Теперь особенно…

— Значит, он стал инициатором, — констатирует Макс. — Ладно, мы найдем его и без вашей помощи.

Он встает, и Зайцев испуганно вскидывает голову, смотрит на него умоляюще:

— Вы меня сейчас… заберете?

Макс не дарует ему полной пощады.

— Не сейчас, — бросает он. — Пока живите дома. Но из Москвы ни ногой. Все ясно?

Только когда он поворачивается и упругим шагом пересекает двор, я понимаю, что он пощадил Зайцева. А тот даже не догадывается об этом… Правда, Макс обрек его на страдание и вечный страх, но ведь за все в жизни приходится расплачиваться, правда? Особенно за убийство.

* * *

Да я, похоже, совсем сбрендил!

Просто ушел и даже не дал ему в морду. А все это проклятое ощущение, будто Женя цепляется за мою руку и умоляет: «Не надо, Макс, пожалуйста!» И возникла навязчивая мысль, что если я ударю этого урода, то больно станет ей…

С чего бы? Фантасмагория какая-то, честное слово!

Но эту дурашку мне жалко. Она так неподдельно страдала из-за той кошки… А потом еще больше из-за того, что внутри нее оказалась жуткая тьма и прорвалась, заставив садануть по башке сначала одного мерзавчика, потом другого. Я-то был готов к тому, что из меня вылезет мерзкий монстр… А вот благородного рыцаря, готового пощадить мерзавца, я никак не ожидал увидеть в зеркале.

— Черт бы тебя побрал! — вопил я по дороге домой, проклиная то ли Женю, то ли себя самого. — Какого хрена я их разыскивал? Чтобы отпустить с миром? Офигеть можно!

Но я уже знал, что сломался еще в тот вечер, когда пощадил Горланова. Сегодняшнее тупое представление лишь подтвердило: никого мне никогда не убить. Кишка тонка!

Хотя… Когда я увидел этого Зайцева с его пацанешкой и заметил, как у них обоих блестят глаза (отчего? от нежности?!), мне мгновенно представилось, как я мог бы тормошить Андрюшку, вызывая у него этот невероятный детский смех, который не раз слышал, открывая окно. Кто из моих соседей так счастлив? В нашем доме есть такие? В нашем мире…

И в ту же секунду стало ясно: если б в моей памяти сохранились такие живые мгновения нашего родства и я помнил бы запах его волос, тепло ручонки и звук голоса, то порвал бы в клочья этих скотов, забивших моего брата. Но Андрюшка всегда был и оставался для меня лишь призраком… Некой идеей, имеющей название и только… Больше никаких отличительных признаков.

До той поры, пока Тамара не показала мне его фотографию.

Но даже найдя сходство с собой и с нашей мамой, я не ощутил брата сердцем. Женя коснулась той погибшей кошки, ее пронзило насквозь, а мое общение с братом ограничилось тем, что я увидел старый снимок. Вот почему я не нашел в себе сил отомстить за него…

Или благодаря этому?

Если притянуть религию и рассудить по-христиански, отказ от убийства ведь благо? Хотя кто там разберется в этих многочисленных писаниях… Где-то же сказано, мол, око за око? Не вникал. Может, и напрасно.

Подойдя к своему подъезду, я остановился и прислушался, надеясь уловить тот самый детский смех, от которого все сжималось внутри. Кто его знает, может, мне удалось бы стать неплохим папашей? И я тоже поднимал бы своего малыша, бережно сжимая ладонями, усаживал бы на спину кита или еще хрен знает кого, лишь бы ему было весело…

Только все эти девки, дефилирующие через мою спальню, не готовы рожать детей — не дай бог пузо отвиснет, грудь потеряет форму. Это же главное. Без этих прелестей чего она стоит?

Все окна были плотно закрыты и не пропускали ни звука. Сегодня промозглая погода, которая подначивает забиться в теплый угол. Что я и сделал, как только добрался до квартиры… Мне не хотелось никуда больше идти, никого видеть, хотя помнил, что отец, как обычно, приглашал меня на воскресный обед. Ольга наверняка приготовила что-нибудь необыкновенное… Она и сама необыкновенная, бате повезло.

А мне нет.

Я не стал включать телевизор, не взял книгу. Просто забрался в постель и накрылся с головой, чтобы унять дрожь. И прошептал в душную темноту, кривясь от презрения к себе самому:

— Приснись мне, Женька…

Но сон не шел, ведь я сегодня встал позже обычного, а еще и вечер толком не наступил. Высунув нос, я постарался утихомирить скачущие мысли, но в голове пульсировала паника: «А дальше что?!» Последнее время я только тем и жил, что мечтал отыскать и наказать убийц моего брата, только это оказалось мне не по силам… Предстояло наметить другую цель — ради чего-то мне ведь нужно просыпаться по утрам.

И тут я вспомнил о том мальчике — Саше. Как, черт, я вообще мог забыть о нем?! Все же не поверил до конца, что он может оказаться моим сыном… Я ведь всегда осторожен, с чего я мог сплоховать с этой… как ее? Котиковой Марией Геннадьевной. Вообще не помню такую!

Рука уже сама потянулась за телефоном, я принялся шарить по сетям: сначала прошерстил своих друзей, но среди них этой Маши не оказалось, потом расширил поиск. Обалдеть! Этих Марий Котиковых только в ВК вылезло больше тысячи — смотреть не пересмотреть. Хотя, с другой стороны, чем еще мне заняться?

Сперва я решил взяться за москвичек. Если даже эта тварь, бросившая ребенка, была приезжей, все равно они все указывают место жительства «Москва», пусть и живут здесь всего три с половиной дня… Это во мне вовсе не снобизм говорит, а трезвый взгляд на жизнь. Он-то мне и поможет.

Выбравшись из-под одеяла почти до пояса (озноба больше не ощущалось), я принялся методично просматривать профили всех Котиковых, особенно пристально вглядываясь в фотографии. Проще было, когда попадались тетки лет так… Ну неважно! Или толстушки вроде Жени — такие меня точно в койку не затащили бы. Некоторые на «аву» ставили фотки с детьми — их я тоже отметал. Но и тех, что проходили фильтр, было несметное множество!

Заставив себя в трусах дотопать до кухни, я притащил в постель пачку чипсов с бутылкой воды и настроился на скрупулезное изучение барышень со святым именем. Увы, по крайней мере одну из них оно не сделало лучше… Я всматривался в их черты, но они не казались мне знакомыми.

При этом я вполне допускал, что уже пропустил ту самую, залетевшую от меня… Разве моя память сохранила слепки всех лиц, нависавших надо мной в горячечном бреду или содрогающихся подо мной? Ни черта! Я запомнил только нескольких. Сам не знаю почему… Чем они выделились среди остальных? Оказались более умелыми? Лучше пахли? Или какие-то слова легли на душу? Ничего не помню.

Хруст чипсов. Глоток воды.

Усмешка судьбы: изо всех женщин, с которыми меня сводила судьба (а среди них были фантастические красавицы!), лучше всего я помню пугало с гитарой. Даже напрягаться не приходится, чтобы представить Женю, когда она поет или смеется… Вот же!

Именно с ней с недавнего времени я сверяю чуть ли не каждый свой шаг. С какого перепугу? Пойди пойми… Надо признать, голос у нее приятный, но это все! А я не привык долго слушать женщин, не для того они созданы. Их нужно просто…

И тут я узнал ее!

Ту самую Котикову. По крайней мере, на это узкое лицо, вызывающее в памяти образ Дженифер Энистон (когда та была гораздо моложе, само собой), я среагировал. С такой девушкой я вполне мог оказаться в постели… И она выглядела достаточно хитрой, чтобы сознательно забеременеть от меня.

Я даже перестал жевать:

— Ты собиралась женить меня на себе, Маша Котикова? Почему ж отказалась от этой мысли? Чем черт не шутит, вдруг я и согласился бы? Когда-то же надо… Особенно если бы ты приперлась ко мне с огромным пузом, результатом анализа ДНК, да еще и застала бы меня трезвым. Какого хрена ты бросила нашего малыша в роддоме?!

А может, это и не она вовсе… Это лицо могло мне просто понравиться — вот и секрет моей реакции, и дело вовсе не в узнавании. Но других вариантов у меня пока не было, а листать ленту осточертело. Как и жрать чипсы…

Поэтому я тупо настрочил ей сообщение со смайликом (ненавижу!): «Машуня, давно не виделись! Скучаю. Давай сегодня вечером пересечемся в…»

Несколько секунд поколебавшись, я написал название одного из самых крутых ресторанов. Если она именно такая сучка, как я о ней думаю, прибежит как миленькая. Все они горазды погулять на халяву… Тем более она точно здесь — последние фотографии сделаны на фоне Москва-Сити. Пошлятина какая…

Ее молчание длилось ровно три глотка воды. Но ответ ошарашил меня…

* * *

— «Да пошел ты!» Представляешь? Вот так она ему ответила…

Милана слушает меня, приоткрыв рот. Губы у нее — мечта художника: в меру пухлые, налитые, влажные даже на вид. Максу точно захотелось бы попробовать их на вкус. Господи, да что ж у меня все мысли теперь сводятся к нему?!

— А он что?

Я невольно вздыхаю:

— Выматерился вслух. Он знаешь… несколько импульсивен.

Неожиданно Милка занимает его сторону:

— Будешь тут импульсивным, когда тебя посылает мать твоего ребенка!

— Еще не доказано, что Сашка его сын.

— А чего ж она тогда стервозничает? Ясное дело — его. И Машка эта не может ему простить, что пришлось таскаться беременной почти год, потом рожать и все такое…

— То есть ее тебе не жалко?

— А должно быть?

На этот раз мы сидим на скамейке в городском саду, где в детстве катались на каруселях. Тогда я еще не боялась, что от моего веса порвется цепочка… Как же мне нравилось лететь навстречу ветру и хохотать, сжимая Милкину руку! А потом мы мчались на автодром и выписывали виражи на машинках с резиновыми бамперами. И снова смеялись во все горло, сталкиваясь и с трудом выруливая… Я знаю, она тоже это помнит. Мы с ней во многом разнимся, особенно внешне, но есть нечто, самое глубинное, что роднит нас.

Ее по-настоящему волнует все, что происходит в моих снах. Мила ни разу не фыркнула, мол, бред это все собачий! Как и меня, ее поражает достоверность моих ночных видений, обилие деталей, которые я запоминаю и, главное, то, что сны эти продолжаются. Точно так же, как наша жизнь. Милке это тоже кажется чем-то невероятным, и она упорно пытается разгадать тайну Макса.

— Слушай, — она кусает губы, от чего мне становится больно, — а может, тебе рвануть в Москву? Проверить: вдруг этот Макс существует на самом деле?

Меня бросает в жар, даже ладони делаются влажными:

— Ты что?! Зачем?

— Как зачем? Не просто так ведь он тебе снится?

— Кто это может знать?

В плавном движении, которое Милка делает головой, сквозит уклончивость:

— Ну, кто-то точно знает…

Иногда мы разговариваем с ней о боге, хотя не особенно сильны в этой теме. Обе, скорее, чувствуем его, чем понимаем разумом, ведь большими интеллектуалками нас не назовешь. В детстве, когда Милка ночевала у меня, мы ночами шептались о том, что будет после смерти, и это пугало нас до дрожи, подавляя величием тайны.

— Как это меня может не быть? Совсем! — шептала она, а я задыхалась от ужаса: и в самом деле, как?! Ну ладно, меня не станет, но ее…

С тех пор мы не особенно продвинулись в понимании, но время от времени обмениваемся доказательствами присутствия бога в нашей жизни — когда случается нечто подобное этим снам.

Однажды летом (боюсь соврать, сколько лет назад!) в Горной Шории во время сплава по реке утонул младший Милкин брат, которого она просто обожала. И ей тогда тоже привиделось такое, чего не объяснишь рационально. Тело Эдика никак не могли найти, их мама уже слегла с горя, и тут брат пришел к Милке во сне, чтобы назвать точное место, где его нужно искать. Все совпало вплоть до коряги, которую он описал, придумать этого Милана не могла, ведь она и не бывала в тех местах…

А после похорон Эдик явился ей снова и попросил не убиваться так — ему хорошо сейчас. И Милка действительно успокоилась, поверив. Брат ведь никогда не врал ей, хотя от родителей они кое-что утаивали вместе.

— Даже если я найду в столице Макса, — говорю я с сомнением, — что, конечно, маловероятно, что я ему скажу? «Здрасьте, я увидела вас во сне и притащилась за четыре тысячи километров»? А он скривится: зачем? Нет, он скажет: «Какого хрена?»

Милана отвечает так серьезно, что у меня мурашки пробегают по спине:

— Чтобы помочь ему. Разве ты не понимаешь, что он сейчас на распутье? И его нужно слегка подтолкнуть в нужную сторону. От полюса зла к добру. Пусть оставит в покое этих мелких ублюдков, убивших его брата!

Она морщит свое милое — под стать имени! — личико:

— Хотя я понимаю, как хочется раскроить череп каждому из них…

— Я тоже.

Быстрый взгляд с хитринкой:

— Ты-то конечно…

Я призналась ей в том, что произошло после убийства кошки. От Милки у меня никогда не было секретов. Успокаивающе коснувшись меня пальцами — мол, не бойся, я с тобой, — она продолжает:

— Максу нужно наполнить свою жизнь любовью… Он слишком одинок, если судить по твоим рассказам.

— Снам, — напоминаю я. — Ты говоришь о нем, как о реально существующем человеке, а его, может, и нет на самом деле…

Но ее голова упрямо дергается:

— Есть. Я чувствую.

— Ты? Да ты ведь даже не видела его!

— Все равно. Не может быть иллюзия настолько реальной…

— А как же книжные персонажи? Герои фильмов? Разве их ты не воспринимаешь как реальных людей?

Она упорствует:

— Не настолько. На обложке любой книги стоит имя автора. В фильмах есть титры.

— В каком-то смысле я тоже автор…

— Сон — это совсем другое. Он ведь посылается человеку, как…

— Вдохновение. В чем разница? И то и другое мы получаем свыше.

Милка опять мотает головой:

— Нет-нет-нет! Есть разница. Я не могу объяснить… Но вот здесь, — она прижимает руку к груди, — чувствую.

Почему-то я впервые обращаю внимание на то, какая аккуратная у нее грудь, хоть и небольшая. Но мне это как раз нравится, в моем-то теле пышность лезет со всех сторон…

Скользким угрем проскакивает мыслишка: «А Максу что по вкусу?» Гоню ее с отвращением — еще не хватало об этом думать! Но где-то в сознании уже угнездилось: Милка может понравиться Максу. И эта неожиданная мысль не вызывает у меня протеста.

Позволяю себе частичное отступление:

— Допустим, Макс существует. Но какое право я имею вмешиваться в его жизнь? Я для него никто, он меня на порог не пустит!

— Как это? — Милка таращит глаза-орехи. — Ты же сама говорила, что он обращался к тебе по имени!

— Я — не единственная Женя на свете…

— Да брось ты! Такое не происходит в одну сторону. — Она энергично машет руками, изображая. — Конечно, ты тоже снишься ему! Значит, вы практически знакомы. И он сразу тебя узнает. Но самое главное: раз он сверяет с тобой свои действия, значит, ценит твое мнение. Ты — человек, близкий ему по духу. Ну да, пафосно звучит! Но как по-другому скажешь?

— Это ты — человек, близкий мне по духу.

— Такой человек может быть не единственным.

К моему ботинку ветер приносит одинокий тополиный лист — желтый в темных пятнышках, точно в веснушках. Я непроизвольно опускаю на него глаза и замечаю свою толстую ногу, похожую на ствол дерева. Такая точно не ступала в квартиру Макса…

Перевожу взгляд на стройные ноги Милки:

— Слушай, а почему бы тебе не смотаться в Москву? Ты же собиралась пробежаться по картинным галереям? Вот, заодно… И ты — свободный человек, можешь себе позволить.

Изумление Милы выглядит неподдельным, такое действительно не приходило ей в голову. Она часто моргает:

— А я-то здесь каким боком? Меня он точно знать не знает!

— Это и хорошо, — загораюсь я. — Ты сможешь познакомиться с ним как бы случайно… И влюбить его в себя.

— Влюби-ить?! — тянет она. — Насильно?

— Почему — насильно? Он сам влюбится, вот увидишь. Ты же красавица! А в остальном мы ведь похожи, как близнецы! И если уж ты намекаешь на духовную близость, с тобой она у Макса тоже возникнет. Только тебя ему не придется стесняться, понимаешь?

— Глупости, — бурчит Мила. — Кто станет тебя стеснятся? Ты же классная!

Но я чувствую, что моя идея пришлась ей по душе. Более того, она уже обмозговывает ее, иначе левая бровь не поползла бы вверх, как обычно, когда Милка погружается в размышления.

— Я классная, — соглашаюсь, чтобы угодить ей. — Для тебя. Для папы. Для моих учеников. Но не для такого парня, как Макс. Это против законов природы… Принц не может влюбиться в лягушку, если точно знает, что красавицей ей не стать. Мне не стать. А ты уже красавица! Только ты еще и умница, и хороший, порядочный человек. То, что ему нужно. До сих пор ему попадались или дуры, или расчетливые стервы, поэтому он и одинок.

Милка устремляет на меня проницательный взгляд, пытаясь пробуравить мой мозг насквозь:

— А ты разве не влюбилась в него за это время?

— Ты что? — Я выдавливаю смешок. — У меня же есть Гоша. Вроде как есть… А Макс — это… Как лицо с экрана. Никто же всерьез не влюбляется в артистов!

— Не скажи. Бывали случаи…

— Со мной такого быть не может. Я все же не совсем без башки.

— С этим не поспоришь.

Мне кажется или моя подруга действительно улыбается с облегчением? А потом вдруг ежится с виноватым видом:

— Пойдем выпьем чего-нибудь горяченького? Здесь еще работает то кафе? Помнишь, в детстве мы лопали там пирожные? Эклеры.

— И картошку! — вспоминаю я. — Ты знаешь, Макс отлично жарит картошку…

Она корчит гримасу:

— О чем бы мы ни говорили, все сводится к Максу… Ну пошли? Я угощаю!

Легко вскочив, Милка протягивает мне руку, помогает подняться. Так она делает всегда, но почему-то на этот раз я не могу отделаться от ощущения, будто ей хочется отблагодарить меня за что-то. Точнее, я даже знаю за что…

* * *

Вот такой сюр…

Стоило этой Машке послать меня, как я тут же перестал сомневаться, что Саша Котиков — мой сын. Нутром почуял: мой мальчик. Именно поэтому она так и взбеленилась. Просто на раз!

Если б из всего плохого, что может случиться в жизни, со мной у нее была связана единственная ночь, закончившаяся прохладным прощанием (они всегда так заканчиваются), вряд ли эта Маша так взбесилась бы. Ну, может, матюгнулась бы под нос… А потом вспомнила бы, что в постели я был совсем неплох! Я же был неплох? И решила: а если еще разочек… Теперь уже никаких неожиданностей, ведь нет и надежд, все заранее известно и понятно. Идеальный вариант.

Но ее прям взорвало от ярости! Значит, я насолил ей куда сильнее, чем просто не предложил встретиться еще раз… Незапланированная беременность со всеми ее прелестями. Мучительные роды в муниципальной больнице без эпидуральной анестезии (да-да, я уже подначитался!). Не менее мучительное решение сбежать из жизни своего ребенка. И годы без него, но с неотступной памятью, что он ждет. Каждую чертову секунду ждет, когда же мама вернется за ним.

«Пусть мама услышит, пусть мама придет…»

Какого хрена?! Мы же все ревели над этим мамонтенком, сидя на полу перед теликом! Почему взрослая жизнь отшибает память? И мы, здоровые тетки и дядьки, запросто можем бросить своего малыша или как минимум ударить его, отшлепать так, что рука заноет, велеть ему заткнуться, потому что у мамы болит ее пустая башка? Почему нельзя диагностировать эту неизлечимую болезнь «плохой родитель» еще в детстве и вколоть какую-нибудь дрянь, чтобы перекрыть семенные каналы и трубы? Или кастрировать-стерилизовать напрочь…

Пока в моей голове вспыхивали и гасли такие зверские идеи, пальцы уже набирали в поисковике: «Можно ли усыновить ребенка одинокому мужчине?» Подумав, я добавил: «В России».

Выпал целый список статей, махом поднявших мне настроение. Вот что я прочел: «Существуют определенные требования к неженатому мужчине, который выступает кандидатом в усыновители:

— достигнуть совершеннолетия;

— иметь приватизированное жилье, отвечающее предъявленным нормам;

— не иметь алкогольной и наркотической зависимости;

— не иметь психических отклонений;

— не находиться под следствием;

— не иметь серьезных заболеваний, таких как:

— туберкулез;

— СПИД;

— ВИЧ-инфекция;

— рак и т. п.;

— не иметь инвалидности;

— иметь доход выше среднего достатка;

— иметь разницу в возрасте с усыновленным более шестнадцати лет;

— после прохождения стандартных проверок ООП обосновать, почему именно он хочет усыновить (удочерить) малыша, а не завести собственную семью».

— Охренеть! Да я идеальный усыновитель!

В какой момент я вскочил из-за стола и заплясал по комнате? Очнулся, уже по пояс высунувшись из окна, — в жизни со мной такого не бывало… Что я собирался сделать? Выпрыгнуть? Или заорать на весь двор, что у меня будет ребенок? Очумел я, что ли?

Но радостная лихорадка не отпускала. Закрыв окно от греха подальше, я упал на диван и уставился в потолок, где показывали цветные картинки. Вот Сашка… Не Котиков — Оленин! Никаких Котиковых больше не будет в моей квартире. Так вот, Сашка сидит на полу со своим конструктором, а я… Я рядом с ним. И тоже собираю свой звездолет или еще какую-нибудь хрень. В его возрасте я ведь тоже обожал конструировать, при этом придумывая истории, в которых задействованы мои модели.

На следующей картинке Сашка за рулем моей машины. Мы в чистом поле, как три богатыря (третий — черный «мерин»). И мой мальчик, выпятив губешки, пытается дотянуться до педали газа. А я подбадриваю, любуясь его профилем, и этот восторг перед ним — самое чистое и невинное чувство изо всего, что довелось мне испытать.

А вот мы читаем по очереди… Блин, что же я читал в его возрасте? «Тома Сойера»? Почему бы и нет? Я и сейчас не прочь с головой уйти в прозу старины Марка Твена, помалевать на заборе, окунуться в Миссисипи… Таким ушлым сорванцом, как Том, я никогда не был и потому читал историю о нем с легкой завистью.

Надо же, помню каждый карандашный рисунок в том издании! Мой батя подарил мне эту книгу, он сам был большим поклонником Марка Твена. А может, и остается…

Тут я подскочил:

— Вот черт!

Шел уже седьмой час.

Сегодня я твердо пообещал прийти к отцу на ужин. После того как я несколько раз проигнорировал Ольгин обед, было уже просто некрасиво не явиться хотя бы воскресным вечером. И я сразу сказал: «Да, конечно», когда батя в пятницу предложил заглянуть к ним. Он так откровенно обрадовался, что мне стало неловко за себя: ну что за скотина, в самом деле?!

Я метался по квартире, одеваясь и не попадая в штанины. По-хорошему надо было еще купить Ольге цветы, но сейчас народ попрется с дач, на дорогах будут дикие пробки… Не на метро же ехать!

— А почему бы и не на метро? Ты такой сноб?

Меня прошило ужасом — это был Женин голос. Я крутнулся на месте: за спиной никого не оказалось… Откуда ей взяться здесь?

— Не сходи с ума, — посоветовал я себе, еле шевеля омертвевшими губами. — Что за наваждение, блин?! Еще она будет мне диктовать, что делать…

Я поехал на метро.

Под землю я не спускался несколько лет. Оказывается, теперь можно не покупать талончик, а просто приложить к турникету банковскую карту. Даже здесь время не стоит на месте, да и схема метро стала просто неузнаваемой. Как провинциал, я припал к рамке на стене вагона, и взгляд мой совершил стремительные переезды от Лобни до Рассказовки, от Коммунарки (не дай бог!) с пересадками до Некрасовки — где это вообще?!

Я даже не знал, что возникла Большая кольцевая линия, а ее уже представили как сердце метрополитена. У чего-то механического может быть сердце?

Мое собственное, кстати, не колотилось от ужаса и отвращения: в новеньких вагонах, даже не разделенных между собой, сидели вовсе не маргиналы и гастарбайтеры. Взгляд даже выцепил несколько хорошеньких девушек, и одна из них читала! Бумажную книгу.

Мне тут же захотелось подсесть к ней и познакомиться, но в этот момент в вагон вломился дед с палкой, оттолкнул пацана, который тоже нацелился на место рядом с той девушкой. Обматерил его во всеуслышанье и плюхнулся сам. Я просто физически ощутил, как ей хочется встать, но она же, к несчастью, хорошо воспитана, боится обидеть старика…

Тут бойкий дед увидел двух молодых полицейских, стоявших в двух шагах. Сперва не заметил их, так был нацелен на свободное место. А тут у него физиономия так и вытянулась. Мне уже стало интересно, потому что дед моментом как-то притих…

И вдруг у него заорал телефон:

— Владимирский централ, ветер северный…

Я чуть не заржал в голос: спалился!

Парни в погонах, естественно, сделали на него стойку, а он засуетился, чуть телефон не выронил — так руки затряслись. Вот какого хрена, спрашивается, ставить мелодию, которая тебя выдает с головой? Понты. Только на другую компанию рассчитаны.

Воспользовавшись суетой, девушка выскользнула из вагона, а я и не обратил внимания, наблюдая за реакцией полицейских. Тень сожаления скользнула по душе, но я легко сумел убедить себя, что это к лучшему. Иначе я так и не доехал бы до отцовского дома…

«А что, если мы ежедневно упускаем десятки возможностей обрести счастье? — размышлял я, поднимаясь по эскалатору. — Кто знает, вдруг та девушка понимала бы меня с полуслова? А ее жизнь, каждая минута, стала бы интересна мне, как… Как Женина?»

Я рассердился на себя: «Да что ж мне все эта гитаристка в голову лезет?!» И на эскалатор, поднимавшийся слишком медленно! Можно было рвануть вверх, прыгая через ступеньки, но не хотелось ворваться к бате взмыленным. Боюсь, я и так пропитался запахами метро, и Ольга учует это с порога. Не поморщится, конечно, она слишком хорошо воспитана, да к тому же добра. Но когда я уберусь из их дома, не произнесет ли она озабоченно (конечно же, из лучших побуждений!):

— Что-то с Максом не так… Ты заметил? Он приехал на метро. Не продал ли он машину? Или угнали, не дай бог?

Поэтому, вручая ей розы оттенка ее рыжеватых волос, я первым делом сообщил, что оставил машину в подземном паркинге — боялся застрять в пробке.

— Ах да! — улыбнулась она. — Дачники возвращаются… Удивительные люди! И не лень им тащиться за тридевять земель в такую паршивую погоду?

— И не говори, — подхватил я, позволив ей прижать ладонь к моей спине и мягко подтолкнуть к столовой.

Мы с детства были на «ты», она сама настояла на этом, а я не противился. Видимо, Ольге хотелось создать хотя бы суррогат материнства, раз настоящее ей не светило. Мне всегда было жаль, что она так и не смогла родить своего ребенка, ведь эта женщина создана для материнства. Даже черты лица у нее мягкие, округлые, как у той актрисы (не помню, как ее зовут), что играла в старом фильме «Офицеры». Увидев такую, не остолбенеешь, зато будешь счастлив, что она есть в твоей жизни. Как мой отец…

Иногда мне хотелось припереть его к стенке и выяснить наконец, что случилось между ним и моей матерью? Почему ее красота не принесла счастья ни ей, ни ему? И во второй раз он выбрал Ольгу, сместив акценты…

Думать об этом было не совсем приятно, ведь даже если ты давно вырос, хочется думать, что твоя мама — лучшая в мире. Была. Но все говорит об обратном… Хотя бы рожа Коновалова, если представить его рядом с моим отцом. Затмение на нее нашло?

Более резко я не позволял себе думать, оберегая ее память от злости, время от времени вскипавшей во мне гейзерами.

— Оль, а ты ведь на Дальнем Востоке родилась? — вспомнилось мне. — Когда ты была там в последний раз?

Она уже раскладывала по тарелкам что-то пахнущее просто невероятно. Улыбнулась мне:

— Да с тех пор и не была, как перебралась в Москву.

Я уставился на отца:

— Тебе неинтересно было побывать там?!

— Тебе хотелось, — неожиданно признался он. — Ты уговаривал нас отправиться на Камчатку, чтобы увидеть Долину гейзеров.

— Ну кто б сомневался…

— И вулканы Камчатки.

Ольга вставила:

— И Долину смерти.

Она уже села за стол напротив меня — раньше мы всегда сидели именно так, а отец во главе. Было приятно, что они оба помнят это и хотят дать мне почувствовать: ничего не изменилось, мы по-прежнему семья.

— Почему она так называется? — На самом деле я помнил, но решил дать Ольге возможность рассказать.

И она оживилась:

— О, это действительно очень опасное место! Дело в том, что там скопилось огромное количество ядовитых газов. Причем совсем рядом с той самой знаменитой Долиной гейзеров! Говорят, довольно долго никто не знал об опасности. А потом в этом месте погибли охотничьи собаки… И самим охотникам, которые нашли их трупы, тоже стало плохо. Но они сообразили, что к чему, и успели оттуда убежать. И все же им потребовалось несколько часов, чтобы продышаться после этих газов.

— Надеюсь, туда не возят туристов?

— Возят. Только на вертолете. В саму долину, конечно, доступ закрыт, но сверху посмотреть можно. Хотя что там увидишь?

— Трупы животных, — мрачно заметил отец.

Он все еще переживал из-за смерти своего любимца — таксы Зюзи, хотя выгуливала песика в основном Ольга. Но отцу нравилось смотреть в печальные и полные любви собачьи глаза… Я замечал, что он подолгу разговаривает с собакой, усевшись в кресло у окна, из которого видна Москва-река. Когда Зюзя только появился в нашем доме, я еще был подростком и — чего уж скрывать? — ревновал отца к уродливому, как мне казалось, псу. Я страдал от того, что с Зюзей ему приятнее поговорить, чем со мной. Так оно и было, скорее всего, из меня хреновый собеседник… Меня миллион раз упрекали, что я не умею слушать людей. Почему-то мне кажется, у Жени это получается прекрасно… Может, ей и я рассказал бы о себе.

* * *

Вот уж не ожидал, но эта идея, казалось бы, мелькнув, захватила меня!

Если та фантасмагория, в которой я живу в последнее время, не чудится мне, а вполне реальна и Женя тоже видит меня во сне, значит, она может выслушать меня… И не перебьет ни разу, что тоже немаловажно.

А мне вдруг захотелось выговориться, хотя имеет ли это смысл? Возможно, люди брешут, что от этого становится легче на душе… Человеку ведь свойственно врать обо всем и на каждом шагу. Или это лишь я такой, а остальные режут правду-матку? Невольно возникает мысль, почему, собственно, правда — матка? Надеюсь, это все же от матери, как сакральной прародительницы всего, а не от женского органа…

Блин, почему всякая пошлость так и лезет из меня?! Самому противно.

«Ладно, — решил я. — В конце концов, что я теряю? Если она меня и не услышит, то и никто другой точно. Выговорюсь в пространство, тоже неплохо. Другие для этого ведут личные дневники, блоги, еще всякую хрень! Но мне лень писать или стучать по клавишам… На работе этого за глаза хватает. Хотя болтать тоже приходится, но это дается легче».

Кажется, отец с Ольгой удивились, что я внезапно заторопился домой. Я убедился, как их обоих обрадовало мое появление, на которое они, видимо, не особо рассчитывали. Уже столько раз я обманывал: обещал и не являлся. Их тихое воодушевление тронуло меня… Кто еще в этом мире улыбался мне так искренне?

Да меня, черт возьми, можно считать везунчиком: о таких отце и мачехе миллионам приходилось только мечтать! Жутко представить, каким бы я вырос, если б остался с Коноваловым… Или он сдал бы меня в детдом? Наверняка. Если уж родного сына обрек на сиротство, не моргнув глазом…

Правда, и с родным папой, и с такой чудесной Олей я вырос так себе человеком… Не обольщаюсь на свой счет. Что хорошего я сделал в жизни? Кого вообще греет мое существование? Опять же кроме этих двоих святых людей…

Я размышлял об этом, сидя в такси, — на дорогах уже стало свободнее, и мне не пришлось второй раз загонять себя в метро. Вечер сгустился, вспыхнул мазками фонарей, сталинские дома с достоинством подсветили сами себя — неброско, сдержанно. У меня не было с собой фотоаппарата, а с мобильника я снимать не люблю — не хватает глубины, хотя камера на моем телефоне отличная.

Не исключено, что это предвзятое отношение, ведь с гаджета может снять любой дурак, а делая слепки мира, я как раз не хочу быть как все. Об этом тоже стоит рассказать Жене?

Отчего-то я разволновался перед исповедью, словно мнение этой полуреальной толстушки могло иметь для меня какое-то значение. Наверное, в предстоящем разговоре мне мерещилось нечто более значительное, чем разговор с обычным человеком. Типа я собирался послать свои слова прямиком во Вселенную, где меня обязательно должны услышать.

Мне даже пришло в голову поставить перед собой камеру, чтобы разговор с самим собой не выглядел полным безумием… Хотя кто увидит происходящее у меня дома? Только Женя. Так для нее это все и задумано!

Сварив кофе, чтобы держаться бодрее и лучше соображать, я выключил свет и подошел с чашечкой к окну. Черные макушки деревьев еще держали листву, а там, у Жени, где бы она ни жила, ветви уже оголились и зябко застыли. Я заметил, что даже осенью у них там больше солнца, и однажды мне пришлось даже отогнать мысль: «А может, рвануть туда? И жить под ясным, высоким небом».

Глупость, конечно. Если мне так хочется любоваться золотистой слюдой облаков, лучше отправиться куда-нибудь на Багамы или на Ибицу, там еще и теплое море, и полуобнаженные красавицы, тело каждой из которых — как гимн плотской любви. Почему же я не лечу туда, а сижу у окна в кресле и разговариваю вслух с девушкой, скорее всего, даже не существующей? И уж точно не радующей глаз…

— Жень, я знаю, тебе это все тоже кажется безумием. Поверь, и мне. Поэтому я и решил хоть как-то прояснить ситуацию. Расскажу тебе, кто я такой… Если ты так же видишь меня во снах, как я тебя, пожалуйста, ответь тем же. И мы наконец познакомимся. Ведь странно из ночи в ночь следить за жизнью человека, о котором не знаешь ровным счетом ничего. Не представляю, кто и каким образом устроил нам такую фигню, но, похоже, теперь нам с тобой с этим разбираться.

Я предусмотрительно поставил кофейник рядом с собой, хотя мог бы и на кухню сходить: если уж Женя меня видит, то явно не в одной точке, а наблюдает, как я перемещаюсь в пространстве. Мне просто было лень вставать, и я подливал себе кофе, чтобы не уснуть прежде, чем расскажу ей все о себе.

Нет, не все, конечно! До самого дна меня никто не узнает. Что-то я сильно сомневаюсь в существовании людей, готовых вывалить на исповеди все о себе, даже самое мерзкое. Наверняка утаивают, недоговаривают… А я и не в храме, к тому же. Моя квартира больше смахивает на публичный дом, чем на церковь.

— Итак, — я сделал глоток, — зовут меня Максим Оленин. Лучше — Макс. Мне тридцать лет, и я бью баклуши в компании моего преуспевающего отца. Работа мне по фигу… Как, впрочем, и все остальное. Главным образом, я сейчас про девушек, которых ты наверняка видела в моей постели… Тебе стало страшно? Или ты уже раскусила, что за фрукт вкатывается в твои сны? Ты не глупа и, конечно, давно поняла, чего я стою… Так что прикидываться я не собираюсь. Но для начала попробую все же подсунуть тебе что-то хорошее о себе.

Я опустошил чашку и отставил ее. Внутри все мелко дрожало, как бывало перед экзаменами в «вышке» и, насколько я помню, перед первым свиданием. Но сейчас-то с чего?

— У меня просто замечательный отец, а у него фантастическая жена Ольга, которая всегда относилась ко мне как к родному сыну. Потому что мамы у меня, увы, нет. Может, ты уже догадалась, что она умерла, рожая моего брата от полного убожества, к которому сбежала от моего прекрасного бати. Ты можешь понять почему? Я тоже. Стоп! Это все ты наверняка уже знаешь… Догадалась, связала ниточки. А вот чего я никогда не произносил вслух… Погоди-ка!

Пришлось выбраться из кресла и принести початую бутылку коньяку. С фужером, конечно! До того чтобы хлебать отличное пойло из горла, я еще не опустился. После нескольких глотков спазм в горле прошел, и я смог продолжить.

— Так вот, чего я никому не говорил. Ты — первая. Заценила?

Еще пара глотков.

— Я тоскую по ней просто ужасно. По маме… Она была такой красивой! Говорят, я похож на нее. Я не хвастаюсь сейчас, просто констатирую. Но дело не в ее и уж тем более не в моей долбаной красоте! Мне просто одиноко, Жень… И не с кем вот так поговорить по душам. Кроме тебя. Как это произошло, а? Не-не, я не пытаюсь навязать тебе роль мамочки… И точно знаю, что Ольга рада была бы выслушать меня в любое время дня и ночи. У меня нет к ней претензий. Вообще. Ведь она вошла в жизнь моего бати уже после развода моих родителей… И все равно. Черт! Я не могу ей простить того, что она жива и счастлива, а мама… Уф! Кажется, я добрался до главного, а? Погоди, прежде чем я произнесу это, нужно добавить… Так, секунду. Вот, теперь я готов. Слушай: я ненавижу своего отца, которому обязан всем. Жизнью, благополучием, этой хатой… Вот. Сказал. Ты в шоке? Но все не так просто, Жень… Я ведь презираю себя за то, что чувствую. Если б он просто скинул меня в детдом, как Коновалов Андрюшку, то я имел бы полное право на ненависть. А сейчас это скотская неблагодарность с моей стороны! И я отлично это понимаю… Но всякий раз, как вижу, мне хочется его задушить! А вижу я его каждый сраный день. И моя жажда остается неудовлетворенной… Представляешь, какая му́ка — моя поганая жизнь?

С удивлением увидев у себя в руке наполовину полный фужер, я с готовностью пришел ему на помощь и освободил. Потом погрозил Жене пальцем:

— А ты еще и удержала меня! Я ведь мог прикончить этих скотов, забивших моего брата… Вдруг мне полегчало бы, а? На батю у меня рука не поднимется… Хотя, знаешь, он ведь сломал мне жизнь. Ну да, видя все это, — я обвел рукой новенькие стены, — трудно признать, что я живу не так, как мне мечталось. Но… Женька! Мне так хотелось стать фотографом! Скитаться по миру, ловить прекрасные мгновенья… Или ужасные. О, как бы я был счастлив оказаться на той же Камчатке! Согласился бы сдохнуть в той долине… Как ее? С ядовитыми газами. Лучше так, чем изо дня в день, годами торчать в этом сраном офисе и заниматься сущей ерундой!

Я понял, что ору во все горло, только когда в стену постучали.

— Пардон! — прокричал я.

И прижал указательный палец к губам, чтобы Женя догадалась: мне придется говорить тише. Внезапно почудилось, будто она кивнула: «Понимаю. Я все слышу, можешь говорить шепотом».

— Моя жизнь проходит впустую, — пробормотал я, плеснув в фужер. — Я сам — пустое место. А мог бы стать охренительно хорошим фотографом! Батя знал, о чем я мечтаю. Да-да, он знал! Я же с детства носился с аппаратом… Но он прогнул меня под себя. Решил, что хобби не должно становится смыслом жизни. За меня решил! Как он это называет? Отдушина! Блин… Он лишил мою жизнь всякого смысла вообще. Вот так, Жень… Ты — молодец. Наплевала на всякие блага и занимаешься любимым делом. Ты, кстати, классно играешь! И поешь тоже. Хотел бы я послушать тебя вживую…

Со дна фужера на меня грустно взглянула последняя янтарная капля. Прежде чем отключиться в кресле, я проговорил, наблюдая за тем, как она скользит по стеклянной глади:

— А я оказался слабаком. Послушался. И ненавижу его за это…

* * *

Размажу каплю по стеклу

И напишу простую повесть,

Как жить, чтоб не болела совесть…

Мечты неправедной золу

Я запечатаю в конверт

И свистну сизарю негромко.

Но не узнаешь ты о том, как

Померк однажды белый свет.

Меня ты не увидел. Что ж…

В сонм нелюбимых я вступила.

Молюсь: пусть мне достанет силы,

Чтоб не раскрыть святую ложь.

Мы дышим воздухом одним,

И в том теперь моя отрада.

Не открывай конверт, не надо.

Огонь. Зола. И горький дым…

Стихи Эмилии, которые я периодически перечитываю, просятся, чтобы их переложили на музыку, но в последнее время мне совсем не пишется. Когда в душе и мыслях сумбур, трудно сосредоточиться, и звуки продолжают парить вокруг, не желая соединяться во что-то цельное. Разноцветные бабочки, не живущие стаей, их невозможно приручить, не удается приманить… Прилетают, когда сами захотят этого, и, если им будет угодно, могут опуститься на твою макушку, чтобы поделиться тончайшей, едва уловимой энергией, с которой начинается творчество.

Но сейчас от меня самой исходят токи, отталкивающие все едва уловимое, тонкое, чудесное… Такое, как музыка. Хорошо хоть пальцы знают свое дело и собирают с гитарных струн мелодии, которыми заслушиваются мои старички.

Этим вечером со мной соперничает дождь, барабанит по подоконнику, но, как ни странно, мне это ничуть не мешает. Только слегка отвлекает заботой, как добраться до дома, ведь я забыла зонт? Придется вызывать такси, а я их не люблю: в этих машинах всегда звучат отвратительные песни и бывает накурено. Знаю, что замечания не сделаю, поэтому просто избегаю таких поездок… Но сегодня, видно, придется.

Поникший Борис Михайлович сидит у окна, и кажется, будто он смотрит на свое отражение, но я догадываюсь, чье лицо мерещится ему в темном стекле. После смерти Эмилии он чувствует себя виноватым, хотя вряд ли кто-то упрекнул его хоть словом. Да и в чем упрекать? Не может человек заставить себя полюбить кого-то. А терпеть ее влюбленность… Зачем это ему?

Замечаю, что Профессорши нет среди моих слушателей, но это неудивительно, она редко захаживает на музыкальные вечера. Без Эмилии они проходят тихо, задумчиво. Это она была «зажигалкой», всех увлекала танцем, неугомонная, назойливая, несчастная… Теперь все, что она совершала, как вела себя, кажется мне выплесками отчаяния. Поздняя любовь куда безнадежнее первой. Уже не утешишь себя тем, что все впереди.

«Огонь. Зола. И горький дым…»

В перерыве я решаюсь постучать в комнату Веры Константиновны. Никакого отклика. Но я все же приоткрываю дверь, заглядываю в полумрак. Пахнет лекарствами. На постели горой возвышается нечто бесформенное — Профессорша укрыта одеялом, поверх которого накинут плед, и все это скомкано, сбилось громоздкими складками.

— Вы не спите? — спрашиваю шепотом.

И неожиданно слышу:

— Заходи.

Прикрыв за собой дверь, чтобы никто не помешал нам, я ставлю гитару к стене и сажусь на стул напротив кровати, не придвигая его — вряд ли Вере Константиновне по душе, когда нарушают границы ее личного пространства… Она не из тех.

— Неважно себя чувствуете?

Ее ответ заставляет меня вздрогнуть:

— Померла.

Но Профессорша уже добавляет:

— Померла наша Эмилия… Шалава такая! И тут юркнула вперед.

Уже то, как простонародно она изъясняется, дает понять, что Профессорша не в себе. Я, конечно, не ожидала, что смерть Эмилии вызовет у нее восторг, но не думала, какой тоской отзовется в этой непрошибаемой женщине уход ее вечной оппонентки.

Мне нечего ответить на это… Не произносить же банальности, вроде того, что у бога свои планы, и никому из нас не известно, сколько ему отмерено. Это Вера Константиновна знает и без меня. Утешать тоже глупо… Так что я продолжаю молчать, просто сижу рядом.

— Спасибо, — вдруг произносит она.

Я не спрашиваю: за что? Мы понимаем друг друга. Но то, о чем она просит минуту спустя, застает меня врасплох:

— Сыграй мне. Знаешь этот романс Камбуровой на слова Пабло Неруды?

— «Романс о жизни и смерти»?

Профессорша гудит нечто неразборчивое, а я понимаю, что впервые буду исполнять эту вещь для кого-то другого, обычно пою ее в одиночестве, не на слуху она… Пою негромко, чтобы никто не прибежал на голос, но, похоже, в эту комнату никто и не заглядывает. С постели не доносится ни единого звука, но я и не предполагала, что Вера Константиновна станет подпевать. Понимаю: сейчас для нее уже все стало личным в этих нерифмованных строках, но последние слова позволяют ей слиться с поэтом воедино:

Я просто — профессор жизни, студент факультета

смерти,

Если же знанья мои вам не нужны –

Я молчу, хотя и высказал все.

Когда гитара затихает, я слышу сдавленный стон, потом рыданья и бесшумно выхожу из комнаты. Ей не нужны утешения, она хотела этих слез, а они все никак не шли. Хочется верить, что я помогла ей…

Вызывать такси не пришлось, дождь кончился. Я иду по мокрой улице, перебегая взглядом с одного блестящего отражения фонаря к другому. Путь мне пересекает молодой шустрый голубь. Его сородичи, верно, уже спят, а его манит жажда приключений.

— Будь осторожен, — прошу я его. — Хоть у вас реакция и куда лучше, чем у людей, но сколько вашего брата гибнет на дорогах…

На душе тяжело, но это не связано ни с Эмилией, ни с Профессоршей, ни с Борисом Михайловичем — у меня с утра давит сердце. Ночью Макс исповедался мне, и его боль застряла в груди осколком. Я знаю, он ждет от меня ответной откровенности, хотя даже странно — зачем ему понадобились подробности моей жизни? Разве я значу для него хоть что-то?

Но не отпускает ощущение, будто я обязана рассказать о себе. Увидит ли это Макс? Услышит ли? Ведь неведомый Распорядитель Снов демонстрирует нам не каждый час жизни другого… По какому принципу он отбирает мгновенья? Как определяет, какие весомее?

Это не дано ни понять, ни выяснить. А Макс ждет… Или я и это придумываю? Неважно. Мне самой не терпится выговориться, хотя еще не знаю — стало ли Максу легче после исповеди?

Поозиравшись, я убеждаюсь, что улица пуста, даже голубь скрылся под аркой, и улыбаюсь своему незримому приятелю:

— Если ты меня слышишь, Макс, хочу тоже кое-что рассказать о себе. Доверие за доверие, так сказать. Начну так же: зовут меня Женя Ширина, и я — алкоголик. Шучу! У нас немного не то общество, да? А какое? Почему вообще нас с тобой свели эти странные сны? На первый взгляд у нас нет ничего общего, да? Ты… уж прости — столичный мажор. А я… Ну ты сам уже все знаешь обо мне. Я нашла лишь одно пересечение наших судеб: мы выросли без материнской любви. И не говори, что на тебе это никак не сказалось…

Вдохнув всей грудью вечернюю свежесть, я уже в который раз решаю, что это идиотизм — разговаривать вслух с человеком, которого, может, даже не существует в реальности! Что, если мое подсознание просто издевается надо мной? Почему? Зачем? Вопросов больше, чем ответов.

— Если ты видишь меня, то уже понял: у меня не много поводов чувствовать себя счастливой. Но я чувствую! Не каждую минуту, конечно, я же не идиотка. Но я давно приучила себя радоваться мелочам, раз нет ни малейшей надежды на большое. У меня нет. Я не занимаюсь самообманом — кто полюбит меня такую?

Я делаю паузу не потому, что жду ответа из параллельного мира. Смешно! Просто под ногами темной стрелой проносится кошка, и приходится проследить — перебежит ли дорогу? Машины в нашем районе в такое время явление довольно редкое, но мало ли…

Когда кошка ныряет в подвальное окошко дома на противоположной стороне, я продолжаю:

— Поэтому выбор у меня был небольшой: провести восемьдесят лет в унынии и тоске или переключиться с себя, любимой, на то, что богу удалось куда лучше. Я выбрала второе. И… Макс, я не вру! Вот сейчас… Думаешь, нет ничего хорошего в этом мокром вечере? Лужи, грязь, холод. А воздух? Ты давно выходил на улицу после дождя? Его же пить можно, этот воздух! От него просто сердце замирает.

От собственного косноязычия меня охватывает досада:

— Ох, я не могу объяснить толком… Но ты не поленись, хотя бы открой окно! Лучше всего, конечно, летний дождь, после него столько ароматов, они так и кружат голову… Но и сейчас еще можно уловить эти тонкие запахи, похожие на серебристые паутинки в лесу. Ты давно не был в лесу? Боюсь, что так… А там прекрасен каждый штрих, любая краска. Вот где радуешься жизни до того, что хочется петь! Но и в городе нетрудно заметить, какой прекрасный мир подарил нам Господь. Если твоя жизнь скудна на радость, просто ходи и любуйся — вот в чем спасение! Мое. Твое. Хотя природа одарила тебя куда щедрее… Но я не говорю, что тебе грех жаловаться! У каждого своя мерка. Мне с головой хватило бы для ликования того, что есть у тебя. Но как знать — надолго ли? Говорят, к хорошему быстро привыкаешь… И то, о чем ты мечтал вчера, сегодня уже кажется скудной мелочью, брошенной в твою протянутую руку. И хочется чего-то большего…

Наш двор встречает меня тишиной, хотя в домах горят почти все окна. Люди ужинают, обмениваются новостями, смотрят телевизор, плачут от одиночества. Мы с Милкой пытались подарить им радость, но ее растоптали из-за сущей ерунды. Кстати, Родион с Витькой уже давно снова носятся по двору вместе, и рыженький Дима с ними, а взрослые, замешанные в конфликте, до сих пор не здороваются. На днях я видела, как Раиса Григорьевна с гордо поднятой головой прошла мимо Витькиной мамы, открывавшей машину. Не могли они не заметить друг друга…

— Есть у меня еще один секрет, хотя тут не все получается, — я понижаю голос, чтобы никто, кроме Макса, меня не услышал. — Но я не хочу говорить об этом, чтобы это не прозвучало нравоучением… Типа, делай как я. Нет, не надо брать с меня пример! Я не самый лучший человек на свете. Думаешь, почему я даже не пытаюсь разыскать свою мать? Потому что не простила ей того, что она бросила меня ребенком, когда была так нужна мне! И папу бросила. Моего самого лучшего в мире папу… Я не смогу простить ее, Макс. Вот такая я злопамятная. Хотя ты, наверное, все грехи отпустил бы своей, лишь бы она была жива… А в моей душе живет эта чернота, которую я не могу вытравить всем светом мира.

У второго подъезда пищит домофон, вспыхивает огонек зажигалки. Прикусив губу, я терпеливо жду, но сосед не уходит. Вздохнув, я шепчу в темноту:

— Ладно, Макс, пока! Надеюсь, ты сможешь меня понять, как я поняла тебя. Мы ведь, кажется, друзья… Нет?

* * *

Черт его знает, на кой мне приспичило наведаться к этому Матвеенко?! Понадобилось закрыть гештальт? Или так засел в мозгах намек Зайцева на то, что именно Коля Матвеенко был той скотиной, которая и натравила их на моего брата? Что он сделал ему? Малыш совсем…

Андрюшка взывал к справедливости. И потому я старался не думать, видит это Женя или нет… Ее противление может удержать меня, посадить на цепь. Хотя после ее признания в том, что свою мать она ненавидит ничуть не меньше, чем я отца, меня слегка отпустило — и она не ангел! Правда, вместе с тем и вызвало прилив уважения… Почему-то одно ничуть не противоречило другому.

Ее голос слышался мне:

— Макс, а если он стал хорошим человеком? Вдруг у него тоже семья? Ребенок… Ты же не тронешь его?

Ответа у меня не нашлось. Разве можно заранее сказать, как ты поступишь?

Слежку за Матвеенко я начал в субботу, отказавшись накануне от ритуального визита в ночной клуб, чтобы иметь ясную голову. Кто ждал меня там? Кто ждал меня хоть где-нибудь? Часто я виделся себе призраком с фотоаппаратом, скользящим в суетной толпе, где никто не способен его разглядеть. А иногда, наоборот, казался себе последним человеком в царстве теней… Не знаю, что ближе к правде.

Уже в девять утра я был у его дома. На этот раз у меня была «ориентировка»: я отыскал в соцсетях несколько Николаев Матвеенко, живущих в Москве, и каждый, на мое счастье, поставил на аватарку реальную фотографию. Из этой толпы я выбрал пятерых, подходящих по возрасту, а приехав по адресу, нашел у одного в галерее снимок, где он стоит с какой-то девицей на фоне трансформаторной будки, с точно таким же рисунком, какой сейчас я видел перед собой, — сказочный лес со стекающими к траве ветвями.

Побродить бы по такому… Встретить наконец задумчивого медвежонка, в опилках которого рождаются рифмованные строчки. Черт, как я мечтал в детстве стать Кристофером Робином, чтобы иметь своего Винни-Пуха! Но мне неловко было попросить купить мне плюшевого медвежонка, боялся, что меня поднимут на смех… Даже у мамы не решился выпросить, что уж говорить о Коновалове или отце? Оставалось представлять, как мы сидим с ним на полянке, усеянной земляникой и цветными бабочками, и ведем неспешный разговор о смысле жизни.

— Станешь моим Винни-Пухом? — попросил я, не называя имени. Если Женя слышит, она поймет. — Это ведь не обидно, правда? Он классный…

И впервые солнечная лужайка увиделась мне чуточку другой: напротив меня на теплой траве сидела Женя. В этом видении не было ничего романтичного — одно лишь детское тепло… Даже сейчас оно было способно отогреть душу.

Именно поэтому я и сморгнул его: нельзя отвлекаться, я же в засаде! Найдя страницу того самого Матвеенко, я увеличил фотографию, вгляделся в скуластое, неулыбчивое лицо Зверя.

— Значит, здесь ты живешь?

И в ту же секунду чудеса выскользнули из чащи и начали виться вокруг меня! Дверь подъезда, рядом с которым я припарковался, открылась, и этот ублюдок, собственной персоной, вывалил во двор.

В тот же миг я понял, что убью его…

У него был острый, цепкий взгляд хищника. Не знаю, чего он боялся, уж точно не меня, но явно был настороже: быстро осмотрелся — собранный, готовый к схватке.

— Хорошим человеком, говоришь, стал? — вслух обратился я к Жене. — Черта лысого! По роже видно, что говнюк… Чего он так дергается? Неужто дружки все же предупредили, что я иду по следу? Клялись ведь молчать! Никому нельзя верить… Хотя с чего им покрывать меня? Только из страха… А их связывает нечто более существенное — общее преступление.

Не заметив меня в машине, Матвеенко направился к убогому пикапу, и я решил не устраивать разборки на виду всего двора, лучше поехать за ним, проследить, чем живет это отродье. Я подождал, пока он свернет под арку, и тогда рванул следом, едва не задев неповоротливую бабку, которая шествовала прямо посреди дороги. Вслед мне понеслись проклятья: я расслышал их потому, что не включал радио — не хотел отвлекаться.

Не удержавшись, я опустил стекло и высунул руку с выставленным средним пальцем, хотя бабка вполне могла не знать значения этого жеста. Или не такая уж она и старая? Разглядывать было некогда…

Был риск, что Матвеенко уже ускользнул, но мне повезло (чудесный лес продолжал работать!), и я сразу же заметил его на перекрестке — его серый пикап стоял у светофора. Повернув направо, я пристроился за такси, которое от нужной мне отделяли три машины, и слегка расслабился: теперь не потеряю.

— Куда тебя несет субботним утром? — размышлял я вслух, чтобы мысли не уплыли в другом направлении. — Работаешь в выходной? Где, интересно? На Стене ты ляпаешь ошибки, значит, не больно грамотен… Ты охранник? Или торгуешь каким-нибудь барахлом?

На самом деле это не особо меня интересовало, я просто занимал время и старался перестать нервничать, не отвлекаясь от Матвеенко, но вместе с тем думая не о предстоящем убийстве. У меня был с собой старый охотничий кинжал в кожаных ножнах, лежал в бардачке. Откуда он взялся, я уж и не помнил, но всегда возил на всякий случай… Правда, до сих пор нож мне не пригодился.

Серая машинка явно стремилась к выезду из города, и наша неспешная поездка норовила перерасти в настоящую погоню. Может, мне просто подстроить аварийную ситуацию, чтобы этот гаденыш задергался и не справился с управлением? Только рядом с Москвой вряд ли найдется достойная пропасть, куда можно его подтолкнуть… А если он улетит в кювет, ничего с ним не случится. Жаль, мы живем не в безумно-прекрасном краю высоких гор и жутковатых извилистых дорог!

Вскоре на глаза мне попался указатель на поворот к клубу парашютного спорта, и пикап, не раздумывая, свернул по стрелке.

У меня вырвалось:

— Быть не может!

Это было слишком хорошо для меня, слишком просто… Я даже рассмеялся: да мне и делать практически ничего не придется! Пробраться внутрь, улучить момент, когда Матвеенко начнет собирать парашют, отвлечь его чем-то и подрезать лямку. Или изменить сборку… Это ведь важно, чтобы парашют был уложен правильно? Никаких ударов кинжалом, никакой крови… Мог же он сам ошибиться? Вполне. Все именно так и подумают.

— Но какой в этом смысл?!

Я чуть не ударил по тормозам. Вот срань… Если я не запачкаю рук, вся моя идея мести рассыплется прахом, ведь Матвеенко даже не поймет, почему умирает. Обосрется от страха, и только-то! Даже не вспомнит мальчика, которого запинал до смерти… Ребенка, молившего о пощаде и не дождавшегося ее. Моего брата.

Догнать его не стоило труда. Подрезать, выволочь из машины… А дальше? Что, если он окажется сильнее меня? И не он, а я буду захлебываться кровью на обочине, пока не сдохну, не дождавшись ни милости, ни помощи. В этом уж точно нет никакого смысла… Не только потому, что мне не хочется умирать (точно не хочется? хохочущий смайлик!), а из-за того, что бессмысленная гибель все опошляет. А меня мутит от одной мысли о том, насколько моя поганая жизнь была по-лермонтовски пустой и глупой шуткой… Еще и смерть станет такой же? Лучше уж быть застреленным полицейским во время погони после того, как я сведу счеты с этим козлом.

— Что же делать?

Этот возглас отчаяния слетел с губ против моей воли, я тут же пожалел о том, что позволил Жене понять, какой сумбур царит в моих мыслях. Это ведь неправильно, чтобы Винни-Пух был невысокого мнения о Кристофере Робине. А у нас пока что складывается как-то так…

Я до того разозлился на себя за это, что вдавил педаль газа с такой яростью — колено заболело. Классно я буду смотреться волочащим ногу и размахивающим кинжалом! Матвеенко первым и уржется… А я хочу, чтобы он рыдал кровавыми слезами.

Прощай же… Алоха!

Меня словно шибанули по голове, но не больно, точно в детстве подушкой. Как Женин голос прорвался сюда, в мою реальность?! Эти стихи читал ей тот парень, давший стрекача от страха перед темной силой, всколыхнувшейся в Жениной душе… Но почему-то я слышал в те минуты ее голос, словно вялый Гоша являлся лишь куклой, разевающей рот.

Что еще там было, в тех стихах?

Утянет ядро непрощения вниз –

Какая тоска…

Ну прощай же! Пока…

Ядро непрощения? Будто про меня сказано… Хотя, кажется, это все сочинила та дурацкая старушка, вертевшая костлявыми бедрами перед бывшим директором Жениной школы искусств. Фу!

Только почему же — прощай?

— Ты не придешь больше, если я убью его?

Никто мне, конечно, не ответил…

Но я уже остановил машину, вышел возле проселочной дороги, уходящей в лес, машинально сделал несколько шагов. Передо мной дышал, пугал шорохами, попискивал, постукивал дятлом другой мир, полный жизни и ее простых тайн. Тот самый Чудесный Лес, в сердцевине которого, может, и прятался мой медвежонок, мой несостоявшийся приятель, друг, которого я намечтал. Мне ведь всегда было плевать: толстый он или худой, умный или наивный, может он от отчаяния схватить палку или нет…

Он это или она.

Ведь друг может быть любым, главное, чтоб он успел остановить тебя от желания вонзить кинжал в свое собственное сердце. А именно это я и собирался сделать… Так ведь?

* * *

Макс все же доехал до того парашютного клуба, но я уже понимала, что Матвеенко он не тронет. Ему просто нужно было своими глазами увидеть, кем тот стал. И показать мне… Мы ведь уже поняли, как это работает и на что стоит просто посмотреть, а о чем сказать вслух. Стоя у леса, Макс не произнес ни слова, но почему-то казалось, будто он думает обо мне. С чего бы?

Единственное, что он говорит, возвращаясь к машине:

— Хорошо. Твоя взяла.

Кому это? О чем?

Я могу только предполагать и надеяться, что эти слова адресованы мне и в них скрыт тот самый сакральный смысл, какой хотелось уловить…

Николай оказывается вовсе не зверем, а инструктором новичков. В его группе много подростков — таких, каким он был в детдоме, когда позволил обжигающей обиде на жизнь выплеснуться на ни в чем не повинного ребенка.

Глазами Макса я смотрю, как заботливо Матвеенко наставляет их, и думаю с облегчением: «Он больше не Зверь». А тот весьма требовательно учит ребят правильно складывать парашют (словно считав замысел Макса!). Хотя улыбается Николай скупо и редко, мальчишки смотрят на него с обожанием, и Макс тоже замечает это. Не может не заметить.

А Матвеенко замечает его… Щурится с подозрением:

— Вы к кому?

— Да я так, — небрежно бросает Макс. — Осматриваюсь. Думаю, может, попробовать, каково это…

Оставив парашют, Николай велит ничего не трогать без него и направляется к Максу, лицо которого каменеет, и я боюсь, что он все же не сдержится. Хорошо хоть нож оставил в машине! Достал из бардачка, повертел в руках и швырнул обратно. Даже если он вскипит и даст убийце брата в морду, тот же не скончается от этого…

Кажется, Макс думает о том же и закладывает руки за спину, чтобы не сработали безотчетно. Если старые дружки предупредили, то Матвеенко ждал появления Макса, потому и держится настороженно. Они могли просто сказать:

— К тебе явится красивый парень.

Тут не ошибешься…

Или так не принято говорить, если не хочешь прослыть геем? Кроме своего папы, я почти не имела дела с мужчинами, мне ли судить? Поэтому я не могу даже предположить, что сейчас произойдет, как поведет себя каждый из них?

— Хотите записаться на курсы? — уточняет Матвеенко.

В голосе его не слышно и намека на доброжелательность, с какой, по идее, должны встречать нового клиента. Все же его предупредили…

Макс отзывается так же холодно:

— Пока раздумываю.

— Боитесь?

Я вздрагиваю: если Николай будет продолжать в том же духе, то выведет Макса из себя, это не так уж и сложно. Правда, пока он держится:

— Взвешиваю все за и против.

Но звучит это, как мне кажется, угрожающе. И Матвеенко, видно, тоже улавливает нотку, от которой мороз бежит по коже, поэтому меняет тон и чуть ли не улыбается:

— Группа для взрослых занимается по воскресеньям. Приезжайте завтра.

Макс делает движение головой — то ли выражает сомнение, то ли уворачивается от удара, который был только задуман.

— Это вряд ли, — говорит он. — Мне нужно все решить сегодня.

У меня вдруг мелькает жутковатая мысль, что у него может быть с собой что-то и похуже ножа. Но вовремя вспоминаю: на входе в клуб Макс проходил через турникет и ничего не пищало.

Николай тоже меняется в лице — очередной приступ внутреннего напряжения. Его желваки так и бегают под кожей, на мой взгляд, Макс держится лучше, по крайней мере, его лицо не выдает панику.

— Давно вы здесь? — спрашивает он, спокойно оглядывая большой зал, где столпились ребята.

Те болтают о своем, смеются над чем-то, не подозревая, какая драма бесшумно разворачивается в двух шагах от них. Матвеенко следит за взглядом Макса, будто это может чем-то помочь ему. Его голос звучит приглушенно, ему явно не хочется втягивать в разговор своих подопечных.

— Лет пять уже. Нет, еще четыре. У меня тогда… Ну, неважно!

Но Макс оборачивается с интересом:

— Что произошло пять… Нет, четыре года назад?

Тот ощетинивается, отступает в тень:

— А вам зачем?

— Что-то очень важное? — не отступается Макс.

Через силу сглотнув, Николай признается:

— Мой брат погиб. Прыгнул с парашютом… Не здесь, в другом клубе.

— Брат, — повторяет Макс.

Не могу понять, что звучит в его тоне — злорадство или растерянность? Я слышу, как в его мыслях бряцает: «Брат за брата», и пытаюсь внушить ему: Андрей отомщен, бог все уже решил за тебя. Отступись…

— Вот я и решил взять дело в свои руки, что ли, — продолжает Матвеенко. — Начал учить пацанов. Сначала сам научился, само собой. Так что вы не сомневайтесь, я — профи.

— Я в другом сомневался.

Их взгляды встречаются, сцепляются, норовят проникнуть внутрь, считать отраженное в подсознании. Я замираю: только бы не проснуться сейчас, досмотреть, узнать, чем кончится их поединок…

И понимаю, что раз подумала об этом, значит, пробуждение неизбежно.

Мила переживает за Макса не меньше моего. Кажется, я подсадила ее на свои сны. Теперь она требует, чтобы я звонила ей по дороге в школу, если у меня есть занятия с утра, или прямо за чашкой кофе, если остаюсь дома, и делилась всеми подробностями снов.

— Так он пощадил его или нет? — Она требует ответа, словно речь идет о фильме, который ей не удалось досмотреть.

— Откуда ж я знаю? Может быть, ночью удастся понять…

Милана не унимается:

— А если ты вздремнешь раньше?

— Где? В кабинете? — Я уже подхожу к школьному крыльцу, из окон доносятся обрывки музыкальных фраз — кто во что горазд! — Наш милейший Анатолий Павлович тут же меня уволит… Ему лишь дай повод.

— Пусть только попробует, — бормочет Мила в трубку, но я чувствую, что думает она о другом.

И мое сердце внезапно наполняется печалью: я перестаю быть для Милки главным человеком в жизни… Теперь ее больше волнует Макс, которого она даже во сне не встречала. Но в этом есть высшая правильность: любовь важнее дружбы, ведь только она способна дать новую жизнь. По крайней мере, так должно быть, хотя все мы изо дня в день видим детей, рожденных без любви. Несчастных…

— Ты подумала о поездке в Москву? — Я уже поднимаюсь по лестнице, пора заканчивать разговор. Но мне просто необходимо это выяснить!

И Милка не мучает меня, не отнекивается, не пытается отшутиться. Она говорит вполне серьезно:

— Подумала. Через два дня у нас коллективная выставка, я должна быть. А потом… Страшновато, Жень! Но, думаю, я слетаю.

Улыбаюсь, надеясь, что она почувствует это, и уже собираюсь распрощаться, когда Милана неожиданно меняет тему:

— А как там Гоша?

— А что Гоша?

— Ты сказала: у тебя нет никаких видов на Макса, потому что есть Гоша. Он есть?

— Ну конечно, он есть.

— Когда он приходил в последний раз?

Остановившись перед своей дверью, я понижаю голос:

— Милка, я вхожу в кабинет, не могу больше разговаривать.

— Он приходил после… того случая?

— Ну… Нет. Все?

— Все, — отвечает она ровным голосом, который меня слегка пугает, и первой отбивает звонок.

За дверью меня ждет букет георгинов, которые топорщат красные перья в разные стороны. А за цветами прячется самая маленькая из моих учениц — Ася, которая и сама-то ростом с гитару. Зато упорства ей не занимать, и каждый урок с ней превращается в праздник. Но не настолько же, чтобы делать подарки!

— Что это?!

— С Днем учителя! — вопит она и подпрыгивает на месте.

Энергии у нее просто через край, мне чудится, что именно от этого у нее вьются волосы. Ася похожа на негритенка, которого окунули в известь — и кожа, и волосы у нее очень светлые, даже после лета. Зато глаза чернющие, видно, она успела зажмуриться…

— Я и забыла! — Это чистая правда. — Спасибо, Асенька. Чудесный букет!

— С бабушкиного огорода, — сообщает она с гордостью.

— Кланяйся бабушке! Ну что, позанимаемся?

Она опять подпрыгивает от радости и, всучив мне цветы, хватает инструмент. Пальцы у нее хоть и тоненькие, но на удивление сильные и ловкие, она просто прирожденная гитаристка. Я жалею, что не включила ее выступление в программу концерта для старичков, мне казалось, что Асе еще рановато гастролировать. А теперь понимаю, сколько радости она могла бы им доставить… Надо бы к Новому году устроить еще одно выступление, порадовать Бориса Михайловича, а то он совсем приуныл после смерти Эмилии… Если б он догадался, как страдает мятущаяся душа внутри нелепой, даже слегка вульгарной оболочки, протянул бы этой женщине руку? Почему она так стеснялась себя настоящей? Прикрывала глубину наносной пошлостью, без умолку болтала глупости, лишь бы не выдать то, настоящее, что она доверяла только тетради…

У меня опять мучительно сдавливает в груди, когда я вспоминаю об Эмилии. Думала ли она, что наступило последнее лето жизни, когда у нее родились эти стихи?

Ну вот и лето… Только все не то:

Обман взошел на небе полукругом.

Я просто безнадежно близорука

И заплутала в пошлом шапито.

Кутенком глупым тычусь в ту же дверь

И ржавого замка не замечаю.

Все заперто. Помои вместо чаю

Мне подадут на завтрак. Лицемерь,

Играй и лги — я снова проглочу,

Испорченная вирусом доверья.

Я знаю: пустота за этой дверью…

И все равно открыть ее хочу,

Себе внушив: там дивный новый мир,

Где заживем мы наконец привольно!

Замок тяжел. Мне в двери биться больно.

Глумливо усмехается Сатир.

И солнца в мире нет. Лжи пелена

Окутала измученную Землю.

Но дом стоит. И кошка рядом дремлет.

Я не одна. Я все же не одна…

«Как же мы все обманываемся друг в друге, — думаю с горечью, поглаживая острые лепестки, напоенные любовью, которая всегда созвучна с кровью, даже если ты этого не хочешь и презираешь примитивные рифмы. — Эмилия оказалась куда тоньше и умнее, чем я думала… Макс — добрее. Милка — храбрее. А я…»

Дверь в кабинет открывается, и завуч просовывает седую, ухоженную голову:

— Евгения Леонидовна, на минутку.

Я киваю Асе:

— Продолжай.

В коридоре Наталья Денисовна радостно сообщает:

— Сегодня у нас сокращенные уроки, вы в курсе?

— Нет. Почему вдруг?

— Ну как же? Вам ведь подарили георгинчики! День учителя, голубушка… В семнадцать часов прошу в концертный зал. Директор выделил деньги на праздничный стол, так что прошу без опозданий!

Я бормочу:

— Ну раз директор выделил…

— Что вы говорите?

— Говорю — буду вовремя, — и спохватываюсь: — С праздником вас!

Вернувшись в кабинет, я дослушиваю этюд Сора[2], который Ася ухитряется играть лучше, чем мой же пятиклассник. Мы с ней разбираем «Танец» Карулли[3], и я отпускаю свою любимицу домой, ведь ей еще надо подготовиться к контрольной по математике. Кто в октябре уже проводит контрольные?!

На время уроков я отключаю звук телефона, но проверяю его на переменах, все-таки папе уже не двадцать лет… От него сообщений не было, зато неожиданно получаю поздравление с Днем учителя от Гоши. Благодарю сдержанно, но он тут же перезванивает.

В голосе слышится настороженность:

— У тебя не урок, нет?

— Сейчас нет, но скоро начнется. Ты что-то хотел?

— Поздравить, — после паузы произносит он растерянно.

Я безжалостно напоминаю:

— Ты уже поздравил.

Он соглашается:

— Это да. Но всегда же лучше поговорить, чем писать?

— Ни один писатель не согласится с тобой.

Помолчав, Гоша уточняет:

— Я зря объявился?

«Нет-нет-нет!» — Вопль так и рвется из меня наружу, но я стискиваю зубы и только мычу в трубку что-то вроде: «Не-а».

— Не против, если я зайду за тобой после уроков? У меня сегодня выходной. Посидим где-нибудь…

Я не могу не спросить:

— А ты не боишься?

Неожиданно Гоша так заразительно хохочет, что с моих плеч словно сваливается тяжкая поклажа. А он весело кричит:

— Пещерная женщина, ты думала, я в таком шоке, что не в силах набрать твой номер?

— Я — пещерная женщина?!

Изображаю возмущение, но мне уже становится радостно и легко.

— С дубинкой, — подтверждает он. — Ну что ты! У меня тут флюс приключился, раздуло, как поросенка, зуб выдирать пришлось… Да так неудачно, температура подскочила, провалялся несколько дней. Но сейчас я уже вполне могу жевать, так что…

«Вот скотина! — ругаю я себя. — Даже не поинтересовалась, почему его нет на работе…»

Стыд заставляет меня морщиться, хорошо хоть Гоша не видит этого. Все происходящее в мире каждый из нас норовит так или иначе притянуть к собственной персоне. Как же это глупо… Почему мне и в голову не пришло, что причина его молчания может быть связана вовсе не со мной?!

— Прости! — произношу я искренне. — Я должна была выяснить, что с тобой…

Он откликается беззлобно:

— Да брось! Я же понимаю, в чем дело…

«Правда, понимаешь?» — Вместо этого я произношу другое:

— Гоша, у нас тут намечен корпоратив… Но часов в шесть я смогу сбежать. Посижу немного для вида, чтобы начальство не окрысилось. Подойдешь к этому времени?

Он, конечно, соглашается. И я понимаю, что праздник уже удался!

Мой кабинет тут же наполняют и начинают обживать десятки солнечных зайчиков, которых до этого мгновенья то ли не было, то ли я их не замечала. Они взволнованно дрожат на полосатых обоях, напоминающих струны, и я чувствую, как на сердце волнуются их тени. Почему мне так неспокойно, если впереди сплошные радости? Или интуиция пытается подсказать нечто, о чем я еще не догадываюсь?

Надеюсь, она ошибается…

* * *

Черт возьми, я горжусь ею! Эта закомплексованная рохля становится борцом. Нет, на этот раз Женя никого не саданула палкой, но характер показала будь здоров.

В моем сне она появилась в тот момент, когда с гитарой в руке вошла в концертный зал их школы. Там нет закрепленных рядов кресел, как в нормальных залах, просто поставлены стулья, которые заранее растащили к стенам, чтобы освободить середину, и накрыли там столы. Что за праздник, интересно?

Следом за Женей я направился к ряду столов, поставленных буквой «Т», и с одного взгляда понял, что на «верхушке» места для администрации: там красовались дорогие коньяки и марочные вина, окруженные всякой дрянью, которую бедняки считают деликатесами. И посуду там поставили из сервиза, а на остальных столах смущенно белели пластиковые тарелки, соседствующие с бутылками дешевой водки. Покромсанная колбаса, ломти ржаного хлеба (вы серьезно?!), банки с маринованными огурцами из «Пятерочки».

Учителя, как овцы, безропотно рассаживались за столы с отстойным угощением, да еще и улыбались, весело перекликались, не желая замечать унизительной для них обстановки. Уже знакомая мне Нина замахала рукой с дальнего угла:

— Женя! Иди сюда.

Сделав шаг к ней, Женя вдруг остановилась, посмотрела на пустующий пока «богатый» стол и прошла к самому центру. От восторга я едва не проснулся: «Сядет?! Ай да Винни!»

Загадочно улыбаясь, она опустилась на стул, явно предназначенный для этого хорька — их директора, и спокойно обвела взглядом вытянувшиеся от изумления лица. К ней уже подскочила шустрая седая тетка, судя по всему, завуч, и прямо-таки вцепилась в Женин локоть:

— Евгения Леонидовна, это места для администрации школы. Освободите стул!

Она шипела тихо, но в зале наступила такая тишина, что слышно было каждое ее слово. А Женя даже не потрудилась понизить голос:

— Не освобожу. С какой стати? При Борисе Михайловиче у нас не было классового разделения. Он сидел вместе с нами. И вы, Наталья Денисовна, тогда тоже были с нами.

— А в самом деле! — подхватил художник Каширский, которого я уже видел. — Что за снобизм? Да еще в День учителя…

Вот что они отмечают, оказывается! Неловко вышло: унизить учителей в их же праздник…

— Иван Петрович, ну уж вы-то умный человек, — с упреком протянула завуч.

Он живо откликнулся:

— В смысле — трусливый? Не смеющий пикнуть против, потому что у меня ипотека и больная дочь? Да, вы правы, я такой… Но — «безумству храбрых поем мы песню»!

И в этот момент Женина гитара подала сигнал — проигрыш знаменитой песни партизан «Белла чао». Не стану врать, я ее до сериала «Бумажный дом» и не слышал, но теперь угадываю сразу. Итальянского текста, кроме самой Жени, понятное дело, никто не знал, но все они подхватили песню голосами без слов. Как это называется? Вокализ?

А Женя играла и пела все громче, и протест, втайне нараставший в каждом из этих людей, окреп и набрал силу уже ко второму куплету. Некоторые даже решились встать, в том числе Нина и Каширский, и пересесть за Женин стол, ставший авангардом полка. Остальные яростно отстукивали ритм на крышке плебейского стола, и у них получилось создать жутковатую атмосферу.

Даже мне стало не по себе… А уж когда на пороге появился их убогонький директор с какой-то депутатского вида дамочкой, физиономия которой едва не трескалась от ботокса, в зале все уже просто вопило о том, что социальный взрыв готов!

Эти двое застыли в дверях, пытаясь своими куриными мозгами осознать происходящее. А я старался докричаться сквозь все границы наших миров:

— Давай, Женька! Не сдавайся! Урой этих сволочей!

Круглое лицо ее раскраснелось, глаза сверкали, волосы парили грозовыми волнами, и сейчас она казалась почти красавицей. Не только любовь заставляет женщину хорошеть, но и праведный гнев. Наш историк еще в школе как-то брякнул, что среди большевичек было полно красоток… Может, как раз поэтому? Наверное, он другое слово употребил, точно не помню. Все же он разговаривал с детьми, хоть мы себя таковыми и не считали.

Следом за директором, но явно сам по себе, в зал проник пухлый парень, показавшийся мне знакомым. Он застыл на пороге, тоже не врубаясь, что происходит, и с диким видом озирался по сторонам. Ну точно! Это же тот Гоша — медбрат из дома престарелых. Запал, значит? Цветы притащил…

Увидев Женю, с которой сейчас Делакруа, будь он жив, смело мог бы написать новую «Свободу, ведущую народ», Гоша оцепенел, как я догадался, от восторга. Да я сам готов был влюбиться в нее в тот момент! Если б только она не была моим Винни-Пухом… Кто же влюбляется в старого друга?

А парень глазел на нее, разинув рот, и дышал так часто, что я встревожился, как бы его инфаркт не хватил от восторга.

Музыка стремительно несла Женю, все вверх и вверх! Она никого не замечала, охваченная праведным гневом, который я вполне разделял. Что довольно странно, ведь никогда раньше меня не посещали революционные настроения… Я вообще не бунтарь по характеру, а уж от политики как таковой вообще стараюсь держаться подальше, однажды сказав себе: «Я в эти смертоносные игры не играю». И никто меня не переубедит. Тема закрыта.

Но наблюдать вот такой протест мне по душе. И Женю я сейчас готов поставить на пьедестал (не подниму, конечно!), ведь ей удалось то, на что сам я никак не решусь — шагнуть против течения. Мне слабо… Разве я осмелюсь сказать отцу, как мне опостылела работа, которой он меня нагрузил? Проще лишить жизни человека…

Впрочем, это я так думал, что проще, но оказалось, я и на такое не способен. Радоваться должен, что у меня кишка оказалась тонка, только никакой радости не испытываю.

А вот Гоша уже лоснился от радости, хотя Женя до сих пор не обратила на него внимания. И я понимаю почему! Он зашел следом за директором, появление которого она как раз заметила, но упрямо старалась не смотреть в его сторону. Ее профиль с выступающим носом гордо пламенел — пусть любуются. Или ужасаются — плевать.

Оказывается, внутри этого рыхлого тела скрыт железный стержень… И черта с два кому-то удастся его согнуть!

— Прекратить! — завизжала старушка-завуч, ухо которой директор забрызгал ядовитой слюной.

Сам так что-то не решился вякнуть громче…

Женя и ухом не повела, даже голос не дрогнул. Боец! Тогда Наталья Денисовна (так, кажется?) кинулась к ней с явным намерением вырвать гитару. Если получится, вместе с руками… Я так и увидел, как эта старая грымза разбивает любимый Женькин инструмент о край сцены! Наверное, во сне я бормотал проклятья.

Только на пути седой фурии неожиданно вырос Каширский. Вот что творят с людьми пламенные песни: бороденку выпятил, волосами потряхивает! А ведь несколько минут назад сам называл себя трусом и признавал, что готов прогнуться ради ипотеки и… Что там у него еще?

У Гоши вытянулось лицо, кажется, до него стало доходить, что это совсем не праздничный концерт. Надо отдать ему должное, парень хоть и напрягся, но не дрогнул, бросился в гущу событий. Хоть и двигался Гошик неуклюже, а подскочил к Каширскому довольно резво и встал с ним плечом к плечу, как на баррикадах. Честно? Я присоединился бы к ним, если б мог, так меня воодушевило это протестное действо. Кто мог подумать, что в тихих гуманитариях пылает такой огонь?

Депутатша оказалась смекалистей директора, даром что мозги ботоксом залила, и смылась первой, предоставив хорьку разбираться с коллективом. Я даже не заметил, как она улизнула из зала, учуяв запашок жареного… Мне интереснее было наблюдать за Женей с Гошей. Черт возьми, еще месяц назад (или когда там она впервые пробралась в мой сон?) я и внимания не обратил бы на таких… Как бы их назвать, чтоб не обидеть? Некрасивых, нищих неудачников, ведущих самое убогое существование…

Впрочем, что считать настоящей жизнью? Почему меня, такого красивого и успешного, тошнит от собственной? Что, если это мое существование — убого, а эти двое познали нечто, способное подарить истинную радость, не зависящую от нулей на счете? Ведь нули — это пустота, как бы ты ни пыжился…

Гоше с Каширским удалось остановить директорскую овчарку, но тут Женина песня как раз закончилась, и в возникшей тишине раздался ее полный достоинства голос:

— С праздником, Анатолий Павлович! Благодарим за угощение.

Ни к чему так и не притронувшись, она встала и вышла из-за стола. Вспыхнула от радости, увидев Гошу, который смотрел на нее с восхищением — такое не подделаешь!

Следом за Женей поднялись и остальные учителя, гордо прошествовали мимо директора к выходу. Нет, кто-то все же остался в зале, не рискнул портить отношения с начальством. Такие всегда находятся! Сейчас начнут доказывать, божиться, что они не то что не подхватили эту ужасную песню, но вообще рта не раскрывали…

Женя увела меня за собой, я так и не увидел, как этот мерзкий Анатолий Павлович рвет остатки своих волос. А может, выдирает чужие. Плевать! Хотя это позабавило бы…

Но во мне бурлили эмоции, разбуженные песней, и было не до смеха. Я хотел другого…

* * *

Его большая теплая рука сжимает мою, и от этого такой пронзительной судорогой сводит сердце, я даже опасаюсь потерять сознание. В другой руке Гоша несет мою гитару, а я бережно держу подаренный им букет. Что-то изменилось между нами, обострилось и окрепло, мы оба чувствуем это… Но вместе с тем это, необъяснимое, стало таким хрупким, что страшно произнести хотя бы слово — вдруг оно все разрушит.

Поэтому мы безмолвно бредем по осеннему скверу, как школьники, держась за руки, и душами пестуем свое новорожденное счастье. Если Макс видит нас, наверняка катается по полу от смеха, ему не свойственны подобные недомолвки. Хотя не могу сказать, что он все доводит до конца: я так и не узнала, чем закончился его мысленный поединок с Матвеенко, и это не дает мне покоя.

Точнее, не давало… Сейчас мне не до Макса с его надуманными проблемами. В его жизни есть более важные вопросы, которые необходимо решить, только их он сторонится, как хищник огня. Потому и цепляется за раздутую идею мести за брата, которого даже не знал, ведь он отчаянно трусит при мысли по-настоящему изменить свою жизнь.

Я тебя сочинила, как грустный роман…

Ты не слышишь, как сыплет черемуха цветом.

Ты не видишь, как солнце ныряет в тюльпан.

Ты не ждешь нашей встречи. Короткое лето

Проскользнет мотыльком меж двух судеб… И вновь

Окровавленный клен пятерню мне протянет.

Что же было вчера? Ты прости нас, любовь,

За молчанье вдвоем. Разговор слишком странен…

Стихи приходят мне на память, как послание Небес. Я читаю их вслух и чувствую, как из Гошиной руки в мою ладонь проникают токи, каких я раньше и не знала.

— Это Эмилии? — безошибочно угадывает он.

В тот момент мне даже в голову не приходит, что это слегка обидно: он даже мысли не допустил о моем авторстве. Но я ведь никогда и не писала стихов, на что обижаться?

Я только киваю в ответ, а Гоша смущенно признается:

— Я совсем не понимал ее. Считал такой, знаешь, пустышкой… Она даже немного раздражала меня — вечно манерничала.

— А это была самозащита.

— Теперь понимаю. Только от кого?

— Видно, кто-то ее очень обидел… Муж? Она была замужем?

Гоша виновато пожимает плечами — не интересовался. И неожиданно говорит:

— Я никогда не обижу тебя, Жень… Никогда.

Я не сомневаюсь, и мне не нужно более громких слов. Хорошо, что он умолкает, довольствуясь моим пожатием руки. А когда заговаривает вновь, то совсем о другом:

— Почему клен? У нас же не растут настоящие клены… А про сибирские не скажешь, что у него лист как пятерня.

Я припоминаю:

— Эмилия говорила, что танцевала в группе Бориса Моисеева… Помнишь такого? Значит, жила в Москве. Только я подумала, что она… фантазирует. А вдруг как раз это было правдой? Почему ей никто не верил? Неправильно вела себя? Но кто знает, как мы будем цепляться за молодость в ее возрасте?

Гоша соглашается:

— Наверное, поэтому Эмилия и стихи свои скрывала ото всех! Была уверена, что решат, будто она украла у кого-то… Не поверят.

Внезапно меня осеняет:

— Слушай, а если нам издать их?

— Ее стихи?

— Это лучший способ сохранить о ней память.

— А как это делается?

Он радостно моргает, показывая, как поддерживает меня. И я уже не сомневаюсь: так будет во всем, за что бы я ни взялась. В тот раз Гоша просто растерялся, когда я схватилась за палку, поэтому не поддержал… Но не разочаровался же!

— У нас тоже, конечно, печатают книги под заказ, — рассуждаю я, волнуясь все больше. — Но было бы здорово, если б сборник Эмилии выпустили в Москве! Она ведь тосковала по ней…

Непроизвольно стискиваю Гошину руку:

— Я даже знаю, кого попросить наведаться в издательство! Моя подруга скоро полетит в Москву… Только надо выбрать, куда именно ей обратиться.

Перед моими глазами неожиданно возникает лицо Макса. Я внезапно останавливаюсь, точно могу столкнуться с ним. Моя рука выскальзывает из Гошиной, он в недоумении оборачивается.

Я торопливо сообщаю:

— Даже спонсор, кажется, есть… Если понадобится, конечно. Не знаю, охотно ли сейчас издают стихи? Не шестидесятые на дворе… Это тогда бешеный спрос был.

У Гоши загораются глаза, и он восторженно тянет:

— О-о… Шестидесятые годы! Моя любимая эпоха.

— Ты хотел бы жить в те годы?

— О да! Знаешь почему?

Я снова беру его за руку и увлекаю за собой:

— Сейчас ты мне расскажешь…

И не обманываюсь: Гоша начинает объяснять, и внутри него словно вспыхивает огонек, отражающийся в глазах. Да и весь он точно преображается, становится как-то тоньше, устремляясь к небу, хотя я понимаю, что это всего лишь обман зрения.

— Тогда была как никогда сильна вера в значение каждой отдельной личности. Дед мне рассказывал: они искренне верили, что способны перевернуть мир. Или хотя бы сделать его лучше.

— Не смогли…

— Нет. И уже в следующем десятилетии поняли это. Наступило разочарование в идеалах.

Он вздыхает, а я поглаживаю его запястье пальцем. Чуть успокоившись, Гоша слегка меняет тему:

— А ты знаешь, что многих поэтов той эпохи мы знаем под псевдонимами? Тебе о чем-нибудь говорят фамилии Кауфман, Гангнус, Петкевич?

Я качаю головой не только для того, чтобы угодить ему и подбодрить, мне и в самом деле неизвестны эти люди. Его лицо расплывается в улыбке:

— Петкевич — это Роберт Рождественский.

— О?

— Ну да. Его отец — поляк Станислав Петкевич. Они вместе с матерью Роберта сражались на войне, но он погиб незадолго до победы. А она вышла замуж за Ивана Рождественского, своего однополчанина, который усыновил Роберта и дал ему свою фамилию.

— Надо же… А Гангнус? Такая необычная фамилия…

— Не поверишь! — смеется он. — Это Евтушенко.

— Который Евгений?

— Он самый. Его род — прибалтийские немцы. Но мать поменяла сыну фамилию, когда возвращалась из эвакуации в конце войны. Дала ему свою девичью — от греха подальше… Тогда к украинцам относились куда лучше, чем к немцам.

Я пытаюсь вспомнить:

— А кого ты еще назвал?

— Кауфман. Это Давид Самойлов.

— Серьезно?! Прекрасный поэт. Значит, он не Самойлов на самом деле?

— Он взял псевдоним в честь своего отца — Самуила. Слегка изменил на русский манер.

— Понятно почему…

Гоша кивает:

— А еще Галич на самом деле был Гинзбургом. Асадов — это Асадьянц. Юрий Визбор носил фамилию Визборас. У всех были разные причины решиться на такой поступок…

У меня уже все путается в мыслях:

— А почему мы вообще говорим о шестидесятниках?

Остановившись, Гоша осторожно поворачивает меня к себе и произносит так серьезно, что у меня мурашки разбегаются по плечам:

— Потому что сегодня ты напомнила мне ту великую эпоху, когда люди чувствовали себя свободными и смелыми. Прости за пафос… Но ты — просто невероятная, Жень. Прошу тебя, будь со мной…

* * *

Ну вот я и освободился от груза, который сам на себя навесил, точно камень на шею…

Только в омут не шагнул. Застыл на краю, вмерз в берег, который за это время покрылся снегом — декабрь кончается. Последние слезы года леденеют на лету… Он был препоганым, этот год, если разобраться, но у меня нет особых надежд на то, что следующий чем-то порадует. С чего бы? Разве я что-то изменил в своей жизни?

С того дня, когда по дороге домой после музыкального бунта Женя протянула руку Гоше (в глобальном смысле!), она больше ни разу не приснилась мне. За нее я спокоен… Хотя и не уверен до сих пор, что Женя Ширина существует на самом деле.

Я даже не понял из своих обрывочных сновидений, в каком городе ее поселило мое воображение. Если это его проделки! Пытался искать, просматривая снимки сибирских городов и даже школьных концертных залов, только ни одна картинка так и не совпала с тем, что мне запомнилось. Смутно, расплывчато, замыленно…

Ну да ладно, решил я, проведя без снов пару ночей. У Женьки теперь все хорошо, она больше не одинока. Этот Гоша, кажется, и впрямь без ума от нее… Надо же, и в такую можно влюбиться! Чудак. Дай бог им счастья!

А через неделю я ощутил себя кроликом, болтающимся в бездонной черной норе. Я не мог ни выбраться наружу, ни приземлиться на дно. Пять дней в неделю исправно являлся в офис, отвечал на звонки и сам кому-то звонил, успешно проводил переговоры, заключал сделки. Все как всегда. Все как всегда…

Во время одного из совещаний я от нечего делать листал ленту в сети и прочел отрывок из Чехова, от которого стало совсем тошно: «Мне было тогда не больше двадцати шести лет, но я уж отлично знал, что жизнь бесцельна и не имеет смысла, что все обман и иллюзия, что по существу и результатам каторжная жизнь на острове Сахалине ничем не отличается от жизни в Ницце, что разница между мозгом Канта и мозгом мухи не имеет существенного значения, что никто на этом свете ни прав, ни виноват, что все вздор и чепуха и что ну его все к черту».

Вот чего мне хотелось сейчас больше всего: послать все к черту и шагнуть из окна нашего небоскреба… Смешно, но отец сейчас как никогда был доволен моей работой, а подчиненные меня обожали. Я же чувствовал, что умираю в этой пустоте.

Оказывается, Женина жизнь придавала смысл моей собственной, хотя я, не участвуя, только наблюдал за тем, как из милой толстушки, готовой взрастить добро даже в пустыне, но не способной защитить росток от грубого ботинка, она превращалась в настоящего борца. И я тосковал по ней, как по любимой сестре, которой у меня никогда не было…

— Приснись, — просил я каждый вечер, будучи пьяным в дымину.

Даже когда под боком лежала красивая юная девка (надеюсь, совершеннолетняя!), с которой я только что испытал потрясающий оргазм, снова и снова рвалась наружу это идиотская мольба:

— Приснись…

Почему? Зачем это мне? С какой стати я все пытался угадать: видит ли меня Женя? Или я ей больше не интересен? Она-то нашла свое счастье… Пухлое, уютное счастье.

Фу, гадость какая!

Однажды я заметил, что перестал брать с собой фотоаппарат, даже если выбирался на прогулки. Да и выходил из дома все реже: Москву заполнили унылые дожди со снегом, который ничуть не походил на киношный — медленный и крупный. Этот мелко колол лицо и все равно не дал бы ничего толком снять.

Хотелось уйти в зимнюю спячку, но разве мой добрый папа позволит мне уединиться под теплым одеялом до весны? Вытащит за уши, сам оденет как маленького и отправит тем путем, который наметил для меня давным-давно. И я потопаю — куда деваться? Поэтому не стоит и дергаться.

Порой я ощущал себя бурлаком, обреченным вечно тянуть баржу, неизвестно кому предназначенную. Настоящие бурлаки за такое сравнение, конечно, харкнули бы мне в рожу… И правильно сделали бы! Да девяносто процентов людей всех стран и континентов заключили бы, что я с жиру бешусь, а среди оставшихся десяти оказались бы исключительно «мажоры» похлеще меня… Такие, кому я сам от души плюнул бы в морду.

Теперь я стал просыпаться ночами. Ни с того ни с сего вдруг вскакивал, садился в постели и смотрел в точку, не понимая, что меня разбудило.

А однажды в темноте увидел лицо Саши Котикова.

— Какого… Нашел о ком думать!

Но мысль о мальчике, отцом которого я могу оказаться, так и протянулась через всю ночь. Я проснулся с ней утром и понял, что Сашка не отвяжется, пока мне не удастся точно выяснить — мой это сын или нет?

Едва умывшись, я позвонил Тамаре:

— Прости, я понимаю, что надоел тебе со своими просьбами… Клянусь, это последняя!

— Ты дома? — поинтересовалась она, даже не уточнив, что мне, собственно, нужно. — Жди. Сейчас подъеду.

Пришлось наврать отцу, что мне срочно пришлось вызвать сантехника (едкая ирония!) и на работу я явлюсь попозже. Обычно с утра я не опаздывал, так что батя легко принял это за чистую монету. Только рассеянно спросил:

— Помощь не нужна?

Я чуть не фыркнул в трубку — чем он способен помочь сантехнику?! Но отозвался с въевшейся в горло приветливой вежливостью:

— Нет, спасибо. Думаю, специалист справится.

В этот момент отец уже отвечал кому-то другому. Я отбил звонок первым…

Тамара меня удивила: едва шагнув через порог, она слегка сжала мое лицо ладонями, и взгляд ее опасно помутился.

— Мне бы только смотреть на тебя…

Эта строчка из Есенина меня просто добила. Вот уж не ожидал, что следователь читает стихи! И еще меньше ожидал совпадения ее чувств с настоящей любовью. Впрочем, как там было с чувствами у самого поэта, тоже еще вопрос…

У нее вырвался смешок:

— А ты покраснел! Боже, как мило… Ты ведь даже не догадываешься, какое это наслаждение — просто смотреть на тебя? Думаешь, я в постель тебя потащу? Отрабатывать придется?

Именно так я думал и в общем-то не имел ничего против, она ведь не была уродливой старухой. Но что-то подсказало мне: сейчас лучше промолчать…

Покачав головой, Тамара повторила с такой тоской, что мне стало не по себе:

— Мне бы только смотреть на тебя… Эти глаза, эти губы… Зачем Господь создает лица, от которых невозможно оторвать взгляд?!

«Она выпила с утра? — заволновался я. — Тогда говорить о деле бесполезно».

Но от нее только слегка пахло духами.

— Прости, — единственное, что я смог выдавить.

— Это ты прости. Глупо!

Внезапно оттолкнув меня пальцами, Тамара отошла к окну и отвернулась. Я заметил, что она стала сутулиться, но мне совсем не хотелось думать, будто это какие бы то ни было переживания, связанные со мной, навалились на ее плечи непомерным грузом.

Глядя во двор, она проговорила почти незнакомым мне голосом:

— Понимаю, что не стоило так внезапно обрушивать на тебя все это. Ты же не подозревал ни о чем, верно?

Это был риторический вопрос, она сама понимала, что мои отношения с женщинами никогда не предполагали глубины и привязанности. Поэтому я снова промолчал, а Тамара продолжила:

— Зачем тебе знать, каково это — жить в ожидании звонка? Прислушиваться и твердить: «Позвони! Позвони…» Сердце нанизано на нить этой мольбы, как чурчхела, и твое молчание тянет ее и тянет. Разрывает изнутри…

Хорошо, что она не видела, как я поморщился. Не удержался, ведь это прозвучало чертовски напыщенно, не похоже на нее, но я не посмел перебить. Похоже, эти фразы отстаивались в ее мозгу довольно долго, она успела выучить их наизусть и теперь произносила с легкостью, хотя они не ложились на язык.

— Что стоит тебе просто набрать мой номер? Даже если не позовешь, хоть голос твой услышать. Но ты никогда не звонишь, если тебе ничего от меня не нужно.

«И сейчас тоже», — стало даже неловко за себя. Но что я мог с этим поделать? Мне действительно никто не был нужен — ни Тамара, ни любая другая. Может, во мне все окаменело, когда единственная женщина, которую я любил, умерла ради жизни другого? Бессмысленная жертва, он продержался на этом свете немногим дольше. Ведь без нее это не жизнь…

Не дождавшись от меня никаких слов, Тамара медленно повернулась, вид у нее был виноватый и потерянный. Я подошел и обнял ее — что еще можно было сделать? В возникшей близости не было даже оттенка влечения, мне просто хотелось утешить ее. Конечно, это нельзя сравнивать, но я представлял, каково это — любить человека, который никогда тебе не ответит. Правда, у Тамары все же оставалась толика надежды, пока я был жив…

Ее слезы просочились сквозь ткань моей домашней футболки, но я не уговаривал Тамару не плакать. Она была сильной женщиной и занималась мужской работой. Если уж дала слабину, значит, действительно была на пределе. И надо было позволить ей хотя бы выплакаться, вдруг полегчает?

Неожиданная мысль удивила меня самого: «А что сделала бы Женя на моем месте? Она же вечно всех поддерживает и вытаскивает из пропасти…»

И точно подсказка от нее прилетела — родилась идея!

Погладив Тамару по голове, я тихо произнес:

— Давай у нас с тобой будет ритуал: каждый четверг будем встречаться в той кофейне в Лаврушинском переулке, где мы познакомились? Скажем, в шесть вечера. Просто увидимся, поболтаем.

Я имел в виду, что она сможет насмотреться на меня, если ей это так нужно, и жить этим еще неделю, потом еще… Но сказать напрямую у меня язык не повернулся.

Однако Тамара угадала непрозвучавшее, и заплаканные глаза ее прояснились.

— И так будет всегда?

— Пока тебе не расхочется меня видеть, — заверил я.

Она медленно втянула воздух и расплылась в улыбке, точно я выдернул из ее сердца ту злосчастную нить, и облегчение помогло ей расправить плечи. На всякий случай я заверил:

— Я не нарушу нашу договоренность. Только если сломаю ногу или…

— Прекрати! — вскрикнула она уже без прежнего надрыва, даже рассмеялась без голоса. — Не хочу даже мысли допускать, что с тобой может такое случиться.

— Ладно. Ничего со мной не случится.

— А почему именно по четвергам?

В ней уже проснулся следователь, которому непременно нужно было до всего докопаться. Я ответил уклончиво:

— Надо реабилитировать этот день чем-то хорошим. Однажды в четверг со мной случилось… Ну, кое-что случилось. С тех пор я ненавижу этот день недели.

Мне показалось, будто она поняла, о чем речь. Молча кивнула, оторвалась от меня и, вытирая щеки, прошлась по комнате. Голос ее зазвучал по-деловому:

— Так что у тебя стряслось?

Я не стал темнить и заявил напрямую:

— Мне нужен сравнительный анализ ДНК.

— Кого с кем?

— Меня. С одним мальчиком.

Резко обернувшись, Тамара вздернула брови:

— Ты подозреваешь, что он твой… Кто?

— Сын.

— А его мать не говорит правды?

— Эта сука бросила его в роддоме. Я даже ничего не знал о нем!

От нравоучений она, к счастью, удержалась. Только уточнила:

— Где он сейчас?

Когда я выложил все, что знал о Саше Котикове, она записала это в блокнот и проговорила сдержанно:

— Попробую. Где моя сумка?

— А у тебя с собой эти штуки для этого… как его?

— Соскоба с внутренней щечной поверхности полости рта, — ответила Тамара четко. — Да, пробирка и палочка у меня с собой. Считай, тебе повезло… Или подсознание велело мне подготовиться.

— А как ты поступишь с… с Сашкой?

— Это не твоя забота.

Я вздрогнул от неожиданности, но следом почувствовал облегчение: мои заботы взял на себя человек, который точно все сделает правильно. И не причинит мне зла — в Тамаре я был уверен.

Поэтому без опаски разинул рот, и она поскребла изнутри мою щеку. Упаковала пробирку и неожиданно двинулась к выходу. Я растерялся:

— Уже уходишь?

Она небрежно бросила через плечо:

— А ты всерьез думал, что я погоню тебя в постель против твоей воли? Я же сразу сказала, чего хочу больше всего… И ты обещал, что у меня будет возможность смотреть на тебя.

— Будет, — заверил я.

Волна благодарности захлестнула меня, и на пороге я снова обнял ее. Больше Тамара не плакала, и был риск, что в ней пробудится желание, но она отстранилась первой и подарила мне родственный поцелуй в щеку:

— До четверга.

Закрыв за ней дверь, я подумал, что Фрейд сильно преувеличивал силу сексуального влечения. Порой любовь способна выбраться из постели и воспарить над ней…

Я чувствовал себя почти счастливым.

* * *

Я не сразу сообразила, что Макс перестал мне сниться…

Мои мысли, мое сердце, все мое существо теперь занимает Гоша, и эти ощущения абсолютно не знакомы: никогда прежде мне не доводилось испытывать подобную полноту слияния с другим человеком. И папу, и Милку я любила совершенно иначе, ведь платоническая любовь, при всей своей красоте, не будит в человеке телесных — таких мощных! — сил.

Когда Гоша только прикасается, у меня закладывает уши и в голове поднимается звон, словно мое тело взмывает в высоту и торжествует, ощущая незнакомую легкость. Почему-то я даже не испытываю сомнений: он любит меня в истинном смысле этого слова, а не просто хочет взять то, что плохо лежит и никому больше не нужно.

Когда мы впервые остаемся вдвоем в нашей пустой квартире, я не испытываю ни неловкости, ни страха. Хотя сразу понимаю: сейчас наконец случится то, что с моими ровесницами произошло еще лет десять назад.

Я толком не представляла, как вести себя в постели, ведь эротические эпизоды фильмов показывали девушек изящных, ловких, а мне уж точно не стоило подражать им. Так и раздавить Гошу недолго… Но оказалось, что в реальности все гораздо проще и нежнее, чем на экране. Или это мне с Гошей так повезло?

— Любимая, — выдыхает он мне в шею, когда снова удается заговорить. — Какая же ты чудесная…

А я просто глажу его лицо, которое теперь стало для меня самым прекрасным. Пусть Гоша не так красив, как Макс…

Макс!

Кажется, я вспоминаю о нем впервые за последнюю неделю. Или даже две?!

В моей душе начинают копошиться угрызения совести, точно я бросила друга в трудную минуту, так и не выяснив — не стал ли он убийцей? И как он поступит с ребенком, отцом которого, возможно, является? И вообще, что происходит с ним сейчас?

Но надеяться на то, что Макс явится ко мне во сне только по моему хотенью, было глупо. В обычной жизни чудеса так не работают, а эти сны, как ни крути, принадлежали к разряду необъяснимого. Не стоит и вспоминать о нем, ведь этим ничего не изменишь.

Но прежде чем окончательно отогнать мысли о Максе, я с благодарностью думаю, что именно он, его скрытая от других (но не от меня) необузданность сделали меня храбрее и решительнее. И то, что я шагнула навстречу Гоше и отдала ему всю себя, не спрятавшись за гигантской кучей собственных комплексов, тоже не случилось бы, если б Макс не пронесся сквозь мои сны шаровой молнией.

Красивый, несчастный, безумный…

Только Милане я признаюсь в том, что он покинул мои сны. Она задумчиво выслушивает меня, и лицо ее вдруг начинает сиять:

— Вот теперь я и вправду могу рвануть в Москву!

— Почему — теперь?

— А то ты не понимаешь? Мне же все равно не давало покоя то, что вы с ним связаны. Пусть и каким-то таинственным образом… Но я же опасалась: вдруг тебя ранит, если я… Ну вдруг я понравлюсь ему?

У нас уже выпал снег, и вдоль ограды парка за нами тянутся две дорожки следов. Странно, что никто не прошел здесь до нас, ведь уже сгущаются сумерки. Или недавно землю покрыл очередной мазок белизны?

Я оглядываюсь: Милкины следы меньше и легче даже на вид. У нее длинные, ровные ноги и небольшие ступни. И вся она так хороша — разве может Макс не влюбиться в нее?!

Только на душе неспокойно: я видела в его квартире очень красивых девушек, которых он провожал равнодушным взглядом. Что с ним не так? Почему никому не удается тронуть его сердце? Я-то Милку обожаю, а Макс может и внимания на нее не обратить…

— Знаешь, — отвечаю я, беря ее под руку, — если кому-то и удастся пробудить к жизни его настоящего, так это тебе. Он ведь в душе хороший, я чувствую…

Насупившись, она смотрит перед собой:

— Почему только мне?

— Ты настоящая. Я вот только сейчас поняла: его окружают фальшивки, поэтому он никого не любит. Его не проймешь подделкой…

Внезапно Мила замирает, и ее вытянутые глаза расширяются от страха:

— Слушай, а как я его узнаю? Я-то его не видела!

На меня тоже наваливается паника: о главном-то мы и не подумали! А ведь это настолько очевидно…

Милана тащит меня дальше, пока мои мысли лихорадочно мечутся в поисках решения. Но она соображает быстрее:

— Элементарно, Ватсон! Надо составить фоторобот.

— Как на преступника?!

— А что такого? Ты же не можешь поклясться, что Макс не убил того козла… Как его?

— Матвеенко. А тебя не пугает то, что он может оказаться убийцей?

— Отлично! Теперь ты отговариваешь меня?

— Нет! Не отговариваю. Но…

Милка усмехается:

— Давай сперва нарисуем его, а потом я решу: стоит этот душегуб того, чтоб я рискнула, или нет…

— А ты сможешь так? По моему описанию?

Даже не задумавшись, она качает головой:

— Не смогу. Но я знаю одного парня…

Через день Милка приводит меня в строгое здание, где работают следственные группы или как там это называется? У ее знакомого художника Ильи, с которым они когда-то учились в художественной школе, здесь постоянная работа, как он сам выражается, «миска баланды». Вообще он здорово смахивает на бывшего зэка, не столько бритым черепом, сколько манерами, в которых сквозит нервозность, будто Илья постоянно начеку. Может, прямо на зоне его и заприметили товарищи из органов и решили: чего добру пропадать? Надо будет спросить у Милки, хотя, признаться, меня это не очень волнует, мне бы только объяснить ему, как выглядит Макс.

Я стараюсь быть в описании предельно точной и жду, что сейчас Илья начнет на специальном аппарате, как показывают в кино, примерять Максу разные лбы, носы и так далее. Но этот парень просто слушает меня, нервно шмыгая и быстро-быстро набрасывая контуры на листе бумаги, прикрепленном к потасканному планшету с порванными углами.

Мы с Милкой замираем в ожидании, а он вдруг язвительно хмыкает и поднимает на меня цепкие глаза, в которых читается легкое презрение.

— Что?! — вырывается у Миланы.

Похоже, она переживает больше меня…

Не удостоив ее взглядом, Илья поворачивает планшет, и я чуть не подпрыгиваю от радости, увидев узнаваемый портрет Макса.

— Это он!

Еще один смешок:

— Это Джек Лауден. Кому ты вешаешь, детка? Я фанат сериала «Медленные лошади».

У меня перехватывает дыхание, а Мила, приоткрыв рот, смотрит то на него, то на меня. Наша с ней реальность опять переворачивается с ног на голову.

— Спасибо, Илюха, — говорит она. — Я заберу?

И обменивает рисунок на какую-то купюру. Я так потрясена, что даже не замечаю, сколько она заплатила за портрет актера.

Взяв за руку, Мила молча вытаскивает меня из кабинета, потом из здания и только за воротами сердито спрашивает:

— Ты смотрела этот сериал?

— Нет. Но папа смотрел, я помню название.

— Значит, ты могла хотя бы мельком увидеть этого… Как его? Лаудена… на экране.

Мне уже хочется заскулить от отчаяния, ведь Макс со всей его внутренней болью, одиночеством и детскими глазами ускользает прямо сейчас, превращаясь в обычный сон. Ну да, довольно странно, что он не просто повторялся, а развивался… И все же это не реально существующий человек, живущий в центре Москвы, а просто образ какого-то парня с экрана, которого я увидела, проходя мимо телевизора. Почему он застрял в моей памяти? За что мое подсознание сыграло со мной злую шутку?!

— Нет-нет-нет, этого не может быть, — бормочу я. — Не могло это все мне просто привидеться…

В голосе моей подруги звучит разочарование, от которого мне становится совсем тошно:

— Ну да, конечно… Тебе удалось прорезать щель в занавесе между разными пространствами и заглянуть в параллельный мир. Там Макс и живет. Только я туда не попаду, можно и не дергаться.

— Считаешь меня сумасшедшей?

Почему-то мне страшно услышать ответ…

Она смотрит на рисунок:

— Такой может свести с ума…

— Ты его тоже.

— С чего ты взяла?

— Я уже говорила тебе…

— Ну да, — отзывается Милка равнодушно. — Я же настоящая.

— И очень красивая.

— Конечно. Ты не против, если я оставлю его портрет себе? У тебя есть Гоша, тебе не пристало любоваться красивыми мальчиками… Даже выдуманными.

Мила сворачивает листок трубочкой, ей не хочется складывать его так, чтобы по лицу Макса прошли сгибы.

Мне не сразу удается заговорить, и я сама слышу, как в голосе дрожат слезы:

— Ты думаешь, ничего этого не было? И его нет?

Милана лишь пожимает плечами, ей не хочется обижать меня и лишний раз ранить себя, ведь в своем воображении она уже соединилась с Максом. Теперь придется резать по живому.

— Ты не полетишь в Москву?

Приложив к глазу, она смотрит через бумажную трубочку в небо:

— Не факт. Я же не ради него собиралась в Москву!

— Да-да, — подхватываю я. — Ты же хотела повидаться с картинами.

— Повидаться, — усмехается Мила. — Именно так.

— Так ты поедешь?

— Я еще не решила.

Мы медленно бредем с нею к дому, где прошла вся наша жизнь, и мне хочется сказать своей лучшей подруге, что если она не решится на этот полет, то ничего никогда не изменится. Нет в нашем городе мужчины ей под стать…

Только мне кажется, Милана и сама все понимает, поэтому я скорбно молчу.

* * *

Женя так и не приснилась мне больше.

Да и ладно! Невелика потеря… Точнее, еще как велика, но не в том смысле.

Произошла подмена: во сне я увидел дивной красоты пруд с такой чистой водой, что отражения сосен, елей и берез с желтыми прядками, окружавших его, застыли на его глади, неотличимые от оригиналов. Которая реальность настоящая?

Я боялся дохнуть, чтобы не потревожить эту спокойную осеннюю красоту, но вместе с тем, не поворачивая головы, чувствовал чье-то присутствие рядом.

Это была не Женя, я знал наверняка. И все же этот человек имел нечто общее с ней, я чувствовал ту же нежную привязанность, только более напряженную, наполнившую все мое существо… Никогда не испытывал, но, может, так и проявляется любовь?

Значит, это была женщина, по-другому и быть не могло.

Удивительно, даже проснувшись, я продолжал ощущать тепло ее руки и схватился за локоть, словно мог удержать его. А тонкий запах кожи улавливал все утро: оказывается, сны различаются ароматами…

Этот помнился мне так же подробно, как и эпизоды, связанные с Женей. Значит, был столь же важен?

Весь день мне вспоминалось, как во сне от маленького островка, образовавшегося посреди лесного пруда, к нам (с кем же) стремительно направилась целая банда уток: впереди, как и положено в боевых войсках, авангард — с десяток птиц; за ними расширяющимся веером еще штук тридцать.

За ними с тоской наблюдал из-за куста тощий черный кот, нервно подергивающий хвостом, но куда ему было справиться с огромной стаей? Я столько уток сразу в реальности и не видел… Впрочем, когда я в последний раз выбирался за город? Говорят, птицы перестали улетать из Москвы на зиму, надо бы проверить.

Те, что направлялись к нам во сне (кто же был со мной рядом?!), имели угрожающий вид. Они явно требовали корма, а у нас не было с собой даже корки хлеба.

И я сказал кому-то:

— В следующий раз надо по пути купить батон…

У нас с ней был этот следующий раз.

Вот почему я проснулся с бьющимся от восторженной радости сердцем. Как пацан, честное слово!

И все же это был лишь сон…

Я уже смирился с тем, что на самом деле ничего хорошего меня не ждет, лимит на чудеса исчерпан, а мне даже не удалось понять, зачем посылались мне эти сны…

Но однажды!

Стандартное начало рождественской сказочки, да? Нет, сказки. Так звучит точнее. Хотя я уж точно не гожусь на роль прекрасного принца… Разве они замышляют тройное убийство?

Скорее, я тролль. Злопамятный и гадкий. Уродливый, если не снаружи, то уж точно внутри.

Но судьба добра ко мне, уж не знаю за что? В момент, когда я уже молил, чтобы мне удалось свалиться на дно своей воздушной трубы (норы), меня внезапно выбросило на поверхность.

Как там положено в сказках?

«В один прекрасный день…»

Типа того. Только суббота выдалась паршивой, ветреной, мокрой, и я твердо был намерен провести этот чертов день у телевизора, пересмотреть «Семь психопатов», что ли…

Но, как говорится, Судьба позвала. Та самая, благоволившая мне.

Неожиданно жутко захотелось чипсов. Ну да, здоровое питание — это не про меня… Впрочем, это уже понятно, судя по тому, сколько я бухаю. В этот день я был на удивление трезв и решился на подвиг — добежать до магазинчика в соседнем доме. Смешно же заказывать доставку пачки чипсов! А мои запасы предательски закончились…

Накинув куртку, я выскочил из дома и рысцой пересек пустой двор, где дворник-таджик уже установил новогоднюю елку и даже навесил на нее игрушки. Можно поспорить, это была для него самая приятная работа за последние месяцы!

Но разглядывать украшения я не стал: ветер подгонял в спину, заставляя втягивать голову в плечи. В какой-то момент мне даже захотелось вернуться домой, но я уже заскочил под арку и смог перевести дух — здесь, по крайней мере, не моросило в лицо.

Я прикинул: до магазина оставалось всего-то метров двадцать, стоило продержаться, чтобы потом покайфовать перед телевизором. И я заставил себя сделать последний рывок! Но на повороте из-под арки на улицу (не скажу какую!) со всей дури врезался в кого-то…

Шибанувшись лбом, жертва — я даже не разглядел кто! — поскользнувшись, так и рухнула у моих ног. Я же только взвыл от души на всю улицу:

— Черт бы тебя побрал!

Девушка, которую я снес, рухнула на бок и скорчилась от боли. Так себе сказочка началась, ничего не скажешь…

На ней было длинное малиновое пальто с капюшоном в стиле Констанции Бонасье, и лица ее я в первый момент не разглядел. Да и не пытался — у меня башка загудела от боли.

А девушка копошилась на тротуаре, пытаясь встать, и причитала:

— Локоть… Ты мне локоть сломал, придурок!

— А ну, тихо!

Приказной тон в таких случаях лучше уговоров — моментом приводит в чувство.

Притихнув, девушка сдвинула капюшон и почему-то ойкнула, увидев меня. Ей мерещился вурдалак какой-то? Глаза у нее стали как у испуганного олененка, и, встретив этот взгляд, я неожиданно открыл рот. В прямом смысле. Только не сразу понял, почему губам стало холодно, а щекам жарко. И руку протянул скорее машинально, ухватил ее ладонь, облаченную в перчатку, замер…

Но тут вспомнил, что она кричала про локоть, наклонился, подхватил ее под мышками и легко поставил на ноги. Она оказалась легкой и тоненькой, хотя и высокой — всего на полголовы ниже меня. Не дай бог — модель! Были у меня модели, хватит…

В вытянутых к вискам газельих глазах теперь мерцал не испуг, а изумление, хотя я не понимал его причины. Рука потянулась поправить короткие темные волосы, но, видно, боль дала о себе знать, и мягкие губы (свои!) жалобно дрогнули:

— О-о…

Я очнулся:

— Больно? Простите-простите! Давайте я отвезу вас в травмпункт?

Она испуганно мотнула головой:

— Ой, не надо! Не люблю я больницы. — Ощупала локоть. — Надо посмотреть… Думаю, это просто ушиб.

— Пойдемте ко мне? Моя квартира в этом доме. — Я указал большим пальцем через плечо. — Клянусь, я не маньяк! Вы уйдете от меня в любой момент.

— Как вас зовут? — В ее голосе прозвучал аккорд из требовательности и надежды, точно от моего имени зависело нечто важное.

По привычке я выдал краткую форму имени:

— Макс.

Теперь ее губы раскрылись, во вздохе послышалось облегчение, и это показалось мне довольно странным. Может, она какая-нибудь ясновидящая? И ждала встречи с мужчиной с моим именем?

Да что, блин, за чепуха в голову лезет?!

— А я — Мила. — Она уставилась на меня пристально, будто ждала, что я узнаю ее. — Милана.

— Будем знакомы.

В том, что я без разрешения накинул ей на голову капюшон, не было с моей стороны бесцеремонности. Хотя я и сам не понял, с чего меня вдруг озаботило то, что Мила может замерзнуть?

— Так ты идешь?

Это прозвучало нетерпеливее и грубее, чем мне хотелось, так я всегда вел себя от смущения. Потому и перешел на «ты». Потом буду ругать себя за это…

Но Милану моя жесткость не задела, она ответила в тон:

— Ты же куда-то спешил? До того торопился, что никого не замечал вокруг себя…

Не удержавшись, я расхохотался:

— Не поверишь! За чипсами.

У нее заблестели глаза:

— Да ладно?

— Вдруг захотелось…

— Боже, — простонала она, — какой ты еще ребенок!

— Я?!

Ее непострадавшая левая рука ухватилась за мой локоть:

— Пойдем.

Край капюшона закрыл от меня лицо, но почему-то мне показалось, что она усмехается:

— Знаешь, я тоже не отказалась бы от чипсов.

— Тогда я отведу тебя домой и сбегаю.

Из-под капюшона мелькнул лукавый взгляд:

— И притащишь кого-нибудь еще? Уже со сломанной ногой… Может, ты человек-катастрофа?

— Нет! Больше никого не притащу, клянусь.

Это прозвучало чересчур пафосно, я сам услышал, но Мила не фыркнула, только отгородилась капюшоном, чуть наклонив голову. Вроде как под ноги смотрит, чтобы не упасть снова… Тактичная.

Я спохватился:

— А ты вообще голодная? Можем рвануть в ресторан.

Вот тут она вскинула голову, и я увидел в ее взгляде такое разочарование: «Как банально…», что тут же выпалил:

— Или я сам что-нибудь сварганю!

Кажется, это ей понравилось:

— Ты умеешь готовить?

— Не веришь? Иногда мне не хочется выползать из своей норы, и я экспериментирую на кухне.

— Успешно?

Я пожал плечами:

— Жив пока.

Ее смех меня порадовал, он не был деланым, как у тех девчонок, с которыми я привык проводить время. Голос у Милы был низким, и смех звучал не особо мелодично, но в этом чувствовалась та естественность, которой мне всегда не хватало.

— Не смогу тебе помочь — с одной-то рукой. Но я не такая уж привереда, так что можно элементарно пожарить картошки.

Я обрадовался:

— Идеально! Жареная картошка получается у меня лучше всего. Я просто ас в этом!

— Почему-то я так и подумала…

— Я похож на Бульбашку?

К ее смеху я уже начинал привыкать, но еще не устал радоваться тому, что Мила понимает меня с полуслова. А ведь мы еще только до подъезда добрели!

Мои мысли убежали вперед, и мне уже рисовалась сцена в лифте, где мы окажемся в замкнутом пространстве. Что ощутим: неловкость или ту мучительную тягу, с которой мне никогда не удавалось справиться? Наутро она проходит…

Проверить это не удалось: на площадке топтались двое пацанов, которых я уже встречал в подъезде, но не представлял, на каком этаже они живут. В лифт нам пришлось зайти вместе с ними, и мальчишки без конца пихались и хихикали над чем-то, чего я уже не мог оценить.

Но разочарование меня охватило лишь в первый миг, а потом я почувствовал невероятное облегчение — ребята помогли мне оттянуть момент, растянуть предвкушение… И оказалось, что просто смотреть друг на друга и молчать в тысячу раз пронзительнее, чем сразу набрасываться с поцелуями.

Ее губы улыбались едва заметно, нежно, точно Милана любовалась мною, как… Ребенком? Так она меня назвала? Обычно женщины смотрели на меня иначе.

Только, как ни странно, это нисколько не задевало меня. Точнее, слегка, едва ощутимо задело, но не обидело. Ее взгляд оживил незримые струны, отозвавшиеся грустной мелодией, которую Женя без труда наиграла бы, а я уловил только минорную тональность.

Вспомнив о Жене, я улыбнулся: странно-то как! Эта девушка ничуть на нее не походила, а меня не оставляло ощущение, словно это Женя пришла ко мне в ином обличье. Как и с ней во снах, я сейчас испытывал малообъяснимое чувство, будто Мила — родной мне человек. Может, именно это и ощущаешь, когда находишь свою вторую половину?

Или это все бред собачий про эти половины и родство душ? Как оно может возникнуть, если мы пять минут назад столкнулись (в прямом смысле) и толком еще не разговаривали?

Мальчишки так и не вышли из лифта, мы покинули его первыми. Я продолжал поддерживать Милану, правда, вряд ли она свалилась бы еще раз. Но меня не оставлял какой-то необъяснимый страх за нее, наверное, так отцы трясутся над своими доченьками.

Хотя Милана была не моложе меня, и это тоже оказалось для меня внове, ведь в нашей клубной компании считалось дурным тоном даже просто обращать внимание на своих ровесниц…

Только мне сейчас было на это плевать!

* * *

Пропустив в прихожую, я помог Милане снять пальто, бережно высвободив ушибленную руку. Она взглянула на меня с трогательной робостью:

— А сапоги поможешь снять?

Как будто мне могло стать противно или что-то в этом духе!

Усадив ее на пуфик, я опустился на одно колено, расстегнул замок на левом сапоге и стянул его, не превращая действо в показную сексуальную прелюдию. Просто снял сапог. Потом второй.

Кажется, она оценила, что я не полез наглой мордой к ее мягким коленкам и не стал лапать выше. По крайней мере, в ее улыбке мне увиделось облегчение.

— Пойдем посмотрим твой локоть, — предложил я, вставая.

И направил Милану к кухне, где у меня хранилась аптечка. Ну, если можно так назвать коробку, куда я закидывал все лекарства, какие время от времени покупал.

Быстрым взглядом окинув мои хоромы, она не произнесла ни слова. Молча стянула шерстяную кофту, оставшись в легкой футболке. Плечи у нее были по-мальчишески прямые, но хрупкие. Мне захотелось согреть их ладонями…

Вывернув руку, Мила принялась разглядывать локоть. Я тоже, естественно, сунул нос и, к счастью, открытого перелома не обнаружил. Но локоть посинел до черноты, и кость вполне могла треснуть. А рентгеновским зрением я не обладал.

— Давай все же свозим тебя в травму?

Поморщившись, Мила ощупала локоть ловкими пальцами. Интересно, она не гитаристка? Покачала головой:

— Это всего лишь синяк. Выглядит, конечно, жутко, но острой боли не чувствуется. Если будет ныть, я схожу в больницу, обещаю.

Мне вспомнилось:

— Почему ты их избегаешь? Что-то плохое связано?

Ее темные брови сдвинулись так резко, что и без слов стало ясно: очень плохое. Помолчав, она произнесла, глядя мимо меня в окно:

— Только не подумай, что я пытаюсь тебя напугать или разжалобить… Мой брат утонул. Мама после этого слегла на месяц… Или даже больше? Мы с папой по очереди дежурили у ее постели. Врачи тогда не давали никаких гарантий.

— Но она… поправилась?

— Чудом. Ей не хотелось жить.

«У нее была ты, а ей не хотелось жить?» — это показалось мне немыслимым.

Мила тряхнула головой, вынуждая себя очнуться:

— Извини. Зачем я тебя гружу этим?

— Может, потому, что мне хочется узнать?

Кончики ее губ слегка приподнялись:

— Ты настолько любопытен, Макс? Готов выслушивать первого встречного?

«Ты не первая, но единственная».

Эту дикую мысль я, конечно, не озвучил. Иначе, как тупой подкат, Мила ее не восприняла бы, а я не хотел все испортить в первую же минуту.

Вместо этого я дал ей таблетку обезболивающего и налил холодной воды в грелку, которая, к моему удивлению, тоже нашлась в коробке с лекарствами. Мила прижала ее к ушибленному локтю, но у нее быстро окоченели пальцы. Тогда я положил грелку на стол, а Милану усадил так, чтоб она могла просто положить на нее руку.

— Сиди здесь, а я буду готовить у тебя на глазах, чтобы ты не заподозрила, будто я собираюсь подсыпать тебе снотворное, — велел я, закатывая рукава.

В ее взгляде мелькнула хитринка:

— И для чего это могло бы тебе понадобиться?

— Ума не приложу! Яичницу или омлет?

— Это все, на что ты способен? Ты же обещал картошку…

Я стукнул себя по лбу:

— А, черт! Совсем забыл. Похоже, старею.

— Ты умеешь ее чистить?

Выпятив грудь, я произнес мрачным басом:

— Детка, поверь, я умею все…

Ее смех отныне навсегда поселился в моей квартире: отпечатался на стенах кухни, сверкающей пленкой покрыл стол… Хотя, если честно, я все еще не мог понять, почему Мила произвела на меня такое впечатление? Не сногсшибательная красавица. Это ведь я сшиб ее, если на то пошло.

В происходящем между нами сквозило какое-то таинство… Может, в качестве компенсации за предельно заурядную жизнь природа наградила меня способностью притягивать чудеса? Сначала странные сны, теперь загадочная встреча…

Вроде и не происходило ничего особенного: я чистил картошку, кромсал ее на деревянной доске, рисовал на сковороде ромашку струйкой подсолнечного масла — Милана даже оторвалась от грелки, чтобы взглянуть на это. Подобные действия ежедневно совершают миллионы людей, ну, может, только масляные ромашки не рисуют… Но я впервые делал это для другого человека, и потому все происходящее даже мне самому казалось неким колдовством.

Голова слегка кружилась от ощущения нереальности, хотя мы вели непрерывающийся диалог:

— Мне нравится, как ты подобрал оттенки декора. Не боишься контрастов, но чувствуешь меру.

— Боюсь разочаровать тебя, но это Ольга мне помогала. Жена моего отца. Вторая…

— Вы с ней хорошо ладите?

— Она меня и вырастила, по сути. С ней я провел больше времени, чем с батей.

— Понятно, — это прозвучало вопросительно.

Я вздохнул:

— Хочешь узнать о моей маме? Она умерла, когда рожала моего брата. А его потом убили в детдоме, потому что мой отчим, сучара, не забрал малыша после рождения. Меня спасли от него отец с Ольгой. Вот такая у меня забавная жизнь!

Помолчав, Милана произнесла очевидное, но почему-то это не вызвало у меня раздражения:

— Значит, мы оба с тобой потеряли братьев…

Но я был не готов развивать эту тему и спросил преувеличенно-радостным тоном:

— А ты — дизайнер? Говоришь об оттенках декора со знанием дела. Или я промахнулся?

— Не совсем. Я пишу пейзажи. Иногда портреты.

Моя рука с силиконовой лопаткой зависла над сковородой:

— Ты — художница? Офигеть… В смысле, это прекрасно! Покажешь свои работы?

Она усмехнулась:

— Это вряд ли. Они у меня дома.

— Ага. А дом?

— В Сибири.

У меня дрогнуло сердце. Что за колдовской край эта Сибирь?!

— А здесь ты…

— Прилетела, чтобы пройтись по картинным галереям.

Мне показалось или в ее голосе прозвучала неуверенность, будто Милана хотела ответить нечто совсем другое, только почему-то не решилась? Но выяснять я не стал.

— Слушай, а можно я составлю тебе компанию? Давно не бродил по выставочным залам…

Полуулыбка скользнула от нее ко мне:

— Тебе это правда интересно?

— А ты подумала, что я пытаюсь косить под умного?

— Чтобы чувствовать живопись, не обязательно быть умным. Это же не математика и даже не философия. Все зависит от того, насколько ты подвержен воздействию магии, которую творит художник.

Я отозвался серьезно:

— Похоже, очень даже подвержен… Это я не сейчас придумал. Как-нибудь я тебе расскажу одну фантастическую историю!

— Про себя?

— И про меня тоже.

Она прищурилась:

— Ты рад тому, что она произошла с тобой? Или это печальная история?

На секунду я задумался, но ответил откровенно:

— До сегодняшнего дня я считал ее печальной… А теперь думаю, что все не прошло для меня даром. Значит… Да, скорее, я рад.

Почему-то Мила снова улыбнулась, только уже без утайки, светло и широко. Зубы у нее были не идеальные (явно свои), но улыбка выходила очень милой, в соответствии с именем.

— Я тоже расскажу тебе одну невероятную историю… Позднее. И буду рада, если ты пойдешь со мной, — объявила она с детской торжественностью в голосе, будто соглашалась принять меня в придуманную ею игру. — По крайней мере, мне будет за кого держаться, а то вдруг снова поскользнусь…

— Учитывая, что это я и сбил тебя с ног, звучит сомнительно.

Она смеялась, а я резал салями, выкладывал из баночек оливки, споласкивал крошечные помидорки-черри, накладывал поджаристую картошку и наконец уселся за стол напротив нее. Внезапно мы оба затихли, как выяснилось позднее, подумав об одном: «Это похоже на семейный обед. Как будто мы уже давно женаты и счастливы».

Опустив глаза, Мила подцепила несколько золотистых брусочков, попробовала и кивнула:

— Вкусно. Ты действительно умеешь это делать.

Другой девушке я непременно намекнул бы, что умею не только это, но слова застыли у меня на языке, и удалось распробовать их кисловатую пошлость прежде, чем Мила услышала их.

Я только кивнул:

— Спасибо. Надеялся, что тебе понравится.

— Лучше чипсов!

— Даже так? — Теперь мне стало смешно.

— Ты собирался посмотреть какой-то фильм?

Меня слегка огорчило, что я так предсказуем…

— Угадала.

— Это было не сложно. А что именно?

— Может, это не в твоем вкусе…

Закинув оливку, она покатала ее во рту, выжидая, потом возмутилась:

— Да говори уже!

— Знаешь такого режиссера — Мартина Макдонаха?

Ее губы приоткрылись:

— Ты тоже его любишь?

— И ты?

Сплюнув косточку, Мила проговорила, разглядывая ее:

— Мы с подругой пересмотрели все, что он снял… Ей больше всего нравятся «Три билборда»…

«И Жене тоже», — внезапно вспомнилось мне.

— А я не могу выбрать.

— Тогда ты готова встретиться с психопатами?

Она расхохоталась:

— С удовольствием!

И я тоже получил несказанное удовольствие, хотя оно было совсем иного рода, не такое обычно доставляли мне девушки. Но в этот невероятный день я смаковал каждую минуту, проведенную рядом с Милой. Не на ней и даже не в обнимку, а просто рядом на диване во всю стену, который и не такое знавал…

Я даже не делал попыток подобраться к Милане поближе, потому что ее ушибленный локоть оказался как раз с моей стороны. Не знаю, может, она специально так села… Но мне было страшно задеть его и причинить ей боль. И это тоже было совершенно не знакомое мне чувство.

Мы не занимались любовью, даже не поцеловались ни разу, но вместе смеялись и плакали, и это оказалось лучше всего, испытанного мною до сих пор. Это было состояние блаженной, абсолютной гармонии.

Разве не этим должны заканчиваться сказки?

Впрочем, у нашей лишь начало…

Украдкой поглядывая на Милу, я молился про себя лишь о том, чтобы сказка не оказалась страшной или печальной. И почему-то опять на ум пришла Женя: как-то она обмолвилась, что любила в детстве печальные сказки. Я подумал тогда: «Ну, это понятно! Ее ведь не полюбит прекрасный принц, какой бы она ни была доброй и умной. Это было бы неправдоподобно даже для сказки…»

А сейчас я больше всего боялся, что сам не смогу стать тем самым принцем.

* * *

Впервые мне предстоит провести новогоднюю ночь без Милки… Обычно после полуночи она прибегала к нам, потому что ее родители отправлялись спать, прослушав бой курантов и выпив шампанского. И мы вдвоем развлекали до утра папу, не отпуская его спать. Уверена, он был счастлив…

Но на этот раз Гоша приглашает нас к себе, и это знак того, что жизнь меняется — есть же примета: как встретишь Новый год, так и проведешь. Его мама не против нашего визита, по-моему, ей даже не терпится познакомиться. Причем не столько со мной, сколько с папой, ведь она уже много лет в разводе. Это забавно, но мой сдержанный папа тоже почему-то разволновался, хотя вроде бы не его судьба решается… Впрочем, разве мы с ним перестали быть единым целым?

Правда, сегодня я готовлюсь к другому событию: мы с учениками даем очередной — предновогодний! — концерт в пансионате, где работает и Гоша. Роль вишенки на торте будет играть крошечная Ася, которую старики наверняка осыплют аплодисментами и конфетами. Впрочем, они добры ко всем ребятам, которых я привожу. Многие из них других детей и не видят…

Гитару и Асю за руку тащит ее бабушка, которая шустрее меня, а я слежу за остальными учениками. Среди них и не мои — вокалисты, которые всегда украшают концерты, хотя Гоша уверяет, что готов слушать часами только мой «колдовской», как он говорит, голос. Мне хочется верить.

Подумав о нем, я невольно ускоряю шаг, и дети начинают роптать. Но Асина бабушка прикрикивает на них командным тоном, и глаза ее сверкают поверх узких очков:

— Молчать!

Встретив мой удивленный взгляд, она усмехается, заправляя за ухо короткие светлые волосы:

— Привычка. Я работала в школе для малолетних преступников. С теми ребятами по-другому нельзя. — Она вздыхает с каким-то мечтательным видом. — Очень они меня уважали… Пока я распоряжение не дам, ничего делать не хотели. Сейчас боюсь по ресторанам ходить — обязательно кого-нибудь из них встречу. Они же орут на весь зал: «Любовь Степановна, здрасте! Узнали?» И обниматься бросаются. А сами все в тюремных наколках… Это вам не обычные татухи. Хоть под землю!

— Надо же. — Я действительно удивлена. — Нам попроще работать. У нас другие дети…

Любовь Степановна качает головой:

— Дети есть дети. Все они хорошие, даже если творят черт-те что… К каждому можно подход найти. Если хочешь, конечно. Видимо, у меня получалось.

На ходу она поддергивает внучке шапку и чмокает ее в лоб:

— Но это получилось лучше всего!

Строго говоря, Ася так хорошо получилась не у бабушки, а у ее дочери, но спорить я не собираюсь. В последнее время я пребываю в том блаженном состоянии любви к миру, которое чуть не утратила, наблюдая за Максом. Он разбудил во мне силы, до того скрытые даже от меня самой…

А с Гошей мне снова хочется радоваться любой мелочи, влюбленно следить за медленными снежинками, улыбаться дворовым снеговикам и верить, что жизнь прекрасна. И в то же время теперь я знаю: «сила Макса» опять проснется во мне, если мир покажет звериный оскал… Если что, я снова решу: добро должно быть с кулаками. И не удержусь от того, чтобы схватить в руки палку. Или усядусь за директорский стол. Хорошо это или плохо?

Я поглядываю на решительное лицо Любови Степановны — она точно одобрила бы мои «боевые действия». Конечно, мы едва знакомы, но, кажется, эта женщина не из тех, кто подставляет вторую щеку… По этому поводу между собой спорят даже Ветхий и Новый Заветы, где уж нам, простым смертным, в таком разобраться!

У входа нас встречает оживленный Борис Михайлович. Кажется, ему удалось справиться с чувством вины, душившим его после смерти Эмилии, и он снова напоминает себя прежнего.

— Женечка! — Он торжественно целует меня в обе щеки. — Душечка моя!

Мои ученики фыркают, услышав это смешное обращение. Они уже не знают Бориса Михайловича как директора нашей школы, но он радушно обнимает каждого, будто они пришли в гости в его собственный дом. И ребята расслабляются, начинают шуметь и толкаться, как обычная дворовая шпана. Никто сейчас и не признает в Андрее лучшего в городе исполнителя Баха на гитаре — недавно он стал лауреатом конкурса, а в Коле — губернаторского стипендиата.

Малышка Ася среди них пока самая нетитулованная особа, но, как я и ожидала, именно к ней потянулся энергетический поток зрительской любви. Я почти вижу, как искрится воздух, когда она играет «Смуглянку» Новикова, разученную специально для этого концерта.

— Я даже не сомневался, — шепчет мне Гоша, когда старушки вскакивают одна за другой и начинают пританцовывать. Даже без Эмилии…

Он смотрит на происходящее с такой любовью, что мне хочется поцеловать его. Думаю, у постояльцев пансионата это вызвало бы восторг, они любят сентиментальные истории. Да я и сама не прочь в очередной раз пересмотреть «Жареные зеленые помидоры» — редкий случай, когда экранизация нравится больше самой книги…

С Милкой мы в детстве ревели в два голоса над фильмом «Мост в Терабитию», а вот читать сентиментальные романы я не любила никогда, точно кино в моем представлении заведомо облегченный жанр, и здесь слезы и сопли допустимы. Хорошо, что у меня нет знакомых киношников и спорить не с кем!

Ответить Гоше не успеваю: в кармане начинает вибрировать телефон. Украдкой гляжу на экран и пулей (точнее, бомбой!) выскакиваю из зала, увидев Милкино имя. Одними губами я произношу его, глядя на Гошу, чтобы он понял, кто звонит и не бросился следом, перепугавшись. Он понятливо кивает. Ему невдомек, о чем пойдет разговор…

— Ну?! Как? Ты нашла его? — Я выкрикиваю это шепотом, удаляясь от зала. Потерпеть хотя бы минутку мне не удается.

Милана не пытается меня помучить, отвечает сразу:

— Нашла! Ты не поверишь, мы столкнулись на углу его дома.

— Просто столкнулись? Не видя друг друга? — У меня перехватывает дыхание. — Милка, это судьба…

— Вот и я так подумала, — отзывается она серьезно. — Я просто глазам своим не поверила! Если б Макс прошел минутой раньше, мне ни за что не удалось бы его отыскать. Это же Москва!

Меня так распирает от радости, что я меряю широкими шагами коридор. Трудно поверить, но чудеса продолжаются! И это уже не иллюзия, все происходит в реальном мире…

— Какой он, Милка?

Ее голос становится незнакомо мягким:

— Он даже лучше, чем я могла себе представить.

— Вы познакомились? Тебе удалось с ним поговорить?

— Да, я была у него дома!

От восторга у меня срывается голос:

— Серьезно?!

— Вполне. Слушай, он классный. Очень.

— А…

Мне хочется спросить: выяснила ли она судьбу Матвеенко? Не убил ли его Макс? Ведь это меняет все… Но губы сводит нежеланием все испортить, ведь по голосу слышно, как Милка счастлива. Он влюбился в нее. Все сбылось.

Милана сама догадывается, о чем я не решаюсь спросить:

— Пока мне не удалось выяснить, что там с тем парнем из парашютного клуба… Не спрашивать же в лоб!

— Нет, конечно. А ты… Вы говорили обо мне?

По ее молчанию ответ угадывается, и я произношу быстрее, чем Милана успевает что-то сказать:

— Повремени с этим. Может, мне лишь показалось, что Макс видел подобные сны и знает меня… Не стоит его ошарашивать. Наверняка он решит: это какая-то игра с твоей стороны… Еще вообразит, будто ты пытаешься одурачить богатого парня.

Милана резко выкрикивает:

— Да плевать мне на его деньги!

Интересно, где она находится? На улице? Звуков метро, знакомых мне больше по кино и новостям, не слышно. Что подумают люди, увидев красавицу, которая во всеуслышанье заявляет такое? Никто не поверит. Впрочем, и на это Милке плевать.

Спешу успокоить ее:

— Я знаю. Но Макс еще не слишком хорошо знаком с тобой.

Она молчит, и я продолжаю скороговоркой:

— Милка, не рассказывай ему о моих снах. Это ведь даже звучит… очень странно. Для ваших отношений не имеет ни малейшего значения то, что он мне снился. И для меня тоже, — я уже говорила это, но добавляю снова, чтобы Милана очистила душу ото всех сомнений.

А они есть. Я убеждаюсь в этом, когда она спрашивает:

— Гоша еще с нами?

Я тихо смеюсь в трубку:

— Точнее, я с ним. Мы с моими ребятами сейчас даем концерт в доме престарелых.

— У Бориса Михайловича?

Милка много слышала о моем бывшем директоре и даже пыталась через интернет разыскать Павлика, исчезнувшего с его деньгами. Но, видимо, пианист-аферист оказался еще круче, чем мы думали, и сменил документы. По крайней мере, новой информации о нем не появлялось. Борис Михайлович ни разу не заговаривал со мной о том, по какой причине оказался здесь…

Мы немного беседуем о старом директоре, вспоминаем Эмилию, но я чувствую: Милке не терпится закончить разговор. Впервые с кем-то другим ей хочется поговорить больше, чем со мной.

Не могу сказать, что это совершенно не задевает, хотя в моей жизни тоже появился Гоша. Громадный кусок жизни в эту минуту откалывается от меня, как айсберг, и отправляется в самостоятельное плаванье. Только он совсем не ледяной, а теплый, необходимый мне как воздух… Конечно, меня тянет к Гоше, и я верю, что он может стать мне настоящим другом, но разве у нас с ним накопилось несметное количество живых эпизодов, пережитых вместе? А ведь из них и складывается судьба…

Но даже за четыре тысячи километров, даже влюбившись в Макса, Милана остается антенной, улавливающей все движения моей души лучше всех. Поэтому вместо пустых прощальных слов я слышу:

— Женька, нам с тобой друг друга никто не заменит. Помни это всегда. Я с тобой, где бы и с кем ни была…

Из зала доносятся узнаваемые звуки бетховенской «Оды к радости», которую играет Коля, и я на мгновенье закрываю глаза. Глупо, конечно, отыскивать знаки судьбы в каждом новом штрихе, появившемся на полотне мира… Но мне трудно избавиться от мысли: как символично, что мой ученик начал играть ее именно в тот момент, когда я направилась к Гоше, а Милка к Максу. Разве мы, все четверо, не заслужили радость?

Хочется думать так… А там — будь что будет!

* * *

Звонок Тамары застал меня на совещании, где подводили итоги года, но я не смог утерпеть, поэтому извинился и выскочил из отцовского кабинета, чего никогда не делал прежде. Батя чуть мне спину не прожег взглядом!

Отбежав подальше, я приглушенно выкрикнул в трубку:

— Да!

— Нет, — отозвалась она.

Я замер:

— Что — нет?

— Это не твой сын.

После этих слов я должен был почувствовать облегчение, а испытал разочарование. И Тамара угадала его, видно, она отличный следователь. Или вправду так любит меня…

— Не расстраивайся, у тебя еще будут дети.

— Наверное, — отозвался я машинально. — Но как же так? У него же мои глаза. И вообще он похож.

— Такое бывает. Хотя научных обоснований эта теория не получила, но есть примеры, когда у женщины, очень любившей своего первого мужчину, впоследствии рождается ребенок, похожий на него. Хотя его биологическим отцом становится уже другой.

— Что за бред?

Стало слышно, как Тамара вздохнула:

— Ты бы знал, с каким бредом мне порой приходится разбираться…

Я очнулся: «А я отнимаю у нее время своими надуманными проблемами!»

— Спасибо тебе за помощь. Может, и я тебе на что-нибудь сгожусь…

— Сегодня среда, — напомнила она и отбила звонок.

Ответить, что помню о встрече, я не успел. В электронном календаре все четверги до скончания веков были помечены: «18.00 — Тамара, Лаврушинский пер., кофейня», так что я хоть как не забуду о ней. Мало ли что еще мне может от нее понадобиться… Вдруг я опять захочу кого-нибудь прикончить?

Раз уж я сбежал с совещания и появилась минутка, мне захотелось использовать ее как нельзя лучше. И я позвонил Милане. Ничего лучшего, чем услышать ее, я уже и представить не мог.

— Привет! — раздалось в трубке.

От ее низкого голоса у меня мурашки пробегали по спине. Наверняка она различила, как я глубоко втянул воздух, но не рассмеялась. Поэтому я признался:

— Я скучаю. Хочется бросить все к чертям и сбежать к тебе.

— Ты не любишь свою работу?

Она произнесла это так, словно нисколько не удивилась, — почти утвердительно. И я не стал доказывать обратное:

— Терпеть не могу! Мне кажется, я просто вычеркиваю из своей жизни часы с девяти до семнадцати. Изо дня в день.

— Тогда пора спасать твою жизнь. У тебя ведь есть дело, которым ты готов заниматься круглыми сутками.

Это тоже не прозвучало вопросом, а ведь я еще не показывал ей свои фотографии. У меня задрожало под сердцем: если Мила чувствует меня так же хорошо, как Тамара, может ли быть, что она и любит меня так же? Хотя мы знакомы… Господи, всего-то три дня! А мне кажется, я люблю ее уже несколько веков.

Люблю? Я?!

— Есть такое дело, — соглашаюсь я.

— Что ж ты тратишь время на другое?

— В самом деле, — пробормотал я и оглянулся на двери отцовского кабинета.

Милана выждала несколько секунд, но я так и не нашелся что еще сказать. Тогда она напомнила:

— Сегодня мы идем в Пушкинский. Ты не передумал?

— Нет, конечно. Я там сто лет не был… Или никогда?

В дремучести она меня не упрекнула, наоборот, обрадовалась:

— Отлично! Я покажу тебе свое любимое.

— Станешь моим персональным гидом?

— Если ты доверяешь…

— Тебе доверяю. Знаешь, — язык вдруг стал неповоротливым и сухим, — такое не говорят по телефону… Но я… Я люблю тебя. Вот.

Сердце у меня стучало так, что заглушало все звуки. Я поспешно переложил трубку к другому уху: почему она не отвечает?! Мое признание застало ее врасплох? Или ей просто нечем ответить?

Через силу сглотнув, я спросил о другом:

— Где ты сейчас?

— Забрела в одно арт-пространство в районе Курской.

— Кажется, я знаю его. Там еще парочка гигантских Давидов?

Донесся смешок:

— Один розовый, с веслом, другой — обычный.

— Какой тебе больше по вкусу?

— Тот, с которым я сейчас говорю по телефону.

— О! Ну, на Давида я никак не тяну… Слушай, — меня внезапно пробрала дрожь, — а если я сбегу к тебе прямо сейчас? Закрою эту дверь.

Она серьезно уточнила:

— Бросишь нелюбимую работу?

— Ну да. Ты будешь любить меня, если я стану нищим?

— Ты же не думаешь, что я люблю тебя за то, что ты богат?

Я ухватился как за соломинку:

— А ты любишь меня?

Помолчав, Мила произнесла совсем тихо:

— Кажется, да.

— Тогда я бегу к тебе! Ты не исчезнешь?

— Столько искать тебя, чтобы просто сбежать? Нет, я буду ждать.

— Уже выхожу! — выкрикнул я.

Сунув трубку в карман, я наспех огляделся, и во мне вдруг забурлила давно забытая радость. И все стальное, стеклянное, бело-кожаное, местами малахитовое, выхолощенное враз, покрылось солнечными бликами, заискрилось от восторга, который пульсирующими волнами исходил от меня самого. Я видел это в последний раз и не испытывал ничего, даже отдаленно напоминающего сожаление.

Проскочив мимо своей секретарши, я влетел в офис и, не присев, торопливо набросал на листе заявление об увольнении. Пусть батя только попробует заставить меня отрабатывать две недели! Я Ольгу на него натравлю…

Заявление я оставил секретарше, которая вскрикнула, выхватив взглядом главное. Отчаяние в ее голосе потешило мое самолюбие.

— Прощайте, Марина Витальевна! Мне было невероятно приятно работать с вами.

С ней я всегда был на «вы», и не только потому, что она была старше лет на пятнадцать. Отцу удалось внушить мне: не мешай работу с сексом, потеряешь и то, и другое. Хотя странно, что я его послушал, мне-то за что было держаться?!

— Он вас обидел? — спросила она шепотом, не уточнив, о ком речь, это и так было понятно.

Я покачал головой:

— Просто решил жить своей жизнью. Пока еще не поздно.

В ее серых глазах явно читалось сочувствие:

— Он не простит…

— Это его дело. У него один сын. Насколько я знаю…

Она подтвердила:

— Алименты он никому не платит.

Это так развеселило меня — даже остатки страха перед тем, что я творю, испарились.

Я вылетел из нашего небоскреба свободной птицей и вдруг заметил: небо затянуто тучами… Обычное дело для Москвы.

Только откуда же взялись солнечные блики, водившие хоровод по стенам, с которыми я распрощался?

* * *

Что за имя дали мне родители — Милана!

Звучит претенциозно, поэтому я всю жизнь и стараюсь быть во всем предельно естественной. Тем не менее всем непременно хочется отыскать у меня итальянские корни. А их нет и быть не может! Я — русская женщина до мозга костей. И мне действительно плевать, какой счет в банке у мужчины, которого я люблю.

Женьку в этом и убеждать не надо, она знает меня лучше, чем моя собственная мать. Собственно, как раз матери вряд ли есть до меня дело вообще… В тот день, когда утонул Эдик, мы оба умерли для нее. Хотя она продолжает готовить на троих, но мне каждый раз мерещится удивление в ее взгляде, когда я присоединяюсь к ним с отцом за ужином.

Неважно. Сейчас важно лишь то, что Макс мне поверил. Не усомнился в том, как мне безразличны его деньги, хоть я и не говорила ему, что однажды у меня был ухажер и побогаче. Это мой отец их так называет: ухажеры… А маме все равно, с кем и куда я ухожу. Иногда меня посещают преступные мысли, что вдвоем с отцом мы чувствовали бы себя счастливее, как Женька со своим. Но сейчас не о нем…

Когда Макс примчался в обиталище художников, где я чувствовала себя как рыба в воде — руки чесались тоже оставить на стене свой след! — фотоаппарат уже болтался у него на шее. Как медаль, которую он сам вручил себе за храбрость.

Не передать, как я обрадовалась, увидев его! Не только потому, что ко мне подкатывали со всех сторон мастера кисти и баллончиков. Справляться с этим я как раз привыкла — по моим ногам вечно ползают чужие взгляды… Гораздо больше меня восхитило то, как решительно Макс расправился со своей прежней жизнью, значит, до меня в ней не было ничего стоящего, он не лукавил.

Но пара тайн у него за душой оставалась… Он не догадывался, что мне известно о них, и я не собиралась пока рассказывать ему о Женькиных снах. Все эти взрывы отчаяния в голливудских фильмах: «Ах, ты не сказал(а) мне всей правды!» кажутся мне абсолютно надуманными. Ну не раскрыл человек всего о себе, значит, есть причина. Ни я, ни Макс — не исповедники, в конце концов, с чего бы нам рассчитывать на всю правду? Не лучше ли не знать о человеке, которого ты любишь, того, что он был другим до встречи с тобой и совершал постыдные вещи? Если они остались в прошлом, то пусть там и остаются…

Это я так убеждаю себя. Потому что на самом деле мне не дает покоя — преступил Макс последнюю черту или нет? Я вполне понимаю, как ему хотелось разделаться с мучителем своего маленького брата, и не кинула бы в него камень, но мне нужно знать. Иначе я с ума сойду, гадая — убийца рядом со мной или нет?

Конечно, можно было попробовать разыскать тот парашютный клуб, выяснить на месте — жив Матвеенко или нет, но мне не хотелось действовать за спиной Макса. Будто бы я собираю улики против него… Я все должна была узнать от него самого.

Вот только Макс выглядел таким счастливым, когда мы, как договорились, встретились у ног белого Давида… Бежал ко мне так легко, что при его росте затруднительно, как мне кажется. Я и сама не маленькая, но Макс гораздо крупнее меня, а сейчас его точно несло над землей, ведь впервые в жизни он чувствовал себя свободным. Избавился от всего разом: от холодного одиночества; от тоски по матери; от ощущения того, что годы проходят впустую, а он занимается не своим делом; от гнетущего чувства благодарности, которую обязан испытывать по отношению к отцу, но не испытывал. Тот еще камень на шее!

В его всегда немного несчастных детских глазах светило обожание — ему казалось, будто это я спасла его, вытащив из болота, которое затягивало все глубже. А это была вовсе не я, а Женя…

— Можно я тебя сфотаю? — спросил Макс тоже немного по-детски.

Но сохранившаяся в нем наивность меня не раздражала. Напротив, у меня руки тянулись обнять его и покачать немного: «Ну-ну, маленький мой, все хорошо! Ты у меня самый лучший, самый красивый, самый умный… А они все — дураки!» Любой психолог сказал бы, что в свое время я не донянчилась с младшим братом, поэтому меня так тянет к мужчинам, в которых не погибло детское начало, которое другой женщине покажется неприемлемым инфантилизмом.

На фотографию я согласилась:

— Конечно. Иметь снимок от самого Макса Оленина — это дорогого стоит.

Он опустил уже приготовленный аппарат:

— В каком смысле? У тебя их будет миллион! Если ты, конечно, согласишься.

— Я уже согласилась. По крайней мере на первый.

Опустив свои слишком откровенные глаза, Макс медленно покачал головой:

— Я не об этом. Если ты согласишься… — Он резко выдохнул, будто собирался заглотить стопку водки. — Ну… В общем, выходи за меня замуж, а?

Вот теперь ему удалось застать меня врасплох и поразить. А он расплылся в улыбке, наблюдая, как я часто моргаю, силясь понять сказанное и переварить это.

— Ты о чем, Макс?! Мы же…

— Вот только не произноси никаких цифр! — взмолился он вполне искренне. — Люди вечно прикрываются ими, когда не хотят признаваться, что у них нет главного.

— А что главное?

Он посмотрел на меня удивленно, даже развел руками:

— Чувства.

Удержав смешок, я только улыбнулась ему:

— Странно слышать это от такого парня, как ты.

Его губы дернулись книзу:

— Какого? Избалованного? Богатенького бездельника?

Я попыталась рассуждать здраво:

— Ну, положим, ты не бездельничал, а занимался бизнесом. Я не об этом. Странно слышать, что бизнесмен ни во что не ставит цифры. В них заключен здравый смысл.

— Неужели? Есть какая-то норма? Можно признаться в любви на такой-то день, а пожениться через столько-то месяцев?

— Примерная норма…

— Да плевать! — заявил он и вдруг без предупреждения щелкнул фотоаппаратом.

Я возмутилась:

— Ты не дал мне даже сделать лицо!

— Тебе это и не нужно, поверь мне.

— Покажи, — потребовала я.

И, взглянув на маленький экран, убедилась, что Макс прав: лучшей фотографии у меня еще не было.

— Вот видишь, — произнес он, хотя я еще ничего не сказала. — Я чувствую тебя. Больше ничего и не нужно. Ты согласна?

Не согласиться было невозможно.

Как невозможно было отказаться от него, видя перед собой это лицо. Целуя его… Прижимаясь… Я уже знала, что не смогу оторваться от него по доброй воле, ведь во всем, связанном с Максом, присутствовало нечто колдовское. И все же пустилась на хитрость, чтобы подавить последние опасения.

Когда мы уселись за столик в кафе, которое тоже было частью этого арт-пространства, и нам принесли ароматный кофе с десертом, я вынудила себя произнести:

— Давай вместо клятв в вечной любви, которые сплошь и рядом нарушаются, расскажем друг другу самое ужасное о себе? Это и будет полным доверием… Например, ты когда-нибудь нарушал закон? Не по мелочи, типа, игрушку в магазине стащил в детстве… А всерьез?

Его невероятные глаза были внимательны, и только… Признака паники я не заметила.

— Странное предложение, — заметил Макс, отпив эспрессо. — Но в этом есть определенный смысл. Только… Раз ты предложила, тебе и начинать.

Почему-то я не ожидала такого. Мне хотелось все выведать о Максе, а о себе я не готова была рассказывать самое секретное. Да и не было ничего такого… Хотя…

Рот наполнился горечью, и это был не привкус кофе. Я так долго старалась не вспоминать о том дне, что почти забыла его. Забыла, что сама была убийцей.

— Когда мне было семнадцать лет, я сделала аборт. Убила своего ребенка. Об этом никто не знает, кроме мамы и моей подруги. Теперь вот ты…

Наверное, Максу потребовалось усилие, чтобы голос прозвучал ровно:

— А тот парень?

Я покачала головой:

— Да у меня и не было парня. Это был друг Эдика — моего брата. Эдик утонул в то лето… А его друг утешал меня. Утешил. Я его так любила… Брата, конечно, а не его друга.

— Ты ему даже не сказала?

— А смысл? Я лучше тоже утопилась бы, чем вышла за него замуж. Мама сказала, что она лишилась одного ребенка и не позволит другому испортить себе жизнь. А потом… Потом мне приснилось, будто Эдик должен был вернуться к нам в теле моего малыша. А я… А было уже поздно… Я не дала ему вернуться!

Последние слова вырвались из меня таким воплем, что все в кафе вздрогнули и обернулись. Их взгляды жгли меня электрошокерами, и я вся извивалась от боли, которая столько лет копилась внутри меня.

Подскочив ко мне, Макс крепко обнял и повел куда-то — из-за слез я не разбирала дороги. Очнулась в его машине, где было тепло и играла тихая музыка. Я рыдала у Макса на плече на заднем сиденье, а он ласково гладил мои волосы.

Когда я смогла оторваться от него, он с досадой произнес:

— Зря мы это затеяли… Дурацкая игра.

— Это не игра.

— Верно. Я должен отвечать?

Я промолчала. Мне было не по себе от одной мысли, что он хочет улизнуть от признания.

Отрывисто кашлянув, Макс глухо произнес:

— Ты не поверишь, но мое признание тоже связано с братом.

Он держал меня за руку… Надеюсь, не уловил, как мое сердце сбилось с ритма. То, что Макс рассказывал, уже было известно мне, и все же я ловила каждое слово, калькой накладывая их на услышанное от Жени. Все сходилось. Какая все же чертовщина творилась с ее снами!

В тот момент, когда Макс дошел в своем рассказе до парашютного клуба, мне захотелось зажать ему рот. Вдруг что-то во мне надломится от его признания и придется отказаться от всего, что сейчас так и кипело в сердце? Я любила его в этот предпоследний момент с такой силой — на костер взошла бы! Но пока я еще не знала… Наверняка не знала…

А он, как назло, сделал паузу, описав свой разговор с Матвеенко. Мне показалось, что я вот-вот потеряю сознание…

— А потом?

То, как медленно он цедил слова, просто раздваивало мне сердце тупой пилой. Я дышала из последних сил.

— Потом я зашел в зал, где оставался парашют Матвеенко. У меня с собой был нож. Здоровенный такой кинжал… Сходил за ним в машину. Никого больше не было в той комнате, все как специально. Я увидел уложенный парашют, и что-то во мне рвануло как петарда! Я выхватил нож и со всей силы вонзил его в этот рюкзак. Как в его тело, понимаешь? Я видел, как убиваю его… Потом ударил еще раз и еще, чтобы уже в небе он услышал пронзительный свист, которым смерть окликает его. Обделался бы от страха еще в воздухе, сто процентов! И предстал бы лепешкой из крови, говна и обломков костей… Разве он этого не заслужил?!

Я закрыла глаза. Все было сказано.

А я любила его по-прежнему…

— Не помню, куда я дел нож, но когда вышел из клуба, в моей руке его уже не было. Я стоял как идиот и смотрел на свою пустую ладонь… И мне казалось, что линия жизни на ней укорачивается. Исчезает совсем. А все потому, что я забрал чужую жизнь…

— Он разбился? — Моих сил хватило только на шепот.

Ответа не было целую вечность… Или пару секунд?

— Нет. Я бросился назад и столкнулся с Матвеенко, когда он уже собирался взять парашют. Может, он и сам заметил бы отверстия от ножа, он же опытный инструктор. Но я схватил его первым и сунул палец в дыру. Мы оба прямо окаменели, глядя друг на друга. Потом я швырнул рюкзак ему под ноги и уехал. Вот и все.

«Господи! — взвыла я про себя. — Спасибо, Господи!»

Макса я обняла молча, а он громко сглотнул:

— Это слишком для тебя?

— Да, — отозвалась я.

Он судорожно вздохнул, а я добавила:

— Да, я выйду за тебя, Макс. И буду с тобой в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии… Клянусь любить, заботиться и повиноваться, пока смерть не разлучит нас. Хоть ты и не веришь в клятвы…

Мне почудилось или он всхлипнул?

Лица Макса я не видела, он крепко прижал меня к себе. И в этот момент я ощутила слияние большее, чем возможно, будь мы обнажены… Ведь мы открылись и проникли друг в друга душами, всем, что было в нас, черным и белым, смешались и стали единым целым. Не знаю почему, но я точно знала: так будет всегда. В горе и в радости…

— Я знаю, куда мы с тобой должны заглянуть, — осенило Макса, когда мы оба обрели способность соображать. — Здесь есть лавочка с новогодними игрушками. У меня дома нет ни одной. Мне никогда не хотелось ставить у себя елку…

— А теперь хочется?

Он кивнул и улыбнулся, такой милый, такой чудесный… Его признание было сродни моей клятве, и мы оба понимали это.

Когда мы направились к лавочке, которую без Макса я ни за что не обнаружила бы в крошечном подвальчике, мне захотелось выяснить — так, на всякий случай:

— А отец не отберет у тебя квартиру?

Это его развеселило:

— Ну, во-первых, она записана на мое имя! А во-вторых, мой отец… хороший человек. Хоть я и ненавидел его все эти годы. А он любит меня. С этим не поспоришь… Так что, хоть я, конечно, и разочарую его, на улицу он меня не выкинет.

— Значит, у нас будет елка! — заключила я.

Он улыбнулся, но так напряженно, что посторонняя мысль, не дававшая ему покоя, проступила в робком взгляде. Неужели это тот же человек, что чуть не решился на убийство?!

Я улыбнулась в ответ:

— Что? Ты хочешь еще что-то мне рассказать?

Опустив глаза, Макс забормотал, глотая слова:

— Знаешь, есть один мальчишка… Ты не подумай! Он мне… Ну, не сын… Ничего такого. Но он живет в детдоме, а там, сама понимаешь, несладко.

— Ты хочешь…

Он вскинул руки:

— Просто взять его на пару дней! Устроить пацану новогодний праздник. Мы же это можем?

Я знала, о ком он говорит и насколько этот Сашка Котиков похож на него. Не сын? Значит, их сходство — очередное чудо природы? Ну, нам не привыкать, если на то пошло…

— Конечно, мы заберем его. — Я взяла Макса под руку и ощутила, как он обмяк от моих слов. — Ты ведь все равно будешь думать о нем, и это не даст тебе покоя.

Виновато поджал губы:

— Не даст. Но ты не обязана…

— Это точно. Но когда судьба осыпает тебя милостями, грех отказываться.

— Милостями? — озадаченно повторил Макс. — Ты так это воспринимаешь?

Надеюсь, он не догадался, как душит меня страх: вдруг тот убитый мною ребенок был единственным и больше забеременеть не удастся? Я не собираюсь делиться с ним этими опасениями, ведь мне уже известно, что самое невозможное порой становится реальностью…

В лавочке царила сказочная атмосфера, вокруг все мерцало, серебрилось, струилось, и мне даже послышалась музыка из «Щелкунчика». Гигантские и крошечные шары всех расцветок, с рисунками и без, подмигивали со всех сторон. На часиках время замерло около полуночи, и мне увиделось, как в эту минуту Макс протянет мне бокал с шампанским и я впервые выпью его с наслаждением. Вообще-то оно мне не по вкусу… Даже маленькая гитара попалась мне на глаза, и я решила купить ее для Женьки. Только когда смогу вручить подарок?

Но из всего этого великолепия я первым выбрала и прижала к сердцу толстенького слоненка в красной юбочке. Видимо, по задумке стеклодува, это девочка. У нее маленькие добрые Женькины глаза и здоровенный хобот. И она так знакомо улыбается мне…

Макс бросил на нее взгляд, и брови его приподнялись от удивления:

— Слониха?

«Признается?» — замерла я.

Но он лишь усмехнулся:

— Вроде такого зверя нет в гороскопах…

— Потому что она не штампуется, — заявила я. — Существует в единственном экземпляре.

Не знаю, о чем думал Макс в эту минуту, пока не отводил от меня внимательного, проникающего в самую душу взгляда, но произнес он то, чего я никак не ожидала:

— Пускай станет нашим ангелом-хранителем. Они же не обязательно являются людям с крыльями!

— Уже стала, — отозвалась я и положила игрушку в корзинку.

Лето 2023 г.

Сноски

1

«Фантастические твари» (англ. Fantastic Beasts) — серия фильмов, основанных на одноименной книге Джоан Роулинг.

2

Ферна́ндо Сор — испанский классический гитарист-виртуоз и композитор, один из самых значительных классических гитаристов XIX века.

3

Фердина́ндо Кару́лли — итальянский классический гитарист, композитор и педагог, автор первого в истории полного пособия для обучения игре на этом инструменте. Считается одним из первых сольных исполнителей на классической гитаре.

Content

Юлия Лавряшина
Приснись

Сноски