Евгения Михайлова

Жажда расплаты

Персонажи и события романа вымышленные. Любые совпадения с реальными людьми и фактами случайны.

Вместо предисловия

«Замечательный день сегодня. То ли чай пойти выпить, то ли повеситься».

Антон Чехов

Часть первая. Причины…

Глава 1

Тот день

Тот день влит ледяным шрифтом в мозги и сердца действующих лиц. Слова, взгляды и вздохи обожжены пламенем печи для закалки стали. Все умерли на короткий, парализующий кровь миг. И все остались живы — для попыток пройти вперед или назад: не имеет значения куда. Ради самого факта живого движения, ради возможности реанимировать мысли, ради осознанной боли. Ради мук, которые никогда не закончатся для этих троих.

Такими оказались эти люди: они не умели легко дышать и поняли это, прожив не так уж мало лет, пройдя по полю обильного опыта, познаний и собственных открытий в науке выживания. В тот острый и беспощадный миг одного дня они все осознали, что не способны прощать. Нет, их многие считали достаточно гуманными, даже добрыми людьми. И в благородной науке прощения они не новички. В целом и общем она им давалась легко. Но только не в тот миг. Не в тот день. Не в приступе боли тех взорвавшихся эмоций, которые будто внезапно поразил тяжкий вирус неизлечимости. Так оно, вероятно, и было, потому что они все понесли с собой в разные стороны эту заразу, эту инфекцию неверия, непрощения и жажды расплаты. Неизвестно как, непонятно зачем, нелогично и почти самоубийственно каждый страстно желал другому зла — не смерти, конечно, не болезни, не безработицы, не нужды. Каждый хотел, чтобы другой, не посторонний, а именно близкий, может, самый родной человек испытал ту боль, которая терзает его самого. Любящий человек хотел видеть самые тяжкие, именно душевные муки объекта своей любви, какие терзали собственное сердце. По крайней мере так этим людям казалось.

И никто никогда даже не смог озвучить воспоминание об этом дне, не говоря о том, чтобы пошутить над тем, что произошло. А ведь такая шутка оказалась бы вполне уместной: ситуация при объективном рассмотрении была банальной и даже почти анекдотичной. Ключевое слово «почти».

Такими были и первые слова Валерии после долгой паузы.

— Господи, как в анекдоте, — произнесла она.

Валерия в первые минуты видела невероятно четко, в малейших деталях не только тех двоих, но и себя. Влетевшую в свою квартиру радостную дуру, которая до такой степени соскучилась по собственному распрекрасному мужу, что понеслась сюда издалека, из роскошного особняка отца, губернатора крупного города. Лера там безмятежно отдыхала с сыном-подростком и вдруг сорвалась, как бешеная, на ночь глядя, ничего толком не объяснив близким. Она так разомлела, так изнежилась от родительского внимания, дорогих даров, ухода и безделья, что вспоминала Владислава только таким, в какого влюбилась с первого взгляда, когда они оба были еще абитуриентами Академии Ильи Глазунова. У Владислава Нестерова уже был стаж работы художником в студии дизайна, Валерия Федорова выбрала для себя профессию критика искусства. Не в силу способностей, а потому что могла выбрать, чего душа пожелает. А хотелось чего-то прекрасного с выходом в свет, к известным, ярким людям. Но Валерия взглянула на Влада и поняла, что все уже нашла. Она никогда не встречала такого красивого, яркого, остроумного, непринужденного человека и настолько притягательного мужчину. Он, конечно, тоже поступил. И, если очень коротко, Влад не отказался от ее любви и связанных с ней привилегий. Этот сверкающий парень был из бедной провинциальной семьи. Отец Валерии посоветовал им пожениться до получения диплома, чтобы он мог заняться карьерой зятя. Тот факт, что Лера не собирается работать, был уже для всех очевиден. Она хотела создать совершенную семью. Ей теперь нравилось в жизни одно занятие — любить мужа и глаз с него не сводить.

Прошло тринадцать лет, семейная жизнь оказалась совсем не похожей на сказки, которые Лера придумывала для себя. Но одно осталось неизменным: она постоянно хотела видеть Влада, безумно скучала по нему и готова была ради минутной встречи мчаться куда угодно. И если бы не папин услужливый водитель, наверное, бежала бы пешком…

Вот и приехала в три часа ночи, отпустила папиного водителя, сказав забрать ее утром в двенадцать, чтобы отправиться обратно: она обещала сыну Вите пойти с ним на футбольный матч местных команд.

И дело даже не в том, что было три часа ночи. Самым ужасным, постыдным, болезненным и унизительным обстоятельством стало для нее ярко-красное платье, обтягивающее бедра и сильно открывающее грудь. Она купила его у довольно известного дизайнера буквально за несколько часов до того, как рвануть в Москву. Дизайнер подгонял его при ней. Валерия истосковалась, измечталась. Она всегда ждала, искала тот особый взгляд Влада, которым он смотрел на то, что ему нравилось. Или на тех, кто ему нравился. Валерия без раздумий отдала бы годы жизни за этот взгляд. У Влада безумно красивые карие глаза, и они обладают удивительной способностью теплеть, разгораться, даже обжигать взглядом восхищения, желания. Но в семейных отношениях Влад оказался очень сдержанным, деликатным и чуть ли не робким. Лера жаждала его откровенного взгляда, как наркоман дозы. Но там, на отдыхе, в папином особняке, очередной бессонной ночью после пестрого и бездумного дня она вдруг подумала о том, что не может вспомнить, когда Влад так смотрел на нее. Возможно, не успевала заметить от волнения. Она всегда волновалась рядом с ним. Вот и решила примчаться при всем параде и наконец зафиксировать, поймать этот взгляд…

Можно сказать, получилось…

В холле горел свет, дверь в супружескую спальню была открыта, на столике у огромной кровати, которую Валерия выбирала не один месяц как самую главную вещь, горела маленькая изящная настольная лампа. Лера ее обожала, как живое существо. В ее нежном, теплом, интимном свете обнаженный Влад смотрел на бессильно откинувшуюся на подушки женщину. Она лишь небрежно прикрыла простыней часть своего бесстыжего, чужого, враждебного и на самом деле очень красивого тела. Так отдыхают после шквала бурной страсти. А в его бархатных глазах цвета шоколада плавилась на огне восхищения нежность и разгорался новый пожар безумства.

Наверное, Лера могла бы простоять у того порога не один час на своих окаменевших, вросших в пол ногах, если бы они продолжили. Если бы не посмотрели вдруг в сторону такой страшной помехи… Да, она успела заметить и испуг во взгляде мужа, и потрясение в больших, вдруг ставших огромными зеленоватых глазах этой твари.

— Как в анекдоте, — сумела произнести с вымученным смешком Валерия и почувствовала, как ее горло перехватило волной расплавленного металла: то была невероятная, никогда не изведанная до того момента ненависть.

Лера страстно ненавидела обоих, но… Она точно знала, что если отпустит в себе все человеческое — контроль, достоинство, ошметки каких-то условностей, то не бросится выцарапывать изменнику глаза, в которых еще не погас позорный огонь преступного желания. Нет. Она бы бросилась уродовать это проклятое женское лицо, рвать зубами ее нежное горло.

Но она по-прежнему стояла неподвижно, все мышцы парализовало. Она уже узнала женщину. Она ее видела однажды у кабинета литературного холдинга, в котором Влад был руководителем отдела иллюстраций. Валерия тогда даже сказала мужу: «У вас новая сотрудница? Хорошенькая». Влад небрежно ответил: «Да. Привез и назначил Мих-Мих. Выпускница журфака. Ты же знаешь, как он тщательно выбирает райских птичек для опеки. Но эта вроде даже писать умеет». Валерию тогда все успокоило: и небрежный тон мужа, и, главное, обозначенная принадлежность красивой девушки высокому куратору холдинга. Михаил Михайлович Герасимов был какой-то шишкой в правительстве, неглупым и неплохим человеком, практически всесильным, с одной слабостью — он очень любил роль благодетеля и покровителя юных дарований женского пола. Даже в случаях, когда о дарованиях нет и речи. «А такую Мих-Мих точно не выпустит из виду и рук», — подумала тогда Валерия. Она уже познала горечь понимания печального факта: Владислав не скован цепями предрассудка под названием «супружеская верность». Но она свято верила в его порядочность: он ни за что не причинит ей боли унижения и брошенности. Она верила даже в то, что их особой близости не опасны ни его случайные эмоции, ни несерьезный флирт или даже короткий роман. Он сумел ей это внушить без разрушительных выяснений отношений. И почему-то в ту ночь Лере сразу стало понятно, что это исключение, гроза, буран и горе. И вот главная виновница. В любом случае она, даже если Влад ее силой затащил в их дом, в их постель. Что исключено, конечно. А почему поняла…Тот взгляд Влада. Таким он не был еще никогда.

— Закрой дверь, пожалуйста, Лера, — произнес Владислав своим мягким баритоном, в котором иногда звучали повелительные нотки, как сейчас. — Нам нужно одеться.

Она повиновалась, но с места не сдвинулась. Очень быстро они вышли, кое-как одетые. Женщина обошла Леру, схватила с вешалки синий плащ и сумку. Влад смотрел только на нее, свою любовницу, как будто был не в состоянии произнести то, что отменило бы этот ужас и позор. И он по-прежнему стоял босиком. Это придало Лере храбрости, подарило что-то похожее на надежду: он остается с ней! И она сумела сказать почти легко:

— Владик, неужели ты не проводишь девушку? На улице ночь, ветер, дождь. Ты мог бы отвезти ее домой, если у нее есть дом…

В этот момент женщина открыла дверь трясущимися руками, сказала «прощайте» и побежала по лестнице, не подумав вызвать лифт. Они были на десятом этаже.

Та ночь

Та ночь стала логичным завершением исторического дня Даши. Вечером она впервые за всю свою семейную жизнь не гасила, а затягивала дежурную ссору с мужем Петей. Им обоим уже не первый год казалось, что ссора — это не просто единственное содержание отношений. Это убийца и реаниматор их союза одновременно. Петя как заведенный выискивал поводы для подозрений, ревности, истерических претензий. Она вяло отбивалась, со временем просто уходила в другую комнату, пыталась чем-то заниматься, но он бился в запертую дверь, которую приходилось открывать, поскольку муж Даши страдал настойчивостью лишь в том, что не надо. Даша пускала его, чем возрождала совсем уж нелепые надежды. Ему мерещилось, что после скандала они обнимутся, как прежде, и радостно поплывут в любовный экстаз. Что ссора сможет разбудить ее желание. В таком порядке. Петя оказался не то чтобы тупым — поверхностным и монотонным, как дятел, посвятивший жизнь долбежке деревьев, только без естественной прелести милой птички. У Пети все происходило тяжело и натужно, в том числе понимание.

Когда Даша открывала дверь, Петя бросался к ней в порыве чувств, вызванных ужасным заблуждением: он во имя спасения собственной самооценки внушал себе ложную идею о том, что Даша, как и он, идет на ссору, чтобы разогреть их взаимную любовь, как он ее понимал. Они, конечно, что-то теряют в будничных преодолениях, связанных с постоянным погружением в проблемы, соблазны и ловушки внешнего мира. А ссоры, как мощный возбудитель, возвращают их к сути несомненной и доказанной преданности, которой не страшны привычные скандалы. Тот случай, когда милые бранятся…

Петя в любом диалоге слышал только себя, как дятел, оглохший от своего стука. Находил повод для ревности, выстраивал, как ему казалось, логичную «доказательную базу», увлекался до степени вдохновения. С позиции такого опыта умело доводил жену до крайнего раздражения, отчаяния. Фиксировал лишь внешние симптомы ее состояния и умудрялся совершенно не допускать до сознания то, что Даша говорила. А она давно уже все говорила всерьез. Что разлюбила, что за шесть лет брака не нашла в их союзе ни одной точки соприкосновения. И что вышла за него замуж по детской глупости: у нее замедленное взросление. А до сих пор пытается существовать рядом с ним, чтобы не огорчать родителей, которые сейчас далеко и не смогут ее поддержать.

Все это чистая правда. Даше было восемнадцать лет, когда в их компании выпускников одной школы появился Петр Денисов, который учился уже на третьем курсе физтеха. Он выглядел настолько взрослее всех ребят, его считали настолько просвещенным и опытным, что он и для Даши стал авторитетом, сошел за умного и, главное, за взрослого мужчину. Петя начал по-настоящему, по-взрослому ухаживать, и Даше показалось, что она тоже влюбилась. А когда пообещала, что выйдет за него замуж, тут вроде и деваться уже было некуда. Даша всегда выполняла свои обещания.

Она в один год поступила в МГУ и вышла замуж. В тот же год и наткнулась лбом на непреодолимую стену нелепости собственных решений. Она оказалась в западне без любви, доверия, без надежного и разумного спутника, который совсем перестал взрослеть, в отличие от нее. И, главное, без выхода к внешнему миру, хотя бы к такому удачному коллективу сокурсников — интересных, одаренных, разных, привлекательных, веселых… Даша даже разговаривать с кем-то боялась: вдруг Петя следит из-за угла.

На вручение дипломов к ним пришли представители разных изданий, телевидения, радио. Присматривались, задавали вопросы, приглашали. Даша получила не менее пяти интересных предложений. Но однажды к ней подошел очень солидный человек, который представился Михаилом Михайловичем Евдокимовым. Он оказался большим чиновником, сказал, что прочитал ее дипломную работу и предлагает ей самой выбрать себе работу из списка тех мест, которые считает наиболее перспективными. Так Даша оказалась в отделе культуры известного медиахолдинга. К этому времени сомнений в том, что Евдокимов относится к ней слишком хорошо, уже не было. Мелькала даже мысль отказаться от его участия и этого заманчивого места. Но все уже полетело вперед, закружилось, и жизнь настолько изменилась, что некогда было даже фиксировать перемены в себе и вокруг.

И только в тот знаменитый вечер, во время ссоры с мужем, который разжигал собственные подозрения и обвинения с особым вдохновением, Даша вдруг четко поняла: да не нужно больше бежать и закрываться. Надо просто все сказать ему и себе.

И сказала именно то, что даже он не смог не услышать. Потому что это была не теория, не общие слова.

— Петя, я люблю другого человека. Мы встречаемся, понимаешь? Мы — любовники. У нас с тобой больше нет ничего общего, а наша близость мне давно неприятна.

Петя застыл, побелел… Ей показалось, что он теряет сознание. Но он только вышел в ванную, там долго умывался, кашлял, сморкался, возможно, плакал… Вышел и сказал:

— Убирайся из моего дома. Мразь ты и шлюха.

Она сжалась от ужаса: никогда еще муж так грубо не оскорблял ее. И каким-то непостижимым образом вдруг пришло облегчение: до него наконец дошло. Он понял даже то, что они не могут больше находиться рядом ни минуты. Вот что значит сила факта и склонность Пети к точным наукам.

Даша взглянула в окно: там была уже глубокая ночь, шел дождь. На часах почти полночь. Ей было тяжело, больно и страшно, но она точно знала: надо бежать, иначе вся монотонность их общего плена лишит ее дыхания и надежды на спасение. Это первый и, возможно, единственный шанс. Схватила плащ, сумку и вылетела из квартиры, которая, к слову, была им куплена ее родителями.

Она пробежала под ливнем так далеко от дома, сколько смогла без передышки. Остановилась и осмотрелась, чтоб знать, что Петя не помчался ее догонять и точно уже не увидит из окна. Так. А теперь один вопрос: куда ехать. Родители уже три года живут в Париже, где папе предложили работу. Московскую квартиру продали, чтобы там устроиться. Собственно, ответ на вопрос куда, один — к Тамаре, конечно. Только к ней Даша может явиться в любое время суток, уверенная в том, что ей будут рады. Только Томе не нужно ничего объяснять и не потому, что это трудно, а в силу ее способности все сразу правильно понять. И что уникальнее всего: Тамаре дано прочувствовать суть случившегося, причины и степень боли травмированной души. И главное: Тамара всегда одна. Ее принцип существования: каждый человек имеет право защищать свое уединение любыми способами, и никто не обязан терпеть против своего желания другого носителя таких прав.

Тамара — дочь папы Даши от первого брака. Она — произведение двух совершенно разных и сильных индивидуальностей. Мать — грузинская художница и композитор. Папа — ученый в четвертом поколении, известный в мире математик. Они когда-то встретились, остановились, ошеломленные яркостью друг друга, стремительно поженились и в таком же темпе расстались, не смирившись с тяжестью инородного таланта на собственном поле. Но свою первую дочку папа очень любит и настоял, чтобы она переехала в Москву, к нему поближе. Тома на пятнадцать лет старше Даши. А умнее, наверное, на века, как считает Даша с пяти лет, когда их впервые познакомили. У Томы невероятное лицо — сильное и выразительное, как на грузинских портретах ее мамы, черные прямые волосы, она всегда одета в черные платья или черный брючный костюм.

Многие, если не все, считают Тамару жестким и нелюдимым человеком. И только близкие знают ее чудесную душу — преданную, благородную и самоотверженную.

Даша набрала номер сестры, та почему-то долго не отвечала, а потом красивый грудной голос Тамары произнес:

— Что-то случилось, дорогая? Почему ты так поздно не спишь?

— Я на улице, Тома. — Даша старалась изо всех сил не заплакать от облегчения, что сестра ответила. — Я убежала от Пети и больше туда не вернусь.

— Понятно. Я не удивлена и даже рада, Даринка. И страшно корю себя за то, что не сообразила дать тебе второй ключ от моей квартиры. Я в Калининграде в командировке, девочка. Давай спокойно подумаем: ты можешь еще кому-то позвонить?

— Конечно, Тома. Я просто не решила кому. Не думала об этом. Я всегда думаю только о тебе. Но я найду, ты только не беспокойся.

— Хорошо. Позвони, пожалуйста, когда найдешь.

Даша долго просматривала список контактов. Людей столько, что, наверное, можно было бы ими заселить небольшой необитаемый остров. И все, кажется, хорошо к ней относятся. Бывшие одноклассники и сокурсники. Сослуживцы по холдингу, новые интересные знакомые, которых встретила во время работы: интервью, репортажи. С некоторыми возникло что-то похожее на дружбу, некоторые откровенно демонстрируют Даше симпатию, они будут рады помочь… Но! Сейчас уже ночь, у людей семьи. Кто поймет такую блажь — сбежала от мужа и просится на ночевку.

На букве «В» Даша задержалась. Несколько раз просмотрела контакт ВН — Владислав Нестеров — и прокручивала дальше. Именно это нет, ни в коем случае!

Даша и Влад встречаются уже почти год. Она влетела в этот буйный пожар без тормозов и раздумий, она даже не сможет вспомнить подробности того подлунного полета. В голове, во всем теле только постоянное томление и ожидание того, о чем раньше не догадывалась, без чего умудрилась прожить без малого двадцать шесть лет. И вдруг очнулась и пошла на звук ласкового, мягкого и требовательного баритона. Ощутила в совершенно чужом человеке то родное тепло, без которого, как сразу почувствовала, ее человеческая и женская суть просто самовоспламенится, как сухая трава, и останется горстью пепла на остывающих комьях земли. Но все это время Даша помнила и о муже, и о родителях, о собственном долге и обещаниях. Она бы остановилась любой ценой… Если бы заметила хоть каплю фальши в том, что говорил и делал Влад. Если бы почувствовала в его поступках опыт и повадки бывалого соблазнителя, привыкшего к постоянным и многочисленным победам. Она была очень внимательной. И поверила в то, что Владислав полюбил по-настоящему, даже в то, что такое случилось впервые в его жизни, несмотря на достаточное количество коротких романов. Он говорил о них с иронией, как о чем-то легком, обычном и даже скучном.

— Ты не представляешь, как другие женщины отличаются от тебя, — сказал Влад однажды.

— В чем? — уточнила Даша. — Я не понимаю.

— Во всем, — ответил он. — Абсолютно во всем. Никогда не думал, что встречу такую.

Владиславу сорок четыре года, у него есть жена и тринадцатилетний сын.

…Даша взглянула на время в телефоне: час ночи. Она вообще-то может позвонить любому контакту и просто сказать, что попала в беду, не может попасть домой, да что угодно… Назвать любую техническую причину. Такое бывает с тысячами людей. И никто не станет особенно расспрашивать и, конечно, пригласит к себе… Но тут вспомнила!

— Ты можешь позвонить мне всегда, в любое время дня и ночи, — сказал ей однажды Влад. — Если не смогу говорить, скажу: «Вы ошиблись номером» — и положу трубку. Но я обязательно перезвоню. Это будет через минуты. Не забывай об этом.

Он знал о ее сложных отношениях с Петей. А Даша все сказанное Владом уже воспринимала как откровение и высшую мудрость, не меньше.

Она нажала вызов. Он быстро ответил. Даша подождала немного слов: «Вы ошиблись номером». Но Влад просто сказал:

— Даша, я дома, один. Жена и сын поехали к ее родителям, у тестя юбилей. Примерно дней на десять, может, больше. Прошло четыре дня. Лови такси и запомни адрес.

И мрачный свет тяжелого, невыносимого дня вдруг ярко вспыхнул молнией надежды, во всем появились смысл и значение. Даша полетела в свою самую сверкающую ночь. До нее они встречались в квартирах друзей Влада — на час, два, три… Проваливались в блаженство, выбирались в униженном опасении быть застуканными женами или детьми очередного друга.

Через пару часов Даша стояла в своем тонком плаще под ливнем, в незнакомом дворе, дрожала и думала о том же: куда бежать, к кому стучаться, к каким чертям бросить свое несчастное, опозоренное, растоптанное тело, какой отравой залить свой скулящий мозг, чтобы он перестал тикать. Боль, потрясение были несравнимы с тем, что она испытала, убежав из дома. Тогда был ужас перед собственной решимостью и временной неизвестностью, но не было сомнения в том, что все правильно, что это перемена. Сейчас — страшная тяжесть отверженности, участи постылой жертвы предательства, которую, перед тем как выгнать из приюта ее радости, изваляли в смоле презрения с перьями насмешки. «Ты не проводишь девушку домой? Если у нее есть дом», — спросила жена Влада, его хозяйка с беспощадным лицом надзирательницы над нелепым красным платьем, которое окрашивало всю сцену разоблачения в цвет ее безусловной победы.

И Влад не произнес ни слова, не шевельнулся. Он не сделал и шага, чтобы хотя бы открыть Даше дверь. Она сама неумело открывала эту чужую дверь. И он знал, что Даше некуда идти.

Владислав не мог лучше и спокойнее продемонстрировать свою позицию: он остается в своем доме, со своей законной женой. И только одна из двух женщин имеет право лечь с ним в постель, чтобы в благополучном тепле проспать остаток ночи, встретить общее утро, вместе позавтракать в проверенном и защищенном супружестве.

Обида была острой, пронзительной. Даше казалось, что она никогда уже не сможет легко вздохнуть. И меньше всего она думала о Валерии, жене Влада. Да, она показалась ей отталкивающей, жестокой, но, в конце концов, она была в своем праве. Это не ей Влад так пылко и красиво признавался в любви каждый божий день. Не она решила Дашу приютить в эту ненастную ночь. Возненавидела ли Даша Влада? Конечно нет. Как может возникнуть ненависть к человеку, близости которого жаждет все ее существо, которого она выбрала из всех как самого красивого, умного, блестящего, теплого, понимающего и родного… Но она, наверное, уже не сможет назвать свою привязанность любовью. Даша даже сейчас уверена, что они с Владом не смогут перестать встречаться, что их встреча — роковая. Это не отменить, не забыть, от этого не убежать. Но это больше не сулит безоблачного счастья и отсутствия страданий. Растоптано главное — доверие.

В ту ночь Даша испытала самое сильное чувство за всю свою жизнь. Оно оказалось сильнее даже роковой влюбленности. То была жажда расплаты. Когда-то и как-то Влад должен испытать такую же боль.

Даша уже бежала по пустой улице, как будто ей в спину дул горячий ветер ада. Только подальше от этого проклятого дома. Остановилась, когда все вокруг уже освещало утро. Дальше нельзя. Появятся люди, они не должны ее увидеть такой — жалкой, несчастной, изгнанной. Надо срочно спрятаться, отсидеться, пока не вернутся силы жить, смотреть и говорить.

Даша даже подумала о том, чтобы позвонить Мих-Миху. Он точно в любом положении что-то придумает. На улице не оставит. Но тогда придется ему рассказать о романе с Владом. Мих-Мих и Влад давно и хорошо знакомы. Даша может убеждать кого угодно в том, что Мих-Мих привязан к ней платонически, как опекун по призванию. Но ей, как и всем, понятно, что это не так. Ему очень не понравится такая информация. Конечно, есть вариант — ничего не объяснять, но это как минимум нечестно и непорядочно. Он, разумеется, все узнает в конторе, в которой, как в большой деревне, быстрее всего разлетаются сплетни. С какой стати причинять боль человеку, который всегда готов понять и помочь. Нет, лучше забиться в чужой подъезд, как бездомная бродяжка.

Даша в очередной раз пролистала контакты. Теперь все сложнее. В середине ночи еще возможны достоверные объяснения: многие люди попадают в неприятности по ночам. Но утром… Как-то придется осветить события ночи. Правду не произнести даже под пытками. А придумывать сюжет обмана и после этого воспользоваться чьей-то помощью — совсем постыдно и подло. Даша вдруг без раздумий выбрала один контакт — Антон Казимирович Ковальский, ответственный секретарь из редакции холдинга. Это не самый приятный, но самый верный вариант. Только ему можно ничего не объяснять.

Убитое утро

Антон Ковальский не спал в эту ночь. Он вообще очень мало спал по ночам. Те были временем его вдохновения. Никакого казенно-принудительного порядка. Никаких обязанностей, которые невозможно отменить или перенести. Никакого общения с так называемым коллективом, который всегда и везде за очень малочисленными исключениями является стадом тупых, иногда еще и злобных существ, лишенных даже индивидуальности. Антон — коллекционер раритетов. Это не только уникальные вещи, предметы искусства. Это и вкусы, запахи, несомненные признаки человеческого таланта, обаяния, свет настоящей красоты. Ковальский с презрением отвернется от тысячи человек, отказав им в капле своего внимания, и признает гением практиканта, написавшего несколько по-настоящему сильных строк.

Антон постоянно нуждается в женщинах в силу темперамента, но близкие отношения с ними для него — система и порядок использования необходимых вещей. Разве что попадется раритет, какого он еще не встречал.

Антон и весь мир использовал: вся его жизнеспособность была целенаправленной. Ковальский заставлял мир подчиниться ему, стать комфортным для выбранного способа существования, способным доставлять радость или хотя бы удовлетворение. Это не отменяло и не смягчало его глубокого презрения и ненависти к миру за то, что какие-то создатели возненавидели его самого с самого младенчества. Антон — физически сильный человек, с развитыми, натренированными красивыми руками, ногами. У него властное, выразительное лицо, выдающийся ум, неутомимая способность к просвещению, разнообразные дарования. Но он горбун с детства. В самом ужасном и откровенном варианте увечья. И судьба была так жестока, что забросила его с беспомощной матерью в глухую сибирскую деревню, откуда женщина так и не сумела добраться до какой-то медицины, чтобы спасти своего сына от такой беды.

Антон выбрался сам, когда был уже взрослым. Тот путь никогда не вспоминает. Только образно: брел пехом и ехал на перекладных, как Ломоносов, полз на брюхе, разрывая кожу и плоть до сердца, прикидывался глухим, слепым и мертвым, чтобы спастись от человеческой агрессии. Но он донес главное до островков цивилизации — несгибаемую волю и силу разума.

Началась Москва и Литинститут, а там нашлись люди, которые его оценили. Сейчас Антон занимает серьезный пост, он один из самых авторитетных людей в профессии. У него большая комфортабельная квартира, два прекрасных автомобиля и личный водитель. И ему принадлежат все ночи его особой, полной, многоцветной жизни, в которой он по-настоящему реализует себя. Он не просто коллекционирует раритеты и любуется ими. Они — его собеседники, кормильцы, поильцы. Они — свидетели его вдохновения и ценители результатов. Антон и сам неплохо рисует, хотя никогда и никому не показывал своих работ. Сам себе эксперт: это не шедевры, но в них есть особый смысл и нерв, какие не часто увидишь и в шедеврах. Он играет на своем антикварном рояле. Техника слабая, конечно, практики никакой. Научился, потому что иногда в его мозгу звучат мелодии, которые он ни разу раньше не слышал. Обычно это связано с пережитым волнением, неосознанным ожиданием или внезапным моментом тайного торжества, никому больше не заметного.

Антон Ковальский пьет лучшее в мире вино, ест особо изысканные блюда из тех, которые ему доставляет по звонку итальянский шеф-повар небольшого частного московского ресторана — не для всех, не для богатых и не для чиновников с их проститутками. Это ресторан для ценителей и любителей. Его владелец Никита Соколов — один из очень немногих друзей Антона. Главное в нем — ненавязчивость, культура беседы, основанная на уважении к необычному мнению за гранью всех банальностей, и тонкий отзвук понимания, даже благодарности в ответ на искренность. Соколов тоже учился в Литинституте, но выбрал то, что счел настоящим призванием.

— Я не Пушкин и никогда не стану Буниным. Давно понял, что так мне не дано, а хуже не хочется. Я вообще хочу украшать жизнь другим способом. Люблю есть и кормить людей, — коротко говорит Никита, когда к нему пробиваются репортеры. — Как-нибудь выберу время и напишу книгу об этом, чтоб оправдать образование. Пока набираю материал, и он, кстати, не столько гастрономический, сколько психологический.

Каждое блюдо, приготовленное его поваром Марио, имеет свой смысл и свою мелодию, — считает Антон.

В ту ночь он после чудесного ужина записал собственную мелодию, которая не первый месяц звучит в мозгу так часто, как никогда раньше. Поработал над аккордами, записал, послушал отстраненно, со стороны. Это очень неплохо. Опять же: не шедевр ни разу, но кому-то могло бы понравиться. Только никто не уловит того, что слышит сам Антон. Этот слабый и нежный стон одного сердца, сосланного в чужое тело. Плач красоты, которую никто не видит. Потому Антон никому и не даст послушать эту мелодию, хотя она ему нравится больше прежних. Никто не поверил бы, что у этого композитора есть сердце, тем более такое. Значит, это не тот композитор.

Антон посмотрел в темное, залитое осенними слезами окно. Вот он главный миг ночи. Он увидел отражение человека, каким он должен был прийти в этот мир — статного, красивого и непобедимого. Этого достаточно для скромного торжества.

Антон нажал вызов контакта по имени Галя.

— Приезжай.

— Буду через сорок минут, — ответила женщина. — Я в Москве у подруги.

На часах начало второго ночи. У Гали никогда не бывает сонного голоса. Антон давно определил для себя место и миссию Гали в пестрой толпе обычных людей. Это рабочая лошадка. И в таком определении нет ничего оскорбительного. Лошадь — трогательное, живописное и преданное животное.

Галина была высокой брюнеткой с узким, худощавым лицом и темными, пристально наблюдающими и напряженно ожидающими глазами. Она постоянно ждала знака, приказа, призыва — нужно сделать то, это, десятое и сотое. Нужно бежать, мчаться, срочно исполнить. Нужно обслужить. У нее даже ноздри трепещут от усердия, как у бегущей лошади.

Галина Николаева — лучшая секретарша Ковальского. Не только на этом месте работы. Она в принципе лучший секретарь, какого он встречал в жизни. Она, несомненно, достойна того, чтобы продолжить служебные отношения и доказать ему, что она и в личном, интимном плане — лучший секретарь. Ну не партнерша же, не подруга и, конечно, не любовница. Ее задача — обслужить его потребности по свистку и при этом не оставить ощущения чего-то грязного и пошлого. Разумеется, это платная работа — не очень мало, чтобы не обидеть ее и не лишить энтузиазма, и совсем не много, потому что много это не стоит, и она должна такое понимать.

Антон заглянул в холодильник, чтобы проверить, есть ли еще пирожные и мороженое, которые он заказывал специально для Галины. Он сам терпеть не мог сладкое. Все есть: чизкейк и наполеон. Из мороженого она больше всего любит «Мадагаскарскую ваниль» и «Соленую карамель». Антон задумался. А почему, собственно, для него имеет значение, что она любит больше всего на десерт? Она бы молча съела все, что дадут. Не прокралась ли в эти чисто деловые отношения коварная человеческая привязанность? Конечно нет. Это просто невозможно. Они работают вместе больше восьми лет, а он знает о Николаевой только то, что ей сейчас сорок лет. Понятия не имеет и никогда не спрашивал, почему она живет одна в какой-то конуре в Подмосковье, почему вечно голодная при вполне приличной зарплате и его регулярных выплатах за особые услуги. Это совершенно не его проблемы, ему даже противно об этом думать. Пусть приходит из ниоткуда и туда же уходит в точно отведенные часы и минуты. Но одну постыдную тайну Галины Антон, конечно, давно открыл и рассмотрел. Он очень надеется, что об этом больше никто в офисе не узнает. Если что-то заметят, он сумеет ее прикрыть. Но, возможно, именно эта маленькая уродливая тайна будит в нем что-то похожее на жалость и сочувствие. А от таких эмоций до привязанности, пусть самой крохотной, — рукой подать. Или даже до условного родства. У каждого свое увечье. И не всякий горб заметен со стороны.

В дверь позвонили. Галя озабоченно сняла мокрую куртку и аккуратно стряхнула ее за порогом квартиры. Она была в той же одежде, что и на работе: серый свитер и черные джинсы. Она приходила на работу в этом и вчера, и три дня назад. Перед серым свитером был голубой. Галина постоянно куда-то перемещается по вечерам и ночам — на метро, автобусах и электричках. Только по делам, с документами, материалами Ковальский отправляет ее на служебных машинах, а в особо важных случаях на своем авто с водителем Степаном. При этом Галя всегда умудряется выглядеть чистоплотной и аккуратной. Антон не находит в своем секретаре, очень личном по ночам, ничего особо привлекательного ни с эстетической, ни с мужской точки зрения. Но это для него второй вопрос. Первый и главный состоит в том, что он без секунды колебания выставлял за дверь женщин куда более эффектных и ухоженных, чем Галя, за глупую и неуместную фразу, дурацкий смешок, отвратительную гримасу или самый слабый запах пота. Галя была для Антона олицетворением необходимости, уместности и приемлемости именно для него одного. Такое сочетание можно больше не встретить, он это понимает и ценит. Галя, конечно, не знает, что он уже присмотрел небольшую, недорогую, но удобную квартиру неподалеку. Это для нее. Для неутомимой и безотказной рабочей лошадки, которая заслужила право на свой уголок в стороне от безумного переплетения дорог, по которым она мчится без остановки, без устали и, похоже, без смысла, лишь по инерции. Потому что никто еще ей не приказал: отдохни.

Антон проводил до двери Галину ровно через час. Это никогда не бывает ни на минуту дольше.

Он был спокоен и задумчив. Пора расставаться со своей тихой, никому не видимой и такой полной ночью. Она дала ему все, что он хотел. Хорошо бы еще приманить к себе сон на пару часов. А дальше — утро, которое надо встретить во всеоружии защищенности и готовности к нападению. Утро — самый преданный враг. Утро — всегда угроза, вероятность катастрофы. Утро Антона — это до сих пор, с несчастного детства калеки — тайная, никем и ничем так и не убитая надежда на то, что сбудется смутное желание, для которого он даже не ищет слов. Что-то, чего ни одна ночь ему не дала, как бы он ни убеждал себя в обратном. Если бы Ковальский пользовался самыми банальными штампами, он назвал бы это надеждой на чудо. Но он презирает штампы. А банальности, в том числе и чудеса, шарахаются от него как от чумы.

Уже заглядывал в окна рассвет, уже Антон благодарил улетающую, ласковую ночь за то, что его постоянно взвинченный разум окутывает нежное покрывало сна… И тут зазвонил телефон.

— Антон Казимирович? — проговорил знакомый женский голос, как будто по его телефону мог ответить кто-то другой. — Это говорит Даша Смирнова. Даже не знаю, как объяснить свой звонок в такое время. Просто… Короче, только вы сейчас и пришли мне на ум. В общем, я немного в беде и не знаю, что делать.

— Мне кажется, что ты на улице?

— Нет, не кажется.

— Тогда не нужно больше ничего говорить. Останови такси и приезжай. Адрес сброшу, встречу у подъезда. С таксистом расплачусь.

— Да у меня есть деньги… Вроде. Даже не знаю, как…

— Как благодарить? Вот этого категорически не надо ни сейчас, ни потом. А то не приму. Шутка. Выхожу через пятнадцать минут и жду.

— Но я могу не очень быстро. Даже не совсем понимаю, где я.

— Это не важно. Я жду. Перезвони только в том случае, если мне лучше приехать за тобой. Скажу сразу: тут нет никаких проблем. Я практически не сплю по ночам. А ты еще успеешь отдохнуть перед работой.

Даша вышла из такси минут через сорок. Антон подошел к машине, расплатился с водителем. Постарался ободряюще улыбнуться девушке, которую даже качнуло от ветра, усталости и пережитого потрясения. Даша не ответила на улыбку. Только посмотрела затравленно и горестно трагическими глазами, как будто они встретились на месте ее казни. Он вышел ее спасти, а она не решила, хочет ли спасаться.

В квартире Даша сняла насквозь промокший плащ, и они оба увидели, что ее серые брюки и синяя водолазка тоже мокрые, хоть выжимай.

— Забавно, — произнес Антон, — ты как будто вплавь сюда добиралась. А на улице сильный ветер, так и до пневмонии недалеко. Делаем так: я сейчас налью горячую ванну, добавлю туда хорошие вещи — расслабляющую пену, целебную соль. Повешу чистые полотенца и банный халат: он мой, но только из прачечной. Ты там грейся, оттаивай, а я пока что-то поставлю на стол. На улице мне показалось, что ты упадешь от слабости, усталости и какой-то тяжести.

Антон достал бутылку своего лучшего красного вина, блюдо с ломтиками копченого лобстера и вазу с кубиками фруктов и ягодами: ананас, арбуз, дыня, клубника и вишня. Марио самое простое блюдо доводит до внешнего совершенства.

Даша вышла из ванной в большом пушистом белом халате. По-прежнему удрученная, но личико порозовело, волосы вымыты. Села за стол, посмотрела, попыталась улыбнуться:

— Прямо восторг какой-то. Но я вряд ли смогу что-то проглотить.

— Не сможешь, — никто тебя не станет заставлять. А вот вина выпей. Это то, что доктор прописал.

Даша медленно выпила бокал бордового лучистого напитка с удивительным вкусом и запахом. Замерла на время, ощущая, как победное, мягкое и ласковое тепло пытается не только растопить обледеневшее сердце, но и расплавить острые иглы в нем. То были орудия чужой ненависти, презрения и дикой враждебности. Все попадало точно в цель и вновь бросало Дашу в ее жалкую унизительную беспомощность, с которой ей жить теперь всегда. Но дышать стало явно легче, и Даша кивнула, когда Антон налил ей еще вина в бокал. Получилось даже съесть всего по кусочку, похвалить.

— Я приготовил тебе постель в комнате для гостей. Даже грелку положил, — сказал Антон. — В тумбочке рядом с кроватью есть легкие успокоительные препараты. Посмотри, может, захочешь выпить. Работу не проспишь, я разбужу. Но есть и вариант — остаться спать сколько получится, а потом приехать. Я могу сказать Юлии, что ты мне позвонила. Причину придумаем.

— Она не поймет, почему вам, Антон Казимирович… И нет, я поеду к десяти.

— Даша, тебе сейчас, в моем халате, не трудно будет перейти на «ты» и «просто Антон»?

Даша подумала, как ученица на уроке, и серьезно ответила:

— Антон — не трудно. А вот «ты»… Наверное, не получится.

— Ничего страшного. Так было бы проще общаться, но, конечно, без усилия. Может, со временем.

— Может… Антон, я думаю, нужно объяснить… А то как-то дико получается: нагрянула среди ночи, мылась, ела, пила, а в чем дело, не сказала.

— Мне это не нужно совершенно. Речь о твоей личной жизни, твоих проблемах. Разве что я смогу помочь… Я бы, наверное, смог, если бы ты приняла помощь. Не исключаю, что тебе станет легче уже от того, что ты чем-то поделишься.

— Да, поделюсь, — торопливо согласилась Даша. — Я ушла от мужа. Ушла плохо, после жестокой ссоры. Побродила под ливнем по городу, куда-то забрела. Вдруг стало так страшно и одиноко, что показалось: умру, если не выберусь на какую-то сушу. Вам позвонила не потому, что вы живете один. Просто вы человек, которому можно доверить вот это… То, что сейчас осталось от моей жизни. Не стану уточнять, ладно?

— Разумеется. Может, пройдем в библиотеку и ты выберешь какую-то книгу, чтобы немного отвлечься?

— Да, попробую. Только вряд ли получится. Я, кажется, ослепла этой ночью.

Антон внимательно посмотрел на нее. Последнюю фразу она точно сказала искренне. Все остальная история, конечно, вранье. С мужем, может, и поссорилась. Но было это гораздо раньше, и не могла она забрести пешком от дома туда, где оказалась. Ковальский видел в деле ее домашний адрес. Беда приключилась уже потом, когда она оказалась в очень удаленном от своего дома районе. Антон, расплачиваясь, спросил у таксиста, где он ее подобрал.

Антон внимательно наблюдает за новой сотрудницей уже больше года. Сначала насмешливо смотрел, как Мих-Мих водил по кабинетам руководства свою очередную подопечную сыкуху прямо из универа, без дня опыта. Потом удовольствия ради проследил за взглядами мужчин-сотрудников: у этих козлов, кажется, слюна капает не только изо ртов, но из глаз тоже. Сам на подопечную Мих-Миха даже не взглянул. У них с Евдокимовым не могут совпадать вкусы: того интересуют лишь две характеристики — возраст и пол. Только в их холдинг он привел не меньше десяти протеже разной внешности и с разным уровнем отсутствия способностей. Наиболее везучие и сообразительные уже удачно вышли замуж и стали домохозяйками или «светскими львицами». Впрочем, одно исключение все же случилось. Юлия Виноградова, заведующая отделом культуры, набралась опыта и стала одним из самых профессиональных журналистов. Она здесь работает лет тринадцать и, что называется, проросла в дело и коллектив. В Виноградовой есть что-то маниакальное, потому и вцепилась корнями слишком глубоко, увязла до краев существования. В ее облике появилось что-то трагическое и грозовое. И, как всем теперь известно, причина у нее есть. Еще какая.

По части женской привлекательности на вкус Ковальского Юля — на большого любителя. Мих-Мих сейчас ей едва кивает при встрече. Но Дашу попросил устроить именно к Юлии. Похоже, его заботят и рабочие успехи нового объекта внимания. У Виноградовой есть чему поучиться. Если хватает извилин. Но это вряд ли.

А через неделю Ковальский получил первый материал Даши Смирновой, прочитал и вызвал ее в кабинет. У него было несколько конкретных замечаний, они имели главным образом воспитательный смысл: новый сотрудник должен считать его мнение самым авторитетным и решающим. Но это во-вторых. Во-первых, новенькая не просто способная, это сильный, уверенный автор. Это уже интересно.

Она вошла, он взглянул… И все замечания вылетели из головы. Она же красавица, эта Даша. Это очевидно в тревожной степени. Такая женщина может быть только опасностью. Для окружающих и для себя. Он вскоре убедился, что прав. А тогда, в кабинете, только и сказал:

— Отличный текст. Очень хорошо — есть мысль, вывод и эмоциональность без соплей. Я хотел кое-что поправить, но не стал. Решил не вторгаться в границы еще незнакомой мне индивидуальности. Но подумаю о серьезной теме для тебя.

Так что Даша — далеко не наивная дурочка, которая станет переживать как великую трагедию ссору с мужем. И это тоже вранье, хотя ссора наверняка была. Антон видел ее Петю, когда тот однажды приехал за женой. Как говорится, обычный парень. А если точнее, выглядит как лакей номер пять при королеве. Да еще и характер, похоже, хреновый. Они прошли мимо: муж что-то раздраженно бубнил под нос и выглядел надутым.

Даша повернулась, показала две книжки:

— Это не читала. Возьму на всякий случай. Пусть полежат рядом. Читать, конечно, не смогу. Я названия просматривала по нескольку раз, чтобы понять слова. Обычные и короткие слова. Нужно срочно поспать, а то Юля меня прикончит: у меня лежит неправленый и невычитанный материал автора, который идет в номер.

Ее руки под широкими рукавами халата казались тонкими, слабыми и почти детскими. Из выреза была видна полной и прекрасной формы грудь. Нервы Ковальского напряглись до предела, какого он не испытывал никогда. И они взорвались в ослепительный миг. Весь мир погас, а в последнем ярком луче осталась лишь женщина — надежда. Та самая, которая давала себя знать лишь слабым просветом и шепотом тьмы всю жизнь, с изувеченного младенчества. Та самая, сладко терзавшая его в последние месяцы мелодия, которая родилась только этой ночью. Та невыразимая потребность в совершенстве, из которой и родилась его жизнеспособность. Вера в то, что это сбудется где-то и когда-то. Только она и возвышала его презрение к примитивному и уродливому миру, не давала превратиться в увечного и злобного изгоя, отвергаемого самой жизнью.

Антон сам не заметил, как оказался рядом с Дашей. И он ничего не говорил, он только слышал свой голос, который вырвался из взорвавшейся груди.

— Ты даже не представляешь сама, какая ты прелесть, какое счастье и блаженство… Я хочу тебя, как зверь…

Тут-то свет и умер. Они вдвоем убили его. Остались только стены постылого холостяцкого жилища и вспышка страха в чудесных глазах нежной и хрупкой женщины, которая сжалась как от смертельной опасности. А он даже не дотронулся до нее.

— Боже, — произнес Антон после мучительной паузы. — Я, кажется, испугал тебя как кретин. Просто выпил больше, чем обычно. Перед твоим звонком от меня ушла моя подруга. Мы с ней немного увлеклись. Иди спать, девочка. Я разбужу тебя в половине десятого. Я и сам уже начинаю видеть сны.

Даша в своей комнате накрылась одеялом с головой. Какая чудовищная ночь. Сначала ее топили в горящей смоле. Потом она умудрилась так страшно ранить единственного человека, который попытался ее спасти. Она все прочитала в глазах Антона. Он понял ее идиотский испуг как отвращение. На самом деле она просто не ожидала очередного потрясения. Испугалась самого факта, что возникла еще одна тяжелая ситуация, для которой нет никаких сил. Она бы маму родную сейчас не смогла обнять и не нашла бы нужных слов. А сложный, проницательный и такой гордый Ковальский никогда не примет объяснений и, конечно, не простит. Не забудет, что показал ей свою слабость.

Ковальский не пошел в свою спальню: там его удобная кровать уже превратилась в ложе пыток. Он пометался немного по квартире, затем закрылся в самом дальнем от комнаты гостей помещении — гардеробной. Там, среди стеллажей и вешалок с одеждой он опустился на пол.

Там до созревшего утра жалобно скулил изувеченный малыш. Там свирепо, грозно и отчаянно рычал и ревел на пределе боли смертельно раненный лев.

К моменту приезда водителя Антон был собран, спокоен, как всегда, только бледнее, чем обычно. Перед выходом он набрал номер Даши и сразу отключился. Вслед послал сообщение: «Если проснулась, можешь собираться на работу. Если хочешь спать, делай это. Я все решу. Еда в холодильнике, деньги на такси у зеркала в прихожей. Спасибо за компанию, царица ночи».

Глава 2

В паутине дня

День — это неотвратимая суета. Она часто раздражающая, иногда оскорбляющая личность, чья суть — творчество. Творчество мысли, озарений. Творчество борьбы и покоя. Творчество ненависти, презрения и любви. Но только суета — пропуск на поле под названием «деятельность». Только суета дает возможность примкнуть к толпе, которая пытается что-то общее создать, чтобы уничтожить, иногда вместе с собой. За суету платят, и это бывает унизительнее, чем нищета.

Суета — это прекрасно. Она сама по себе способна стать содержанием бытия и спасением от всего, что ею не является.

Антон Ковальский без особых усилий создал для себя систему, в которой он — активный участник любой рабочей ситуации и он же — рефери с правом осудить или оправдать. Его позиция объективна, безупречна и потому недосягаема для критики или недовольства.

Этим утром ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы выбраться из машины у офиса и пройти в свой кабинет. До последней минуты его соблазняла мысль — придумать какое-то важное дело и уехать в глухой угол типа той хибары в Подмосковье, которую он умудрился когда-то купить на свой первый гонорар и сохранил за собой до сих пор как раритет стоика. Есть заманчивые варианты душевного спасения и бегства, такие совершенные в своей простоте. Вместе с желтыми листьями в интернет залетела именно такая завершенная идея:

«Осень, в небе тучки,

Солнца по чуть-чуть.

Хочется на ручки,

Водки и уснуть. —

@Дворник дядя Федор».

Все гениальное просто, все обыденное, поверхностное норовит выпить твои силы и завязать нервы узлом. Но Антон, конечно, вовремя вошел в свой кабинет. Первые звонки, первые бумаги, первое короткое совещание дня… Были даже моменты, когда он на ходу успевал подумать, что паутина суеты бывает сотканной из канатов спасения.

…В дверь, как всегда робко, заглянула Галина.

— Антон Казимирович, можно? Я не по работе. У меня другое.

— Это горит?

— В общем, да.

— Заходи.

Галя села по обыкновению на краешек стула рядом с его столом:

— Антон, ты в курсе, что Валя Полунина из критики уходит в отпуск?

— Да, конечно. И?

— Они с мужем куда-то едут. А у них есть сиамская кошечка. Такая красавица Нора. Я ее видела, когда Валя только купила ее и принесла на работу в переноске.

— Галя, зачем ты мне все это рассказываешь?

— Сейчас объясню. Мне сказали, что Валя ищет человека, который бы пожил с Норой. Я прошу тебя — поговори с ней, порекомендуй меня.

— А почему нельзя предложить ей это напрямую?

— Но она же меня не знает толком. Мы даже по работе редко встречаемся. Мне неудобно напрашиваться. Ты — другое дело, ты руководитель и знаешь меня как никто. Антон, мне бы очень хотелось.

— А почему, можно уточнить?

— Мне хочется быть полезной нашим людям и за пределами работы. Я люблю животных, уборку, уход и всякое такое. И квартира Полуниных недалеко от офиса.

— Так дело в этом? В том, чтобы ближе добираться до работы?

— В каком-то смысле. Но это не главное. Я на самом деле хочу сделать добро и себе, и людям.

— Ладно. Я никогда не посредничаю в нерабочих отношениях и, по правде говоря, меня напрягает эта роль. Но ты права: мне это ничего не стоит, и я буду рад помочь тебе. Делать добро, как ты выразилась. Надеюсь, получится.

Антон отвел взгляд, в котором Галя могла бы прочитать сомнение. Оно было связано с маленькой уродливой тайной Галины. Но ведь ничего не предугадаешь в принципе, независимо от того, выполнит он эту просьбу или нет.

Заведующая отделом критики Валентина Полунина была полной добродушной блондинкой с ямочками на щеках. Ее облик меньше всего ассоциировался со словом «критика». Впрочем, и материалы, которые она сдавала в большом количестве, чаще всего носили комплиментарный характер, реже нейтральный. Критику Валя, видимо, оставляла в уме. Ковальский был уверен, что пышные похвалы Полуниной очень часто небескорыстны, и благодарность объекта имеет материальное выражение. Но это, скорее всего, даже не корысти ради. Муж Валентины — не последний бизнесмен, люди они состоятельные. Просто Валя создала свою систему деятельности: в ней все довольны, радуют друг друга и никто не в обиде. Как выразилась Галина, «добро и себе, и людям».

Живут Полунины в центре, в элитной квартире. И если их кошка на самом деле такая красавица, как говорила Галя, то это все вполне может стать очень сильным желанием одной загнанной, обездоленной и усталой женщины. Пожить в таком раю и в приятной компании недели две. Хоть столько… Валентина обычно берет отпуск на две недели.

Антон коротко изложил предложение Галины, Валентина удивилась и обрадовалась.

— Ну, прямо с души камень, Антон. Спасибо. Только почему она сама не пришла?

— Стесняется. Говорит, ты ее не знаешь.

— Близко нет, конечно. Но я вижу, какая это скромная и работящая женщина. И она же у тебя, наверное, сто лет работает. Ты бы не стал держать так долго ненадежного человека.

— Чуть меньше ста, — уточнил Антон. — Рад, что помог. Старался главным образом ради Норы.

— Так в том-то и дело! — воскликнула Валентина. — Для нас это мука — оставить ее не с тем человеком. К примеру, с моей племянницей, которая тут же притащит в квартиру бойфренда и, может, не одного. Для Норы — такой стресс. Она привыкла с нами спать, есть и обо всем разговаривать.

— Думаешь, она согласится с тем, что Галине придется каждый день ходить на работу?

— Да! — на полном серьезе воскликнула Валя. — Я ей давно объяснила: мама и папа должны ходить на работу, чтобы приносить тебе вкусняшки. Она сразу поняла.

Антон вошел в свою приемную и сразу наткнулся на страстно ожидающий взгляд Галины. «Что ж ее так разбирает», — с раздражением подумал он. Но вслух сказал:

— Все в порядке. Зайди к Валентине, договоритесь.

У Юлии

Время было уже обеденное. Обычно Антон просил Галю принести ему кофе с бутербродом из их кафетерия. Но в этот раз вышел из кабинета и сказал:

— Мне сегодня ничего не нужно. Не хочется. Зайду к Юле, она уже неделю рекламирует свою кофеварку. Скорее всего, и там бурда, но сейчас у Юли уже полно гостей, заодно и пообщаюсь, чтобы отдельно не вызывать.

— О да! — рассмеялась Галя. — Я проходила мимо: туда все идут косяком и не с пустыми руками. Так что там не только кофе.

— Вот именно, — заключил Антон.

Но в кабинет Виноградовой он пошел не сразу. Сначала поднялся на лифте на последний этаж их высотки и вышел на огромную панорамную лоджию, откуда видна едва ли не вся Москва. Здесь никогда никого не бывает, и Антон выбрал место, где разрешал себе подымить. У него слабые легкие. Антон курит очень редко, но сигареты всегда при нем — для такого случая, когда есть необходимость окутать и омыть крепким, терпким дымом все то, что не удается рассмотреть даже при ярком свете. А потом достать главное уже лишенным шелухи и рассмотреть проясненным внутренним взглядом.

Ковальский с утра оттягивает это решение — войти в кабинет Виноградовой, где, видимо, уже сидит Даша. В противном случае Юля уже разыскивала бы ее со свойственным ей энтузиазмом. Смирнова же должна сдать материал, а ее начальница с первого дня их сотрудничества ищет повод к ней привязаться. Когда Дашу только приняли на работу, Виноградова согласилась, чтобы новенькую подсадили в ее огромный, надо заметить, кабинет, хотела немного присмотреться и сработаться. А потом, когда Даше было бы удобнее работать одной, Юля не захотела с ней расставаться. Объяснила это постоянной необходимостью быстро решать рабочие проблемы и подменять друг друга.

Антон сначала удивился, но затем, как ему казалось, разобрался в мотивах Виноградовой. Она неглупый, проницательный и крайне самолюбивый человек, заслуженно считается сильным сотрудником. Плюс женская интуиция. Она, конечно, раньше других рассмотрела то, что с опозданием увидел сам Ковальский. Дарья Смирнова — не просто реальный конкурент для Юлии в профессии. Она ей крайне опасна как женщина. У Юлии много ярких достоинств, но красота не относится к их числу, что не мешает ей быть заметной, выделяющейся из ряда и эффектной. Даша — воплощение красоты, женственности и обворожительной недооценки себя. Дело, видимо, в воспитании, отсутствии опыта и слишком хорошем отношении к окружающим, от которых она наверняка привыкла видеть и ждать только искренность и доброту.

Рабочий кабинет Виноградовой давно уже стал салоном «У Юлии», куда в каждую свободную минуту стекаются все, кому хочется поболтать ни о чем и обо всем, проявить себя компанейским человеком, выпить кофе не на ходу и не в одиночестве, иногда и не только кофе. Юля сумела стать огоньком, приманкой и авторитетом. Ковальскому даже казалось, что она влюбилась в этот дружеский, творческий союз с одержимостью человека, который прожил значительную часть жизни со страшным дефицитом внимания и одобрения других людей. Она никогда не торопилась уйти с работы, засиживалась допоздна, утром приезжала первой. Да, конечно, Ковальский с высот своей недоступности, самоизоляции и отторжения любых необязательных контактов с окружающими так бы и считал Юлию врожденной фанаткой компаний… Если бы не заметил случайно и вдруг один ее взгляд, одно выражение и сжатые в сильном волнении крупные костистые руки. Было это несколько лет назад. В кабинете шумная, веселая компания, Юля громко говорит, хохочет, довольно удачно шутит… И тут в кабинет заходит Владислав Нестеров, задает ей какой-то рабочий вопрос, а она как будто даже не в состоянии понять, о чем речь. В ее выпуклых глазах орехового цвета горит нестерпимый свет. Антон вообще раньше не встречал такого взгляда — в нем были отчаянная, животная жадность, униженный призыв… А эти руки как будто сейчас вцепятся в человека, который спокойно стоит перед ней. Тогда Ковальскому и стал наконец ясен главный мотив Юлии. Весь этот балаган в кабинете, ее лидерство, все, что она говорит и делает, — всего лишь попытки задержать рядом с собой одного Нестерова, заинтересовать, увлечь, привязать. Конечно, остальным это уже было прекрасно известно. Все оказалось секретом Полишинеля — то, что Юля бешено влюблена в Нестерова, а он не всегда ее отталкивает. Другими словами — иногда использует. И, как многим «точно» известно, жутко боится, что это станет известно не столько жене, сколько тестю, который продвигает его по карьере и обеспечивает комфорт его семье.

Кто знает, сколько еще лет продолжалась бы эта вялая и не слишком романтическая «история любви», если можно так выразиться, если бы не появилась Даша.

— Боже мой, — наконец рассмотрел главное Ковальский. — Только такой надменный индюк, как я, мог не заметить перемены и в Юлии, и в Нестерове после появления Даши. В этот последний год Виноградова стала истеричной, постоянно взвинченной, она даже выглядит больной. Влад озабоченный, рассеянный, то возбужденный, то удрученный. Нестерова сегодня, кстати, до сих пор нет на работе.

Вдруг яркими кадрами возникли в памяти случайно сохраненные и вроде забытые эпизоды. Как-то после работы Антон обнаружил, что лифт не работает, и пошел вниз с пятого этажа по лестнице. Он увидел, что на расстоянии перед ним спускается Даша в фиолетовом пальто, на капюшоне белая опушка. Выглядит сказочной принцессой. А перед ней идет Нестеров. Даже издалека Антон разглядел, что Влад сильно пьян. Вдруг Нестеров остановился, посмотрел снизу на Дашу и произнес каким-то хамским и в то же время жалким тоном:

— Какая красивая мордаха… Давай я тебя подвезу.

— Я не готова к такого рода самоубийству, — холодно ответила Даша, продолжая спускаться.

Влад стоял на ее пути, она его обошла, похоже, с брезгливостью. Влад тогда даже не заметил, как Ковальский прошел рядом. Он застыл у стены с выражением муки на лице. Тогда Антон решил, что он просто перепил. Теперь понимает, насколько все сложнее. Даша больше не обходит его с брезгливостью. Он смотрит на нее то ласково, как отец на ребенка, то преданно, как собака, то напряженно, как нищий, ждущий милостыню. А она… Даша всегда очень сдержанна на людях, спокойна, со всеми ровна. Но вот сейчас Антон увидел один ее взгляд: она смотрела на Влада… Только осел мог сразу не понять, что между ними что-то есть. Что-то совсем серьезное. То есть плохое для всех. И почти безумный взгляд Виноградовой, когда она смотрит на этих двоих.

Самое невероятное, что в это время Антон уже постоянно думал о Даше. И его самого тревожило только это постоянство, которое временами казалось самому маниакальностью и заразой, как инфекция. Такое нужно было скрывать.

И вот теперь перед ним задачка, как из учебника по арифметике для младших классов. Даша ночью убегает от мужа, потом оказывается в дальнем районе, одна, на улице, под дождем, и ей не к кому стукнуться, кроме человека, которого она знает только по работе и может быть уверена, что он ни по одному личному поводу не в курсе. Потому что этот человек, как правило, не желает быть в курсе. Не царское это дело. И да, только сейчас Антон понимает, что таксист подобрал Дашу недалеко от домашнего адреса Нестерова.

И к теме. Мих-Мих по-прежнему часто сюда приезжает, откровенно общается только с Дашей, а с другими говорит о ней, слушает мнения, читает ее материалы. Иногда увозит ее с работы. В такие моменты Виноградова громко и натужно хохочет и крайне неудачно шутит. Нестеров иногда смотрит им вслед. Даша неизменно радуется своему опекуну, но нет ощущения чего-то неявного, скрываемого. Ковальский даже не сомневается, что тут Мих-Миху нечего ловить, а Даша никогда не согласится с тем, что Мих-Мих не самый честный и чистый опекун.

Кажется, более четкой схемы быть не может. Остался пустяк — сделать не так много шагов и узнать, что случилось этой ночью. Виноградова что-то наверняка знает или догадывается. А на ее стадии истеричности мало что удается держать при себе.

Все как обычно. В салоне Юлии люди сразу становятся раскованными, излишне откровенными, чувствуют себя свободными, интересными миру. И тут всегда демократия. Сотрудники, которые обычно бывают напряженными, ждущими неприятного поворота беседы, когда приходят в кабинет Ковальского по делу и по одному, во время вольных встреч у Юлии могут едва кивнуть руководителю, который в любой компании не очень ко двору, или и вовсе не заметить его. Сегодня Антона очень устраивает именно последнее. В центре комнаты, конечно, Юлия. Она особо взвинчена (каждый раз кажется, что это предел для здорового человека, но вскоре станет ясно, что это не так). На ее высоких, острых скулах — яркий румянец, как два отблеска пламени на очень бледном лице. Она быстро говорит, обращается ко всем сразу, требуя внимания. Но всем тут давно понятно, что люди тянутся сюда уже не к ней, а ради Даши. Не просто люди. Тут всегда только мужчины.

Даша сидит за своим столом. Она никогда не участвует в общем оживленном контакте. Сейчас напряженно смотрит на свой монитор и пытается работать, явно из последних сил. Выглядит она плохо: усталая, удрученная, подавленная, с темными тенями под глазами и запекшимися губами, как во время высокой температуры. Возможно, простудилась ночью.

Вокруг нее суетится по своему обыкновению фотограф Виктор. Он постоянно снимает ее во всех ракурсах и в любой ситуации.

— Отстань от меня, Витя, — вдруг произносит она, в голосе уже звенят слезы. — Ты что, не видишь, что мне плохо?! Я даже не накрашенная и не помню, чтобы причесывалась. Я прошу в третий раз… Ну почему ничего не доходит…

К ним медленно, лениво и мягко, походкой разбуженного тигра подходит очень крупный человек с ярким породистым лицом — правильные черты, большие карие глаза, полные красные губы, которые открывают в улыбке опасные зубы хищника.

— Витя, братан, — произносит он барственным тоном. — Ты начинаешь меня удивлять и напрягать. Почему ты такой нечуткий и недальновидный? Тебе непонятно, что девушка плохо себя чувствует и пытается работать в то время, как ты ее осаждаешь? Скажи мне, Витя, тебе это не понятно?

— Да я… Коля, Даша обычно не возражает, когда я ее снимаю. Ну не могу я пропустить хороший кадр. Но если мешаю… Я просто не заметил, что ей плохо. — Виктор старается говорить легко и непринужденно, но видно, что он занервничал.

— А не пойти ли тебе сейчас подальше от тех мест, в которые я мог бы тебя сейчас отправить, — не меняя интонации барственного баса, произносит Коля. — Или все же проводить?

Виктор краснеет и быстро выходит из кабинета, где воцарилась тишина.

«Интересная публика подобралась у нас, — подумал Антон. — Где еще такие соберутся».

Виктор Погудин — один из самых талантливых людей в своей профессии. Николай Бородянский — неплохой профессиональный аналитик спорта. И еще Бородянский не так давно вышел по УДО. Он сидел по статье «Убийство по неосторожности». Разные вещи рассказывают об этой «неосторожности». Но Коля — племянник ключевого министра. И потому не остался вне профессиональной деятельности, отсидев меньше половины срока. Его представил коллективу сам генеральный директор холдинга Илья Константинович Плотников. Произнес даже трогательный спич о «трагедии, от которой никто не застрахован и которая не должна разрушить судьбу талантливого профессионала». Все внимательно посмотрели на «трагическую» жертву злой судьбы, которая с интересом разглядывала новых коллег очень наглыми глазами, и сделали свои выводы по поводу слов «никто не застрахован». В смысле: надо держаться подальше от этого подарка и не будить зверя, в смысле зэка-убийцу.

Только Антон во время беседы о круге обязанностей нового сотрудника посмел уточнить:

— Так «по неосторожности»?

— Как на духу, гражданин начальник, — рассмеялся Бородянский. — В чем и раскаялся со всем пылом благородной души. Гуманист я на самом деле, что вы, конечно, поняли как умный человек.

…Когда за Виктором закрылась дверь, Бородянский склонился над Дашей, покровительственно накрыл своей огромной ладонью ее руку и даже нежно поцеловал в макушку. Даша вздрогнула и отшатнулась от него с явным отвращением. Какая жалость: у этой без конца осаждаемой девушки все сразу на лице. Николай отстранился и даже улыбнулся, но не только Антон заметил откровенную злобу в его ярких глазах. Он подошел к столу с бутербродами, кофе и бутылкой вина, налил себе бокал, выпил залпом и картинно раскланялся:

— Век бы с вами не расставался, но труба зовет, други мои. Ухожу с надеждой быстро вернуться. Всем хорошего вечера. Не болей, Дашуня.

Ответом ему был коллективный вздох облегчения.

Антон смотрел только на Дашу. Ей было настолько плохо, что она уже явно ничего не читала и не писала. Она, кажется, просто держалась за стол, чтобы не упасть со стула. Ей же, наверное, по-прежнему некуда идти, — в ужасе думал Антон. Насколько было бы проще, если бы не его идиотский порыв. Она бы наверняка согласилась, чтобы он отвез ее к себе. Сам мог бы переночевать хоть в гостинице, чтоб не мешать ей отдохнуть.

— Антон, — заметила его наконец Юля. — Тут у нас такой бедлам, что я даже не сразу тебя заметила. Налить тебе кофе?

— Нет, спасибо. Или налей, попробую, что у тебя получается. Но я на минуту, хотел спросить, может, кто-то в курсе: где сегодня Нестеров? Кабинет закрыт, я его сегодня вообще не видел.

— Ты не в курсе?! — почти взвизгнула Юля. — Ну ты один у нас такой. Влад с утра приехал, а потом его куда-то вызвали. Приехал часа через три с каким-то приятелем, оба поддатые… В общем, у него сегодня большой облом. Его сказочная командировка в Швейцарию на год по каким-то каналам накрылась медным тазом. Отбой. А он уже билет заказал, все было в ажуре. Ты что, не слышал и про командировку?

— Слышал, но забыл и не знал когда. Так он сейчас должен был ехать?

— Ну да! — воскликнула Юля. — Все отменили прямо сегодня утром. Его поставили перед фактом!

Было не совсем ясно: Юля сочувствует товарищу или откровенно радуется его неудаче. Ковальский не сомневался, что второе. Она же так всегда старалась не отпускать его от себя.

Антон пил кофе, поданный ему Юлей, и слушал версии по поводу случившегося с Владом. Все разговоры перекрыл громогласный вывод Юлии:

— Да кончайте вы ерунду городить. Ни при чем тут все объективные обстоятельства, перемены в планах. Просто тот, кто Владу устраивает такие командировки, все и отменил. Тесть это его. Дрессирует он зятя, как бобика. Кнут и пряник. Крутой папаша у Валерии, обманутой дуры. Что-то, видно, пронюхал и с легкостью перекрыл Владику дыхание. Тот сегодня совсем никакой. Поехал напиваться с горя, конечно. Совсем не умеет проигрывать наш гениальный Владик. Ему нужны только победы.

Все старательно отводили взгляды от Юлии. Это было уже не подобие истерики, а она самая в клиническом варианте. Юля жутко смеялась, а в глазах блестели яростные слезы.

«Она знает, что произошло ночью. Вот почему жена Валерия — «обманутая дура», а не потому что у Влада что-то было с Юлей», — понял Антон. Он получил то, за чем пришел.

Даша поднялась со стула, взяла сумку и нетвердо направилась к двери, временами держась за стены.

— Спасибо большое, Юля, — произнес Антон, как будто ничего не смешалось в этом гостеприимном месте. — Кофе, конечно, бурда, но горячий. Принесу тебе рецепт от шеф-повара высочайшего класса. Дело никогда не бывает в качестве и стоимости кофеварки, дело всегда в руках и чутье человека. Надеюсь, через полчаса все вернутся к работе.

Он вышел в коридор в тот момент, когда Даше позвонили. Она ответила, прислонившись к стене.

— Тома! Ты?! Это правда? Я не могу поверить такому счастью. Ты правда уже прилетела? Я пока в офисе, но я спускаюсь вниз. Буду ждать тебя у подъезда… Томочка… Ты едешь сюда? Через десять минут? — Даша заплакала вслух, по-детски. — Я боялась умереть без тебя…

Даша разъединилась, повернулась и улыбнулась сквозь слезы Антону.

— Извините, не заметила вас сразу. Это моя сестра прилетела из командировки. Она там все бросила из-за моего ночного звонка. Сейчас заедет за мной. Я так благодарна вам обоим. Нет даже сил сказать как.

— Я тоже благодарен твоей сестре, — спокойно ответил Антон. — Так ей и скажи. Мой дом — ваш дом. Если понадобится, я всегда могу переночевать или пожить в другом месте. Есть у меня смешная хибара там, где нет людей и, стало быть, бед. И мой совет: пусть сестра вызовет врача: ты совсем больная. В любом случае завтра не вздумай приходить на работу.

— Тома сама все умеет. Она фармацевт, — наконец улыбнулась Даша. — И я побежала, а то зареву опять. Пока, Антон.

Крепость Тамары

Какие-то часы Даша плавала в теплом и нежном озере блаженства. Тяжелые, острые, невыносимо болезненные мысли как будто растаяли в тревожных и родных глазах Томы, в горячей воде ее ванны, вкусных запахах с кухни. Перестало стонать и заходиться в беззвучном плаче сердце, покрытое провалами колото-резаных ран, которые, конечно, никто не залечит. Просто самый родной и самый надежный на земле человек подарил ей передышку от атак разъедающей душу и тело ядовитой смеси, которая и есть, по всему, воздух жизни и перемены судьбы.

Даша лежала в чистой, уютной и мягкой постели, одетая в пушистую, смешную и такую домашнюю пижаму. Тома купила три таких, отличающихся цветом и забавными аппликациями, специально для нее. Наверное, они детские, но никакая другая одежда не казалась Даше настолько удобной, уместной, милой и созданной именно для нее. Это редкое везение, когда стены твоей невидимой одиночки, твоей камеры изощренных пыток разрушает близкий человек, уверенный в своем главном рецепте спасения. Тамара умеет вытаскивать Дашу из тоски, горечи и смятения. Она погружает ее в невесомое облако детской безмятежности. Боже, как когда-то купалась маленькая Даша в обожании, восхищении, любви. Ни за что: просто потому, что родилась у своих людей, которые именно ее и ждали. Просто потому, что они посадили ее, как редкий цветок, в центр своей вселенной. Они все, наверное, упустили из виду, что когда-то придет настоящее взросление, жизнь по суровым правилам войны миров, и сама любовь поменяет свои нежные и светлые очертания. Они не предупредили свою девочку-цветок о том, что, кроме их любви, ей придется встретиться с любовью других людей. Совсем других. И сама суть любви станет другой. Она утратит доброту и понимание. Она вдруг повернется жестоким, беспощадным лицом и испепелит взглядом палача. Потому что она больше не призыв родной души, она лишь оружие в руках обладателя. И ты узнаешь, что любовь к тебе — это чья-то реализованная возможность и потребность требовать, мучить и предавать. Что твой ответ больше никто не слышит, что само твое существование для кого-то только источник боли или сладости твоей казни. Это все так страшно, что Даша больше всего хочет, чтобы не наступил завтрашний день. Ее безжалостно вытолкнули из него.

— Даринка, — заглянула в спальню Тамара. — Не спишь? Это хорошо. Я не стала давать тебе успокоительное, может, выпьешь только на ночь. А пока постарайся просто отдохнуть, посмотри какое-то хорошее или, наоборот, плохое и глупое кино. Меня иногда развлекает именно глупое. Мне нужно выскочить на полчасика в магазин: купить приправы для лобио, горький шоколад для тирамису, хорошие фрукты. Кое-что уже готовится в духовке. Не буду торопиться с ужином, хочу, чтобы ты проголодалась. Телефон со мной. Понадоблюсь — тут же прилечу. Да, если тебе разрешили завтра не выходить на работу, я тоже не пойду. Я же еще считаюсь в командировке. Может, только выскочу по коротким делам. И не думай пока ни о чем. Мы все решим.

Когда Тамара вернулась, Даша смотрела какой-то фильм на большом настенном мониторе. Тамара только заглянула в дверь ее комнаты и быстро ушла в кухню. Перевела там дыхание и строго сказала самой себе: только не сходить с ума. Быть спокойной и уверенной и не ждать, что сестра начнет откровенничать, делиться чем-то очень личным, рассказывать о пережитом стрессе, страдании, о скрытых ото всех причинах и неожиданно тяжелых последствиях. Они обе для этого всего слишком сложные и ранимые люди, знают высокую цену вопроса и опасность ответа. И еще ненадежность, коварство слов, когда все сказанное — вроде так и совершенно не так. Да, пока только отдышаться. Потом будет видно.

Тамара выпила залпом стакан холодной воды. Она бежала с сумками из магазина как на пожар. Вдруг влетела в голову мысль, что Даша без нее может опять впасть в отчаяние и куда-то убежать, как делают раненые звери и смертельно напуганные дети… Они бегут не только от кого-то, их гонит собственный страх. Но Даша дома. Она спокойно смотрит кино и даже немного порозовела.

Тома готовила свои блюда, как к особому приему и на выставку. Накрывала обеденный стол в кухне, мыла и чистила фрукты. Поставила бутылку красного грузинского вина, открыла: пусть вино подышит… Незаметно пролетели часа два. Она вошла к Даше. Та уже выключила монитор, лежала неподвижно и напряженно смотрела в темное окно за ажурной шторой, как будто рассматривала там только ей видимые тени, лица, переплетения дорог.

Тома присела рядом:

— Ты о чем-то задумалась…

Это был не вопрос, а констатация.

— Да, — сразу ответила Даша. — Я думала о кино. «Кое-что о Пэм».

— Ты смотрела этот сериал? Странный выбор в данных обстоятельствах.

— Да нет, не странный. Он прямолинейный. Я видела этот фильм, как только он вышел. Смотрела с мукой, почти физической болью и не могла бросить. Сюжет, как ты знаешь, по реальным событиям. История жуткая, но сценарий максимально облегченный, закадровый комментарий даже ироничный, режиссура отличная, главная исполнительница Рене Зеллвегер — невероятная. Вот в ней-то и дело. Она сыграла беспросветное чудовище, абсолютное зло. Я не могла вынести зрелища такого победного нашествия зла, шлейфа раздавленных жертв, в том числе кровавых убийств самых беззащитных и близких убийце людей. Я была сама раздавлена и точно знала, что никогда больше не стану пересматривать этот сериал.

Знаешь почему? Потому что я была на другой, на дальней стороне. Оттуда только смотрят и ужасаются тому, каким бывает убийственный концентрат агрессии, наглости, лицемерия, коварства и цинизма. Зрители этой наивной стороны всегда уверены, что это о других, о тех, кто имел несчастье приблизиться к адскому злу и ослепнуть в его огне. А мы же умные, у нас есть предчувствия, мы, конечно, это зло обойдем. Посмотрим, ужаснемся и постараемся забыть. Но именно сейчас, после всего, возникло желание взглянуть еще раз в лицо кромешного зла, рассмотреть детали и приметы.

— Даша, я, кажется, понимаю, о чем ты. Так бывает после тяжелой операции или травмы, когда человеку отчаянно хочется сорвать бинты и открыть свои раны или воспаленные, зудящие швы. Так и начинаются выздоровления — с временного усугубления самого восприятия боли. Это еще сама болезнь и уже высокий порог преодоления. Я к тому, что не нужно больше травить себя и подпитывать собственные муки. Поверь, ни один твой вывод сейчас не будет ни объективным, ни открывающим истину. Давай просто вместе поужинаем, как нормальные люди, как сестры, для которых сам факт встречи всегда радость. А потом вместе найдем глупую комедию и приложим ее, как компресс, к воспаленным нервам. Не позволяй больным мыслям задержаться. Ночная боль в тысячи раз сильнее дневной.

— Тома, я всегда уверена в том, что ты права. Что все сказанное тобой — проверенные факты. И главное в том, что именно ты мне желаешь добра. Но ты ошибаешься, считая, что я сейчас в воспаленном или не совсем адекватном состоянии из-за какого-то потрясения. Все немного наоборот: я сейчас спокойна рядом с тобой, в этой твоей крепости, куда ты допускаешь только чистые мысли и логику. А всему враждебному — запрет. Скажу точнее: я настолько несчастлива, что уже спокойна. И захотелось в полном уме и ясном сознании рассмотреть то лицо зла, чтобы увидеть его черты вокруг себя и даже в себе.

— Не совсем поняла. Вот теперь лучше уточни.

— Хорошо. Гениальная актриса создала портрет чудовища без громких криков, безумных выходок. Она одна посреди всеобщего растерянного и потрясенного воя совершенно спокойна, уверена и почти мила: сплошные улыбочки и воркование. Я рассматривала крупные планы ее героини, и у меня кровь стыла от омерзения и ужаса. Каждый взгляд, вздох, движение, жест — это безупречно созданная вершина окончательного морального уродства. Наверное, для актрисы такая работа — это подвиг. И она вышла за пределы роли, задач сценария. За пределы страшного мира других. Я увидела в калейдоскопе ее выражений тех, кто был рядом со мной. Каждый день, прямо вчера. Я взяла телефон и рассмотрела на дисплее себя: крупнее плана не бывает. И поняла главное: абсолютного удаленного зла других не существует. Оно в нас. Тома, я узнала унижение, страшное оскорбление, чужое презрение. Я ощутила лезвие предательства и малодушие того, в кого поверила. Меня коснулась ненависть, которая уже не оставит в покое. И, может, это все не самое страшное. Дело в том, что я и в себе обнаружила только это — ненависть, мстительность и жажду боли того, кто точно не чужой. Давай я расскажу тебе, как меня поймали в чужом доме и чужой постели за кражей чужого добра. Я пришла туда просто на зов любви. А это не кошелек с деньгами и не мешок картошки, которые можно разделить. Любовь не делится, потому за нее приходится убивать — если не физически, то морально. И во мне больше нет ни стыда, ни страха. Только жажда расплаты. Я только не знаю еще — она убьет любовь или меня.

Тамара выслушала подробную исповедь сестры с мукой и облегчением. Это все почти невыносимо, но ключевое слово «почти». С этим можно работать. Они поужинали спокойно и мирно. Даша согласилась выпить на ночь снотворное, а Тамара рано встала, поискала нужную информацию в интернете, выпила крепкий кофе и собралась на разведку и знакомства с заявлениями о намерениях. Даше оставила записку на тумбочке: «Поехала по коротким срочным делам. Буду звонить. Прошу: оставайся дома, потом все решим».

Дверь кабинета Ковальского приоткрылась. На пороге — незнакомая женщина — черная куртка с капюшоном, черные брюки, черные волосы и яркие черные глаза.

— Извините, Антон Казимирович. Я постучала, но вы, наверное, не услышали.

— А что, секретаря нет в приемной? Заходите. Вам назначили?

— Нет. У меня получилось спонтанно. Мимо проезжала и решила познакомиться. Я Тамара — сестра Даши Смирновой.

— О! Очень рад такой спонтанной встрече. Надеюсь, Даша не разболелась? Вид у нее был простуженный.

Тамара вошла, сняла куртку, под которой оказался, разумеется, черный свитер, повесила ее на вешалку у двери. Антон не сразу встал, чтобы проводить ее к креслу у журнального столика. Это хроническое минутное замешательство при встрече с незнакомыми людьми: а она в курсе, что я… такой?

Они сели по разные стороны столика. Тома посмотрела ему в лицо прямо и с нескрываемым интересом.

— Даша рассказала, как вы ее спасли. Она мне все рассказала. Захотелось увидеться и поблагодарить.

— Только не это. Даша, видно, не сказала, что я не понимаю смысла благодарностей. Люди делают только то, что считают нужным. Она ВСЕ вам рассказала?

— Да. Абсолютно. Каждую минуту и подробности той ночи. Вы в курсе, что произошло?

— Со мной Даша, конечно, не делилась, скорее наоборот: успокоила не совсем правдоподобной версией. Но, разумеется, догадываюсь: в таких организациях, как наша, слухи мгновенно змеями расползаются из клубка.

— Понятно. Я пришла просить о минимальной информации. Кое-что о людях и отношениях. То, что видно и очевидно с близкого расстояния понимающему человеку. Объясню, почему считаю, что вправе это знать. У Даши, кроме меня, нет близких людей в стране. Так что она мне не только сестра, но и дитя. Мы в семье все очень старались продлить ее безмятежное детство. Да и не только мы. Ее все обожали: в школе, в институте, во дворе, на улице… Как сказала однажды моя гордая и категоричная мама (у нас с сестрой разные мамы): «Даша, конечно, чудесная девочка, но я еще никогда не встречала человека, настолько везучего на любовь. Мы с ней просто пошли за тортом в магазин. И пока я стояла у кассы, к Даше подошли три мальчика и один взрослый мужчина. Явно восхищались и объяснялись». Но я думаю, что дело не столько в везении, сколько в том, что возникла цепная реакция нашей любви. Вряд ли это научно, но мне кажется, что многие люди стали видеть и воспринимать Дашу нашими глазами и сердцами. И, стало быть, мы в ответе и за то, что женщина в двадцать шесть лет, умная, талантливая и образованная, в чем-то, может, в самом главном, осталась наивным и доверчивым ребенком. Мне нужна только информация для полной картины и выводов. Не собираюсь ни во что вмешиваться, но обязана быть готовой к любым нападениям, к коварству и мести по отношению к сестре. Хочу знать что-то о тех, кто на такое способен, а кто — нет. Обязана защищать как получится. И пусть это будет нашей тайной даже от самой Даши.

Владислав открывал дверь своего кабинета, когда к нему подошла стройная брюнетка в черном и произнесла красивым грудным голосом:

— Добрый день, Владислав Нестеров. Извините, не знаю вашего отчества.

— Владимирович, — удивленно произнес Влад. — Здравствуйте. Мы знакомы?

— Пока нет. Как раз пришла с этой целью. Может, войдем?

— Да, конечно.

Влад пропустил незнакомку в кабинет и вопросительно посмотрел на нее.

— Меня зовут Тамара, — произнесла та. — Я сводная сестра Даши Смирновой. У нас один отец. Потому мы внешне так непохожи.

— Очень приятно, — немного растерянно ответил Владислав. — Даша говорила, что у нее есть сестра. Надеюсь, она не заболела? Я заходил в ее кабинет и видел, что она сегодня не пришла на работу. Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, я буквально на минуту заскочила, так что постою. Даша немного простужена, потому мы решили, что ей лучше полежать.

— Она у вас?

— Да.

— Большое спасибо, что зашли мне это сказать. Я обязательно ей позвоню.

— Я как раз хотела попросить: не звоните ей сегодня. Дала лекарства, ей нужно как можно больше спать.

— Понятно. Конечно, не стану мешать… Какой вы милый человек, что специально приехали, чтобы это сказать. Мне очень приятно познакомиться с сестрой Даши.

— Не сомневаюсь, — ответила Тамара. — Уверена, вы умеете ценить приятные знакомства. Я тоже рада, что увидела вас своими глазами. Слышала, что вы привлекательный мужчина, — так и есть. Даже очень.

— Вот чего не ожидал, — рассмеялся Влад, — так это комплиментов.

Тамара уже стояла к нему спиной, открывая дверь. На его фразе повернулась, приблизилась буквально на сантиметры, но Владу показалось, что его лицо обжег черный огонь ее глаз.

— Правильно не ожидал, — ровно произнесла она тихим голосом. — И ты еще не знал, жалкий и трусливый ублюдок, что с этой минуты я буду знать все о твоих передвижениях, мыслях и эмоциях в направлении моей сестры. Не стану ничему мешать, не собираюсь поучать, советовать или пытаться опорочить тебя в ее глазах. Скажу лишь один раз. Еще раз причинишь Даше боль, — я уничтожу тебя. Настолько я милый человек. Вот теперь до свидания, Владислав Владимирович.

Глава 3

За солнечной поляной темный лес

Прошла неделя с того дня, когда секретарь Ковальского Галина Николаева с помощью его рекомендации поселилась в квартире Полуниных, чтобы ухаживать за кошкой Норой и поддерживать вокруг нее порядок и комфорт. И заодно отдыхать самой от непонятного, кочевого и скудного существования.

Антон уже привык к тому, что каждое рабочее утро начинается со звонка на мобильный Галины, и та в течение как минимум получаса рассказывает кошковладелице, как чувствует себя Нора, что ела, что пила, что промяукала и промурлыкала.

— Мы проснулись сегодня рано. Лежим на чистых простынях, нос к носу, и обнимаемся. Потом дружно вскочили. Я готовлю завтрак, а моя красотка смотрит на меня своими синими глазками, — так примерно всякий раз ворковала Галя ласковым, умиленным тоном.

Антон никогда не слышал такого сладкого, даже приторного голоса у нее. «Немного раздражает, конечно, — думал он, — но все же приятно знать, что в ней столько доброты, нерастраченной ласки. И Галя все это отдает с таким пылом и самоотверженностью беззащитному существу, которое смотрит на нее синими глазами. Милая картинка».

Но это утро началось иначе.

В приемной Галины не было. Антон не удивился, за неделю такое случалось не раз. Но раньше она предупреждала и объясняла, к примеру, «заехала за кормом», «показываю Нору ветеринару». Это, конечно, напрягало, но Антон всегда говорил:

— Хорошо, делай все как следует. Кошка сама себя не покормит, не вылечит.

Он чувствовал собственную причастность ко всей этой истории.

Антон вошел в кабинет и провалился в горы срочных дел, которые, как вдруг выяснилось, были безобразно запущены в последнее время. Такой странный период, который поставил его перед неожиданным фактом: он, профессионал от кончиков волос до ногтей на ногах, способен совершенно утратить контроль над мыслями и чувствами. Он не каждую минуту и даже не всякий день готов к работе, которая по самому серьезному счету и есть его жизнь. Он способен о ней забывать, отбиваться от нее, как от налетчика, который пытается отобрать что-то главное. Что именно — лучше не расшифровывать, не рассматривать, потому что такие попытки смогут привести к выводу-катастрофе: главное для него — не он сам, не его проверенное и надежное дело, не его вдохновение и не его никому не видимые победы. Главное то, чего никогда у него не будет. Выход к надеждам завален огромными булыжниками тупой и жестокой судьбы.

— Нет, конечно, — ответил на свои вопросы Антон. — Все не так, как могло показаться в минуты, дни и ночи смятения и потерянности. Главное — сохранить разум. Главное — воля и терпение. Все остальное — блажь и симптомы болезни, которую следует подстеречь и поразить. Искоренить, извлечь, как ядовитую стрелу, из сердца, души или куда там она направилась. Он, конечно, сможет. Без маниакальности, паники и отчаяния, оставив для себя возможность возвращаться туда, где светит солнце даже мрачной осенью, которая всегда грозит стать вечной.

Так Антон заключил перемирие с собственным гордым, нетерпимым нравом и даже вернулся к мысли, которую недавно с отвращением отбросил. Двадцатого декабря у Даши Смирновой день рождения. И ему захотелось как-то ярко, публично преподнести ей подарок. И пусть он будет неприлично дорогим, еще более неприлично личным, какой якобы могут дарить женщине только близкие ей люди. Хочется чего-то еще более откровенного, чем одежда. Драгоценность или духи, то, что не просто прикасается к телу, но и проникает в кровь прохладным лучом или запахом. И чтобы все убогие рабы пошлых правил поняли: мужчина, свободный, не скованный ни обязательствами, ни предрассудками, имеет право выразить свое восхищение женщиной не ради подачки в виде слова или взгляда, а совершенно бескорыстно. Он уже все получил — радость эстета, собеседника, прохожего, идущего рядом. И это только его приобретение, его раритет. Это никогда у него не отнимет ни муж, ни какой-то любовник, ни сотни поклонников.

Антон уже открыл поиск Гугла, чтобы найти нужные сайты, но тут раздался звонок его прямого служебного телефона. «Черт, — выругался он, — сейчас начнется. Ну надо же ей соображать хоть что-то», — это было в адрес Галины, конечно. Ее нет в приемной уже два часа. А она прекрасно знает, что Ковальский всех просит звонить по работе не прямо ему, а через секретаря. Кроме случаев великого события или землетрясения.

Он поднял трубку: на том конце что-то непонятное. Какие-то голоса, восклицания, вроде бы даже стоны…

— Антон… — наконец надрывно, хрипло произнес женский голос. — Это я. Ты не узнал меня? Это Валентина Полунина.

— Здравствуй, Валя. Откуда ты звонишь? Из Турции?

— Нет. Из Москвы, из своей квартиры, — голос Валентины совсем сорвался, как после долгого крика или плача.

— Но почему? У тебя же еще половина отпуска… — Ковальский говорил растерянно, его уже обдало холодом предчувствия.

— Почему? Ты спрашиваешь у меня почему?! То есть ты тут был и ничего не знал, не заметил?

Валентина издала странный звук, как будто ее дыхание прервалось спазмом. Рядом с ней раздались взволнованные восклицания. Мужской голос попросил: «Валя, выпей воды. Позвоним, когда успокоишься». Это, наверное, Игорь, ее муж.

Антон немного подождал, хотел уже повесить трубку, но Валя вдруг закричала, как ужаленная:

— Антон! Ты здесь? Не вздумай класть трубку. Ты даже не представляешь…

И опять обрыв связного текста, только стоны и, кажется, рыдания. Больше всех напастей Антон боялся женских рыданий. Он постарался произнести очень убедительно:

— Валя, я, конечно, здесь и не собираюсь исчезать. Но в телефонном разговоре необходимо произносить именно слова, в противном случае это не разговор. Вижу, ты по какой-то причине не в состоянии говорить. Вероятно, что-то случилось. Может, дашь трубку Игорю? Иначе какой смысл…

В трубке пауза. Затем раздается немного окрепший и собранный голос Вали:

— Нет, Игорь не сможет. Никто, кроме меня, сейчас не сможет. Я, конечно, все расскажу и не только тебе, но и всем, кто обязан ловить преступников и защищать мирных людей и несчастных животных. Я расскажу! — Валя кричала уже угрожающе: — Но сначала ты мне скажи. Где эта мразь?! Ты знаешь, где она?

— Так, — произнес Антон. — Мы вышли на связный текст. Вынужден уточнить, о какой мрази идет речь? Конечно, догадываюсь, но… Валя, еще боюсь предположить, что ты говоришь о Галине.

— А о ком еще, — устало проговорила Валя. — Ее рабочий телефон не отвечает, мобильный выключен. Ты не знаешь, не догадываешься, где она может быть?

— Я не пытался узнавать и догадываться. Удивился лишь тому, что она мне сегодня не позвонила, что задерживается, как бывало не раз за последнюю неделю. Это всегда было связано с кошачьими проблемами, и я ее не торопил. Корм там, ветеринар.

— Кошачьи проблемы?.. — Валя зарыдала так отчаянно, горько, безнадежно, что у Антона тоскливо заныло сердце.

— Подожди, Валя, милая… Только скажи: твоя Нора жива?

— Антон, — ответил ему мужской голос. — Это Игорь. Нора жива… пока. Недавно привезли ее после тяжелых операций. Переломы ребер и бедренных костей. Лежит, отходит от наркоза. Вале сейчас в третий раз за утро вызывают «скорую». Она отказывается ехать в больницу и оставлять Нору. Постараюсь коротко, основное. Ночью нам сумела дозвониться соседка. Сообщила, что в нашей квартире горит свет и открыты все окна настежь. И что наша кошка сначала кричала с подоконника, потом упала с шестого этажа. Не разбилась, потому что это сиамка: она за все цеплялась, скользила по стене… В общем, спасибо людям: собрали, вызвали ветпомощь… Мы тут же помчались в аэропорт. Телефон этой твари, конечно, не отвечал. Сразу в ветеринарку, забрали то, что осталось от нашей прекрасной кошечки… Антон, я мужчина, но я не мог смотреть Норе в измученные, потрясенные глаза. Это же как ребенка оставить на садиста.

— Это какой-то кошмар, — сказал Антон. — Но, Игорь, ты не допускаешь, что с Галиной что-то случилось? Ночь, Нора одна, открыты все окна, на улице холод… Вдруг бандиты какие-то…

— Не было бандитов. Соседка по этажу видела на мониторе своей камеры, как перед падением Норы из квартиры вышла Галина с набитыми сумками. Другие соседи видели, как она садилась в такси. Было начало первого ночи. Все это легко проверяется. Больше не могу говорить. Только для справки: вещи мы еще не проверяли. Но приличная сумма денег исчезла из закрытого ящика стола, а из тумбочки Вали пропала шкатулка с драгоценностями. Они хорошие и дорогие. Это отделение тумбочки тоже было заперто. Ключи были с нами. Так что, сам понимаешь, без обыска в вашем офисе обойтись не получится после нашего заявления. И преступников объявляют в розыск.

— Вы уже куда-то заявили о случившемся?

— Мы просто еще не могли найти для этого время и силы. Я же вроде объяснил: Нора умирала, Валя близка к этому. Но, разумеется, что-то нужно делать. Это идея Вали — предупредить тебя. Она понимает, что у тебя, да и у всего коллектива могут возникнуть неприятности. В таких случаях допрашивают всех, обыскивают все. И, полагаю, ты сам не знаешь, что они смогут откопать и к чему привязать. Этим занимаются не самые деликатные люди, мягко говоря.

— Ты что-то предлагаешь? — уточнил Антон.

— Не так чтобы… Просто мое мнение. Найди ее сам, до нашего заявления и вытекающих из него следственных действий. Если узнать, где она, заставить сказать, где украденное, — можно не мучиться со всеми этими показаниями, допросами, логикой и манерами копов. Они, конечно, найдут что-то когда-то и где-то, но совершенно не факт, что все похищенное вернется к нам. Знаю, о чем говорю.

— То есть если мы ее найдем и заставим все вернуть, вы не станете требовать преследования Галины по закону: с задержанием, заключением, судом и сроком? Имею в виду — требовать принципиально, чтобы публично покарать зло?

— Антон, теоретически, разумеется, все это было бы правильно. Но я думаю о нас, о Норе и о тебе, если ты не понял. Думаю с большим беспокойством и тревогой, чем о садистке и воровке. Мы не можем себе позволить бросить все и увязнуть в болоте выяснений, дурацких предположений и ковыряния в наших вещах, деньгах и подробностях личной жизни, которые будут смаковать зеваки во всех сетях и перевирать в СМИ. Потери, несопоставимые с невидимым удовлетворением от того, что одна из миллионов подзаборных мошенников немного посидит на зоне и поднаберется там опыта. Антон, ты просил Валю за нее. Ты же понимаешь, что и этот момент тебе придется объяснять не самым объективным и порядочным людям. Я понятно изложил?

— Более чем. Я думаю приблизительно так же. Тем более я с какого-то времени стал замечать за Николаевой странные вещи. Даже последил и поэкспериментировал… Почти уверен: речь о психиатрических отклонениях, возникло даже предположение, что это клептомания…

— Я потрясен, Антон. Ты знал, что рекомендуешь нам оставить любимую кошку с клептоманкой и садисткой?

— Нет, не так. Я предположил, что неспособность Галины устоять и не положить в карман мелкую купюру, сознательно забытую мной на столе, или ничего не стоящую безделушку, это механическая разрядка нездорового человека, доведенного до предела нищетой и полной заброшенностью.

— Какой там предел, Антон! Не смеши меня. У вас секретари с опытом получают больше, чем молодые сотрудники, Валя говорила.

— Я немного о другом. У Галины явно есть какие-то тайные заботы или обязательства… Но это, видимо, другой вопрос. Я не договорил. Галина имеет доступ ко всем нашим сейфам. Я пару раз оставлял там довольно крупные суммы, не пропадало ни рубля. Она бывала у меня дома: там немало дорогих и редких вещей — все на местах. Могла схватить яркую керамическую безделушку, сувенирную чашку. Серьезное ограбление своего же сотрудника — такое я не мог предположить никогда. Если не считать своей дурацкой слабости, она очень обязательный, преданный и отзывчивый человек… Она не садистка. Что-то переклинило в голове, забыла окна закрыть… Но она же не сознательно искалечила Нору. Она с такой любовью и умилением о ней говорила…

— Не знал, что в тебе столько наивной доверчивости, — произнес с горькой насмешкой Игорь. — Какой образ создал из отмороженной твари. Она крала у тебя только безделушки и копейки, потому что ты ей нужен надолго и на большие суммы. А мы — эпизодические жертвы, имело смысл схватить сразу и побольше. Да еще искалечить дорогое нам существо. Такие преступницы всегда ненавидят богатых и счастливых. Они ненавидят даже их детей и любимцев, которым легче всего мстить. Она садистка! Корм Норе ей помогала заказывать одна кошатница из подъезда. Николаева переводила ей на карту деньги, Маша заказывала себе и ей, приносила в нашу квартиру, Николаева брала. Но вскоре Маша заметила, что та выходит с этими пакетами и садится в такси. Она не кормила Нору! Она продавала кому-то ее корм. Маша немного тормознутая, не сразу с кем-то поделилась. Соседи проверили… Уже собрались нам сообщить, но тут и случилось несчастье. Негодяйка оставила окна открытыми не случайно. Это же понятно любой идиотке: кошка, брошенная одна в квартире, от голода и холода бросится в открытое пространство, чтобы найти людей, еду. И хирурги сказали, что кошка крайне истощена, а в желудке у нее вообще какие-то тряпки и куски картона. Так она выживала. Антон, не то чтобы я тебя обвинял… Но я не могу не обвинять тебя на самом деле. Не могу осознать масштаб той беды, в которой мы оказались. Кто-то может подумать: подумаешь, кошка. Да и деньги у них есть, купят новые побрякушки и здоровую кошку. Но ты мог бы понять: у нас нет и не может быть детей. И мы всего лишь хотели подарить счастливую жизнь одной маленькой кошечке. Полюбили ее без памяти.

— Понимаю, Игорь. Поверь мне хотя бы в этом. Что я могу сделать?

— Только то, о чем я попросил. Привлеки кого сможешь и найди эту маниакальную хищницу в овечьей шкуре. Иначе я попрошу совсем других, по-настоящему крутых людей это сделать. И тогда я за себя не ручаюсь. До связи. Прости, но у тебя от силы сутки. Больше ждать не смогу.

Никогда еще Антон не ощущал себя в такой западне. В таком омуте преступного уродства, пошлой и безобразной откровенности, дикой жестокости безумных поступков. Теперь уже есть сомнения: безумных ли? И не занимает ли он первое место в очереди жертв криминального, наглого и мстительного сознания. Вся его проницательность, мифическая интуиция, вся система отношений с выбранными для доверия людьми потерпели неслыханный крах. И ничье презрение, осуждение не сравнится с тем, в чем он сам способен обвинить себя. Нет сомнений в том, что его ущербные отношения с Галиной станут достоянием общественности, активно обсуждаемой информацией с самыми жестокими выводами. Примерно так: два урода… Моральные фашисты не дремлют никогда. И то, что пустая публика превратит в циничный анекдот: поручили кошку садистке, сунули бабки и драгоценности под нос воровке, — все это на самом деле большая и настоящая трагедия для двух хороших, любящих людей — Полуниных. И в ней виноват только он, Ковальский.

Антон набрал номер Галины, тот, конечно, был вне доступа. Посмотрел на часы. Время обеденного сбора у Юлии. Решение пришло мгновенно. Пойти туда, к своим, таким разным коллегам, в чью способность понимать и оценивать самые простые и самые невероятные вещи он все еще верит, как и в их честное, открытое отношение к нему. Прийти к ним и все рассказать, ничего не скрывая. То, что он не сможет произнести вслух, они наверняка и так знают. В каких масштабах доверял их руководитель и товарищ своему секретарю. Он должен быть первым, кто посвятит коллектив в этот скандал. Не исключено, что кому-то известно, где бывает Галина, кто к ней приходил, важна любая информация и предложения.

Рабочий кабинет Виноградовой уже приобрел очертания и градус отвязно-светского салона. Здесь все, кто причисляет себя к элите коллектива. И дело тут даже не в спеси и не в комплексах не до конца реализованной полноценности. Здесь по-настоящему серьезные профессионалы, трудяги, у которых на праздные компании и мероприятия, даже на встречи с друзьями и близкими остается в лучшем случае кусочек ночи. Если есть желание, а с этим тоже проблемы, потому что работа, требующая напряжения мыслей и эмоций, изнуряет. И зачем тосковать по другой разрядке, если все рядом. Люди на одной волне и в общих темах, есть возможность приобщиться к почти веселью, подхватить удачную шутку, перемыть чьи-то попавшие на зуб косточки. И забыть на час трудности, провалы и все, что нужно сделать и решить.

Антон вошел, остановился у стеллажа с книгами и папками с материалами. Он любил этот момент. Его еще никто не заметил, а он уже включен в атмосферу общения. Человек без зрителей и собеседников никогда не проявится так ярко, беспечно, иногда даже безответственно. Антон знает этих людей, но не устает их рассматривать, изучать и даже делать открытия.

В центре внимания хозяйка Юлия. Она сидит на столе, ловит слова, взгляды, шутки. Рот постоянно готов к смеху, а глаза тревожные и печальные. Сейчас перед ней стоит в уморительно пафосной позе Паша Дискин по прозвищу Удод. Это крупный, даже солидный мужчина в отличном костюме, но с лицом, в котором временами появляется что-то детское. Таким его делают маленькие лукавые глазки, которые ловят самые мелкие детали во внешности и поведении других людей. Из этих мелочей возникают Пашины бесконечные четверостишия, частушечные куплеты и даже оды, комические и драматические одновременно. Он бросается со своим репертуаром на изученную публику как на добычу.

Павел Дискин заведует отделом экономики. В работе это продвинутый, сосредоточенный аналитик. Но такая у него личная проблема: Паша с детства заикается. И сотни логопедов не справились с этой бедой. Вообще недостаток меньше всего смущает самого Пашу, но для окружающих иногда становится мукой: выслушать обильные монологи Дискина по делу непросто, хотя то, что он говорит, всегда логично и познавательно.

Однажды Влад Нестеров долго слушал доводы Дискина о пользе одного экономического эксперимента и вдруг хлопнул Пашу по плечу:

— Слушай, старик. Я придумал! Ты не говори, а пой. Можешь читать стихи. И все пройдет, как с белых яблонь дым.

Эффект совета оказался уникальным. В разговорах, в выступлениях на планерках, летучках Паша, конечно, по-прежнему заикался. Но когда он читал стихи или пел (совсем неплохо), все проходило. Явление поражало всех, а самого Пашу успех превратил в маниакального солиста общих сборищ. Вслед за гениальным советом Влад подарил ему и псевдоним — Удод. Не все сразу поняли аналогию. Юля нашла на Yotube фильм об этой редкой птичке. Они просмотрели его вместе, как дети ясельной группы, — с открытыми от удивления и восхищения ртами. И дело не в любви к пернатым. Эта небольшая птичка с длинным тонким клювом и короной на голове, удивительно раскрашенная в прелестные цвета, воркует, монотонно повторяет забавные звуки, тревожно взывает и вопит голосом, который ни с чем и ни с кем не перепутаешь. Короче, она всем показалась вылитым Дискиным. Больше всего она понравилась ему самому. Так и стал Паша Удодом.

Влад, конечно, сорвал очередную овацию как талантливый постановщик уникального шоу.

— Обалдеть, какое количество дурацких и полезных пустячков в твоей голове, Влад, — сказал тогда фотограф Виктор. — Бросить бы все это на великие цели, страна бы цвела и пахла.

А Юлия, как всегда, не сдержала своего непреходящего восхищения Владом.

— Да уж, — произнесла она. — Когда такой красивый мужик оказывается еще и гениальным, трудно понять, где были его мозги и глаза, когда он выбирал себе жену.

И она спрятала свою постоянную горечь за громким и надрывным хохотом.

…Сейчас Влад уныло сидел за пустым столом Даши, устремив доброжелательный взгляд выразительных карих глаз на Пашу Удода, который стоял перед Юлей и ждал момента полной тишины. Ковальский не просто видел, он ощущал, что Влад сейчас думает не об Удоде. Он думает вообще не о тех людях, которые собрались здесь.

— О Юлия! — нараспев, хорошо поставленным голосом начал Паша. — Ты выпь с тоскливыми глазами…

И в этот момент в кабинет вошла Даша Смирнова. Кивком поздоровалась со всеми и прошла к своему столу. Нестеров вскочил, освобождая ее стул. Никто и никогда не видел этого победного умника и красавца таким униженным и страдающим.

Антон вдруг засомневался в своем решении — всем и все открыто рассказать. Он не подумал, что все может услышать Даша. Но это, возможно, хорошо. Именно она должна узнать новость от него, а не получить ее в виде блуждающей и все окончательно извращающей сплетни. Он собрал все силы и храбро шагнул в центр кабинета.

— Прошу внимания, друзья. Не хотелось омрачать ваш отдых, но у нас случилась беда. О ее масштабах судить вам. Нужны варианты решения проблемы.

Ему удалось сжато, коротко и в то же время полно и всесторонне изложить происшествие, описать состояние, мнения и пожелания основных участников, кроме самой Галины, разумеется. Сам он поддерживал позицию Игоря Полунина — постараться в сжатые сроки разобраться во всем своими силами. Главный вывод: нужно срочно найти Галину.

В кабинете повисла тяжелая, недоуменная и потрясенная тишина. Ее разбил резкий, возбужденно звенящий голос Юлии:

— Да черт же подери, Антон… Сразу скажу, что не удивилась ни разу. Но я одного не могу понять: как ты, такой умный и осторожный человек, взялся просить Валю, чтобы пустила Николаеву в свою квартиру, к своей кошке и прочему. Опустим твои причины доверять собственному давнему секретарю. Я бы определила их одним словом. Тебе это удобно. Тебя устраивает. Но как можно было такое впарить человеку, который Николаеву знать не знает? Ну суетится тут много лет, исполнительная, во многих делах незаменимая секретарша. Но это стремная и мутная баба. Ты ни за что не признаешь такое вслух, но ты не можешь думать иначе. До этого кошмара, который, конечно, был неизбежен, никто из нас не пострадал от Николаевой, но никто, ни один человек в своем уме не порекомендовал бы ее личные услуги знакомому человеку, который рядом.

— Да, собственно, в том-то и дело, что ни один, — проговорил Антон.

— Юля, — мягко вмешался Влад. — Ты, наверное, в целом права, но я, скорее всего, тоже выполнил бы такую пустяковую просьбу. Валя искала человека для компании своей кошке, человек предложил свои услуги, но не решился обратиться к Вале, потому что они почти не знакомы. Я бы не увидел в том ничего криминального. Галина целыми днями и долгими годами тут, у нас на глазах. И все, что я могу о ней сказать: она всегда кажется как будто голодной и выглядит так, как будто ей ночевать негде. Трудно не посочувствовать.

— Люди, не увлекайтесь. Вас понесло совершенно не в ту сторону. Какая уже разница, кто кого просил и почему. — Николай Бородянский вальяжно ступил в центр кабинета и повелительным жестом прервал дискуссию. — Задача сформулирована четко и ясно. Нужно срочно найти эту лахудру и разобраться с ней, пока сюда не явились люди в погонах и с поисковыми собаками. У меня есть, скажем так, специалисты мгновенных решений и действий. Для начала надо бы попробовать вычислить местонахождение ее телефона. Ну и какой-то адрес, наверное, есть в ее деле. Хотя именно там она вряд ли сидит на ворованном добре.

— А к-к-к-кто ск-к-казал, что т-т-т-те… — зашелся в слишком сильном стремлении высказать важную мысль Паша-Удод.

— Успокойся, Паша. Я понял, — произнес Влад. — Да, кто сказал, что телефон там, где она сама? Никто нам не сказал, что она еще в Москве, а телефон не в мусорном баке. Что Николаева не пересекла, к примеру, границы России. Времени было немало. Что у нее нет соучастников. Никто не знает даже, жива ли она сама… Я к тому, Коля, что твои специалисты могут быть полезны, когда поставлена одна задача — расправа. Но там, где требуется во всем разобраться и в идеале найти оптимальный и бескровный выход, такие специалисты — следующий этап кошмара.

— У тебя есть очередная гениальная идея, как всегда? — насмешливо и довольно злобно спросил Бородянский.

Все уже знали, что он очень ревниво и даже враждебно относится к Владу, который пользуется слишком большим авторитетом у женской части коллектива. Но почему-то именно по отношению к нему Коля никогда не переступал границ приличия и быстро уступал, как будто опасался самого себя. Он и сейчас ретировался, подошел к столу и залпом выпил чашку холодного кофе.

— Я согласен с Владом, — сказал Антон. — Но совершенно не представляю, как нам с чем-то справиться и обойтись без полиции и вытекающей огласки.

— Нужно искать профессионала, — ответил Влад. — Такого, который способен сделать то, что должна делать полиция, только гораздо лучше, быстрее и деликатнее.

— Так я же знаю такого! — вдруг воскликнул стройный шатен с зелеными глазами, на которого присутствующие посмотрели с некоторым недоумением.

Антон не сразу вспомнил, кто это. Лицо очень знакомое, но это точно не сотрудник холдинга. Он вопросительно посмотрел на Юлю.

— Ребята, — объяснила она всем. — Вы, кажется, забыли артиста сериалов Егора Гусева, который появился у нас, когда киношники арендовали несколько помещений в нашем коридоре для съемок. Они тут работали пару месяцев, и Егор подружился со мной и Дашей. Люди с других этажей, наверное, эти съемки даже не заметили. Он тогда постоянно у нас тусовался, да и до сих пор навещает. Для нас с Дашей он уже свой и в курсе наших дел. Так что ты хотел сказать, Егор?

— Что я знаю частного детектива, который был консультантом нашего сериала. Он профи. Был следователем генпрокуратуры, потом ушел на вольные хлеба, но связи у него большие. Сергей Александрович Кольцов. Не знаю, правда, в Москве ли он сейчас. И телефона у меня нет. Но у режиссера точно есть.

— Так звони же, елки-моталки! — воскликнул фотограф Виктор и на нервной почве сделал серию крупных планов Егора.

Антон от волнения и перенапряжения почти перестал что-то видеть вокруг. В волнах плотного тумана светились только волшебные темно-серые глаза Даши. Они смотрели на него, и только в них было сострадание.

Визит мадам Нестеровой

На следующее утро Юлия стояла у окна кабинета и смотрела, как у подъезда остановился лимузин. Водитель помог выйти женщине в длинном бордовом пальто. Это была Валерия, жена Нестерова и дочь губернатора Федулова. Она подняла голову и взглянула на окна их здания, затем уверенно, решительной походкой направилась ко входу.

— События развиваются, — произнесла Юля, продолжая стоять спиной к работающей за своим столом Даше. — Мадам Нестерова явилась. Видно, кто-то в лесу сдох или карты легли так, что нужен ход королевы.

— Ты так считаешь? — ровно спросила Даша.

— Да не я так считаю. Просто иначе уже никак не выходит.

Юлия повернулась и вызывающе посмотрела Даше в глаза.

— Что? — нервно произнесла та. — Ты второй день кажешься мне беременной злостью и все не разродишься особо обидным оскорблением.

Юля рассмеялась, что было больше похоже на оскал.

— Смешно. Ты настолько непосредственна в своем ощущении себя как пупа земли, что раскололась, не дожидаясь вопросов. Даша, я хоть словом намекнула, что считаю тебя причастной к тому, что Нестеров оказался под плитой организованных неудач или репрессий, а его мадам явилась в контору? Хотя она сейчас совершенно точно должна быть в особняке папеньки, куда отправилась с сыном на празднование его юбилея. И собиралась сидеть там еще как минимум неделю. Мне Влад такие вещи рассказывает.

Юлия пристально уставилась на Дашу.

— Я должна как-то прокомментировать твою констатацию? — невинно уточнила та.

— А ты не так проста. Лукавая сучка. Это еще не оскорбление, которое я пока не родила, это почти любя. Слушай, мне надоел этот треп вокруг да около. Давай я выстрою ситуацию. Мне вообще сюжеты даются лучше, чем тебе. Ты непревзойденный мастер по части ахов и вздохов. Итак. Вечером ты после работы спокойно уходишь домой, как обычно. Там тебя ждет любящий и не сильно любимый муж. Нестеров работал до ночи в своем кабинете. Я тоже — в своем. Вышли вместе, он подбросил меня до метро. Пожаловался на безумную усталость. Ночь ненастная, жуткая, с ветром и дождем. Хорошо тому, кто окажется дома с мечтой отдохнуть и выспаться, тем более что он там будет один. Утром Влад является на работу не то чтобы побитый, а похожий на такого. И начинается: звонки — вызывают в МИД, к нашему генеральному… Возвращается уже с другом, оба поддатые. А в глазах — прям трагедия. Оказывается, накрылась его Швейцария, которую ему подарил, как игрушку, добрый тесть. Отобрал папаша Валерии игрушку, как последняя скотина. И тут приползаешь на работу ты, вся помятая, не сильно помытая, ненакрашенная. Жалуешься на простуду. А слезы близко. И вот мадам Нестерова, бросившая на произвол судьбы свое высшее общество за накрытыми столами, оказывается почему-то в Москве и даже явилась с визитом к нам. Точнее, к Илье Плотникову, генеральному директору, который по совместительству — верный товарищ ее папаши Федулова. И что-то мне подсказывает, что они все вместе взятые будут бить Влада. Долго и больно… Даша, ну почему ты не способна вести себя со мной как честный человек, умеющий отвечать за свои поступки? Я вообще-то, кроме легких пикировок, никогда не пыталась сделать тебе что-то плохое. А могла бы.

— Юля, ты хочешь, чтобы я перед тобой в чем-то каялась? Знаешь, мне это даже в голову не пришло. У меня есть более близкий и надежный человек для того, чтобы разделить мои проблемы.

— Какое отвратительное, лицемерное слово «покаялась». Да просто поделись тем, что я уже знаю практически в деталях. Нет, Влад мне ничего не рассказывал после того, как выбросил у метро. Не до того ему. Я просто умею его читать. Да и ты мне не совсем безразлична. А история… Она касается и меня. И ты, как все в конторе, прекрасно это знаешь.

Даша на мгновение закрыла лицо руками. Потом посмотрела на Юлию безнадежно и потерянно.

— Господи, как мне все время хочется ничего не видеть и не слышать. Юля, мне уже нечего скрывать, потому что все и так становится явным. Мне просто страшно больно этого касаться. Я даже не представляла себе, что бывает так плохо. Да, я в ту ночь ушла от мужа. Оказалась на улице под дождем. Хотела поехать к сестре, а она была в командировке. Позвонила Владу, а он мне сказал приехать к нему, потому что он один. И вдруг почти на рассвете открылась дверь и вошла жена. Я убежала… Можно без деталей?

— Да чего уж там. Легко представить.

— Юля, как ты думаешь, почему Валерия приехала сюда?

— Скоро точно узнаем. Мадам играет роль самозабвенно любящей жены, ласковой, всепрощающей, балующей своего распрекрасного мужа, которому посвятила всю свою жизнь. Правда, семейство на содержании не просто большого чиновника, но и очень умелого во всех отношениях дельца. На самом деле Валерия — жесткий или даже жестокий человек. Думаю, что очень мстительный. Большие возможности — они всегда соблазн в любом порабощении и расправах.

— Ты это как-то испытала на себе? — тихо спросила Даша.

— Я — нет. Только немного высокомерия и неудачных попыток задеть, даже не унизить. Но она никогда не считала меня или кого-то еще соперницами. Ты — другое дело. Ты достойна войны, мести, наказания. Так что держись, Дарья. На всякий случай стукнись к Мих-Миху: вдруг понадобится искать другую работу. Жить есть где?

— Сестра вернулась. Пока вместе, мы очень привязаны друг к другу. Но мы решили, что снимем для меня квартиру. Каждой из нас временами нужна своя собственная нора. Это нас не разлучает. Тамара мой самый близкий и надежный человек.

— Хорошо.

Юля подняла трубку после звонка внутреннего телефона.

— Да, Нина Ивановна. Поняла. Конечно. — Юля положила трубку и объяснила: — Это секретарь Плотникова. Передала, что гендир ждет меня у себя в шестнадцать ноль-ноль по рабочему вопросу. Сейчас у него важный посетитель, потом совещание в министерстве…

Юлия опять подошла к окну, какое-то время ждала. Потом произнесла:

— А вот и проводы важного посетителя. Плотников лобызнул лапку мадам Нестеровой и помог ей усадить свой драгоценный зад в автомобиль.

— Значит… — произнесла Даша.

— Скорее всего, — ответила Юля. — По твою душу. Но ты не паникуй. Мы — не стадо. И Плотников даже не особенно хочет, чтобы мы были стадом. Он вынужден ценить результат.

— А я и не паникую, если ты о страхе увольнения. Но мне хочется бежать от этого всего куда глаза глядят. Не только от работы. От них всех, от себя.

— От себя куда ж… Бедного Владика не жалеешь?

— Нет.

Расследование печальных дилетантов

Ночь была бессонной для «круга Норы», как про себя обозначил Антон людей, пострадавших от действий Галины, и тех, кто принял это близко к сердцу и пытается помочь.

Кажется, это первая ночь в сознательной жизни Ковальского, когда он с надеждой отвечал на любой звонок, даже с неизвестных номеров. Он никому не озвучил своей надежды, настолько она была нелепой. Но вдруг… Чего не бывает. Вдруг Галя, которая все же попала в зависимость к какому-то разбойнику, сумеет сбежать, оставив у него свой телефон, спасти все украденное и позвонить с чужого телефона Антону, понимая, что только он попытается все уладить. Хоть как-то.

Полунины звонили по очереди и вместе. Суть сводилась к вопросу:

— Ну что?

Егор Гусев с обязательностью человека, взявшего на себя главную ответственность, докладывал Антону всякий раз после того, как набирал номер частного детектива.

— Звонил опять. Все еще вне доступа, Антон Казимирович. Наверное, на деле. К примеру, в засаде. Ну вы же знаете, как это у них бывает…

В шестой раз Антон даже рассмеялся:

— Да, Егор, я именно тот человек, который знает, как это бывает. Спасибо большое. Но тебе, конечно, нужно немного поспать. Перед тем как лечь, может, пришлешь мне этот телефон?

— Да я бы сразу дал… Только режиссер сказал, чтобы я сам звонил. Типа у них договоренность — всем не давать. Насчет меня режиссер написал ему сообщение. Но вы не беспокойтесь за меня. Мне не привыкать, у меня постоянно ночные съемки. И вообще, я бы и не смог уснуть при таких делах. У моей мамы тоже есть сиамка. Мама в шоке от того, что случилось.

«Детский сад какой-то, — почти в отчаянии подумал Антон. — Не исключено, что сериальный мальчик решил поиграть в «сыщиков-разбойников».

Звонили Влад, Юлия, фотограф Виктор. Все в надежде на информацию.

Часа в четыре утра позвонила Даша.

— Ради бога, простите, Антон, если разбудила. Я тогда сразу положу трубку.

— О чем ты, Даша. Какой там сон. Бегаю с телефоном. Егор дозванивается детективу, но там всю ночь вне доступа. Я так рад слышать твой голос…

— Мы с Тамарой не спим, все пытаемся что-то придумать, как-то помочь. Я к тому, может, нам хоть завтрак вам привезти? Прямо сейчас, раз все не спим.

— Велик соблазн — устроить теплые посиделки, поесть, выпить. И забыть хоть на час всю эту дикую историю. Но ведь не забудем. Лапки несчастной Норы скребутся даже в мое заскорузлое сердце. Что говорить о ваших, нежных. А я все еще надеюсь, что в любой момент может появиться полезная информация и нужно будет действовать. Так что оставайтесь дома, попытайтесь поспать. Как бы я хотел тебя увидеть…

Антон походил по квартире, прижимая к груди телефон. Он еще теплый от Дашиных слов, от ее голоса. Его можно ласкать и баюкать.

И в такое никто бы не поверил, но через пару часов Антон понял, что Даша выполнила свою миссию. Она же и есть надежда во всех случаях, даже в тех, которые к ней не имеют отношения.

Он уже был почти уверен, что до позднего утра никто не позвонит. Людям нужно отдохнуть, поесть, собраться… И тут раздались два звонка: один — долгожданный и второй — совершенно невероятный.

Егор сообщил следующее:

— Нашел! Антон Казимирович, я вызвонил Сергея! Он, правда, сейчас не в Москве и точно не знает, когда приедет. Но! Он уже в работе, можете считать. Я рассказал, что мог, он сейчас связывается со своими айтишниками, и они начинают поиск по всем направлениям. Они будут с вами связываться по поводу конкретной информации. Она же есть у вас?

— Да, конечно. Я взял дело Галины, там что-то есть, я сам даже не мог от волнения читать. Но адрес регистрации точно имеется. Ее телефон назову… Не знаю, что еще может понадобиться.

— Да они только по телефону все смогут пробить, думаю. Вдруг и его найдут.

— Хорошо, не будем занимать линию. Даже не знаю, как тебя благодарить.

— Не стоит благодарности, — солидно произнес Егор. — Хорошо мы с вами поработали. Ночь прошла не зря.

Антон написал сообщение Игорю Полунину, постоял под холодным душем, выпил кофе. И тут раздался второй звонок. Звонил Никита Соколов, владелец ресторана и друг.

— Антон, — сказал он. — Тут что-то странное. Ты должен это знать. Мне сейчас нужно в ресторан, приедет новый серьезный поставщик из другого города. А водитель Ваня должен отвезти мать на операцию. Я решил ехать сам. Открываю гараж своим ключом, а там… Ты не поверишь. В моем гараже на диване спит твоя Галина. Я сначала испугался, вид жуткий, дыхания не слышу, но потом пощупал пульс — она дышит, но в отключке. Посмотрел вокруг — на полу пустые упаковки от снотворного.

— Никита, что еще есть рядом?

— Какие-то набитые пакеты, они наверняка ее, у нас такого в гараже сроду не было. Что делать, Антон?

— Ты даже не представляешь, как много ты уже для всех нас сделал. Галину в ближайшее время начнут разыскивать все. Она подозревается в преступлении. Никита, прежде всего ее надо там изолировать, чтобы не смогла выйти. Ты можешь запереть дверь снаружи, чтобы она не открыла изнутри?

— У нас несколько замков на двери гаража. Обычно закрываем на один. Я уже звонил Ване, спросил, как она могла сюда попасть. Ваня сказал, что Галя как-то попросила его дать ей ключ на тот случай, если она опоздает на электричку и ей негде будет ночевать. Попросила, чтобы мне не говорил, боялась, что рассержусь. Он ее пожалел, говорит: «Она же вообще доверенное лицо Ковальского». Короче, я могу закрыть на все ключи снаружи. Но, в общем, не дело, наверное, оставлять человека в таком состоянии без помощи. Она под такой дозой, что может слюной или рвотой захлебнуться.

— Я мчусь. Помощь соберу на ходу. Если нам постоянно быть на связи, мы можем пересечься, ты дашь мне ключи.

— Да нет. Я тогда просто подожду снаружи, у гаража. Честно скажу: рядом с ней мне жутко. Тебе же недалеко ехать. А на ходу расскажешь, что там приключилось. Может, смогу быть полезен.

— Это точно. Никита, у меня нет слов.

— Да и не надо.

Антон был у гаража Соколова через двадцать минут. Никита передал ему ключи, собрался уехать. Машина уже стояла во дворе.

— Нет, останусь, — вдруг решил он. — Не могу ни о чем другом думать после того, что узнал. Сейчас пошлю к поставщику своего юриста. Он справится.

Но они сразу не стали открывать гараж: Антону с дороги звонили Полунины, Егор, Влад. А Даша взволнованно проговорила:

— Антон, мы с Тамарой скоро будем. Не надо там никакой «скорой». Тамара — фармацевт, доктор наук, она уже собрала спасательную сумку.

— Дашенька, вот это помощь. — Антон ощутил, как у него закипела влага в глазах. — Я как раз мучительно думал о том, что врачи «скорой» в таких подозрительных случаях обязаны сообщать в полицию. А это значит, что все наши попытки что-то скрыть тщетны. И через час на нас обрушатся скандальная известность и любые последствия.

И вот они собрались, бледные, напряженные, готовые к любому повороту…

Никита пошел к двери гаража с ключами в руке. Вытер пот со лба. Вид у него был такой, как будто ему предстоит перепрыгнуть пропасть.

— Минуточку, — произнесла Тамара своим властным, хорошо поставленным голосом. — У меня предложение организационного порядка. Дело в том, что за дверью женщина в плохой физической форме и, возможно, не очень адекватном состоянии, что выяснится, когда она придет в чувство. Кроме медицинской помощи и до такой помощи Галину необходимо привести в порядок. Внутри есть вода, туалет?

— Конечно, — ответил Никита. — Туалет и ванна справа. Там на полках чистые полотенца. Есть и халаты.

— Тогда первыми войдем мы, женщины, — заявила Тамара, и мужчины облегченно вздохнули. — Вас, господа, пригласим, когда человек будет готов к контакту.

— Только не я, — произнесла Валя Полунина. — Тут я не женщина. Я за себя пока не ручаюсь, независимо от того, пускает ли эта мразь пузыри и обгажены ли у нее штаны. Я увижу только садистку, которая пыталась убить мое родное существо. Мне даже похрен, что она воровка. Точнее, это второй вопрос.

— Валя, — постарался как можно мягче произнести Антон. — У меня такое предложение: может, ты посидишь в машине или вообще Никита тебя проведет в дом. Отдохнешь, попьешь чаю, пока мы постараемся получить от Николаевой полную информацию. Тут ее состояние может работать на нас. Но контакт должен быть человеческим, чтобы она не видела в нас только врагов. Такой разговор исключает оскорбления или, к примеру, попытки выцарапать ей глаза.

— Хорошее предложение, — согласилась Валентина. — Милое. Заботливое. Только я приехала не удовольствие получать от общения с этой «секретаршей», извини за выражение, теперь для меня это самое ругательное слово. Я бы тысячу лет ее не видела, не слышала. Дело в том, что я ничего не могу доверить вам. Николаева столько лет держала вас всех за лохов. И тебя первого, Антон. При всем уважении к тебе с моей стороны. И знаешь, почему держала? Потому что вы все, вместе взятые, уникальные лохи и есть. Только женщина с разорванным в клочья сердцем поймет, когда она врет, когда нет. А она постарается врать без передышки. Так что я пойду. Можете связать мне руки, обещаю прикусить себе язык до нужного момента. Но я сумею заставить ее сказать правду. И точно не стала бы мараться, выцарапывая ее поганые глаза.

— Я считаю, мы все прояснили свои позиции, — заключила Тамара. — Валентина остается с мужчинами. Мы с Дашей заходим наконец в гараж. Держим связь по телефонам. Затем воссоединяемся. И да помогут нам терпение, мудрость и дух справедливости.

— Браво! — хлопнул несколько раз в ладоши Егор. — Скажу сценаристу, чтобы вписал эти слова в мою роль. Там чего-то такого как раз и не хватало.

— Какой-то цирк, — раздраженно произнес Игорь Полунин, с возмущением посмотрев на актера. — Это еще кто такой?

— Вообще-то наш главный помощник, — ответил Антон. — Если кто не понял: то, для чего мы собрались, началось.

Гараж Соколова внутри оказался очень просторным помещением с качественной отделкой и вполне комфортной обстановкой. По центру в плетеном кресле сидела Галина. Большой черный махровый халат мрачным и зловещим образом оттенял ее бледно-серое лицо с темными отеками под глазами и желтизной на скулах. Редкие темные волосы были мокрыми после мытья. Она выглядела изможденной, обессиленной, но не испуганной. Антон никогда не видел такого взгляда у своего главного секретаря на все случаи жизни. Так смотрит на своих преследователей загнанный в угол зверь. Ему больше некуда спрятаться, он больше не хочет прятаться. В глазах только вызов, ненависть и желание напасть первым. Антон отдает себе отчет в том, как, к примеру, Галина может напасть на него. Для этого не нужно даже шевельнуть пальцем. Только открыть рот…

— Здравствуй, Галя, — подошел он к ней. — Ты можешь говорить? Нам нужны ответы на ряд вопросов. Ты понимаешь, о чем речь?

— А если нет? — произнесла она почти с презрением. — А если не могу говорить? А если не хочу? Пытать меня будете?

— Да нет, — спокойно ответил Антон. — Таких навыков не имеем. Просто придется пригласить полицию. Заявление у Полуниных с собой. Очень хотелось бы избежать, но по крайней мере у тебя есть выбор.

Сомнений не было: на слове «полиция» в глазах Галины мелькнули затравленность и страх.

— Да с кем тут говорить, Антон, — произнес Полунин. — Валя права: слова правды от этого «секретаря» никто не услышит. Давай просто начнем разбираться.

Он взял большие пластиковые пакеты, которые стояли вокруг кресла Галины, и вывалил содержимое на пол.

— Валя, подойди, пожалуйста, и посмотри, что есть, чего нет. Ты лучше знаешь. Только не заводи свою песню — похрен тебе или не похрен, мы должны точно знать, что у нас украдено и что уже пропало с концами. Уголовное дело без этого не заведут. Так что давай сделаем то, для чего приехали, оставив Нору на няню. Я теперь никому не доверяю. Вернемся — займусь установкой видеокамер по всей квартире.

Валентина молча подошла, какое-то время разбирала разноцветные горы. Потом мрачно и деловито начала констатировать:

— Пять новых комплектов постельного белья — два сатиновых, два шелковых, один атласный. Три пуховых одеяла. Две итальянские подушки с ручной вышивкой… Столовое серебро… Куча моего нижнего белья, все фирменное, еще с этикетками… Интересно, она на свои кости собиралась это цеплять или на продажу… Мне легче сказать, чего тут нет. Нет денег, украшений — от слова «совсем». Нет новых полушубков — голубая норка и соболь.

— Хорошо, — заключил Игорь. — С этим следствие уже сможет работать. Список потом составим. — Он подошел вплотную к Галине. — Или ты, Николаева, уже сообразила, что лучше нам сказать, куда отвезла, кому передала? Как говорится, имена-явки. Ты будешь говорить или мы зря время теряем? Полиция приедет сюда после звонка минут через двадцать. Примерный срок по приговору за хищения, истязания и попытку убийства животного посчитаю тебе прямо сейчас с калькулятором по уголовным статьям в инете. Звонить?

— Вы так и будете все по очереди меня полицией пугать? — почти спокойно уточнила Галина. — Что-то не похоже, что вам самим сильно хочется с ней встретиться. Я тоже много интересного могу ей рассказать. Но я и вам все скажу, конечно. Мне вообще нечего скрывать. Начну с того, что я все собиралась вернуть. Вы, Валя и Игорь, ничего бы и не заметили. Просто большая беда случилась у моих родственников. Там сильно больные дети, дедушке нужна срочная операция, и вообще людям есть нечего. Я бы быстро перекрутилась и все вернула на места. Ну, кроме постельного белья, наверное. Это хотела сегодня отвезти как раз. Дети плачут и кашляют на каком-то тряпье.

— Так, — печально произнес Влад. — Советую всем занять свои места на расставленных для нас стульях. Нам, видимо, придется выслушать этот бездарный экспромт. Почему-то мне очень стыдно за тебя, Галина. Но можешь продолжать.

— Да нет, не может, — вмешалась Тамара. — Сочинять диагнозы больных детей, описывать голодные муки мифических родственников совершенно незачем. Как верно было сказано выше, имеет смысл только назвать адреса, имена-фамилии. Мы все на машинах, быстро проверим, убедимся, если есть в чем, и заодно вернем вещи и ценности владельцам. Потом можно продолжать задушевную беседу с этой страдалицей, которая просто не успела все позаимствованное положить на место.

Валентина отодвинула ногой подальше от себя безжалостно брошенные на пол такие красивые, так любовно когда-то выбранные вещи, которые сами по себе казались беззащитными жертвами. Она выпрямилась и тихо произнесла:

— Подождите. Прекратите. Вы все не о том. Она должна мне сказать главное. Посмотри на меня, Галина.

Все посмотрели на совершенно белое лицо Вали. На местах постоянных лукавых ямочек — две жесткие впадины. Голубые ласковые глаза растаяли в холодном пламени боли и гнева.

— Посмотри мне в глаза и скажи только одно. Зачем ты неделю истязала беспомощное существо? Ты сидела и валялась на шелковом белье, ты знала, где приличные деньги, кроме тех немалых, которые тебе заплатили. Ты жрала прекрасные продукты из больших забитых холодильников… Почему ты ее морила голодом? Врачи не нашли в ее желудке и кишечнике ничего, кроме тряпок и картона. Тебе нравилось, как она смотрит на то, что ты жрешь? Почему ты решила ее убить самым мучительным способом, чтоб она испытала немыслимый страх и боль, когда ломались все ее косточки? Почему тебе ее вообще захотелось убить? Я уверена, что просто потому, что ты такая отмороженная садистка-фашистка, такая трусливая и подлая шкура, что свою ненависть к людям, всю свою поганую, вонючую агрессию сумела наконец выместить на той, которая точно не ответит. Нора даже царапаться не научилась, так поверила, что все ее любят. Говори! Только сразу предупреждаю. Еще одно лживое слово, — и я плюну на все наши сложности и неудобства от длительного общения с полицией, от неминуемых судов, которые отнимут у нас время, деньги, порвут к чертям последние нервы. Ты будешь гнить в камере размером с гроб и понимать, что для тебя это самое безопасное место, твой рай. Потому что стоит тебе выйти за решетку, тебе эти мои вопросы зададут нужные люди. Не поленюсь таких поискать и не стану экономить на гонорарах. А они умеют получать ответы. Говори, время пошло.

В гараже воцарилась напряженная, потрясенная тишина. Ситуация явно вышла за пределы формального допроса: имена, места, явки. Валентина встала на самую опасную границу — туда, где идет постоянная битва чести и добра с кромешным, непобедимым и, возможно, неуязвимым злом. И особенность таких заранее проигранных боев в том, что флаги чести и добра поднимают обе стороны. Причем именно жестокость и агрессия несут над собой на палках аргументы в пользу того, что они благородство и есть. Просто типа «добро должно быть с кулаками». А дальше вечные основания — нищее босоногое детство, унижения и бесправие из-за тех, которые считают себя слишком умными и «образованность свою хочут показать». Они кричат про добро с пеной у открытых ртов, а за пазухой держат ножи и обрезы.

Антон посмотрел на Галину: она странно и хищно улыбалась, а в глазах то ли решимость, то ли окончательное безумие. Не исключено, что это истерическая эйфория, извращенное удовлетворение от первого в жизни публичного и пристрастного внимания.

— Так, — сделал шаг вперед Владислав. — Друзья, мы готовы к такому повороту? Валентина подняла тему мотивов, скрытых желаний и тайных замыслов. Судя по реакции и выражению лица Николаевой, ей даже понравилась такая идея. Человек, совершивший чудовищные поступки, которые по всем законам назовут преступлениями, кажется, готов затеять разборки, разоблачения, вероятнее всего, шантаж. А тем временем украденное куда-то уходит. Мы теряем даже доказательства. Следствию Николаева придумает еще сто лживых версий. И тут будет банальная ситуация: ее слова против слов Полуниных. Мое предложение — не дать ей такой возможности. С ней же все уже ясно. Как говорится, долго терпела, но расчехлилась.

— Интересно, что это сказали именно вы, Владислав, — громко, нахально и насмешливо произнесла Галина. — Тот, кто гадит там, где ест и спит его семья, становится умнее после того, как его схватили за руку и не только за нее.

— Видишь, Влад, — скорбно сказал Ковальский, — она тут же подтвердила твою, как обычно, верную догадку. Внимание от нашего самодеятельного расследования можно отвлечь и так. Согласен с Нестеровым. Давайте продолжим деловую, так сказать, часть.

— А я нет, не согласна, — произнесла Валентина. — Хочу, чтобы ответила всего на один вопрос — про Нору. Потом может плеваться на нас ядом сколько влезет.

— Вообще-то не может сколько влезет, — рассудительно произнесла Тамара. — Украденное на самом деле сейчас уходит. Такой простой криминальный расчет.

— Да ладно вам. Я скажу ей коротко, чтобы спала спокойно. — Голос Галины стал таким, какого никто раньше не слышал, — резким, уверенным, громким и с откровенно звенящей нотой ненависти. — Правда и только правда. Да, нет у меня никакой родни с больными детишками, дедушками и прочей фигней. Мамаша — одиночка легкого поведения обеспечила мне твердый жизненный путь, по нему можно только ползти на брюхе, всем прислуживать и передвигаться от станции Бедность до станции Нищета и обратно. И тут ты, Полунина, со своим предложением пожить в шикарной квартире с нежной кошечкой, у которой синие глаза. И которую надо кормить после корма по цене золота кусочками лобстера такой свежести, что он ночью еще где-то плавал. И все четко доставляли, привозили. Я перемерила все твои наряды, — все эти сотни платьев, костюмов, штанов, шуб. Да. Тут ты права. Все сидит на мне как на корове седло. Точнее, на заезженной кляче. Но мне было хорошо как никогда в жизни. Лежала в пене, жрала, как ты выразилась. Не спала, а просто благоухала на вот этих простынях… Но эта тварь с синими глазами меня сразу люто возненавидела. Она со мной боролась: понюхает — и шипит, выгибается. Я даже стала сама себя нюхать: может, и воняет, кто знает. Пару раз встряхнула, так она меня прямо изувечила. — Галина закатала рукава халата и показала жилистые руки в царапинах.

Этих царапин было столько, что Валентина стала терять сознание. Она представила себе, что делала Нестерова с ее Норой, сколько раз и каким образом. Игорь подхватил жену и усадил на стул. Сам был смертельно бледным.

— Короче, — продолжила Галина. — Эта агрессорша заслужила свою казнь. Выжила, оказывается, но жизнь медом уже не покажется.

Валентина рванулась к Нестеровой, Игорь и Егор схватили ее с двух сторон. Галина захохотала.

— Так я не закончила, — продолжила она. — Скажу тем, кто тут мечтал про полицию и камеру для человека, который просто хотел каплю справедливости. Все на местах. Деньги и шкатулка с побрякушками в моем рабочем сейфе. Я прямо той ночью положила. Полушубки твои, Валя, правда, понравились одной шалаве. Примерила и не захотела отдавать. И еще одну цепку твою схватила, такую прикольную, как на елку, — с розовыми шариками. Но я собираюсь поехать и отобрать. Цепку точно, она мне самой понравилась. Ты не против, Валя, если я ее возьму как премию? Нора-то твоя жива.

— Эта «цепка», — уточнил Игорь, — колье из платины, белого и розового золота. В него вставлены розовые бриллианты редкой чистоты. Работа известного ювелира. Мой подарок Вале на нашу десятую годовщину… Так, больше эту гниду видеть и слышать не могу. С кем мы едем в контору проверять ее сейфы?

— Со мной, конечно, — ответил Ковальский. — У меня ключи. Но я туда редко заглядываю. Не догадался хранить бриллианты, которых, впрочем, у меня нет.

В этот момент позвонил телефон Егора.

— Слушаю, Сергей, — ответил он. — Да… Да? Ничего себе… И как нам поступить? Хорошо. У нас тут такое…

Егор встал и торжественно произнес:

— Сергей Кольцов едет к нам. Просил ждать тут и охранять подозреваемую. Да, еще… Николаева сейчас, как мне показалось, все говорила от души и почти правду. Но не совсем. Есть у нее очень близкий родственник. Правда, так успешно скрывается, что на «госуслугах» даже выложена справка о его смерти. Но она фальшивая, и это точно. Его уже пасут люди Кольцова.

— Что?! — Галина так страшно закричала, что все одновременно вздрогнули. — Какой родственник?! Что вы тут несете! Что за бред, что за Сергей. Кого они там взялись пасти! Да Гоша вообще ни при чем!!!

С таким воплем она вскочила с кресла, но тут же опустилась на пол.

— Мне плохо, — проговорила она. — Тамар, у меня вроде сердце останавливается. Тошнит… А сейчас вообще… Что-то с желудком. Может, вы меня отравили? Мне надо срочно в туалет, пока не…

Тамара подбежала, с силой подняла ее и крикнула:

— Даша, помоги. Я справа, ты слева.

Даша послушно приблизилась, дотронулась до левого локтя Галины и в ужасе отшатнулась.

— Я не могу, Тома.

— Извини, Даша, это я сдуру попросила. Ничего уже не соображаю. Я сама ее дотащу… Может, ты все же начнешь переставлять ноги! — прикрикнула она на Николаеву. — Не останавливается у тебя сердце, не симулируй. Насчет поноса не могу сказать.

— Тамара, Дашенька, я ее потащу, — подбежал Егор.

И умудрился в такой неромантической ситуации влюбленно посмотреть на Дашу.

Дотащили они свою «подследственную» до туалета. Тамара собиралась войти с ней, но Галина вдруг умоляюще посмотрела:

— Разреши — я сама. Куда я денусь. Но мне реально стыдно. Ты одна тут человек среди этих.

Тамара осталась за дверью, которую из соображений какой-то безопасности заперла на ключ снаружи. Он торчал в скважине.

Тамара и Егор довольно долго слушали стоны и вздохи за дверью, потом шумел унитаз, потом лилась вода в душе…

Кровавая развязка

Время шло, вода лилась, а Галина все не появлялась. Никита впустил в гараж высокого блондина с серебряными висками.

— Сергей Кольцов, частный детектив, — представился он. — А где наша виновница печальных событий?

— В туалете, — мрачно ответил Игорь Полунин. — Обвинила нас в том, что мы ее отравили. Орет там, фыркает, льет воду. Отмывается…

— Давно? — поинтересовался Кольцов.

— Прилично вообще.

— Где туалет?

Никита показал направление, и они с Кольцовым бросились туда.

Через минуту Кольцов крикнул:

— Мужчины, хватайте любые твердые предметы, подойдут и ножки стульев. Ломаем дверь, она тут прочно установлена.

В туалете, совмещенном с душевой, было вдребезги разбито небольшое окно. На полу — осколки, черный махровый халат, пятна крови. Кровь и на подоконнике. Там же металлический совок и топор. Горячий душ вовсю работал, окутывая помещение клубами пара.

— Она под халатом была голая, — произнесла Тамара.

— Надела рабочий костюм уборщика, он висел на этой вешалке. Сейчас нет, — сказал Никита. — Инструменты он хранил в этом ящике.

— Но Галя была реально больна… Так невозможно притворяться, — заметил Антон.

— Есть такая привычка — выживать, — авторитетно заявил Кольцов. — Вы не поверите, какому большому количеству людей она заменяет жизнь.

Они вышли к остальным, и Сергей обратился к ним:

— Попрошу всех проверить свои машины. Полагаю, одну из них сейчас угнали. И номер назовите как можно быстрее.

Все вышли, через минуту вернулся красный Егор.

— Мою угнала. Вот ведь дрянь. Номер такой…

Сергей сделал пару звонков, потом объявил притихшему «следствию»:

— Машина отслеживается. Наблюдение ведется не только за Николаевой. Мы обнаружили, что у нее есть брат-близнец. Георгий Николаев. Он отсидел за торговлю наркотиками, недавно вернулся. Живет в московской квартире, которая осталась после матери, пропавшей без вести. Он школу не окончил, а аферу придумал виртуозно и исполнил вполне профессионально. Купил себе справку о смерти, выложил ее на «госуслугах», а перед этим якобы продал квартиру человеку по имени-фамилии Иван Иванов. Живет теперь с таким фальшивым паспортом. У него есть сожительница Зоя. Мой айтишник Вася подключился к их устройствам. Почитал, послушал. Парочка собирается свалить то ли в Аргентину, то ли в Мексику. Деньги нужны. Галина это знает. Взялась помочь. Это в принципе ее главная обязанность по жизни, как она считает. Вот вам и цель ограбления. Она туда поехала из квартиры Полуниных. Галина предъявила деньги и драгоценности, но выдвинула категорическое условие: брат должен уехать один, без сожительницы. Когда устроится, Галина приедет к нему, чтобы наладить быт и все такое. Есть запись, будет время, могу дать прослушать. Надрывный вообще монолог. Похоже, брата обожает, с малых лет за ним ухаживала, как старшая сестра и мать. Он моложе ее на пятнадцать минут. Дальше возник скандал с Зоей и драка. В результате Зоя схватила полушубки и одно колье, отказалась возвращать… Галине удалось сбежать со всем остальным добром, и она на самом деле поехала в офис. Оттуда — в гараж. Сама она зарегистрирована в развалюшке под Лобней. Вот такие у нас маршруты. Мы сейчас едем в офис — проверить сейфы. Круг поиска очерчен. Должно получиться.

С Кольцовым в холдинг отправились Егор и Антон, который оставил свою машину в гараже Соколова. Никита сначала хотел поехать тоже, но потом передумал.

— Нет, не могу. Наелся этого ужаса. Такое ощущение, что мне уже не захочется ни есть, ни готовить. Но обязательно все расскажи, Антон. Буду ждать.

За машиной Кольцова последовали остальные.

…Ковальский открыл два больших сейфа, сам быстро отошел к окну, как будто от одного вида содержимого его ударило током. Так примерно и было. Никогда, наверное, Антон не испытывал такого отвращения, замешанного на горечи и боли. Возможно ли осудить уродливый и скотский выбор одних людей, тех, кто решил, что другого им не дано? И есть ли право у других, остальных, влезть в общее затасканное белое пальто, чтобы исполнить в унисон арию отъявленных праведников? Они все не прятали краденое, не ломали косточки кошке и не только ей. Точно нет? Смешной и грустный вопрос. Деньги тают в неизвестных далях, а косточки хрустят просто как фон существования.

Мысль о брате-близнеце Галины, которого она тащила с малых лет, терзала Антона. Близнецы — это издевательство природы. Нельзя создавать человека вместе с его копией, которая в один миг может оказаться противоположностью, опасностью и даже врагом. Но всем известно, какой невероятной бывает привязанность близнецов друг к другу или только одного к другому, без взаимности. Это может оказаться адской болью человека, которого обрекли жить с окровавленной половиной сердца…

Ковальский нетерпеливо ждал, пока закончится проверка: пересчет денег и ревизия драгоценностей. Потом, наверное, миссию свидетеля можно считать законченной. И он наконец сможет закрыться в своем кабинете и хотя бы полчаса не думать о том, что дальше.

Людей в приемной становилось все больше. Пришли Юлия, Паша-Удод, Виктор, Коля Бородянский… Те, кому не хватало места в приемной, толпились в коридоре.

Но реальность не подарила Антону даже получасовой передышки.

Зазвонил телефон Кольцова. Он довольно долго слушал доклад. Потом смотрел на дисплей смартфона, там появлялись фото и видео. И наконец произнес:

— Дамы и господа, вот и финал, слишком стремительный даже для меня. События в квартире Георгия Николаева завершились трагически. Мои ребята смогли попасть на место происшествия, только посмотрев на своих устройствах финальную сцену. Галина Николаева в не очень адекватном, воспаленном состоянии бросилась на сожительницу брата, чтобы сорвать с нее колье. Та оказала яростное сопротивление. Они обе упали на пол. Георгий выбежал из другой комнаты с пистолетом. Был довольно пьян. Стрелял. Вряд ли он хотел кого-то убить. Скорее думал напугать обеих. Но его сестра мертва. Вот ее последнее фото. Если кто-то хочет и может посмотреть — пожалуйста.

Антон подошел к Сергею на ватных ногах. Тот увеличил изображение. Пуля попала Галине в висок. Она сумела повернуться лицом к стрелявшему брату. Между струйками крови еще горели умирающие глаза. В них были мольба и любовь. А в беспомощной, открытой ладони сверкали в свете люстры розовые бриллианты.

— Боже мой, — прерывисто вздохнула рядом с Антоном Даша. — Скажите мне, что это страшный сон.

— Люди, — властно и резко произнесла Юлия. — Перейдем в мой кабинет, помянем и человека, и наш покой. Сдается, легко никому из нас больше не будет.

В «салоне» люди молча выпили. Никто не знал, что можно в такой ситуации сказать. Кольцов ответил на взгляд Игоря Полунина:

— Вопрос, который вас мучил, закрыт. Так уж получилось. Мы сделаем то, что обязаны: проинформируем полицию, поделимся информацией — лишь той, которая им теперь необходима и которую и без нас могли бы найти. Приедут профессиональные люди — отдел убийств и похищений полковника Земцова, это мой давний соратник. Так что ни особой огласки, ни судов с вашим участием, ни пересудов ждать не нужно.

— Юля, — вдруг громко и возмущенно произнесла Валентина, которая держала в руке бокал с красным вином. — Что за прокисший компот ты тут разливаешь? У тебя есть нормальная водка?

— Где-то должна стоять недопитая бутылка. — Юля задумчиво посмотрела на Валю. — Вот, есть. И граненый тебе стакан для гармонии. Как раз на один и осталось.

— Спасибо, — кивнула Валентина. — Прошу внимания, я сказать должна. Я проклинала Галину, я желала ей страшной расплаты за муки Норы и наши страдания. Даже не знаю точно, о какой расплате я думала. Типа того, чтобы ей каждую ночь снился крик Норы, чтобы ее душили мои слезы. Чтобы она ни на минуту не могла это забыть. Я и сейчас скажу, что считаю Николаеву виновной в совершении дикого, античеловеческого преступления. Но я не желала ей смерти. Я не желала такой жуткой гибели, такого жестокого, чудовищного конца. Ее убил брат-близнец, которого она тащила чуть ли не с пеленок, одна… Она и украла ради него. Может, и нам с Норой мстила за его проклятую судьбу. Никто из нас не знал этого. Даже ты, Антон. Никто и никогда не хочет знать о других людях то, что может поцарапать наши сердца. Никто и никогда не в состоянии ничего исправить. Я пью за упокой Галины и своей жажды расплаты. Пусть теплый пепел моей несчастной и злобной жажды согреет мученицу Галину в том ледяном одиночестве, которое для нее теперь навсегда. Поехали, Игорь, к Норе. Мне кажется, я больше вообще не смогу выйти из дома.

Часть вторая. …И следствия

Глава 1

Выбор Юлии

Виноградова с утра много курила, без конца пила кофе, ругалась и с проклятиями истребляла материалы авторов.

— Чертовы бездари лезут косяком. И все в журналистику, в публичные люди, чтоб им пусто было. Я читаю фразу или даже заголовок, и начинаю тупо расшифровывать. Что они, мать их, хотели сказать. Так или совершенно наоборот.

Даша грустно смотрела на нее. Они все, наверное, изменились после жуткой истории с Галиной. Но на внешности Юли это сказалось особенно. Она уже не просто худая. Тусклая сероватая кожа обтягивает ее крупные кости, выпирающие даже из-под одежды. Глаза воспаленные, губы сухие, запекшиеся. Она и ест с отвращением: схватит бутерброд на ходу, запьет холодной водой. Собственно, Даша ничего не знает о том, что на самом деле мучает Юлию. И если не лукавить с собой, то это вряд ли только история с Галиной. Юля всегда и при любом раскладе думает о Владиславе. Это знают все. И упаси Дашу бог от того, чтобы узнавать какие-то новые подробности.

— Ох, Смирнова, — прошипела Юля. — Только не пялься так на меня. У тебя бывает такой взгляд, как у коровы, которую ведут на убой. Если, конечно, существуют сероглазые коровы. Лучше напиши что-то приличное. Мне нечего сдавать. Сходи к Ковальскому, пусть порекомендует умного человека для беседы. Хорошее, незагаженное имя, чистая репутация. Тема… Что-то красивое и вечное. Антон таких знает. Может, писатель, который сейчас не на слуху, или ученый с именем… Короче, займись чем-то. И перестань в любой ситуации думать, что ты самая несчастная. Это утомляет. Заметь, я ни о чем не спрашиваю и не собираюсь.

— Да, — улыбнулась Даша, — я это ценю.

Она уже собиралась позвонить Ковальскому, как раздался звонок внутреннего телефона на столе Юлии.

— Да, Нина Ивановна, здравствуйте. Что, прямо сейчас? У меня как раз дел полно с номером. Так горит? Ладно. Иду. В смысле бегу и падаю.

Юлия встала и сообщила:

— Гендир желает, чтобы я срочно явилась на его ковер. Сказать, сколько раз Плотников вызывал меня для личной беседы за тринадцать лет совместной деятельности? Легко. Это второй раз. Первый был через два дня после того, как Мих-Мих привел меня и посадил на первый попавшийся свободный стул. Я сильно страшная?

— Да нет, конечно. Ты никогда не страшная. Ты интересная, только похудела, и немного косметики не помешало бы.

— Зачем косметика, — недобро улыбнулась Юлия. — Считаешь, мои дела так плохи, что придется обольщать работодателя?

— Нет. Ты просто будешь увереннее себя чувствовать, зная, что выглядишь хорошо.

— А точно. Не одолжишь мне свою помаду? У меня только темно-красная, как и положено женщине-вамп. Но неохота ею мазаться и даже нелепо для встречи с таким засушенным пеньком. Я за все годы всего один раз видела, как он улыбается. Вышел из своей машины, идет к входу, а там стоит тесть Нестерова. Плотников весь засиял, как солнышко. Руку подает, а сам в пояс кланяется. Чисто по-холуйски.

— Интересно, — печально заметила Даша.

— Знаю, о чем ты подумала. Я сама даже не озвучила… Только не паникуй. Мы вроде недавно поняли, что все происходит совсем не так, как ждали.

— Давай я тебя подкрашу, хочешь?

— Давай. Так, чтобы я была, как я, только лучше. И немного Мальвина.

Юля даже не стала смотреть в зеркало, чтобы оценить работу Даши. Допила последний глоток холодного кофе и направилась к выходу, бросив на ходу:

— Только без напутствий, я и так тебе отвечу: к черту.

Илья Константинович Плотников был невысоким, довольно щуплым мужчиной без возраста с невыразительным и незапоминающимся лицом. Когда он смотрел на собеседника своими блеклыми глазами, объект не только не мог прочитать в его взгляде какое-то отношение, эмоцию. Трудно было вообще понять, видит ли Плотников того, на кого в данный момент смотрит, или витает в своих высоких кругах и глобальных замыслах.

Илья Плотников всегда был в обойме самых активных чиновников, бизнесменов, политиков и при этом умудрялся оставаться в тени — без крупных планов на ТВ и программных заявлений. Он не афишировал своих взглядов, позиций. Ему даже удалось сделать невидимой свою личную жизнь. Причем без всякого нарочитого покрова тайны. Плотников просто умел жить так, чтобы никому не было интересно знать, как именно. Руководитель известного, успешного холдинга — этого вполне достаточно и для широкой публики, и для подчиненных. В коллективе его никто не считал ни демократом, ни тираном просто потому, что у людей не было надобности размышлять о личности гендира, пока все в порядке и он платит нормальную зарплату. Возможно, таким и должен быть идеальный руководитель. Он никого не давит, не продвигает, для оценки результатов коллективного продукта держит специалистов. И такая милая слабость. Он не отказывает условным друзьям в их просьбах кого-то пристроить на хорошее место. На этом почти благотворительном поприще Илье Константиновичу иногда очень везет. Он и сам любит пошутить над собой: «Бывает, беру человека наугад, не заглянув в резюме или рекомендации, а получаю отличного профи. Только Нестеров, Виноградова и Смирнова чего стоят. За голову каждого любой редактор отдаст весь свой штат». Эта шутка не просто не принижала авторитет Плотникова как руководителя, из нее родилось и распространилось устойчивое мнение о редкой интуиции Ильи Константиновича и способности растить и поддерживать таланты.

Юлия вошла в приемную гендира и наткнулась на пристальный, даже придирчивый взгляд его секретаря Нины Ивановны, плотной дамы в очках с очень короткой стрижкой.

«Она смахивает на собаку бойцовой породы», — подумала Юля и широко улыбнулась:

— Явилась, Нина Ивановна, по вашему приказанию. Честь имею. Сам свободен или мне можно тут у вас отдохнуть на этих стульях с золотой отделкой? Новые?

— Можно сказать и так, — важно ответила секретарь. — Посиди, конечно. Я уже ему позвонила, когда ты дверь открывала. Сейчас позовет.

— Вот спасибочки, — развалилась Юля на стуле с мягким сиденьем и спинкой.

— Юля, — назидательно произнесла Нина Ивановна. — Эта темно-лиловая толстовка не идет к твоим черным брюкам. Какое-то похоронное сочетание получается. И с цветом лица тоже не очень гармонирует. А вот помада у тебя симпатичная. Где покупала, чей бренд?

— Смирнова мне намазала. Могу спросить, где брала, но такой цвет не подойдет к вашей зеленой юбке.

— Дерзкая ты, Виноградова, — сурово проговорила секретарь. — Не самое приятное качество для женщины.

В этот момент позвонил внутренний телефон, и Нина Ивановна сказала:

— Заходи. Он ждет.

— Вот жалость, — поднялась Юля. — Я как раз приготовилась послушать про самые приятные качества женщины. Где еще такое узнаешь.

Юля открыла дверь шефа.

— Юлия Викторовна, рад вас видеть. — Плотников даже вышел из-за стола, чтобы пожать Юле руку. — Это, конечно, безобразие, что годами не нахожу времени поговорить со своим лучшим заведующим. Но, с другой стороны, зачем отвлекать человека, если он и сам прекрасно знает, что делать. Садитесь, пожалуйста. Стакан воды, кофе?

— Воду, если можно. Илья Константинович, я так поняла: мы годами не виделись, потому что у меня и так в отделе все прекрасно… было. Что-то уже не прекрасно?

— Какая ты прямолинейная, — произнес Плотников почти отеческим тоном. — То есть ты не допускаешь, что я могу просто захотеть поговорить с интересным мне человеком, который столько лет является верным соратником?

— Почему не допускаю? Запросто, — Юля посмотрела на него насмешливо и добавила: — Мы, конечно, можем поболтать… Только номер, дела и все такое. Можно ближе к теме?

— Ты все же считаешь, что у меня есть какая-то тема. А я, к примеру, хотел спросить, как ты отнеслась к недавней драме в наших, можно сказать, стенах?

— Как относятся к драмам… Они просто случаются. Что тяжело. Мне даже показалось, что это какой-то мрачный знак. Что нам всем больше легко не будет.

— Серьезно? Такое у тебя ощущение?

— У вас его нет?

— Я, возможно, не настолько глубоко чувствующий человек. И, главное, я не настолько включен в отношения людей в коллективе, их обстоятельства жизни и вытекающих из всего последствий.

— Да, конечно. Илья Константинович, так о чем речь?

— Вижу, я тебя не слишком привлекаю как собеседник. Юля, как ты можешь оценить работу Дарьи Смирновой? Тебя все устраивает?

— Так. Кто бы сомневался… Илья Константинович, можно, я скажу все сразу и прямо, чтобы нам не тратить лишнее время? Дело в том, что я ждала этого разговора.

— Что делает честь твоему чутью. Как всегда. И в какой плоскости твои ожидания?

— Не в области работы. Вам, как и всем остальным, известно, что Смирнова пишет талантливые материалы. Она чувствует время, ситуацию, общественный запрос. И она умеет слышать и понимать собеседника, потому серьезные беседы я стараюсь поручать ей. Но у нас же не вечер, посвященный творчеству Смирновой. У нас конкретная задача, которую вы еще не сформулировали. Давайте скажу я. Случилась одна пикантная история, в которую вообще-то неприлично совать нос тем, кто в ней не прямой участник. Скажу «как мать и как женщина»: если кто-то с кем-то спит, то это не мое дело.

— Не понял: у тебя есть ребенок?

— Нет, это цитата из Галича, но не суть. У нас многие в курсе случившегося, как обычно бывает в очень крепко сбитом коллективе, но никто это не обсуждает. Людям тяжело. И вдруг вы… То есть именно вы, Илья Константинович. Я видела, как к вам приезжала жена Нестерова.

— Все-то ты у нас видишь, Виноградова. Валерия — дочь моего друга. Она приехала просто пообщаться. Семья друга, как говорится, — моя семья.

— Так не говорится. Первый раз слышу. Валерия приехала не поплакаться несуществующему члену своей семьи. Она примчалась донести начальнику на мужа. Стукнуть, точнее. И что требуется от вас? Что именно вы захотели осуществить моими руками?

— Я не реагирую на грубости, — холодно сказал Плотников. — Так что даже не старайся. Просто скажи: что ты решила бы на моем месте? Женщина, семья которой мне близка, среди ночи обнаружила своего мужа в своей постели с другой. Оба развратника — мои сотрудники.

— И на своем, и на вашем месте я бы посоветовала жалобщице разговаривать с собственным мужем. У меня, как и у вас, есть масса личных и рабочих проблем.

— Юля, — вдруг почти умоляюще произнес Плотников, — постарайся понять меня. Многолетняя дружба, взаимная помощь в самых сложных ситуациях, просто человеческая ответственность. Все на кону. Это же я взял на работу Смирнову, которая разбила жизнь Леры. Лера — честный и порядочный человек, всецело преданный семье и мужу.

— И чего она просит? Понизить Дашу до уборщицы? Лишить гонораров или места в кабинете? Пусть сидит в коридоре. Или все же уволить? Думаю, уволить. Без полумер. Я права? Конечно, права. И какого она ждет результата? Что Нестеров не найдет, если захочет, женщину, которая ему понравилась? Такая у него будет проблема?

— Не надо так горячиться. Давай просто подумаем, а как все это будет выглядеть дальше? Такие воспаленные отношения не улучшают рабочие качества. И Валерия… Она не тот человек, который способен с таким предательством и цинизмом смириться.

— Делать нам с вами больше нечего, потому давайте думать, что будет дальше. А нельзя узнать, чего вы ждете от меня сейчас? Вы меня вызвали, чтобы я уволила или попросила вас уволить Смирнову? Или чтобы выступила с пламенной речью на общем собрании типа партийного?

— Ну примерно. Только без гротеска и ерничанья. Ты же не станешь спорить, что она пропускала работу в последнее время, задерживала материалы… Нина Ивановна слышала.

— Понятно. Но у меня нет к Смирновой ни одной рабочей претензии. После двух дней болезни и задержки запланированного материала на несколько часов она написала отличную статью. И, заметьте, никто не смог бы ее в этом заменить, даже я. Я с утра рублю авторские материалы, как мясник. И сегодня у меня нет ничего достойного для номера, кроме того, что пишет Смирнова. Есть ли у меня к ней другие, личные претензии… Конечно есть. Я посоветовала бы ей выбрать для любви кого-то другого. И причину вы прекрасно знаете. Но я не лезу ни в чужую душу, ни в чужую постель.

— Да я тоже… Мне все это крайне неприятно…

— Вам неприятно, потому что вы лезете не по своей воле. Валерия рулит… Я вам скажу, что будет дальше… Даша уйдет без всяких приказов об увольнении, достаточно мне сообщить ей тему нашей с вами беседы. Ее оторвут с руками. А она хочет у нас работать. Пока. Это ее место, ее тема, ее круг. Она сумела его очень украсить. Коллектив вам не простит такой жертвы. И, главное, она будет напрасной. Дело в том, что Влад от нас собрался уходить. Он слишком хорошо знает свое семейство и не сомневался в том, что они все, начиная с губернатора, начнут травлю женщины, которой показалось, что она влюбилась. Когда он уйдет, Валерии тут не за кем будет шпионить, а я… Я даже не знаю, как и с кем мне после этого работать. Предложений за все эти годы у меня было миллион. А сейчас меня вообще зовут возглавить небольшую редакцию с частным финансированием. Из нее можно сделать конфетку. Особенно если нанять хорошего оформителя. К примеру, Нестерова.

— Черт побери, Юля. Ты понимаешь, что нарисовала мне картину крушения моего издания? За Владом пойдут люди, за тобой однозначно побегут люди, за Смирновой потащатся мужики…

— Меня это должно волновать? — рассмеялась Юлия. — Я пошла работать. Что касается людей и их отношений, имеет смысл дать им время друг в друге разобраться. Только между нами: Даша не хочет видеть Нестерова. По очень веским причинам. А картинка всеобщего побега у вас получилась красивая.

— Подожди, это правда про Смирнову? Она с ним порвала? Я могу это озвучить как факт?

— Ну какие факты, когда речь идет о чувствах и настроениях. И то, что я вам говорю, — строго между нами. Это просто к тому, что в такой ситуации можно сильно перестараться. Устроить репрессии одной нарушительнице покоя Валерии, а смеяться над этим будет уже другая.

— Ф-у-у-у, — вытер пот со лба Плотников. — Ну ты и фантаст, Виноградова. Мастер слова. Иди, работай. Договоримся так: этого разговора у нас сегодня не было. Дальше посмотрим, не исключено, что вернемся.

Юлия вышла из кабинета и обменялась взглядами с Ниной Ивановной. Многие в конторе знали, что она во время приватных бесед шефа не отключает связь и все слушает. А Нина Ивановна не сомневалась, что Юля точно в курсе, потому постаралась сделать свой взгляд совершенно бессмысленным, как будто ее всевидящие глазки стали картонными.

Перед тем как войти к себе в кабинет, Юля долго курила в туалете. Как легко сейчас можно было бы избавиться от одной неизлечимой боли. Исчезла бы Даша с ее глаз, ушел бы, скорее всего, Влад в неизвестном направлении. Она бы даже не искала о них информацию. Разумеется, ничего бы не забыла. Ее гибельная привязанность, ее ревность, раны на ее сердце остались бы с ней. С ней бы старели и ждали общего смертного часа. Смысл был бы лишь в том, что невидимая, застывшая боль не причиняет такие адские муки, как боль живая. Но Юля выбирает живую боль. И, кто знает, не родится ли из нее продолжение судьбы, написанной небесами только для нее, для Юлии. У нее достаточно силы и слабости, чтобы таить в душе ожидание того, что из мрачной и горькой на вкус скорлупы вылупится нежный птенчик ее маленького, но верного счастья. Совсем крошечного, больше ей не нужно. Она сделала выбор. Видеть и ждать. И да. Пока Даша здесь, Влад никуда не уйдет.

Ночи Валерии

Валерия стояла у кухонного окна московской квартиры и смотрела в черноту, осыпанную обильными мелкими снежинками. Живописное, бездонное и безнадежное в своей вечности зрелище. А ведь до этих последних дней Валерия в декабре всегда предвкушала приближение Нового года. Все свои сорок три года, за исключением, наверное, первых месяцев жизни, и то не факт. Радоваться она начала до того, как сумела передать это звуками. На том держался порядок в доме родителей: ребенок должен жить в ожидании радости. А радость, продуманная и выбранная родителями, должна всегда превосходить детские ожидания. Детские, подростковые… Мечты девушки, желания женщины, которую обожают близкие.

Самый большой подарок своей жизни Валерия выбрала сама. Увидела Владислава — и сразу поняла, что так выглядит главное, невероятное желание любой женщины. Так выглядит, так говорит, так смотрит, так прикасается рукой с тонкими пальцами, так опускает длинные ресницы, которые придают яркому и выразительному мужскому лицу детскую нежность и непосредственность.

Валерия взяла в руки смартфон и полистала галерею. Днем она яростно удаляла из нее фотографии мужа и совместные снимки. Оставила только его фото с сыном. Артем похож на отца. В свои тринадцать лет он уже очень высокий мальчик с красивыми чертами лица. Но материнская любовь никогда не мешала Валерии объективно оценивать сына. Тема добрый, жизнерадостный ребенок. Но он не очень способен в науках, а его рассуждения сводятся к простейшим выводам и констатациям. А кто сказал, что он обязан быть мудрецом? Люди с простым складом ума часто бывают самыми любящими и преданными для своих близких. А карьера и вершины судьбы — это не забота Артема. Все у него будет, он родился в нужной семье. У них у всех один глава семейства — Алексей Федулов, отец Валерии.

Все пятнадцать лет брака Лере как-то удавалось не зацикливаться на очевидном факте: по вечерам она почти всегда одна или с сыном. Муж приходит очень поздно, никогда не звонит, что задержится, может вообще явиться только на следующий вечер. У этого всегда было простое очевидное объяснение. Влад — нарасхват, у него множество друзей и знакомых, без него не могут обойтись ни в работе, ни на постоянных сборах, празднованиях чего угодно, вечеринках и пикниках. Он обязательно вернется, усталый, но веселый, немного пьяный, и все объяснит с остроумными шутками и описаниями. Валерия и без объяснений все понимала: постоянное отсутствие мужа — всего лишь оборотная сторона его достоинств.

Маленький Артем всегда с нетерпением ждал папу. Отказывался ложиться спать, пока сон не побеждал его — на коврике с игрушками, на диване в гостиной или вообще в большом кресле в прихожей. Но если ему удавалось дождаться отца, он так неистово радовался, так любовно прижимался к его рукам, так счастливо щебетал, что Валерия даже немного ревновала. Ее присутствие никогда так не радовало ребенка. Но она отдавала себе отчет в том, какое это везение — то, что ребенок любит и ждет отца. Разные ситуации видит она вокруг: дети часто боятся отцов, стыдятся их или терпят как неизбежное зло.

Валерия увидела вдруг один яркий эпизод на экране памяти. Выходной день, Влад лежит на диване, а четырехлетний Артем суетится вокруг него, заваливает игрушками. Они уже что-то нарисовали, сделали кораблики, почитали книжку, посмотрели мультик. А ребенку никак не надоест теребить отца, прыгать по нему, обниматься и целоваться. Владу, кажется, тоже приятно, по крайней мере он долгими часами не протестует.

Валерия подходит к ним, какое-то время наблюдает, потом спрашивает:

— Артем, ты любишь папу?

— Люблю! — пылко ответил мальчик. — Сильно-пресильно люблю! — Он на мгновение задумался и так же пылко добавил: — И ненавижу! Сильно ненавижу.

— Ты перепутал слова? — спросила Валерия. — Ты знаешь, что значит «ненавижу»?

— Да, — отмахнулся от нее Артем.

А Влад тогда объяснил:

— Он все понимает, Лера. Он просто наткнулся на истину слишком сильных эмоций. Да, наверное, это точное выражение, такое может выдать лишь чистый разум ребенка: так люблю, что ненавижу.

Каким же пророчеством кажутся Валерии те детские слова.

После безумной влюбленности первых лет брака Валерия ступила в область более земных, во многом тяжелых, иногда мучительных эмоций. Но даже в моменты самых неприятных ситуаций и тягостных размышлений она всегда была готова ответить утвердительно на вопрос, любит ли она мужа. Да! Разумеется, да. Больше всех на свете. Но это уже любовь стоика. Трезвое понимание человека, что нужно много заплатить за то, что дорого стоит. Влад практически не скрывал от нее своих мимолетных флиртов и проходных романов. Просто давал понять, что для него это мало значит. Развлечение, отвлечение… Проверка своих мужских и человеческих качеств. Я же тут, с тобой, я менять ничего и никогда не собираюсь. И Валерия терпела, сжимала себя в стальных тисках, чтобы только не превратиться в надоевшую злобную пилу.

Сейчас Валерии не нужно думать о том, как все выглядит глазами Артема. С возрастом мальчик стал многое видеть и понимать. Впрочем, на его жизнерадостности это не сказалось. Сын в своем довольно сложном возрасте остается легким, незлопамятным, необидчивым человеком. Он старается жить, как ему проще и приятнее. А после той драматичной ночи дедушка Леша предложил пожить ему у них. Пойти в местную школу. И дать немного отдохнуть маме, которая сейчас не очень хорошо себя чувствует. Вот где праздник! — радостно понял Артем. Огромный особняк с прислугой и водителями. Частная школа, где он самый элитный ученик. Его никто из учителей и не подумает напрягать. И бассейн дома, и каток рядом, и Новый год скоро, когда его завалят подарками. Он уже начал кое о чем мечтать и не слишком деликатно намекать. Недавно, когда Артем завтракал в обществе бабушки и дедушки и невинно, любовно смотрел на них, баба Валя вдруг произнесла: «Только не мотоцикл, Темочка. Не эти байки-убийцы. Ты нам слишком дорог для таких безумных подарков». Ладно, нет так нет. Он и не знал, что бабушка такая провидица и читает мысли. Но теперь еще интереснее: и что тогда?

Валерия улыбнулась. Это особо ценное качество человека — настроить себя только на праздник, постоянно ждать его. Она и сама так провела детство с родителями. Но, конечно, до безмятежности и стабильного ликования Артема ей далеко. У нее всегда были свои печали и горести, которыми она просто не делилась с близкими, чтобы не расстраивать их. Сын живет под лозунгом: «Прощай, грусть». И слава богу, конечно. Артем даже не заметил, что все в доме чем-то расстроены. Или уже настолько погрустнел, что не захотел заметить. В любом случае это лучший выход — пожить ему у родителей. Пока… Пока что? Это вопрос.

Опыт семейной жизни Валерии научил ее стойко держать удары. Даже заметив особо дружеские отношения Влада с Юлией Виноградовой, Валерия не впала в панику. Вскоре она поняла, что эти отношения уже не только дружеские. Виноградова явно была от него без ума не как друг, а как влюбленная женщина. Конечно, что-то между ними происходило, но Валерия вынесла и это. И речь не о мимолетном флирте на вечеринке: эти двое целыми днями рядом.

Валерия уже научилась читать мужа как никого другого. Влад не влюблен в Юлию, это точно. Если и есть или была между ними сексуальная близость, то это ни в коем случае не страсть с его стороны. Он уважает Юлию как человека. А к женщине Юлии он испытывает что-то вроде жалости. Точно не роковое влечение мужчины. Тут Валерия ошибиться не может. Муж и к ней никогда не испытывал рокового влечения. Только супружеский долг. Но в том ее великое преимущество перед всеми женщинами вокруг. Для Влада долг — это очень много, это выше всего. Так понимает он благородство, честь, все, что должно определять главные и спасительные критерии даже самого свободного и независимого мужчины. Все можно, но до этих границ. Это из высоких мотивов, но есть и приземленные. Влад понимает, сколь многим обязан отцу Валерии и что из этого вытекает.

Валерия, справляясь с собственными обидными и горькими раздумьями, всегда чувствовала себя защищенной в своем статусе жены Владислава. Она все же единственная.

И вдруг что-то заставило ее совершить этот первый, по-настоящему безумный поступок в жизни: сорваться с теплого, уютного места и помчаться в ночь — без звонка и даже без сомнений…

Это случилось. Она застукала его с этой проклятой Смирновой… И в том отблеске любимой настольной лампы она, стоя на пороге, как нищенка, увидела все. Все, чего ей самой не испытать никогда на свете. Валерия увидела своего сильного, непобедимого мужчину, который утратил все самообладание, независимость, гордость и благородство в пламени животного, уничтожающего все остальное, непреодолимого влечения к одной красивой кукле. Он готов отдать ей не только всего себя, но и их общую с Валерией жизнь, годы доверия, бесценные дни сотрудничества ради ребенка. Это и есть та самая чертова роковая страсть. И как с ней бороться? О том, чтобы не бороться, не может быть и речи.

Отец сказал Валерии: «Подумай и прими решение. Всякое случается с людьми. Они уезжают из страны или, к примеру, на Камчатку или Сахалин. Они просто исчезают. Подумай, что ты чувствуешь, взвесь и реши. Жена имеет право даже на приговор».

— Что чувствую? — спросила Валерия сейчас у своего отражения в черном стекле. — Только ненависть. Я ненавижу. Сильно. И не одну ее. Может, ее в меньшей степени, что ничего не отменяет. Она должна не просто ответить, она должна долго отвечать, может, всю свою жизнь. И еще я чувствую, что не отпущу его. Ни за что. Живым — никогда. Вот, папа, что я чувствую. Но тогда тебе не ответила: боялась, что ты как-то не так поймешь мои слова. С тобой такое бывает — слишком простые и страшные решения всегда под рукой.

Предательство Ковальского

Антон приехал на работу на час раньше. Прошел по безлюдному коридору, пересек не пустую, а мертвую приемную и вошел к себе. Ночью он принял решение — удалить из телефона страшное последнее фото Галины. Ужасно, но он настолько слаб, что не смог это сделать дома, пытаясь до самого утра. Это казалось каким-то изощренным предательством. Галя неведомыми, высшими путями сумела прислать ему этот прощально-жуткий привет. Этот гаснущий взгляд, в котором только любовь и мольба. Эта раскрытая беспомощная ладошка, в ней чужая побрякушка… Бедная, бедная ладошка, несчастная Галя. Ей не дано было не только иметь такую блестящую ерунду, но даже украсть ее. О любви — чьей-либо — и мечтать не приходилось. Ее убили за то, что она слишком любила сама. Эту свою чудовищную копию, которой надоело ее пристрастное участие в его жизни. Кровный брат-близнец выполнил свою кровавую миссию.

А ведь она приходила к Антону ночами, и ее измученная, загнанная душа могла получить каплю тепла. Он ведь способен на сочувствие и благодарность. Но он просто пользовался этим несчастным, полуживым телом и платил смешные деньги. Как тащить сознание такого преступления, с кем он мог бы поделиться… Да знает он, с кем мог бы поделиться. Она одна, которая поймет. Даша. Но смеет ли он взваливать на нее свою тяжесть? И можно ли надеяться, что она приедет к нему после всего, что случилось с ней? Но, с другой, стороны, это же повод — то, что случилось с ними со всеми. Они могли бы помочь друг другу. И ничего лишнего, ничего смущающего, ничего слишком горячего в эту встречу он не допустит. Она должна понять.

Ковальский вспомнил, что Юлия просила его найти для Даши интересного собеседника для серьезного интервью. Он сразу подумал об очень сильном, серьезном режиссере Игошине, который, несомненно, один из самых умных людей современности. Но он еще и носитель тяжелого, резкого, категоричного характера. Дашу не должно это испугать, даже наоборот: интересно. Она найдет нужную тональность, сумеет обыграть даже самые неудобные особенности собеседника. К примеру, Игошин очень подозрительный и немного высокомерный. Если она позвонит ему сама, скорее всего, откажет. Но Антону он доверяет.

Перед тем как договориться с Игошиным о беседе и вызвать к себе Дашу, Антон поднялся на самый высокий этаж, чтобы посмотреть на свой кусочек бесконечного неба. Дело совсем не в этой банальной ерунде с белыми облаками и голубой далью. Дело в том, что небо всегда безлюдно. И, значит, оно неуязвимо, навеки защищено от человеческой грязи и крови.

Спускался он по лестнице. Только не лифт со случайными попутчиками в таком малом замкнутом пространстве. На уровне этажа, где были технические службы, задержался: дела там были, но сейчас не очень хотелось… И вдруг увидел, как из одного кабинета вышла Даша с папками. В это время из лифта шагнул ей навстречу Нестеров. Они, конечно, не договаривались: такой у обоих был растерянный, ошеломленный вид. Антон поднялся на несколько ступенек вверх, чтобы его не заметили.

Даша быстро поздоровалась и постаралась пройти мимо. Но Влад взял ее за руку и что-то произнес. Она вырвала руку… Боже, как он себя повел. Он просто схватил ее и потащил на лестницу. Антон стоял чуть выше, но они его и не могли заметить. Влад так жадно и торопливо целовал и обнимал Дашу, как даже умирающий от жажды не приникает к воде. Он так безумно что-то говорил, как приговоренный к казни не умоляет о лишней минуте жизни. Антон готов был ему посочувствовать: человек страдает и пылает, тут не ошибешься. И этот человек всегда был ему очень приятен. Но… Это случилось. То, что Ковальский воспринял как собственное горе. Даша перестала сопротивляться. Она обняла Нестерова за шею, прижалась. Она на вопрос: «Ты скучала?» — ответила «Да».

На какое-то врем Антон ослеп. Потом Даша все же вырвалась и убежала. Но это все было. Они стремятся только друг к другу, как бы ни преследовали их и ни бесновались другие люди вокруг.

Антон час просидел в своем кабинете, закрыв дверь изнутри. Пытался привести в порядок собственные мысли, понять свое главное желание. Да что тут понимать. Он отчаянно, панически не хочет, чтобы эти двое были вместе. И у него есть вполне гуманное объяснение. Против них такая рать во главе с тестем Федуловым, что о сопротивлении не может быть и речи. Это не их поле, им на нем можно уцелеть, только разбежавшись друг от друга как можно дальше. Это первое и главное. И есть второе, быть может, еще более главное, но это уже никого не касается. Эти двое не должны быть вместе, потому что Антону невыносимо думать о том, что бывает, когда они вместе. У него воображение творца, и он не мог бы представить себе что-то более мучительное и гибельно-прекрасное, чем слияние этой женщины с этим мужчиной. Как угодно, с кем угодно, только не вместе.

Что он может? Он ведь даже слова не скажет ни ей, ни ему. Но что-то может. План, то ли спасительный, то ли коварный возник быстро. У Даши так мало опыта, она и людей-то как следует не видела. У Ковальского сейчас есть возможность познакомить ее с одним из самых прекрасных людей среди многих. Это большой, вдохновенный писатель и на редкость привлекательный мужчина. То и другое бесспорно. Но есть и третье: писатель Леонид Дмитриев из категории отшельников-домоседов. Для жизни и компании ему хватает жены и взрослой дочери. Они с супругой живут в маленьком, почти безлюдном поселке. Леонид — проверенный и, безусловно, порядочный человек. Он разумный и спокойный. В нем точно не вспыхнет сумасшедшая страсть к кому бы то ни было. Он никогда не обидит жену, не рискнет своим именем. Но он оценит по достоинству и красоту Даши, и ее таланты. Он может стать ее советчиком, помощником и даже эталоном мужчины. Если захочет, конечно. А он захочет: Антон хорошо его знает. Образ жизни праведника только оттачивает дар ценителя красоты. Да и себя Лёне захочется подать наилучшим образом.

Да, к чертям склочного Игошина. Антон позвонит Дмитриеву и договорится о беседе с Дашей Смирновой. Он так ее подаст, что Леня не откажет. Он тоже его хорошо знает. На какое-то время Даша будет занята и увлечена этой работой и общением с необычным, благородным и мудрым человеком. Отдохнет заодно. В поселке, где Дмитриев гуляет по лесу в одиночестве, никто ее хватать и тащить не станет. Это тоже станет для нее полезным знанием.

Это предательство со стороны Ковальского? По отношению к кому? К Даше, которая не знает и вряд ли узнает о его тайных замыслах? К Владу, который вообще в голове не держит, что Антону есть до него дело? К их союзу? На все вопросы ответ «да». Есть и такое предательство. Если разрешить себе капельку лицемерия, то все на благо и во спасение. Он имеет право так думать. Антон разрешил себе и это. Кому благо, кому спасение — время покажет. Но он не святой, чтобы безропотно принимать все муки, которые посылает ему его горбатая судьба.

Глава 2

Только тени вокруг

Как-то совсем незаметно, быстро и неотвратимо завоевал свои окончательно зимние позиции декабрь. Подкрался на мягких лапах и поставил людей перед белоснежным фактом своей победы. Дни стремительно исчезали под пушистыми сугробами.

И наступило девятнадцатое декабря. Завтра день рождения Даши. Юлия решила: отмечать, всех звать, требовать поздравлений и подарков.

— Надо как-то перебить эту мутную, тупую и мрачную полосу, которая уже всех превратила в унылых и несчастных придурков, ждущих только бед. Мой салон — теперь наш салон, и мы обязаны держать марку. Ничего, что я тебе завтра подарю только открытку? Выберу красивую, специально зайду на почту у дома. С финансами сейчас туговато.

— Господи, Юля. Да ты о чем. Какие между нами подарки?.. Меня и сама идея как-то ошарашила. Праздновать? Что? С какой стати?.. Но, с другой стороны, ты, может, и права. Надо нам всем выбраться из этого оцепенения. Я заметила, что люди перестали говорить друг с другом… Мы с Томой что-то придумаем. Она умеет печь невероятные торты. Тогда я с утра задержусь, чтобы приготовиться, а днем мы все вместе приедем — Тома, я и торт.

— Давай, — согласилась Юлия. — А я займусь пиаром, организацией и красотой: вазочки там для цветов, тарелочки для торта, то да се. Выпивку пусть все несут с собой.

На следующий день Юле удалось повысить градус позитива в конторе. Все с удовольствием отвлеклись от работы, тягостных дум и серости будней.

К двум часам дня Даша с Тамарой втащили в кабинет с уже накрытыми столами огромный торт в коробке, оклеенной золотой фольгой. За коробкой Тамара специально ездила в известную кондитерскую. Но она не опустилась до их продукции. Шоколадный торт с розами из ванильного крема в листиках из черного шоколада она вдохновенно создавала ночью своими руками.

Люди заходили, сразу ахали, принюхивались и растащили бы это великолепие мгновенно по кускам, если бы Юля не охраняла его бдительно и даже свирепо. Она хотела, чтобы его увидели самые главные гости. Ждали Ковальского и Нестерова, которого с утра почему-то не было. Впрочем, с Владом в последнее время это бывало часто. Но на такой праздник должен явиться.

С напитками коллеги тоже не подвели. На маленьком столике для подарков лежала открытка Юли с блестящими снежинками и яркие, смешные фигурки зимней тематики или елочные игрушки. Как отметила Юля, «всем хочется поиграть в детский сад, и это здорово».

Первым из особо приглашенных гостей вошел Антон Ковальский с красивым пакетом в руке. Он, по обыкновению, сначала постоял у порога, разглядывая обстановку и присутствующих. А смотреть было на что.

В центре кабинета, перед столом Даши, уже стоял в позе главного солиста-оратора Паша-Удод. Он молча дожидался безупречной тишины и укоризненно смотрел на каждого, кто позволял себе шевельнуться или звякнуть бутылкой о бокал. Наконец Паша вытянул правую руку в направлении Даши, а левую прижал к сердцу. Он начал:

— Всегда вальяжна и горда,

Вся в будущем, как небо в звездах,

И всем влюбленным мужикам

принадлежит она, как воздух…

Паша замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом, потом вытащил из кармана пиджака букетик искусственных незабудок, положил их перед Дашей и поцеловал ей руку.

— А что это было? — наконец изумленно произнес Виктор-фотограф. Кто это у нас принадлежит всем мужикам? Ты, Удод, случайно не спятил?

— Как ты можешь настолько примитивно мыслить, Витя, — гордо ответил Паша. — Ты даже не в состоянии понять, что воздух никому не может принадлежать в том тупом смысле, о каком ты подумал. Речь о мечте, идее…

— Да, Удод, — двинулся к Паше Коля Бородянский. — Загнул ты. И я вот что тебе скажу: лучше бы ты продолжал заикаться. В данный момент хотелось бы даже помочь.

Антон понял, что самое время привлечь внимание к себе, подошел к столу Даши, открыл пакет и поставил перед ней подарок. Не только Даша потеряла дар речи. Он и сам был в страшном волнении. Довольно давно попросил Андре, шеф-повара Никиты Соколова, привезти из Италии какие-то известные и дорогие женские духи. Тот деловито уточнил:

— Насколько дорогие?

— Не имеет значения, — ответил Антон. — Мне просто хотелось бы, чтобы это хорошо пахло, эффектно и красиво выглядело.

Когда Андре привез и показал, Антон сначала пришел в замешательство. Ему показалось, что это слишком ярко, броско.

— А это не вульгарно? — спросил он у Андре. — Ты не обижайся, я просто в этом не секу. Боюсь испугать девушку.

— Это шикарно, — авторитетно ответил Андре. — Я все пересмотрел. Такой красоты больше нет. И продавцы мне сказали, что запах женщинам очень нравится. Если честно, я в духах тоже не секу. Это не жаркое и не торт.

Духи назывались «Amaff Power», швейцарские, нишевые. В описании было сказано о чувственном мускусе и теплом сандаловом дереве. И это вроде было то, что надо. Но поражал именно флакон. Это был металлический шар, красиво отделанный полированной эмалью из оникса и украшенный кристаллами Сваровски. Этих кристаллов, как было сказано, — две тысячи двадцать шесть! Даше исполнилось именно двадцать шесть.

Короче, идеей Антона было — вызвать шок, и это ему удалось. У Даши было такое перепуганное лицо, что ему даже стало смешно.

— Ой, это что-то фантастическое… Но я не могу…

— Прекрасно можешь, — покровительственно пророкотал Коля Бородянский. — Крутые духи в обалденном пузыре… Не спрашиваю, сколько штук баксов, но любой может посмотреть в Гугле. Нормальный мужской подарок на день рождения.

— Более чем нормальный, — подошла Валя Полунина. — Мне очень нравится этот запах, он теплый, чувственный и обнимающий. А флакон — картина, конечно. Даша, ты мне не накапаешь в какую-то маленькую баночку духов? Просто чтобы запах был со мной. Это не наглость? Я к тому, что ты же и принять подарок еще не согласилась. А так — вроде это нам, женщинам.

— Конечно, не наглость, — авторитетно заявила Юля. — И мне тоже. Сейчас попрошу, чтобы в кафетерии нашли две маленькие банки от чего-то. И чтобы обязательно с крышкой.

— А мне нет? — спросил Виктор-фотограф.

— Тебе нет, — отрезала Юля. — Сфоткай флакон, повесишь у себя над кроватью.

Всем вдруг стало весело, даже Паше-Удоду, который простил грубой и нечуткой толпе то, что они не поняли его поэзию. Антон даже рассмеялся впервые, наверное, за годы, когда Даша, высунув от усердия кончик языка, начала капать духи в две маленькие баночки, проверяя, поровну ли получается.

И тут в кабинет вошла Нина Ивановна, секретарь Плотникова.

— Пируете? — уточнила она тоном прокурора. — Поздравляю, Смирнова. А я на минутку. Не хотелось бы вам ничего омрачать, но звонил Нестеров. Он в больнице. Черепно-мозговая травма и все такое прочее. Я потом с врачом говорила. А он сказал, что вышел из дома очень рано, еще было темно. Не знаю, куда он так торопился. Может, просто из дома убегал. По дороге ему что-то попало под колеса. Он вышел посмотреть. А потом уже ничего не помнит. Кто-то вызвал «скорую», в больницу приехала полиция. Все, что он мог сказать и им, и нам: «Я даже боли не помню. Просто упал. Темнота. Хочу что-то рассмотреть, позвать кого-то, но только тени вокруг. Потом вообще провал». У меня все. Продолжайте праздновать.

Звук захлопнувшейся за спиной Нины Ивановны двери прозвучал как выстрел в потрясенной тишине.

— Как странно, — произнес среди общего онемения Антон Ковальский. — Это случилось именно в день рождения Даши. А совпадений, как известно, не бывает…

Лес Дмитриева

Через несколько дней Влад позвонил той же Нине Ивановне и попросил, чтобы к нему никто из коллектива не приезжал и не звонил. Ему лучше, и он скоро выпишется и выйдет на работу. У полиции одна версия — заезжие грабители на дорогах. У Нестерова забрали бумажник с картами и дорогие наручные часы.

Никто из сотрудников не обсуждал это происшествие. И почти никто не сомневался, что это не грабители. Но о чем говорить, если сам Влад ничего не помнит. Хорошо, что у него в принципе память не отшибло.

Через несколько дней в кабинет Виноградовой вошел Виктор.

— Привет, девочки. А я тут у кабинета шефа столкнулся с мадам Нестеровой. Деловая такая, решительная. Зачастила что-то к нам. Я посмотрел на нее, в первый раз так близко, и заметил, какие у нее резкие черты лица, они скорее мужские, чем женские. Взгляд такой прямой, маниакальный. И еще: она стряхивала снег с сапог, и я поразился, какой у нее большой размер ноги. Вы не в курсе, какой?

— Я в курсе, — ответила Юля. — Спросила как-то у Влада. Сорок третий. Ты из этого сделал далеко идущие выводы?

— Да нет, — пожал плечами Виктор. — Моя профессия — фиксировать детали. Я и сделал это. И никто из нас больше ни о чем таком не задумывается. Ждем продолжения.

— В каком смысле? — дрогнувшим голосом спросила Даша.

— Да в простом. Все до каких-то пор продолжается, а потом уже нет.

Когда он вышел, Даша посмотрела на Юлю. Та мгновенно отреагировала:

— Понятия ни о чем не имею. И стараюсь не думать об этом. Может, и она, может, нет. Думаю, в клане Валерии немало защитников ее семьи и чести, как такие люди это понимают. Но и у Влада наверняка много тайных врагов, завистников и недоброжелателей. При этом грабители тоже не исключаются. Это в каждой сводке новостей… — Она закурила и добавила: — У меня вообще сегодня вечером свидание, если тебе интересно. Мой бывший одноклассник Александр Родин. Сейчас не последний финансист, вкладывается в разные проекты, даже предлагает мне стать редактором небольшого издания, где он будет основным инвестором.

— Ничего себе, — вымученно произнесла Даша. Она не была в состоянии воспринимать хоть что-то, что не касалось Влада.

— Да, ничего, — ответила Юля. — Может, это шанс. Саша не красавец, но очень представительный и неглупый. Мы не спали, если ты хотела бы знать.

— Да нет, то есть хотела, конечно. Рада, что у тебя есть такая поддержка.

— Ну да, — невыразительно произнесла Юля. — Ты готовишься к беседе с Дмитриевым?

— Конечно. Читаю все его книги подряд. Они как-то прошли мимо меня. Очень хорошая, чистая проза. Она и горьковатая, и с юмором. Яркие характеры. Ковальский с ним сам договорится о времени. Дмитриев не со всеми соглашается встречаться.

— Да, он такой, — подтвердила Юля. — У меня с ним не получилось, хотя встретиться согласился. Но я позволила себе в чем-то с ним не согласиться, и он не разрешил публиковать материал. Немолодой, но очень красивый мужик с тяжелым и нелюдимым характером. Но писатель отличный. Я тебя предупредила.

Антон договорился с Дмитриевым о приезде Даши в тот день, когда на работу вышел Влад Нестеров. У Даши замерло сердце, когда они встретились у лифта. Влад страшно похудел и поэтому казался невероятно высоким. Лицо бледное, в глазах темень боли, на голове жалкий ежик вместо густых и волнистых каштановых волос.

В коридоре были люди. Даша только тихо сказала: «Привет», подняла руку, чтобы коснуться его, но тут же ее опустила.

— Ну, здравствуй, — выдохнул он. — Как же я хотел тебя увидеть. Ты уезжаешь?

— Да, сегодня уже не вернусь. Еду в ту дальнюю тайгу, которую устроил себе под Москвой Леонид Дмитриев. Ковальский дал мне задание.

— Это на самом деле довольно далеко, — заметил Влад. — Но оно того стоит. Кто не мечтал хотя бы изредка махнуть на все рукой и забиться в свою нору посреди дикого леса, чтобы ни один комар не достал. Все мечтают, а осуществил один Дмитриев, лесной отшельник. Потому и пишет прекрасную прозу, не отвлекаясь на гадости и подлости жизни остальных. Привози материал, я уже представляю, как его можно будет подать. Я жду… И почему я теперь постоянно чувствую вину и стыд перед тобой…

И он так быстро ушел, как будто услышал звук тревожной сирены. Сердце Даши плакало, когда она садилась в служебную машину, которую выделил ей Ковальский. А разум упрямо и с той же горькой обидой продолжал твердить: а если бы он меня не предал тогда? Может, все не сложилось бы так безнадежно. Так страшно и опасно.

Чуть больше трех часов езды от Москвы, а они приехали не просто на край земли. Это был очень красивый и тихий край другой, хорошей, умиротворенной земли. Высокие елки нежно встряхивали ветки, отправляя в полет невесомые снежинки. Нетронутый снег по обеим сторонам дороги тянулся к таким же белым и чистым облакам.

А уж сам хозяин, который вышел встретить своего интервьюера… Это было какое-то былинное чудо. Он казался огромным в своем полушубке лесного жителя. Короткая русая бородка, лучистые голубые глаза. Он так тепло улыбнулся, что Даше показалось, будто они давно знакомы, хотя она точно никогда его раньше не видела. Но такое радушие, даже добродушие точно не вязалось с определениями «тяжелый характер» и даже «отшельник». Леонид Дмитриев был очень цивилизованным человеком, который мог позволить себе избежать любой навязанной кем-то или чем-то суеты. Это он независим и свободен, а не Влад, для которого само понятие свободы оказалось коварной ловушкой. Влад так сильно поверил в свои возможности, силу и привлекательность для многих, что предпочел не заметить строгий ошейник под подбородком и короткий поводок от него. А это надо было постоянно иметь в виду после выбора в жены дочери крутого и всесильного деятеля. Или потратить немного больше времени на собственную карьеру и благополучие. Он ведь такой талантливый… Но сейчас это интересует всех в последнюю очередь.

— Леонид, — представился Дмитриев, сжав руку Даши. — Пошли скорее в дом. Там есть и камин в кабинете, и печка в кухне. Вы тоже заходите, — обратился он к водителю. — Жена на всякий случай приготовила полный обед на всех.

В просторной прихожей, обставленной очень просто, но без манерных стремлений создать видимость «старинного деревенского уклада», их встретила худенькая женщина с приятным лицом и короткими седыми волосами. У нее были такие же голубые глаза, как у мужа.

— Жена Лиля, — представил ее Дмитриев. — Она вообще-то уже готова нас кормить обедом из трех блюд. Как вы, Даша?

— Спасибо, я сразу почувствовала, как вкусно пахнет. Но я поела в редакции, буду благодарна за чашку горячего кофе. Могу подождать, пока вы пообедаете.

— Да я тоже именно сейчас готов только к работе, — сказал Леонид. — Лиля, тогда меняем сценарий: нам с Дашей кофе в кабинет, а вы с водителем Михаилом пообедаете спокойно и не спеша. Антон сказал, что Михаил отвезет Дашу в Москву.

В большом кабинете Дмитриева стены были отделаны деревом, пахло хвоей и теплом сгорающих дров. Из мебели — стеллажи вдоль стен, большой письменный стол, на нем ноутбук, настольные лампы, по обе стороны два коричневых кожаных дивана. Даша уселась на один из них, почувствовала всем озябшим телом, что и кожа дивана вся пропитана благоуханным теплом.

Леонид принес поднос с кофейником и чашками, закрыл дверь кабинета и даже запер ее изнутри на ключ.

— Я всегда так делаю, когда работаю с кем-то, — объяснил он. — Лиле постоянно кажется, что мои гости то голодные, то умирают от жажды. Это очень сбивает. Кстати, о жажде, — Леонид заговорщицки подмигнул Даше, отодвинул несколько книг на стеллаже и извлек из-за них бутылку коньяка. — Вот что согревает зимой не только тело, но и душу. Заодно поможет нам настроиться на волну друг друга. Вы не против?

— Нет, — задумчиво произнесла Даша. — Но мне совсем чуть-чуть. Не хватало еще засыпать во время разговора. И у меня есть просьба: называйте меня на «ты». Не могу еще привыкнуть, когда мне «выкают». Как будто принимают за кого-то другого.

— С удовольствием, — ответил Леонид. — Но тогда это взаимно. За что и выпьем. Нескромный вопрос: вы читали хоть одну мою книгу?

— Гордо отвечаю — да. Я их все по порядку прочитала. Можете устроить экзамен.

— Так. Чувствую, тебя подготовили к моему несносному характеру и повадкам дикаря. Точно?

— Врать не стану. Несколько человек сообщили мне, какой вы прекрасный писатель, что мне и без них уже понятно. Но были какие-то «но». Разве бывают люди без «но», особенно среди тех, кто предпочитает лес и деревья любому контакту с людьми.

— Отлично сформулированная мысль. Так с этого и начнем — с наших приоритетов…

Они очень плодотворно поработали. Даше было ясно, что материала у нее с избытком. Но она не торопилась завершать беседу. Ей казалось, что еще никогда ей не было так легко говорить с человеком, слушать его, даже возражать и сознательно вызывать протест по каким-то поводам. И нет никакого напряжения, трудностей понимания, ничего тягостного, обязательного и утомительного. И этот теплый хвойный воздух, и еще пара глотков коньяка. Так бы и сидела, глядя в голубые глаза, которые ей просто рады. Так бы и удивлялась про себя, какое привлекательное, даже красивое лицо у этого отшельника, как он похож на свои книжки.

— Хорошо поработали, — сказал Леонид, когда беседа пришла к своему логическому завершению. — И вообще было очень приятно пообщаться.

— Мне тоже, — вежливо согласилась Даша. — Но нам, конечно, уже пора ехать. В Москву приедем к ночи.

— На прощанье, — вдруг произнес Дмитриев, — вынужден оправдать свою репутацию зануды. Не сомневаясь в том, что ты напишешь хороший материал, мы расстанемся, заключив одно условие. Ты непременно покажешь текст до публикации. Что называется — привезти на подпись. И, пожалуйста, не по мейлу, я этого терпеть не могу. Мне нужен прямой контакт с автором. Смотреть, что называется, в глаза.

— Да, разумеется! — воскликнула Даша. — А я уже на всякий случай испугалась. Боюсь казенных слов типа «условие». Мне говорили про подпись. Как напишу, сразу позвоню и договоримся.

По дороге в Москву Даша думала лишь о том, как ей будет одиноко в полупустой арендованной квартире, как трудно будет там отбиваться от мыслей, которые не могут быть ни легкими, ни приятными. Она позвонила Тамаре и поехала к ней.

Тамара кормила сестру омлетом с брынзой, долго не задавала вопросов. Даша понимала, что Тома ждет рассказа о встрече с Дмитриевым, но не могла справиться с жуткой апатией, которая как будто собралась ее раздавить.

— Ты какая-то подавленная, — произнесла Тамара. — Ты нормально съездила или тоже что-то не так?

— Съездила, можно сказать, замечательно. Все так и с материалом, и с Дмитриевым. И воздух там чистый. И камин есть. И ласковая жена приготовила борщ, котлеты и компот. Я, правда, отказалась. У меня там как будто отлегло от сердца, думала о том, что можно и так просто, красиво жить. А приехала в Москву, чернота опять напала, не вздохнуть. Понимаешь, о чем я, Тома? Есть очень умные и очень сложные люди, которые по отношению к другим простые и понятные. Они заранее снимают возможности любых обид и неприятных ситуаций. Я с таким человеком и встретилась. А теперь думаю: что-то со мной не так, если такая простота — первое и великое исключение в моей жизни. Почему у меня все так запутанно, тяжело и безысходно. И почему я не в состоянии дать кому-то покой и радость. И мне отвечают той же неспособностью. Одна ты… Но ты родная. Вот и к тебе приехала с такой тоской, которую даже не в состоянии скрыть.

— Не вздумай скрывать от меня что бы там ни было, — сказала Тамара. — И поверь моему опыту: не бывают простыми сложные люди. Это иллюзия. Ты увидела, что хотела. И что тебе решили показать. Ты просто очень устала от плохих событий и тяжелых переживаний.

— Да. Тома, я сегодня видела Влада. Он вышел на работу. Выглядит так страшно, что слов не найду описать. И он сказал, что постоянно чувствует вину и стыд передо мной. Моя душа разрывалась, но кто-то тяжелый и жестокий внутри меня говорил о том, что он заслужил свои муки, что я этого хотела. Я верю и не верю, что могла такое хотеть. Я горю в аду, когда думаю, что виновата в том, что с ним произошло. Его ведь могут убить… Горю от чувства вины и все равно не в состоянии победить обиду, так похожую на ненависть.

— Не надо бороться с собой, дорогая, — сказала Тамара. — Это плюс один к тому количеству людей, которое вступило в бой с одной заблудившейся по жизни девушкой. Твое чувство вины может стать критической каплей… Как медик говорю. А что с нападением на Нестерова? Полиция что-то узнала?

— Да нет, конечно. Он же ничего не помнит. Только тени вокруг. С какой стати они будут искать, если жертва не требует.

— Это я понимаю. Но вы все теперь знакомы с частным детективом. Может, его подключить? Я бы не оставляла это без попыток узнать правду. И не голову Влада мне жалко, я просто боюсь за тебя. Если нападение связано с вашей историей, то продолжение может быть самым неожиданным.

— Вот и ты ждешь продолжения, — горестно произнесла Даша.

— Кто еще?

— Наш фотограф Виктор. Он сказал «всегда есть продолжение… А потом уже нет». Он, кстати, встретил жену Влада у кабинета Плотникова.

— Серьезно взялась за дело эта жена. Так что ты думаешь насчет частного детектива?

— Я бы, наверное, хотела знать правду. Но уверена, что Влад будет против. То есть это не такой случай, как с Галиной. Тут без него вмешиваться нельзя.

— Почему он будет против?

— Да побоится, что это на самом деле предупреждение и запугивания со стороны жены. Из-за того, что он такое допускает, и возник тот стыд, о котором он мне сказал. Я понимаю, о чем речь. Бояться собственной жены, которая может послать отморозков, чтобы избили, бросили лицом в асфальт… Для уверенного в себе мужчины — позор. Самое жестокое унижение.

— Боится или точно знает, что это она, — вот в чем вопрос, — заключила Тамара. — В конце концов, то, что Нестеров видел одни тени, сказал только он.

Так не бывает

Даше пришлось беспощадно заставлять себя начать беседу с Дмитриевым. Тут, в Москве, в кабинете Виноградовой, так близко к месту, где сидит Влад, все эти задушевные размышления о ценности природы, о нежности ко всему живому, о нравственных критериях отбора своего круга людей показались ей вдруг совсем потусторонними. Это, конечно, Дмитриев, широкой и чистой души человек. Но к ней, загнанной, перепуганной и несчастной, вечные прекрасные темы больше не имеют отношения. Да, нормальная Даша любила природу и обожала животных, умела ценить талант и доброту, искать их в людях. Но Даша опозоренная, презираемая, терзаемая несчастной любовью и отчаянной ненавистью к одному и тому же человеку, не имеет, наверное, права даже на самое невинное замечание, вопрос, вывод. Она даже предложила Ковальскому записать просто монолог Дмитриева.

— Да ты что! — возмутился он. — Леонид ни за что на такое не согласится. Он не нарцисс и не оратор-демагог. Для него важен именно разговор с достойным собеседником. С какой стати мы станем так его унижать. Соберись, будь добра, и стань таким собеседником. В противном случае ты провалила задание, и я пошлю кого-то другого.

Это подействовало. Даша встряхнулась, мысленно вернула себя в тот лес, дом, теплый хвойный воздух… И все стало вновь близким, все ложилось — мысль за мыслью, слово за словом, как возникший из пространства музыкальный аккомпанемент к чудесной прозе писателя.

Вокруг что-то происходило, люди о чем-то говорили, чему-то удивлялись, радовались, негодовали. Они шептались, лучше не думать, о чем. Даша решила от всего уйти и оставаться на воображаемой заснеженной поляне под защитой сосен так долго, как ей захочется.

В один из дней в их кабинет вошел довольно тучный мужчина с высокомерным, даже брезгливым выражением лица. Он свысока посмотрел на Дашу и спросил:

— Я ничего не перепутал? Виноградова здесь сидит?

— Да, — ответила Даша. — Она вышла по делам, сейчас вернется.

Она уже догадалась, что это и есть тот самый шанс Юли по имени Александр Родин. Тут вошла Юля и воскликнула:

— Саша! Ты уже приехал? Я в шоке. Ты, наверное, первый раз в жизни не только не опоздал, но явился на полчаса раньше.

— Да уж, прибыл, как видишь. Сподобился. Узнал наконец, что значит стремление увидеть любимую женщину. Преодолевал все препятствия на пути, как положено рыцарям. О поверженных врагах умолчу из скромности.

Юля довольно захохотала. Даша подумала, что такая натужная ирония, которая должна прикрывать якобы большое чувство, выглядит как не слишком удачная заготовка. Так бывает от заносчивости или, наоборот, от болезненной неуверенности в себе, что может сочетаться. Может, он и на самом деле влюблен в Юлю. И, похоже, этот визит в контору — что-то вроде объявления о том, что они пара. Так оно и оказалось. Юля сказала Даше, что они с Александром скоро вместе уедут, но сначала она завершит свои дела, а он будет ее сопровождать, чтобы не разлучаться. И она протащила его практически по всем кабинетам. Он везде натянуто шутил, она смеялась.

Даше было неловко за Юлю. Все это выглядело немного нелепо и даже жалко… Но, с другой стороны, все должны понять миг маленького женского тщеславия сильной и не слишком счастливой Юли, которая никогда не скрывала своих страданий и даже откровенно делилась ими в тесном коллективе, от которого никуда не денешься. Как сочинил Удод: «Юлия, ты выпь с тоскливыми глазами». Даже Удод. Вот сегодня Юля и старается выглядеть счастливой. Может, ей на самом деле хорошо, Даша просто перестала такое понимать. Но все же постаралась взглядом и улыбкой выразить Юле одобрение и поддержку. Даша даже попыталась что-то приятное сказать Александру на прощанье. Но он странно смотрит — мимо нее, как будто в стену. А это, вероятнее всего, говорит о том, что Юля ему все рассказала о своей подчиненной. Да и пусть. Невозможно постоянно существовать с мыслью о том, что о тебе все сплетничают.

Заглянул к ним Влад, кивнул Александру как знакомому, спросил у Даши, что с материалом. Смотрел на нее больными глазами. Выглядел ужасно, даже рубашка несвежая, та же, что и накануне.

Виноградова гордо удалилась со своим кавалером, Даша бросилась в беседу с Дмитриевым, как в очищающий источник целебной воды. Через несколько часов решила зайти к Владу — сообщить, что закончила материал, завтра отвезет на подпись и потом сдаст. Никакой необходимости сообщать ему это сейчас не было, конечно. Просто Даша почувствовала, что нужно совершить какое-то человеческое, мирное, доброе движение ему навстречу.

Но кабинет Нестерова был уже заперт. Секретарша сказала, что он уехал с двумя приятелями. Будет только завтра. Сердце Даши вздрогнуло. Такой отъезд значит только одно: Влад будет пить с этими приятелями. И чего ждать завтра — неизвестно.

Она притащилась в свою чужую квартиру уставшая и замерзшая. Сразу налила горячую ванну и какое-то время бездумно оттаивала в ней. Когда вытиралась, услышала звонок в дверь. Сначала решила не открывать: наверняка это к владельцам квартиры. Никто, кроме Тамары, не знал, где она живет, и не мог сюда приехать. Но она оставила телефон в прихожей. Может, это как раз Тамара решила заехать по пути с работы. А Даша не услышала звонка по телефону.

Она накинула махровый халат и сразу открыла. Боже! На площадке стоял Влад. Он был сильно пьян. Ей случалось несколько раз видеть Влада нетрезвым. Но не в такой же степени. И что делать? Еще можно захлопнуть перед ним дверь. Но на улице мороз, он, вероятно, умудрился приехать на машине… Короче, к такому преступлению она не готова.

Даша впустила его в прихожую и почти со страхом посмотрела в лицо, ставшее отчужденным, если не враждебным.

— Как ты меня нашел? — постаралась она спросить спокойным тоном.

— Ты сама-то понимаешь, как фальшиво у тебя получается роль наивной, обманутой дурочки, которую ты играешь в последнее время? Такая удобная роль. Как говорится, «изображая жертву».

— Объяснись сейчас же, — произнесла Даша уже звенящим от возмущения голосом. — Ты о чем?

— Ну, во-первых, у тебя достаточно мозгов, чтобы сообразить, как легко мне было проследить тебя от офиса до этой конуры. Мы однажды вообще ехали в одном вагоне метро. Но ты слишком вошла в роль страдалицы. Я заехал, только чтобы спросить: а Дмитриеву ты пожаловалась на свою несчастную участь и на вероломство человека, которому ты доверила свое чистое тело и такую же душу?

— Господи, какой ужас. Ты что несешь! Ты нажрался, как подзаборный бомж, ты так выглядишь и так благоухаешь… И выбрал для своих безумных обвинений именно ту, которая, как ты уверен, не сможет ответить. Не к Валерии же ехать в таком виде, тем более что черепно-мозговая травма все еще стучит в твое сердце…

— Вот как ты, оказывается, умеешь разговаривать. Сразу видно, что количество покровителей увеличилось. Так что там Дмитриев? А Мих-Мих в курсе?

Даша впервые в жизни ударила человека по лицу. Это потрясло ее гораздо больше, чем его. Влад только ухмыльнулся — бессмысленно и жестоко. И она почувствовала, что ненавидит сейчас это бывшее красивое лицо, которое стало уродливым, отталкивающим и бесконечно жестоким.

— Уходи, — проговорила она.

— Да ты что! — Он с такой силой схватил ее за руки выше локтей, что она застонала от боли. — Ты же так всегда меня ждала, так любила, когда это было только приятно. Но теперь я, конечно, испорченный и плохо пахнущий продукт. Не обеспечил тебе полную идиллию, ведь только такая тебя может устроить. Не то что Дмитриев в лесах и облаках. Так что же у нас с Дмитриевым? С Леней, который так любил свою милую Лилю.

— Отпусти меня, — измученно попросила Даша. — Я уже поняла, что объектом твоего ревнивого, пьяного бреда стал Дмитриев. Вернись на секунду в разум и подумай. Пойми, насколько это нелепо и… Как же все это уродливо.

— Серьезно? — вдруг переспросил Влад почти трезвым голосом. — Нелепо и уродливо? Именно поэтому Леня сегодня звонил Ковальскому и просил, даже умолял отправить тебя в командировку в Иркутск. С ним!!! У него там постоянные зимние встречи с читателями, соратниками по любви к природе и прочими экологами. Ему всегда бронируют президентский номер, для тех, кто не в курсе.

— Ты это все сейчас придумал? Это же все неправда! Я понятия не имею ни о каких встречах, Иркутске тем более.

— Ну, значит, он был настолько уверен в том, что ты согласишься, что даже не стал тебе сообщать. Сюрприз, как говорится. Можешь спросить у Ковальского. Я был у него в кабинете, когда Дмитриев позвонил. Антон удивился, но, кажется, не очень… Даша, я страшно устал… Не гони меня. Оставь тут, в прихожей, я на коврике посплю. Мне некуда идти на самом деле.

— Хорошо, — сказала Даша. — Посиди тут, в кресле. Я что-то придумаю.

Она схватила телефон, бросилась с ним в ванную, закрылась и позвонила Тамаре. Сбивчиво все рассказала.

— Черт, — отреагировала Тома. — Разумеется, человека в таком состоянии нельзя выставлять на мороз, особенно если он на машине. Хорошо точно не кончится. Но и у тебя он остаться не может. Делаем так. Пусть сидит в том кресле, можешь дать ему горячего чая, это его успокоит и даже может усыпить. Я еду к тебе. Я заберу его, привезу к себе. Окажу первую помощь, чтобы он уснул как младенец и проснулся со свежей головой и в таком сознании, которое ясно даст ему понять, каким он был кретином. Фигня с Дмитриевым и Иркутском смущает, конечно, но все легко проверяется. Вряд ли пьяное вранье. Слишком все конкретно. Возможно, Дмитриеву пришло это в голову из совершенно чистых побуждений: хотел как лучше. Принял тебя за единомышленника и вовлекает в свой избранный круг.

— Влад не поедет с тобой, — обреченно произнесла Даша.

— Нет такого пьяного придурка, который не поехал бы со мной хоть на край света, — ответила Тамара. — Они всегда чувствуют руку мастера. Жди, буду через пятнадцать минут.

Даша увидела машину Тамары из окна. Вернулась в прихожую: Влад то ли спал, то ли просто закрыл глаза, потому что не мог больше смотреть на опротивевший ему белый свет. Но когда Даша открыла дверь и впустила Тамару, он живо вскочил и вполне трезво произнес:

— А вот и сестра явилась. Как обещала. Я только не рассмотрел: она уже с косой? Рад встрече, жаль, что она так запоздала.

Тамара в ответ на удивленный взгляд Даши коротко бросила:

— Потом объясню.

Она посмотрела на Влада:

— Здравствуйте, Владислав. Тему косы пока закрываем. Вы едете со мной лечиться, возвращаться в человеческий облик, чтобы потом трудиться. Содержать вас некому, да и с работы пока не гонят. Я беру вас до утра на сохранение. Плохо точно не будет, это по моей части. А Даше тоже нужно отдохнуть, прийти в себя, подумать или прекратить думать и поспать. Что возможно только без вас, Владислав Владимирович.

Влад посмотрел на них обеих проясненным и печальным взглядом, спросил:

— Я могу перед отъездом в хранилище сестры посетить туалет?

— Давай, — грустно ответила Даша.

Когда он вышел из прихожей, Тамара произнесла:

— Я встречалась с ним однажды. Была в твоей редакции, когда ты болела. Познакомилась там не только с ним. Иногда общаемся. Люди в основном приятные, неглупые и наблюдательные. И хочу тебе сказать одну вещь для полноты картины и справедливости. Жена Нестерова является к нему на работу в дни, когда вы получаете на карты зарплату, то есть раз в две недели. И — это подтвердили секретарь Нина Ивановна и главный бухгалтер — открыто, на виду многих заставляет мужа переводить на ее карту едва ли не всю сумму. Может, оставляет что-то на обеды, не в курсе. Так что он сейчас совершенно нищий, практически бездомный и пьет с теми, кто его угощает. Такое изощренное унижение придумала ему богатая семейка. Да, насчет косы. Я на самом деле сказала ему, что уничтожу его, если он причинит тебе еще боль. Но таких бедолаг, как он сейчас, не добивают. Не я. Так что утром он будет в лучшем виде. А дальше как пойдет. Ты меня осуждаешь?

— О чем ты… Я просто всякий раз не готова к тому, что происходящее становится все более кошмарным. Спасибо, Тома.

— Не за что, дорогая. Выпей эти таблетки и ложись спать.

Влад вернулся умытым и почти собранным. Он не посмотрел на Дашу, открыл входную дверь, пропустил Тамару и ушел за ней.

Даша буквально била себя по рукам, чтобы не позвонить Антону и не уточнить фантастическую информацию о просьбе Дмитриева послать ее в Иркутск. Но поняла, что адекватнее всего сейчас выпить таблетки Томы и отложить тревожащие контакты с действительностью до утра. Знала бы она, какая туча приближается…

На следующее утро Даша приехала на работу пораньше. Юлии еще не было на месте. Даша несколько раз вычитала свою беседу, переслала правленый материал на почту Ковальского, распечатала текст. Решила без звонка пойти к Антону. Он сейчас без секретаря, так что спросить, пришел ли он, не у кого. Легче посмотреть.

Антон поздоровался с ней как будто спокойно и доброжелательно, — отметила Даша и в очередной раз подумала, что стала законченной неврастеничкой.

— Я прочитал материал, по-моему, отлично. Дело за подписью — и публикуем. Ты распечатала текст? Дмитриев терпеть не может электронные варианты. И подпись ставит только пером на бумаге.

— Да, я знаю. Конечно распечатала. И готова ехать…

— Сейчас вызову Мишу с машиной, он в курсе, что вы едете.

— Антон, даже не знаю, с чего начать… И точно не хочу описывать ситуацию, в которой это услышала, но…

— Я понял. Не мучайся. Ты о том звонке Дмитриева, который случайно услышал Нестеров. Боюсь, Влад подал тебе информацию со своей субъективной и воспаленной точки зрения. Он так сейчас воспринимает все, а ты, конечно, для него самое больное место. Он очень напрягся во время этого разговора.

— Значит, это правда. Я ничего не могу понять.

— Думаю, это просто от того, что ты узнала не из того источника. Полагаю, Нестеров выпил и позвонил тебе?

— Хуже. Он приехал.

— Он знает, где ты живешь?

— Говорит, давно проследил и даже ехал однажды со мной в одном вагоне метро. Да, подал плохо, но не в этом дело. Как понять такую просьбу, Антон? Я вспомнила, что Дмитриев во время беседы рассказывал о встречах с сибиряками, экологами и читателями. Я, кстати, это не включила в текст — не легло и не слишком работало на сюжет. И что это за просьба? И почему вопрос был не ко мне?

— Даша, попробуй успокоиться и посмотреть на все с объективной и трезвой точки зрения. К примеру, с моей. Я давно и хорошо знаю Леонида, мы встречаемся иногда в Москве и играем в шахматы. Знаю Лилю и их дочь Иру. Все прелестные, чистые люди. Леонид даже от них, самых близких людей, защищает собственное уединение. Он постоянно один, даже когда в доме Лиля. Он умеет мыслить и осознавать свои чувства только в одиночестве. Обычная прихоть гения. И он очень ценит все, что такое уединение ему дарит. Он не привык с кем-то делиться. Знает, что потом напишет это сразу для всех. Каждый год он проводит встречи с единомышленниками в Иркутске. Готовится, ждет. Тут приезжаешь ты и, видимо, правильно ведешь беседу. Ему кажется, что ты достойна того, чтобы стать его постоянной единомышленницей. Захотел познакомить тебя с кругом соратников. Да, он забыл спросить тебя об этом. Возможно, сообразил, когда ты уехала. А позвонить… Тут тоже надо его понимать. У такого серьезного, умного человека невероятно маленький опыт общения с другими людьми. Он всю жизнь сознательно избегает общения. Он мог просто постесняться позвонить тебе: он же для тебя практически незнакомый человек. Другое дело я — старый друг, который точно поймет, и твой начальник. Я же тебя к нему и послал. Короче, речь о простой неловкости нелюдимого человека, который опасается и оскорбить, и стать оскорбленным. Так понятнее?

— Да, наверное. Просто теперь я в неловкой ситуации. И что мне сказать, если он спросит?

— А чего ты хочешь?

— Ни в коем случае не ехать в Иркутск. Ни с Дмитриевым, ни без него.

— Тогда так и объясним.

— Да я даже не знаю, как это сказать, с какой стати. Мне нужно придумывать объяснения?

— Не нужно, — после паузы произнес Ковальский. — Я сам ему позвоню и объясню. Другие планы у тебя, у редакции на тебя. И, кстати, твоя заведующая Виноградова мне рано утром звонила и весело объявила, что у нее что-то вроде медового месяца на пару недель. Так что тебе придется держать отдел. И на этом объяснении можно закончить. Или с него начать. Я чуть не забыл. Так Леонид точно не обидится, если ты этого боишься.

Даша, совершенно успокоенная, поднялась к себе, оделась, села в машину Михаила. По дороге она мысленно отталкивала все, что имеет отношение к Владу, Дмитриеву и к себе самой. Есть, к примеру, такая неожиданная, почти веселая тема, как медовый месяц Юлии. Можно представить себе, к примеру, как в большом бассейне обнаженная Юля, длинная и худая, обвивается вокруг объемного живота своего Александра, который даже на воду смотрит с брезгливым выражением. А Юля страстно бьет хвостом, в смысле, ногами и громко хохочет, как русалка. Заказать, что ли, Удоду стихи, посвященные возлюбленным… А кроме шуток, может, и у Юли, как у всех людей, все сложится гармонично, обычно, привычно, а страдания останутся позади. Только не думать о том, что тебе самой такое даже не светит.

Они приехали. Дмитриев, как и в прошлый раз, уже стоял во дворе с открытыми воротами. Он бы воодушевлен, смотрел на Дашу радостно. И она понадеялась, что Ковальский нашел нужные слова. Похвалил текст и убедительно объяснил, что Даше нужно исполнять обязанности заведующей. И Леонид ни капельки не огорчился, что она не составит ему компании в Иркутске. И, стало быть, все просто, как и говорил Антон.

— Вы зайдете в дом? — спросил Дмитриев у Михаила. — Только сразу скажу, что жена в Москве у дочери со вчерашнего дня, а я обед не умею готовить. Но уже сварил кофе, а к нему у Лили всегда есть выпечка.

— Спасибо, — ответил Миша. — Но я лучше посижу в машине, поиграю со смартфоном. Обедать все равно рано, а кофе в термосе у меня всегда есть. Даша сказала, что сегодня мы должны очень быстро вернуться. Ей в номер что-то сдавать.

И это хорошо: Миша сразу предупредил Дмитриева о том, что им нужно спешить. Может, неприятную тему с Иркутском вообще не придется трогать.

Даша сняла в прихожей куртку, и Леонид провел ее в кабинет: там на столе уже стояли кофейник с горячим кофе, бутылка коньяка и две чашки.

Даша достала материал, Дмитриев углубился в чтение. Он попросил изменить несколько слов в его прямой речи. Затем обрушил на Дашу такие похвалы и комплименты, что ей захотелось все завершить как можно скорее. Она с детства не могла терпеть преувеличенных оценок. Предпочитала сама решать, что у нее получилось хорошо, что нормально, а что никуда не годится. На этот раз получилось нормально, несмотря на болезненность личных проблем.

Она поднялась и бодро сказала:

— Как мы отлично поработали, да еще в таком темпе. Я успею еще кучу дел сделать. Я сегодня вместо заведующей.

— Да, этот первый совместный труд мы завершили, — рассмеялся он. — Так давайте за это и выпьем по глоточку. Чисто символически.

Даша послушно сделала именно глоток ароматного, горько-согревающего напитка. Улыбнулась и кивнула Леониду, когда тот слишком театрально произнес:

— За нашу встречу.

Это как раз тот момент, когда пора хватать сумку и прощаться. Но так просто уже не получилось. Потому что ничего простого и понятного в этой истории не было. И не в том дело, что Даше не хватило ума и чутья, чтобы понять это сразу. Она просто, как больная паникерша, стирала из собственного восприятия малейшие детали, которые должны были ей обо всем сказать и даже давали возможность прогноза. Она могла избежать всего, чего не хотела, боялась и что хватала ее интуиция, но Даша это прятала, глушила и лгала себе и другим.

Леонид крепко сжал ее руки, затем обнял и прижал к стене. Он ее жадно целовал и бормотал страстные, нелепые, ужасные слова. Они только что были деловыми партнерами, добрыми знакомыми… Они могли бы ими и остаться. Но Даша опоздала.

— Я не живу с той минуты, когда мы расстались. Или нет, я живу лишь с той минуты, когда мы встретились. Ко мне вдруг пришла не просто незнакомая красавица… Ко мне пришла именно та, которую я никогда не видел, но мог бы описать в собственном воображении, если бы отпустил его. Дашенька, это ничего, что ты сейчас не можешь поехать со мной в Иркутск. Я все перенесу на то время, которое тебе удобно. Там мои люди, они пристроятся. Ты же не могла не почувствовать все сразу… Ты скромная, но не понять мое отношение, мое пламенное восхищение ты не могла. Ты же чуткая, проницательная. И ты приехала сегодня. Значит, тоже хотела встречи.

— Подожди, — пыталась освободиться Даша. — Ты не понял. Ты мне нравишься как человек и писатель. Ты красивый, талантливый, но мне даже в голову не пришло, что я невольно ввела тебя в заблуждение. Я была потрясена, когда Ковальский сказал мне о твоей просьбе. Это уже какое-то безумие — звонить моему начальнику, чтобы отправил меня с тобой в командировку. Леонид, пойми же: мне это не нужно. Мне, кажется, уже вообще ничего не нужно, даже сдать этот несчастный материал.

Даша была уверена, что все достаточно резко объяснила, она больше не боялась его обидеть. Он же на самом деле ее вообще не берет в расчет. Все, что она слышит, — это «я-я-я-я». Пусть же наконец услышит, пусть выгонит ее, что угодно лучше, чем то, что происходит.

— Боже, какой я дурак, — немного отстранился он, продолжая смотреть на нее все с тем же восторгом. — Я испугал тебя. Набросился как дикарь. Я, конечно, немного не в форме. Ты сейчас поймешь. Дело в том, что я вчера все рассказал Лиле. Да, прямо все, что чувствую. Я попросил ее уехать в Москву к тому времени, когда ты приедешь. Но я объяснил ей, что это ради работы, что никогда не смогу ей изменить в нашем с ней доме. И потому буду просить тебя поехать со мной в Иркутск. Она отреагировала грубо, истерично, хлопнула дверью. Она, мой родной человек столько лет, не захотела понять, что мои страсть и мечта никак не оскорбляют ни ее, ни нашу прекрасную совместную жизнь. Я, конечно, не спал всю ночь… Но теперь ты здесь, ты все поняла, и я так верю в то, что ты услышишь главное: мы встретили друг друга…

— Леонид, — произнесла Даша, — я не могу больше это слушать. У меня больше нет ни сил, ни времени. Просто дай мне уехать. Я в отчаянии: ты слышишь только себя.

Он вновь попытался ее обнять, но она с силой вырвалась, выскочила из дома и бросилась к машине. Сидела в ней, ничего не соображая, только слышала, как бешено колотится сердце, и сжимала крепко руки на коленях, чтобы Миша не заметил, как они дрожат. Примерно через час сумела набрать номер Ковальского. Сказала только:

— Это я. Мы едем… — тут голос оборвался, Даша замолчала, чтобы не расплакаться.

— Так, — произнес Антон. — Мы сейчас во всем разберемся. Дмитриев мне недавно звонил, описал в общих чертах. Ощущение, конечно, буйного помешательства. Но только я понимаю, что так может повести себя чистый и очень одинокий по сути человек, которого поразила идея обретения гармонии и совершенства. Он считает, что заслужил это практически праведной жизнью. Обиделся на жену, которая это не поняла. Представляю, в каком ты сейчас состоянии.

— Сомневаюсь, что кто-то может это представить. Я чувствую себя чумной, заразной, токсичной. Мне кажется, что Дмитриев, как охотничья собака, просто бросился на запах раненой дичи. У него такое богатое воображение, он что-то во мне прочитал, сам не понимая, что это. У меня больше нет достоинства, защиты, кожи. Это не может не ощущать восприимчивый человек. А все его фантазии на тему — так профессионал же. Антон, я понимаю, что это может показаться позой, манерничаньем, что ли… Я взрослая женщина и не ханжа ни разу. Мне всегда нравилось внимание мужчин. А уж чувства такого писателя и красавца, конечно, должны были польстить хотя бы самолюбию в нормальной ситуации. Но это не нормальная ситуация, не чувства, а что-то пугающее. Неужели вы не ощущаете… Леонид не только на меня обрушил свой воспаленный бред — это было бы полбеды, — он все это в подробностях рассказал своей жене, та — дочери, обе — еще кому-то. И все точно примкнут к Валерии… И мне не смыть клейма, даже если сегодня уволюсь. Но мне некуда идти, я в принципе чувствую себя не очень транспортабельной. Да и не возьмет меня никто: сплетни разлетаются быстрее любой другой информации.

— Одно я точно знаю. Тебе не нужно возвращаться в контору. Миша отвезет тебя домой. Материал я сдам в работу и без тебя. Постарайся отдохнуть и выспаться. Потом все увидишь в другом свете, обещаю. Я тоже сделаю, что могу. Только обязательно выключи дома телефон. Да и дверь на звонки не стоит открывать.

— Вы считаете, что Влад опять приедет с обличениями? Но я не могу отключить телефон: вдруг Тома позвонит или родители. Все и так с ума сходят.

— Не думаю насчет Влада. Он сейчас здесь, в нормальном рабочем настроении. Может, получится спокойно пообщаться. Тамара… Так позвони ей сейчас и поезжай к ней, как я не подумал. У тебя же есть ключ. А насчет телефона и двери я по другой причине сказал. Леня спрашивал у меня, где ты живешь. Я ответил, что ты ушла от мужа и снимаешь квартиру, у меня типа нет этого адреса. Но он велел мне его узнать. Я постараюсь и это уладить. Может, даже попробую поговорить с Лилей и Ирой. Дело еще и в том, что Леонид никогда не ссорился с женой. Настолько уникальный случай. Представляю, как она переживает. Ты меня слушаешь?

— Да, спасибо, — подавленно произнесла Даша. — Антон, а можно попросить? Позвоните вы Тамаре, я совсем обессилела и не соображу, что ей сказать. И трясет меня страшно. Наверное, от мороза. Показала Мише, куда теперь ехать…

Остаток дня, вечер и ночь пролетели под знаком Томы. Она что-то давала выпить, что-то заставляла проглотить. Она лежала рядом с Дашей, пока та полночи тупо, не вникая, смотрела самый глупый сериал. Не менее глупый сон стал сниться Даше, когда она еще не понимала, что спит. Проснулась поздно: в окно уже билось полуденное озябшее солнце. В ужасе вскочила, вылетела на кухню и с облегчением увидела, что Тома там сидит у ноутбука и спокойно что-то читает.

— Какое счастье, что ты дома. Я проспала и жутко перепугалась спросонья. Ковальский не звонил?

— Звонил. Если коротко, то разрешил тебя не будить.

— Спасибо ему. И я так люблю тебя. Рядом с тобой всегда кажется, что все пройдет, а что не пройдет, то поправимо. И что бывает даже хорошо.

— Конечно, бывает, дорогая. Иди мойся, я приготовлю завтрак, сварю кофе. Тебе нужно плотно поесть, Антон сказал, у тебя там накопились дела. А я решила взять сегодня день и поехать с тобой. Раз там нет твоей Виноградовой, посижу с тобой, посмотрю. Вдруг и помогу чем-то. Потом вместе вернемся домой.

— Ничего себе — вот это радость. Мне было так не по себе от одной мысли, что надо отсюда выйти и тащиться на работу, там сидеть одной. Пока у Виноградовой медовый месяц.

— Да, это милая новость, — только и сказала Тома.

Они приехали в редакцию, вошли в кабинет. Даша предложила сестре занять стол Юли.

— Ты можешь включить ее ноут, они у нас без паролей, читай что хочешь, пиши кому хочешь, или даже посмотри кино. А я пробегусь по новостям. Всегда с этого начинаю. Это как морозная прорубь. Сначала пугает, но потом понимаешь, что ты закалилась, насколько это возможно.

— Подожди, — вдруг попросила Тамара. — Не начинай ничего читать. Я еще в коридоре написала Антону, что мы тут. Он идет к нам. Пишет, что и Влад хочет с нами поздороваться.

— Почему они идут к нам? Ничего не случилось?

— Подождем, — ответила Тома.

Они вошли — Ковальский и Владислав. Сказали какие-то приветственные слова… Глаза Даши потемнели от предчувствия и распахнулись, как окна от ветра в грозу.

— Даша, тебе придется принять тяжелую весть, — произнес Ковальский. — Мне позвонили… Сейчас уже дали в новостях. Сегодня рано утром Леню Дмитриева нашли без сознания. Врачи поставили диагноз: инфаркт мозга. Есть такое тяжелое поражение мозговых сосудов. Случается внезапно, если люди постоянно не наблюдаются…

— Антон, почему в новостях… Леонид жив?!

— Он умер, Даша. Врачи не сумели помочь. Он был ночью один… А в такой ситуации могут помочь только специалисты. Лиля и Ира приехали туда рано утром, потому что он не отвечал на звонки.

Больше Даша ничего не слышала. Ее бил, глушил и рвал на части собственный неузнаваемый голос. Он кричал:

— Так не бывает! Это неправда. Не бывает никаких инфарктов мозга. Его убили! И меня убивают, и всех нас… Не трогайте меня, уберите руки, воду, капли… Если вы меня куда-то потащите, я разобью окно и выпрыгну. Не могу больше терпеть, видеть и знать… Нет, Тома, скажи мне, что это вранье. Что они пришли меня так испугать. Ты же медик, ты знаешь, что так не бывает. Не бывает того, что без конца случается с нами…

Влад подошел к ней и просто поднял на руки, понес к двери. Тамара плакала. Ковальский сжимал кулаки. Даша всхлипнула и затихла на руках Влада, как измученный собственным криком ребенок.

Глава 3

Место Кольцова

Даша уснула к утру после того, как Тамара сделала очередной успокоительный укол. Всю ночь Владислав и Тома были с ней, не пытаясь ни утешать, ни жалеть. Они просто охраняли пространство ее отчаяния и горя. Они протягивали к ней ладони, чтобы ловить осколки, когда плач Даши разобьется. Они должны были защитить от стеклянных стрел ее сердце. Тома знала, как Влад ей верил.

Потом они пошли на кухню, сели за стол, на котором стояла бутылка красного грузинского вина. Посмотрели в глаза другу другу, и вдруг заговорили сразу обо всем — без сомнений, не скрывая самых тайных и опасных мыслей, обид и страхов.

— Странно, — произнес Влад. — Кажется, я еще ни с кем так откровенно и честно не говорил. Ни с друзьями, ни с родными. Ни с женой, ни с Дашей, которую я люблю больше всех, больше себя и даже, наверное, сильнее, чем сына. И готов признать за тобой право на желание меня уничтожить. Тем более период для этого самый подходящий: кто первый.

— Прямо здесь и сейчас нашло озарение? — улыбнулась Тамара. — Я такое открытие превратила в аксиому очень давно. Не может быть абсолютной искренности между людьми, когда их сердца постоянно горят и дрожат от любви и страха потери. Пример спит за стенкой. Я могу сказать Даше и только Даше практически все. Кроме самого главного, опасного и острого. Самое страшное для меня — причинить ей боль. Я даже не рассказала ей о том, что собиралась тебя уничтожить. Вдруг бы ей это не понравилось, — рассмеялась Тома. — Только когда ты упомянул косу, пришлось признаться. А с тобой говорить обо всем мне легко и спокойно. При всех личных претензиях.

— Причина только в том, что тебе глубоко плевать, больно мне или нет.

— Не так примитивно. Просто оценила свободу нелюбви. Покой, объективность и глубокий смысл нелюбви. Так просто понять человека, если ты его не любишь до дрожи в коленях. Так легко оценить его достоинства и принять недостатки, если ты не сходишь с ума от страсти, ревности и нежелания выпускать его из своих рук. Я думаю, существует и родство полноценной и справедливой нелюбви.

— Я понял, о чем речь, и готов согласиться. Тамара, ты можешь объяснить такое невероятное горе Даши по поводу смерти Дмитриева? Она же буквально вчера достаточно резко его отшила, как мне Ковальский рассказал. Она точно не влюблена в него. Конечно, оценила как очень талантливого и необычного человека. Мы все его ценили, потрясены и скорбим. Но такое отчаяние, нежелание принять… Не совсем понимаю.

— Вот в этом мне легче разобраться, чем тебе, по той причине, что я не мужчина, не безумный любовник, не соперник любого другого мужчины на земле. Я на Дашиной стороне. Она так страшно страдает и убивается из-за вины. Она обвинила себя во всем. Потому и произнесла слово «убийство». Даша измучена скоплением на своем пути враждебности, какой она никогда не встречала раньше и даже не догадывалась о том, что такое может быть. Она была раздавлена покушением на тебя, — а это было оно, в чем лично я не сомневаюсь. Она и тогда страдала в первую очередь из-за своей вины. Моя сестра устала существовать в страхе от того, что в какой-то момент может потерять любого, кто ей дорог. Тебя, меня, родителей… Как Дмитриева, которого она оставила в его доме совершенно здоровым и полным планов. Мне кажется, она уже меньше всего боится за себя. И все из-за истории, которую вы начали вдвоем однажды ночью, а потом в нее втянулось столько разных людей.

— Да, похоже на правду. Тамара, а что это за диагноз такой? Я тоже никогда не слышал.

— Инфаркт мозга — это тяжелая патология сосудов мозга без кровоизлияния, в отличие от инсульта. Возможны внезапное, резкое, стрессовое сужение и другие поражения. На этом фоне может возникнуть даже некроз. Провокаторов у такого состояния очень много.

— Это всегда смертельно?

— Нет, совсем не всегда. Но Дмитриев был один, а помощь требовалась только профессиональная.

— Ужасно, конечно. Его жена Лиля и дочь Ира просто убиты. Они его на две ночи оставили одного. Лиля впервые так разгневалась… Я с ними хорошо знаком. Совершенно необычные, по-настоящему интеллигентные люди. И у них обеих был общий ребенок — Леонид. Они считали его гением и буквально молились на него. И теперь даже они могут обвинять Дашу. Как и себя, наверное.

Влад поднялся.

— Мне пора, Тамара. Не стану будить Дашу. Я и звонить ей сегодня не буду. Ты же с ней останешься? Давай так: я позвоню тебе, а ты скажи: «Здравствуй, Катя» и пару слов. Нормально или не очень. До связи.

Тамара стояла у окна, смотрела, как Влад вышел из подъезда, прошагал своими длинными стройными ногами по дорожке, перед своей машиной остановился и посмотрел на окна ее квартиры. Она увидела его спокойное, красивое лицо и подумала о том, что он — один из самых привлекательных людей, каких она встречала в жизни. Ему бы везения настоящего. Им бы с Дашей…

Влад открыл дверцу машины, почти сел… И тут раздался страшный взрыв, от которого, кажется, прогнулись окна. Тома увидела, как Влада отбросило назад, как горит на нем одежда… Тамара схватила телефон и «спасательную» сумку, понеслась по лестнице, на ходу вызывая «скорую» и полицию. Она, увязая в нечищенных сугробах, оставив в них домашние тапки, добралась до Влада, который откатился немного от места взрыва и прижимал к лицу обожженные руки… На одежде были рваные дыры и кровь. Тамара боялась оторвать его руки: а вдруг глаза, можно только больше навредить… Она пыталась просто помогать чем получится.

…Когда его уложили в машину «скорой». Тома буквально вцепилась в локоть молодого врача.

— Умоляю вас, помогите. Я не могу с вами поехать, у меня дома больная сестра. Пожалуйста, давайте обменяемся номерами телефонов, и вы мне позвоните, куда его отвезут. И попросите там, чтобы его телефон был рядом с ним. И еще: пусть кто-то из больницы позвонит его жене, номер в контактах, зовут Валерия. Я не могу, я с ней не знакома. И не отказывайтесь, — Тамара сунула ему в карман халата несколько купюр.

— Да что вы в самом деле, — запротестовал врач. — Я что, не человек, я все и так сделаю.

— Конечно сделаете, я сразу поняла. Это я не ради вас, а ради себя. Мне так спокойнее. Захотите, — отдайте санитарке. Хотя я им и так привезу, как только доеду. Спасибо вам огромное. Значит, мы на созвоне. Я Тамара, кстати.

Когда Тамара поднималась в квартиру, она очень надеялась, что Даша еще спит. На лице и руках Тамары кровь и гарь, босые ноги выглядят как ошпаренные… Но Даша стояла у окна и смотрела. Тома бросилась к ней, пыталась увести, говорила:

— Главное, он жив. Приехали хорошие врачи, я обо всем договорилась. Сейчас позвоню директору нашего института, чтобы организовал госпитализацию в хороший стационар. Мне врачи «скорой» оставили телефон, обещали обо всем сообщать…

Но Даша, кажется, ничего не слышала, она вцепилась побелевшими пальцами в подоконник, ее тело под руками Тамары как будто окаменело.

— Да божечки ты мой, — вдруг заплакала сильная Тамара и опустилась перед сестрой на колени. — Как же вынести эти муки, которые не кончаются.

— Ты плачешь, Тома? Не нужно. Если мы начнем сейчас вдвоем плакать, мы никогда не сможем остановиться. А нам надо выбраться из этой затопленной слезами квартиры и найти его. Если он жив, они же придут его добивать. Я читала, что они так делают.

Так Даша окончательно разделила весь мир на своих и врагов. И пересчитать своих она легко могла бы с помощью пальцев на одной руке.

Они быстро, то есть кое-как собрались, сели в машину, и Тамара набрала номер врача.

— Да, — сразу ответил он, — я как раз собирался вам звонить, Тамара. Нам позвонили и дали адрес клиники с ожоговым отделением и хирургией. Адрес сброшу потом. Привезли, приняли. Оказалось, им уже звонили какие-то начальники. Нестеров на осмотре.

— Спасибо. Мы с сестрой можем прямо сейчас туда поехать?

— Конечно нет. Никто вас к нему не пустит. Даже из опасения инфекции. И потом: я же правильно понял, что ни вы, ни ваша сестра женой пострадавшего не являетесь? Насчет жены Валерии все передал, как вы просили. А по поводу своих посещений вам придется договариваться с главврачом или заведующим отделением. Их телефоны тоже вам сброшу. Как говорится, все оплачено.

— Хорошая шутка. На самом деле я перед вами в вечном долгу. Сестра тоже благодарит.

— Не за что. Пусть сестра поправляется.

Тамара съехала на обочину и сказала Даше:

— Адрес клиники и все телефоны он мне переслал. Но ехать нам туда пока нельзя. Там осмотр, консультации, первая помощь. И вообще: поскольку мы не официальные родственники, вопрос придется решать с помощью разных просьб.

— Но как же он там один…

— Не стоит развивать версии, вычитанные в детективах. Мы все равно сами ни с одной опасностью не справимся. Судорожно ищу хоть одно обнадеживающее обстоятельство этой ситуации. Не сочти за цинизм, но оно есть. Влад как пострадавший сейчас совершенно не дееспособен и никому не запретит привлечь профессионального сыщика. Когда его приведут в чувство, он, разумеется, согласится с версией полиции насчет заезжих гастролеров, которые мстят московским автомобилистам, а потом бесследно скрываются. У тебя есть телефон частного детектива Кольцова, который распутал историю Галины?

— Нет. Только у Егора.

— Тогда срочно звони ему.

Даша набрала номер:

— Егор? Ты не очень занят? У меня большая просьба, но могу перезвонить, когда скажешь.

— Я жутко занят. Снимаем сцену, когда я пытаюсь спрыгнуть с крыши высотного здания, двадцать девять этажей, к слову. И я уже на ней. Но ты быстро скажи свою просьбу, иначе я не смогу сосредоточиться и удержаться на краю.

— Какой же ты милый, Егор. У тебя есть телефон Кольцова?

— Конечно, у кого еще он может быть. Что-то опять случилось в вашем доме Облонских, где все смешалось раз и навсегда?

— Да. Владислава Нестерова, нашего главного оформителя, взорвали. Точнее, его машину, но он очень пострадал. Ты, наверное, в курсе, что на него уже нападали. И полиция это не расследовала. И вот опять. Нужен именно Кольцов.

— Понял. Даша, ты потрясающе везучая девушка. Дело в том, что Кольцов здесь. Он в данный момент консультирует группу, как правдоподобно меня спасать. Как мне достоверно мешать их спасению, он мне уже рассказал. Все, они идут. Прыгаю… Сразу перезвоню.

— Спасибо, Егор, ты самый лучший друг на свете.

Даша даже улыбнулась Тамаре:

— Он пошел прыгать с двадцать девятого этажа. У него съемка. И он назвал меня везучей. Если бы такое сказал не он, я решила бы, что надо мной издеваются. Но только не Егор. Тома, Кольцов там, на съемке, он консультирует группу, как спасать самоубийцу, а Егора — как бороться со спасателями. Как только — так он перезвонит.

— Ну вот. Впервые улыбнулась за столько времени, а теперь ты ревешь. Надеюсь, от надежды. Решай: возвращаемся домой или, может, едем к тебе в контору… Там хоть есть умные, временами даже веселые люди.

— Поехали к ним, Тома.

На всем пути от входа в офис до двери кабинета «умные и веселые» люди смотрели на них, как на двух редких панд, которые сбежали из зоопарка и заскочили сюда погреться. Реплики были исключительно изумленными и бессодержательными. «Так вы же вроде без сознания, точнее, Даша», «Ничего себе: а мне сказали, что вы сейчас срочно с новостями? Он же не того…»

— Тамара, Даша, — наконец прозвучал голос вменяемого человека, то есть Ковальского. — Как хорошо, что вы догадались приехать к нам. Я как раз собирался вам позвонить и предложить. Уже знаю, что к Владу вас сегодня не пустят. Какой смысл сидеть взаперти и изводить себя. Я стараюсь быть на связи и с врачами, и с полицией. Во втором случае контакт не слишком продуктивен. Они говорят, что даже со следами на снегу невозможно работать. Якобы тот или те, кто подорвал машину, были в бахилах поверх обуви. Да и замести следы после того, как установили взрывное устройство в двигатель, у них было время. Подрывали-то дистанционно. Длина этой дистанции не установлена. Да и вообще великого рвения нет. Говорят, есть информация о группе «криминальных и пока неуловимых подростков с идеей взрывов». Я поискал в инете: нет такой информации.

— Спасибо, Антон, за то, что вы так плотно в теме, — сказала Тамара. — А мы не просто так сюда приехали. У нас новость. В ближайшее время к нам может присоединиться частный сыщик Кольцов, который работал по делу Галины. Он сейчас на съемке сериала вместе с Егором Гусевым. Как только спустится с крыши двадцать девятого этажа, откуда Егор по роли должен пытаться прыгнуть, они нам позвонят. И лучше всего, если и вы будете участвовать в разговоре и принятии решений. Мы взяли на себя смелость привлечь Кольцова, пока Влад в отключке. Надо спешить. Он может прийти в чувство и опять наложить вето на объективное и заинтересованное расследование. Его нужно ставить перед фактом.

— Хорошая новость, я считаю. — Антон открыл перед ними дверь кабинета Виноградовой. — У меня тоже маленькое событие: новый секретарь Клавдия, очень милая женщина. Варит хороший кофе, приносит к нему пироги и плюшки. Это кроме безупречной работы. Так я попрошу ее принести сюда кофе и перекус для нас?

— Это больше, чем мы могли хотеть, — заявила Тамара. — Только сейчас сообразила, что мы втроем — Даша, Влад и я — ничего не ели со вчерашнего дня.

Антон отправился к своей секретарше, Даша и Тамара сняли куртки, осмотрелись…

— Знаешь, — вдруг произнесла Даша, — а мне тут стало легче. Как будто вернулась на свое место.

— Да и я уже привыкла считать это место своим, — заметила Тамара. — Особенно после разговоров с Антоном.

— Я вообще думаю, что Антон заменяет нам всем так называемый коллективный разум, которого не существует в принципе. Как ты, конечно, заметила, когда мы шли сквозь строй по коридору, — множество разных мнений и реакций сбиваются в одно определение: это дурдом.

Вошли Антон и приятная и внешне очень домашняя женщина с толстой каштановой косой вокруг аккуратной головы. Она держала в руках большой поднос:

— Здравствуйте, я Клавдия, вы можете не представляться: я вас сразу узнала. Все только о вас и говорят. Кофе очень горячий, а пироги надо есть быстро: они еще теплые, я их в пуховом платке из дома привезла.

Она не успела поставить поднос на стол, как в открытую дверь потянулись сотрудники: Виктор-фотограф, Паша-Удод, Коля Бородянский, Валя Полунина.

— Только не пугайтесь, что мы такой толпой, — сказала Валентина. — Никто ни по одному поводу не собирается к вам приставать. Мы только поддержать и побыть рядом.

— Но пироги брать нам тоже можно? — спросил у Даши, как у хозяйки кабинета, Виктор.

— Да нужно, Витя, — ответила Даша. — Мы тут кое-кого ждем, но говорить пока не стану. Опять зареву. Так вам обрадовалась.

В это время распахнулась дверь, и в кабинет влетела раскрасневшаяся с мороза и возбужденная Виноградова.

— Привет всем, — отрывисто произнесла она. — Наконец все опять тут собрались. Мне Нина Ивановна сказала, я ей каждое утро звонила: узнать информацию. И сейчас меня клинит, крючит и рвет на части… Как услышала про Влада… И не знала, что делать, куда бежать, к кому стучаться… Все заняты, а я вдруг не у дел. Вот и примчалась.

— А как же твой медовый месяц? — спросил Коля.

— Да какой тут к хренам медовый месяц. Человека чуть не убили. Даша, как он? Я ничего не пропустила? Он точно жив? Я имею в виду прямо сейчас, утром я читала, что жив, но тяжелый…

— Юля, успокойся, — ответила Даша. — Ты можешь судить по нашему состоянию о том, что ничего более страшного, чем утром, не случилось. Надеемся, что наоборот: уже немного помогли. И явились мы по неплохому поводу. К нам может приехать частный детектив, который разбирался в истории Галины. Мы с Томой хотели быть с вами во время разговора с ним. Возможно, вместе что-то сумеем вспомнить, восстановить общую картину, разложить на детали… Я говорю как дилетант, а профессионал осмыслит и оценит по-своему.

— Антон, — встревоженно повернулась Юля к Ковальскому, — ты думаешь, это хорошая идея — частный детектив? Помнится, после первого нападения Влад был категорически против такого расследования и вообще участия всех нас в той истории. Даже запретил звонить в больницу или в полицию.

— Так потому она и хорошая, эта идея, Юля, — спокойно ответил Ковальский, — что сейчас он не в состоянии ничего запретить. А ситуация стала совсем критической.

В это время зазвонил телефон Даши:

— Да, Егор! О боже! Какие вы молодцы, я даже еще не начала метаться и мучиться в ожидании. А мы не у Тамары дома. Мы с ней в нашей конторе. Тут собрались люди, которые смогут Сергею рассказать больше, чем мы. По крайней мере, есть такая надежда. Ждем. И еще у нас кофе и теплые пироги. Они тебе точно понравятся после крыши.

Кольцов и Егор Гусев вошли в «салон Юлии» неожиданно быстро и картинно остановились у порога, давая возможность присутствующим оценить значительность эпизода. Вылитые герои трейлера по нашумевшему сериалу. Два однозначно шикарных типа, достаточно потрепанных в засадах и облавах на преступность и присыпанные обильным снегопадом, как белым пеплом побед.

— Приветствую всех, — произнес Кольцов. — Во время первого посещения не отпускало чувство, что придется встретиться вновь. Есть в вас всех что-то такое… Рассчитываю на плодотворное сотрудничество. С предварительной информацией ознакомился. Мои айтишники сейчас уже работают с фактами.

— И где тут ваши пироги? — озабоченно спросил Егор. — Ты, Даша, как сказала, что они теплые, — мы понеслись прямо на запах. Замерзли на крыше как цуцики. Главное, боялись, что им не дадут остыть до того, как мы с ними встретимся.

— Не бойтесь, — рассмеялась Клавдия. — Я, конечно, для таких гостей, как вы, половину оставила у себя в столе закутанными в пуховый платок. И правильно сделала: тут все смели за пять минут: я засекала. Так что сейчас принесу: есть с яблоками и творогом. И кофе заварю свежий.

Юлия и Даша освободили для сыщиков, в которых произвели и Егора, свои столы, позвали их. Но Сергей сразу отказался.

— Нет-нет. Вы все, как говорится, оставайтесь на своих местах. Мы вообще усаживаться не собираемся, походим по кабинету, посмотрим, послушаем… Да и прикончим наконец эти пироги из платка. Не обращайте на нас внимания. Вспоминайте любую мелочь, обсуждайте и не утаивайте даже то, что не очень хочется произносить вслух. Это могут быть ваши собственные мысли, которыми вы еще ни с кем не делились. Просто помните, что тут не до реверансов. Речь идет о жизни и смерти. Вопрос один: что происходило с Нестеровым с момента, когда всем стало известно о его личных проблемах. Важно все, что видел, слышал и думал каждый. И не забывайте. Судя по общей картине, речь не об одном и, скорее всего, не о двух преступлениях. Речь о преступном замысле, целью которого может быть маниакальный результат, требующий серии действий против одного человека или больше.

— В то утро Влада вызвали, чтобы объявить, что его оформленная командировка в Швейцарию отменяется. Ему уже билет купили и гостиницу забронировали, — сказала Юля Виноградова.

— В ту ночь Даша Смирнова оказалась на улице в непогоду. Она вечером ушла от мужа, а ее сестры не было в Москве. На рассвете Даше было некуда ехать, и она позвонила мне, — произнес Антон Ковальский. — Я сказал, чтобы она взяла такси, и ехала по моему адресу. Заплатил таксисту и спросил, откуда он ее забрал… Это был район, в котором находилась квартира Нестровых. Прости, Дашенька, все и так знают, а теперь нужно выстраивать события по секундам.

— В тот день к генеральному Плотникову приехала Валерия Нестерова, сказал Виктор-фотограф. — Ее вообще не должно было быть в Москве. Она с сыном гостила в другом городе, в особняке отца-губернатора Федулова.

Воспоминания, споры, обсуждения о периоде с той самой ночи до нынешнего дня заняли не меньше четырех часов. Работали все в таком напряжении, как будто от их усилий зависит жизнь товарища. Вероятно, так и было. Более благодарных и внимательных свидетелей ни один сыщик еще не встречал. Версии или в точности совпадали, или категорически расходились. Люди спорили, что-то доказывали, в чем-то уличали друг друга. Колю Бородянского пару раз с трудом удерживали от драки.

Когда наступила долгая, томительная, тягостная пауза, — вроде бы все высказались не один раз, но ничего окончательно не прояснилось, — Антон обратился к Кольцову:

— Сергей Александрович, вы столько часов нас слушали. Не хотите выйти сюда и сказать хотя бы о впечатлении? Есть ли у вас материал для работы, кажется ли вам хоть одна версия убедительной и считаете ли вы, что расследование может быть плодотворным… Время-то уходит. А вдруг на самом деле, как говорит полиция, улик нет. И это то самое идеальное и многоэтапное преступление, которое можно продолжать сколько угодно времени. Человека практически истребляют публично… Возможен ли какой-то прогноз…

Кольцов выслушал это обращение, сидя на краю стола, с которого уже убрали чашки, а от пирогов не осталось и следа.

— Это не так работает, Антон Казимирович, — ответил он. — На этом этапе сыщик не прислушивается к своим ощущениям и эмоциям. И он никогда не делает преждевременных выводов. Он просто ловит любой факт или след факта, как компьютерная система. Каждое упоминание или даже оговорка может при изучении и поиске стать уликой или опровержением улик.

Он встал:

— Мир — театр, как известно. Место частного детектива не на сцене, не в партере, не на галерке и даже не в буфете. Его место у порога. Он там приветствует Ложь, подает тапочки Правде и чистит штиблеты господину Факту. Да. Нам есть с чем работать. Спасибо за помощь. Но потребуется еще кое-что. Прошу не отказывать мне в беседах с глазу на глаз. Это очень важный этап. Прогноза, разумеется, нет. Не существует ничего более непредсказуемого и в то же время более постоянного, чем криминальное сознание. Но тенденцию отмечу. Налицо усиление риска для жизни. И не факт, что только для жизни Нестерова. Будьте все осторожны. И я бы не советовал Дарье Смирновой пока появляться на публичных мероприятиях. К примеру, на похоронах Дмитриева. Но запретить, конечно, не имею права. Это личный выбор.

Разоблачение Валерии

Валерия приехала из больницы вечером. Она не была усталой. Она ведь не совершала никаких физических действий. Она просто тупо сидела и ждала или стояла и выслушивала врача, медсестру. К Владу ее не пустили. И все это время — долгие часы и мучительные минуты ее давил, плющил невидимый каток для укладки асфальта. Она ни о чем не думала, она только видела себя, раздавленную, обескровленную, плоскую и тонкую, как лист гербария. И она, кажется, уже ничего не чувствовала. Может ли ощущать страх, злость или любовь раздавленное, раскатанное досуха существо? Способен ли дышать или плакать пергамент, который раньше был влажной кожей живых ягнят и телят?

Все позади. Вся жизнь женщины, которой всегда везет. Любимицы судьбы при красивом, добром муже, звезде каждого коллектива. При богатом, любящем и щедром отце, стремящемся к исполнению всех ее желаний. При чудесном сыне, который красотой в папу, но настолько проще, понятнее и доступнее, что его даже обходят стороной подростковые проблемы. Артем по-прежнему безмятежен, как дитя, и верит только в то, что и ему во всем везет, потому, что все его обожают. Сына, кстати, до сих пор никто не огорчил, его держат в неведении, что с ним легко. Он читает в интернете лишь рекламу и материалы о лучших автомобилях, мотоциклах, смартфонах и айфонах.

Артем не читает сплетни и срачи. В отличие от Стеллы, матери Валерии. Стелла — вечная блондинка, никогда не работавшая и не обремененная домашними делами. Больше, чем в бутиках, косметических салонах и бассейнах, она любит сидеть в своих соцсетях. Стелла выкладывает там шикарные фотки семейного отдыха в самых прекрасных местах Земли, себя в нарядах лучших модельеров, а потом сутками взахлеб упивается восторгами комментаторов и считает лайки. Она и сейчас все читает, содрогается, впадает в истерику, звонит дочери и пересказывает все то, что Валерия изо всех сил пытается не читать, не знать, не слышать, не видеть… Но она и сама до сих пор так и не решилась разбить к чертям ноутбуки, блокировать интернет в смартфонах, просто забыть хоть на день, на ночь, на час или минуту о том, что существует этот страшный, злобный и мстительный внешний мир, который сбился в стаю хищников, ждущих ее, Валерии, растерзания. Невероятно: но это те же люди, которые восторгались ее светской матерью, их семейным отдыхом, нарядами, их любимым мальчиком. Чего только Валерия не читала о себе и семье с той ночи… Впрочем, в адрес Влада и его любовницы тоже летят не розы. Было время, когда Валерия страстно искала гадости о них. Сейчас не ищет. Сейчас она вообще ищет только возможность спрятаться от этого крестового похода — всех против ее семьи, членом которой по-прежнему является Влад.

Когда Валерия узнала о том, что машину Влада взорвали, а он госпитализирован в тяжелом состоянии, она позвонила отцу. Алексей Федулов был необычно мрачен, сказал, что в курсе.

— Папа, — произнесла Валерия, — о чем ты в курсе? С какого времени ты в курсе? Ты знаешь, кто это сделал?

— Ты в своем уме, дочка? Что ты собираешься выяснять по нашим телефонам, которые сейчас не прослушивает, наверное, только ленивый. Я, кстати, в Москве. По делам. Времени мало, но, может, заеду. Ты была в больнице?

— Мне оттуда позвонили. К нему пока нельзя, врач и медсестра выходили. Сказали, что и потом можно приезжать и говорить с ними.

— Понятно. И об этом не распространяйся по телефонам. Даже матери, точнее, именно ей. Постараюсь заехать.

И вот Валерия сидит одна в ночи и ждет звонка или приезда отца. Раньше он никогда не являлся без звонка. Но теперь, возможно, побоится даже сказать по телефону, что едет сюда. Если их телефоны на самом деле слушают, то утром об этом «тайном» свидании сообщит вся подлая пишущая братия. Они же для всех теперь то ли убийцы, которые никак не попадут в цель, то ли дегенераты, которые не в состоянии наказать или попугать изменника без увечий и криминальных скандалов.

Отец позвонил в дверь. Было уже два часа ночи. Валерия впустила его и сразу почувствовала сильный запах алкоголя, к которому явно прицепились нотки сладко-терпких женских духов.

Федулов не обнял дочь крепко и нежно, как обычно, не поцеловал по-человечески. Он на мгновение коснулся щекой ее уха. Вряд ли дело в его ароматах. Такое его никогда не смущало. Валерия не в первый раз подумала, что стала отцу физически неприятна, если вообще не противна. Впрочем, это подозрение сразу прошло. Отец вдруг положил руки ей на голову и ласково разлохматил волосы, как делал с самого детства. Лере было щекотно, она радостно смеялась… Таким было одно из проявлений их взаимной любви и бесконечной нежности. Только сейчас отец перебирал ее волосы, как будто избавляя их от слоя напастей. Он смотрел в ее горящие от сухости глаза с бесконечной жалостью. Они оба принимали новую реальность: он по-прежнему готов помогать своей Лере во всем, но знает, что у него не получится главное. Он не вернет ей потерянную любовь мужа, пусть даже она и была придуманной. И он не спасет ее от оскорблений, обвинений и всего, что ее ждет.

От ужина папа отказался, попросил только чашку черного кофе. Сказал, что до утра не останется, не хочет, чтобы Стелла волновалась. Он обещал ей приехать рано.

Они сидели за кухонным столом, чувствовали себя такими же родными, как всегда, даже острее это ощущали. Но они долго не говорили. Они не задавали друг другу прямых вопросов из опасения услышать прямые ответы. Наверное, растягивали время, когда еще все может оказаться не настолько ужасным, как кажется.

И вдруг отец произнес:

— Мать тебе никогда ничего не говорила о нашей с ней жизни? Не отвечай, не нужно. Ты умная, ты и сама все видела. Да, я делаю все, чтобы она была со мной счастливее, чем с кем бы то ни было еще… Но, конечно, бывает всякое… И Стелла терпит. Именно потому, что ей со мной лучше, чем с кем бы то ни было, как она решила. Я к тому, что два человека разной крови никогда не становятся одним целым после штампа в паспорте, какие бы сказки ни писали в книжках и ни показывали в кино. С этой правдой и стоит жить.

— Папа, ты тоже думаешь, как все, что я — чудовище?

— А ты? Ты думаешь, что я чудовище? Я часто принимаю подобные обвинения и не ищу для себя оправданий. Разве что: с волками жить… Но, Лера, зачем же ты совершаешь такие глупые поступки, которые потом смакуют все кому не лень.

— Ты о чем?

— Зачем ты отбираешь у мужа зарплату, да еще на виду у всех? Вы что, голодаете без его жалких денег? Вам грозит улица?

— Боже! Папа, это тебе Илья рассказал? Я только сейчас сообразила, как люди способны такое понять… Это Влад предложил! Он сказал, что будет переводить мне часть зарплаты каждые две недели, чтобы я сама это вносила на счет Артема, который мы открыли для образования ребенка. А я… Дура я дура… Мне очень захотелось, чтобы все эти проклятые люди, все зеваки из их холдинга, которые, конечно, на стороне этой потаскушки… Я хотела, чтобы они видели, как он продолжает заботиться о нас, о сыне. И просила, чтобы он мне перебрасывал на карту прямо на месте, там, где они все увидят. Я заметила, что он сначала перевел половину, потом все больше и больше… И сделала вид, что не заметила. Мне показалось, он так признается нам в привязанности, в остатках преданности. Что ему так легче. И откуда я знаю, может, Влад еще где-то подрабатывает. Я не грабила его, папа!

— Да верю, конечно…Черт, на самом деле: дурочка ты моя. То есть получается, что ты ждешь, когда он к тебе вернется. Что он тебе нужен живым, грубо говоря. А ведь даже я сомневался. Послушай меня, Лера. Мне серьезные информаторы сообщили, что люди из его конторы наняли частного детектива для расследования нападений на Владислава. И что после первого нападения Влад отказался от расследования, потому что допускал, что это мы с тобой — заказчики. Сейчас он отказаться не в состоянии, потому его люди торопятся.

— Ой, мне плохо.

— Подожди, не падай в обморок. Я хочу попробовать одну вещь. Но твое участие необходимо. Я хочу выйти на этого детектива и попросить его встретиться с тобой. Ты сможешь быть совершенно, до конца откровенной с ним? Так, чтобы ответить на самые ужасные вопросы и рассказать о нас самые некрасивые вещи?

— А зачем такое рассказывать?

— Чтобы снять обвинения в покушении на убийство, умница ты моя нелепая. Ты перемудрила и переиграла сама себя. Тебя теперь ненавидит куча незнакомых людей. Мать от этого уже совершенно спятила. Она купила бинокль и рассматривает в него из окна прохожих на улице. Ей все кажутся сыщиками или стукачами. Короче, или ты соглашаешься все объяснить детективу, или я именно сейчас ошибаюсь в тебе. И нам на самом деле нужно не открываться в своих самых неоднозначных намерениях, а все скрывать и прятать напрочь. Убирать вместе с посвященными. И в этом, втором, случае признайся во всем только мне. И помни главное: я при любом раскладе все приму. И встану рядом, как всегда.

— Понимаю, папа, — произнесла Валерия. — Договаривайся с ним. Можешь присутствовать. Только, пожалуйста, без твоих штучек: не надо пытаться его перекупить. Пусть продолжает работать на друзей Влада и защитников этой… Я скажу правду. Если это настоящий профи, он поймет. И может проверять.

…Через неделю шофер привез Валерию в квартиру по незнакомому адресу. Там уже был отец. Валерия прошлась по небольшой, но достаточно комфортабельной и обжитой квартире и по многим мелочам поняла, что это и есть одна их «хат» папы, о которых она нередко читала в сети. То, что папа открывает детективу и этот свой секрет Полишинеля, можно считать началом их откровений, в том числе и самых неприятных.

Отец уже по-хозяйски варил кофе, когда охранник привел высокого блондина с синими и, как показалось, Валерии, наглыми глазами. Страшно себе представить, что ему о них наговорили и как он их презирает.

Но, вопреки опасениям и страхам Валерии, разговор начался спокойно. Собеседник показался разумным и понимающим. Временами она даже увлекалась и говорила то, что потом ей покажется точно лишним… Но в синих внимательных глазах она даже в эти моменты не видела ни омерзения от ее порочности, ни радости от того, что она спалилась.

Беседа длилась не один час. Наконец Кольцов заключил:

— Надеюсь, мы пообщались плодотворно. Разумеется, мне придется многое проверить, буду благодарен за движение навстречу.

— Конечно, — сказал Федулов. — Вы получите от моего помощника необходимые документы, доступ к нашим счетам и переводам, информацию об адресатах платежей. То же самое с личными компами и смартфонами. Обещаю не чистить. Взламывать ничего не придется. Шутка. Сейчас меня интересует главное: моя дочь донесла до вас свою позицию? Ее роль во всей это истории понятна? Она не мститель. Она — жертва.

— Где-то так, конечно, — мягко произнес Кольцов. — Если честно, я ни в одной истории не встречал категорически НЕ жертв. Даже самые агрессивные убийцы считают себя чьими-то жертвами. Это я не к тому, чтобы вас напугать или обидеть. Наоборот. Вы пошли на рискованный для себя шаг: на исповедь тому, кто под каждым словом будет рыть в поисках особого смысла. И я поверил вам, Валерия. В том главном, что интересует вашего отца. Вы хотели наказать изменившего мужа разными способами. Его лишили командировки, которой он очень ждал. Вы пытались уволить его любовницу. Вы даже признались, что сделали все, чтобы он не чувствовал себя спокойно и комфортно дома, давали понять, что, обманув доверие жены, он лишился права считать дом своим. Оставили Артема у родителей, понимая, что это заставит Владислава страдать, так как он очень привязан к сыну. Вы угрожали ему, что он может никогда не увидеть Артема, если вы так захотите. И этот ваш не слишком удачный договор по поводу зарплаты. Я понял, в чем для вас смысл, но идея так себе.

— А хоть капля хорошего есть в том, что я вам выложила? — вымученно спросила Валерия.

— Да. Без сомнения. Меня привлекли для поиска заказчиков и исполнителей двух покушений на убийство. В обоих случаях не хватило малости, чтоб его совершить: чуть меньше сила удара, чуть раньше сработало дистанционное управление взрывателем. Мне сдается, это не ошибки, а сознательное сдерживание. Это значит, что основное нападение может быть впереди. Очень хотелось бы ошибиться. Как я сказал, мы все тщательно проверим, но я понял вот что. Вы хотели, чтобы муж расплатился за вашу обиду моральными муками, дискомфортом существования, болью от расставания с сыном и тому подобным. Но вам по-прежнему дороги его жизнь и здоровье. Это так?

— Не то слово, — сурово ответила Валерия. — Я доплачу вам, если найдете того, кто изувечил Влада в первый и второй раз. Я сама выцарапаю его глаза и попрошу кого-то отрубить ему руки. Я люблю мужа и приму его любым. Но он, конечно, должен пожалеть о том, что совершил.

— А как вы относитесь к Дарье Смирновой? Ей вы тоже желаете только моральных мук и не хотели бы причинения ей иного зла?

— Абсолютно другой случай, — произнесла Валерия ледяным тоном. — Я бы не стала пачкать себя и нанимать каких-то отморозков, чтобы, к примеру, изуродовать эту куклу. Но если так поступит кто-то другой… Сожалеть не стану. А другие есть, по слухам. Вот писатель умер странной смертью, связавшись с ней. У его жены тоже нет сомнений в том, кто виноват. Короче, господин Кольцов, вот вам и все мое разоблачение. Можете рыть, копать под каждым словом, как собирались. Я это вынесу.

Алексей Федулов тяжело вздохнул.

— Вот такая петрушка, Сергей Александрович, у нас с ней с детства. Все вроде понимает, все правильно делает и говорит… А потом вдруг как брякнет. Как вычудит… Но что поделаешь. Родная дочь. Гвоздик, вбитый в сердце, как я где-то слышал.

Похороны

День похорон Леонида Дмитриева был сумрачным, тусклым, обдуваемым ветром и осыпаемым метелью.

Илья Плотников накануне сообщил сотрудникам, что все могут сами распоряжаться временем. Рабочих дел в этот день не будет. Некоторые участвуют в организации прощанья. Кто-то помогает жене и дочери. Собирались приехать Сергей Кольцов и Егор Гусев. «Хотим посмотреть на людей со стороны. В печальный, как говорится, час. Когда искренность и открытость не перепутаешь с чем-то еще», — туманно объяснил Егор.

Об участии Даши Смирновой в похоронах Дмитриева после осторожного предостережения Кольцова никто больше не говорил. Никто не мог вмешиваться в такой выбор, но все понимали, что она там при любом раскладе станет персоной нон грата.

Накануне вечером Даша позвонила Тамаре и сказала, что поедет к себе.

— Просто нужно побыть одной, подумать. Не хочется погружать в темень своих мыслей даже тебя. Говорить сегодня не получится. Все слова сгорели.

Тамара, конечно, согласилась и не стала уточнять, собирается ли Даша поехать на похороны. Вроде бы они по умолчанию решили, что нет. Настолько очевидна ситуация: присутствие Даши могло расстроить семью Дмитриева и даже вызвать негативную реакцию. О странном предупреждении Кольцова Тамара старалась не думать и не уточнять у него. У человека такая профессия — во всем подозревать криминальные замыслы. Его основное дело — охота. Но он же, в конце концов, не провидец и не вещун. Сама Тамара собиралась поехать.

Одеться Тамаре было легко: у нее ведь почти все вещи черные.

Она долго сомневалась, но перед тем, как выехать из дома, все-таки позвонила Даше. Даже не спросить, а убедиться, что та остается дома.

— Привет, — спокойным голосом произнесла сестра. — Ты туда уже едешь, Тома? Ну тогда это значит, что и я там. Ты — мои глаза и мое сердце. Только в этой истории ты уместнее, чем я. Я останусь не потому, что меня сыщик пугал. Не хочу причинить лишнюю боль его семье. Но я жду тебя. Ничего не нужно будет рассказывать. Просто зайди, обними меня.

Во время прощанья прозвучало много красивых слов, были сдержанные слезы искренней печали. При этом все, кто пришел проститься с Дмитриевым, избежали не только чересчур эмоциональных выражений, но, кажется, даже сдерживали слишком тяжелые вздохи. Очень уж необычный человек ушел. Природа щедро осыпала его дарами при рождении, а отобрала его у мира так внезапно и так резко, как будто дала понять оставшимся, что они такого не заслужили. Дмитриева принимает сейчас царица Тишина, которую он и при жизни предпочитал людям.

Тамара смотрела на лица жены Лили и дочери Ирины. Они не плакали: в пламени мук не бывает влаги. Их горе было несоизмеримо глубже печали расставания. Они обе переживали ужас невозврата. Им не вернуть те минуты или часы, когда самый родной и обожаемый человек страдал, нуждался в помощи и не мог дотянуться ни до одной из них… А они были не так и далеко. И тоже не спали, тоже страдали, но его голос до них не долетел…

Церемония закончилась, люди начали расходиться, когда к свежезасыпанной могиле подбежала Юлия Виноградова. Она была очень бледной, в черном кружевном платке и с темно-лиловой розой в руке. Юля бросила розу на могилу. Затем подошла к жене и дочери, начала говорить прочувствованные и подготовленные слова сожаления, скорби и вдруг разрыдалась.

— Как же такое могло случиться… — услышала Тамара ее резкий, как всегда, голос.

Тамара даже открыла свою сумку, в которой был «спасательный пакет». Может, дать Юле таблетку или ватку с нашатырем. Она так сильно сжала руки Лили, что та, похоже, сдерживает стон боли.

Тамара оглянулась и вдруг увидела… Ей даже показалось, что это галлюцинация. По дорожке от ограды к свежей могиле медленно, постоянно останавливаясь, как будто для того, чтобы вдохнуть воздух для следующих шагов, — шла невысокая, тоненькая фигурка в черном. К могиле Дмитриева шла Даша! И это никакое не видение. Все, кто ее увидел, оцепенели. А дочь Дмитриева схватила мать за руку и оттащила в сторону от могилы. То ли для того, чтобы две женщины не столкнулись, то ли для того, чтобы дать попрощаться и Даше. Той самой девушке, любовь к которой было последним, что написал отец в истории свой судьбы.

Антон Ковальский был ближе всех к тому краю могилы, куда подошла Даша. Он даже сделал шаг к ней… И вдруг увидел что-то вроде тени, фигуру человека с вытянутой к Даше рукой. Антон в секунду пролетел пару метров, обнял Дашу, и они вместе упали.

Живой подняли только Дашу. Ковальскому выстрелили в затылок. Значит, киллер целился Даше в голову.

Глава 4

По коням

Штаб Кольцова расположился в холдинге. Плотников разрешил занять кабинет Ковальского. Там поставили дополнительные столы для айтишников детектива — Максима и Васи. Они приехали со своим оборудованием. Опухшая от слез Клавдия варила им кофе и бегала в кафе разогревать домашние обеды на всю команду детектива. В кабинете-штабе время от времени появлялись деловые и спортивные ребята, которых Кольцов посылал по делам, требующим стремительных передвижений.

Теперь Сергей постоянно держал связь с отделом по расследованию убийств и похищений полковника Земцова, своего давнего друга и соратника, который открыл дело по факту убийства Антона Ковальского. Земцов отказался расширять это расследование за счет нападений на Нестерова: не нашел пока доказательств, что эти события связаны.

Многие вопросы, интересовавшие Кольцова, требовали личных бесед с сотрудниками холдинга. Он вызывал их по одному. Направлений своих действий Сергей ни от кого не скрывал. Все знали, к примеру, что он ездил к родным Дмитриева, а также встречался с теми их друзьями и знакомыми, которые были на похоронах.

Все окончательно смешалось в холдинге. Люди ощущали себя невольными участниками какого-то нереального, даже сумасшедшего боевика. Многие временами почти забывали о причине столь странных перемен… И неизменно по многу раз в день упирались лбом в эту причину. В эту страшную, трагическую и невероятную потерю. Антона нет! Люди бежали к его кабинету, чтобы задать вопрос, на который мог ответить только он, а его нет… Человеку хочется поговорить с кем-то умным, внимательным, вдумчивым, а кабинет лучшего собеседника занят загадочными личностями, которые рассматривают на мониторах его гибель. Раскладывают на мелкие фрагменты это непонятное горе, которое всем оказалось так тяжело пережить. Многие в коллективе даже не отдавали себе отчета, кем был для них Антон Ковальский. Самый талантливый руководитель? Лучший рецензент? Советчик с безупречным вкусом? Рассказчик с багажом уникальных знаний? Да, все это, без всяких сомнений. Но по начальникам и советчикам так не тоскуют. А по Антону реально плакали даже мужчины. Так на фоне его смертельного подвига открылась главная роль Ковальского по жизни. Он был другом, которому можно все доверить. Он был близким человеком для тех, кому пришлось страдать и дано принимать страдания других. Такого человека у них больше не будет. Потому что таких не бывает больше одного.

Даша стойко ходила на работу. Была сосредоточенной и серьезной. Выглядела даже спокойной. Но она таяла на глазах у всех, как Снегурочка. И это не образное выражение. Постоянная одежда Даши, которая была всем знакома и которая так хорошо смотрелась на ней, теперь выглядела как вещи мамы на маленькой дочери, которая решила их примерить, оставшись дома одна. Сама Даша как будто не замечала такого дискомфорта, только стала затягивать и завязывать поясами брюки и юбки. Часто эти пояса были откровенно не в цвет. А ведь Даша так щепетильна во всем, что касается выбора одежды…

Секретарь Клавдия по несколько раз в день забегала в кабинет Виноградовой, чтобы поставить на стол Даши тарелочку с теплыми пирогами, кусочком торта или нарезанными фруктами. В глазах Клавдии, теперь постоянно красных, была жгучая жалость, но она никогда ничего не говорила.

Даже Юлия, которая теперь регулярно ходила на работу, постоянно предлагала Даше отдохнуть, пыталась брать ее дела и даже принесла бутылочку сливок и скорбно, с демонстративным милосердием наливала их в чашку с кофе для Даши.

Впрочем, сострадание не мешало Юле временами кому-то произносить фразы типа:

— Некоторые думают, что только им тяжело, и требуют к себе особого внимания и участия. А я думаю, что никто так хорошо не знал Антона, как я. Только я его по-настоящему ценила. Мне кажется, он отвечал мне тем же.

Иногда Даша заходила в бывший кабинет Ковальского, останавливалась у порога и смотрела на незнакомых людей, которые там обосновались, с недоумением и тоской. Она не забывала, что Антона нет. Она просто не могла понять, что могут делать другие люди там, где его нет. Ведь все бесполезно, бессмысленно… Антон больше сюда не войдет. Все умерло: его теплая, светлая квартира, в которой можно спастись от холода, дождя и горя, его телефон, его голос…

Сергей Кольцов внимательно смотрел на Дашу. Ему требовалось задать ей немало вопросов, но было ясно, что он пока не найдет в ней отзвука. А ему от нее нужны не факты… Не столько они. Нужно что-то другое, вроде проблесков интуиции, которая сейчас заблокирована депрессией. Сергей не сомневался, что это в ней есть. Она ближе всех к двум мужчинам, которые оказались целями маниакального преследования. И ее взгляд с порога он читал легко. Однажды подошел и сказал:

— Никто никого не может вернуть. Но у живых всегда остается долг справедливости. Мы поймаем убийцу Антона, того, кто пришел убивать тебя. Это необходимо для того, чтобы остановить хотя бы одну машину убийства. И мы все вместе должны раскрыть эту проклятую тайну чьей-то ненависти или болезни, которая требует неизвестно какого количества жертв. Поиск поможет, поверь мне.

Никому не запрещали заходить в этот штаб и наблюдать, сколько захочется. Все равно никто не понимал тот экзотический язык, на котором общались специалисты как на родном. Коды, термины, воодушевление, возгласы открытий… И все вроде на ровном месте: люди просто смотрят в монитор, на котором ничего понятного.

Коля Бородянский однажды простоял минут сорок в центре кабинета, ничего не понял, но жутко разозлился из-за того, что его практически не заметили. Эти «спецы» отреагировали на него как на дополнительный стул. Тут еще Кольцов, не двинувшись с места, командирским тоном произнес:

— Так, ребята. Мы у цели. По коням…

И они еще двадцать минут пялились в монитор, пока Кольцов не сказал: «Есть!» Все облегченно откинулись на спинки и даже рассмеялись.

— Что у тебя есть?! — рявкнул взбешенный Коля. — По каким, к фигам, коням! Вы уже вросли задами в стулья, вот и все ваши кони. Я долго терпел, но теперь очень хочется задать один вопрос: вам платят за время так называемого расследования? Или все же за голову убийцы?

— Однозначно за время, — терпеливо, как учитель на уроке во вспомогательной школе, произнес Кольцов. — Потому что это то время, в течение которого мы и приближаемся к упомянутой голове. В данном случае мы ее нашли. И это человек, о котором именно вам, Никола, может быть известно в силу вашего личного опыта. Кто у нас востребованный киллер, который берет дополнительную плату за то, чтобы заказанная жертва осталась жива? И кто ни разу не промахнулся, когда приговор-заказ подписан? Промашка могла случиться, только если один человек в секунду прикрыл другого… Я, кстати, с кладбища тогда пробежал достаточно много, чтобы мы сейчас нашли машину, а по ней вычислили и владельца… Вот прямо так: с задами, вросшими в стулья. Его сейчас взяли, Коля. Скоро об этом напишут в новостях. А для него характерно идти на сделку со следствием. Так что идем по душу заказчика.

— Шакала, что ли, взяли? — потрясенно уточнил Коля. — Лично знаю. Сидели в одно время. Только его выкупили через несколько месяцев, в отличие от меня. У меня одно, у него только по тем делам, за которые взяли, — не меньше двадцати.

— Только он уже не Шакал, — доверительно поведал Сергей. — Он после той ходки Фран, по имени своего кобеля, которого застрелили, когда хозяина брали. Но пока все между нами, старик. Эту информацию должно выложить официальное следствие.

Коля вышел из кабинета, долгое время стоял в коридоре и всем, кто проходил мимо, говорил:

— А эти ребята с мозгами. Я про тех, которые ловят убийцу Антона. Только между нами, я вам ничего не говорил. Просто думаю, они его поймают.

Меценаты

Тамаре удалось добиться разрешения для Даши навестить Влада в больнице. Они приехали вдвоем. Тамара осталась сидеть в коридоре рядом с сумкой «на всякий случай» — там было немало вкусных и полезных вещей, которые она готовила из лучших продуктов всю ночь. Но им сказали: ничего не приносить, «у пациента диета, а проверять вашу стряпню некому».

— Но ты просто спроси у него, — решила Тамара. — Если Влад в принципе уже может что-то есть, то он предпочтет наше. А то раскомандовались тут все, как будто мы отравители с улицы. Моему директору не будет влом позвонить главврачу по конкретной котлете или фруктовому салату и взять на себя ответственность.

— Привет, — тихо сказала Даша, подойдя к кровати Влада. — Ничего, что Тома пробила мне путь сюда? Тебе не тяжело, не больно, не трудно говорить, смотреть?

Владислав лежал в больших черных очках, которые ему выдали после повязки на глазах.

— Привет, — ответил он своим неповторимым бархатным голосом. — Я очень рад, мой любимый маленький цветок… Ты стала еще меньше, это я уже вижу. Совсем не ешь, наверное. Я очень соболезную тебе по поводу Антона. Я страшно соболезную себе по поводу Антона. Я тут лежу и бесконечно, не прерываясь ни на секунду, благодарю Антона за твое спасение.

— Не нужно об этом, пожалуйста, — попросила Даша. — Можно я присяду к тебе на краешек кровати, чтобы быть ближе?

— Да уж, будь добра, сядь поближе. Меня предупредили, что тебя пустят буквально на минуту, скоро всякие процедуры с глазами и прочим. Обещали вернуть зрение полностью. Скажи быстро: что-то прояснилось?

— Его взяли, убийцу. Кличка Фран, имя-фамилию я даже читать не стала. Так ненавижу… Но уже дали в новостях.

— Хорошо.

Дверь открылась, и медсестра произнесла с порога:

— Нестеров, прощайтесь с посетительницей. Мы отправляемся на процедуры.

— Да, Нина, спасибо, что зашла, — дружески произнес Влад. Дай нам еще две минуты, если можно. Я потом быстрее пойду, чтобы не опоздать.

— Ну да. Полетишь, конечно, — ласково пробормотала сестра.

«И она влюбилась в него, разумеется», — обреченно констатировала Даша.

— Слушай, — произнесла она вслух. — Там Тома сидит с кучей вкусных вещей, которые нам не разрешили тебе дать, потому что их некому проверять. Но ты же понимаешь, насколько у нее все вкусное и полезное. В том числе для зрения, против воспаления ран. Тома высчитывала, сколько во всем витаминов. Может, эта Нина согласится взять и куда-то положить для тебя. Ты вообще есть хочешь?

— Вот теперь сообразил, что да. Но больничную бурду не могу. Быстро возьми у Томы сумку, поставь в угол. Я договорюсь. Они тут не такие звери, чтобы слепого инвалида лишать домашнего пропитания.

Даша метнулась, выполнила задание. Потом склонилась над родным лицом в таких жутких шрамах.

— Так я пойду? Чтобы никого не злить. Мы попробуем добиться еще свидания.

— Вообще-то я постараюсь свалить отсюда как можно быстрее.

— Ты поедешь домой?

— Посмотрим. В крайнем случае Тамара пустит воды попить и переночевать. Вопрос, конечно, надо решать, но это моя проблема.

Даша с сестрой вышли из больницы, двинулись по дорожке сада к машине. Даша все еще дрожала от пережитого волнения. Они почти столкнулись с женщиной, которой водитель помог выйти из машины. Это была Валерия.

Все немного растерялись, никто ни с кем не поздоровался. Две женщины Владислава пристально смотрели друг на друга, Тамара — на них.

— В ее взгляде дикая злоба, — произнесла Тома, когда они разминулись.

— Да, тут не ошибешься, — согласилась Даша.

— Ты думаешь, это она? В смысле заказчик. Не прямой, конечно, а по такой запутанной схеме, что никто и не вычислит. Если в принципе будут вычислять.

— Нет, Тома, — уверенно произнесла Даша. — Это не она. Если бы она, — смотрела бы иначе. Во взгляде была бы не прямолинейная злоба без примеси. После тяжких преступлений даже закоренелый преступник в душе испытывает если не вину, то хотя бы след страха. Для Валерии я самый заклятый враг, наверняка она желает мне всего плохого, даже смерти. Сейчас явно считает меня виновницей смерти Дмитриева, гибели Антона. Но она не станет калечить все еще своего мужа и не пошлет убийцу ко мне. Жена Влада не сделает ничего такого, за что он точно никогда не простит ее. Убийство — это не отмененная командировка в Швейцарию и не отобранная на виду у всех зарплата.

— А ее отец? Подобные деятели нередко именно так решают свой больной вопрос.

— И в это я не верю. Как, впрочем, и в то, что Федулов — особо порядочный из высоких чиновников. Просто из того, что я узнала, прочитала, услышала об этой семье, в том числе и от Антона, получается, что отец тоже не сделает ничего такого, чего Влад не простил бы Валерии. И что рано или поздно стало бы известно и покрыло бы ее и их сына позором. Валерия слишком любит Влада, родители слишком любят Валерию и внука, а главное — тут нечего делить. Все принадлежит семье, Владу — кусочек квартиры, и тот только формально. Он никогда не станет ни на что претендовать. Он первый себя во всем обвинил.

— Если они ни при чем, я вообще сомневаюсь, что эти преступления будут раскрыты, — сурово заключила Тамара. — Посадят исполнителя, и на этом все закончится. Именно так и бывает, к сожалению.

Даша приехала в редакцию в час сбора «У Юлии». Люди по-прежнему сюда тянулись на запах кофе. Правда, теперь все происходило в угрюмом молчании, которое прерывалось лишь раздраженными репликами. Всем хотелось услышать друг от друга что-то утешительное или обнадеживающее, но такого не придумал даже Паша-Удод.

Даша прошла к своему столу. Юля поставила перед ней большую чашку очень горячего кофе со сливками и заботливо произнесла:

— Выпей, пока горячий. Ты прямо посинела от холода. Потом расскажешь, как съездили.

На столе Юли зазвонил внутренний телефон, она подняла трубку, села на свой стул и стала отвечать на вопросы по материалам в номере.

В это время в кабинет вошел Сергей Кольцов.

— Всех приветствую. Забежал вас навестить. Глотну кофе и кратко отчитаюсь о ходе дел перед своим коллективным нанимателем. Факты по порядку. Роман Петруничев, он же киллер Фран, признался в покушении на убийство Дарьи Смирновой и в убийстве Антона Ковальского. Приперли доказательствами. Его взяли в аэропорту с фальшивым паспортом на имя Петра Петровича Иванова. Такой размах воображения. Лететь собрался в Сербию. В одном из банков Белграда буквально на днях был открыт счет на человека с такими данными. Сразу положили небольшую сумму, но уже через несколько часов на счет поступили деньги из Таджикистана. Очень внушительный перевод в валюте. Его сделала посредническая фирма, которая, в свою очередь, стремительно получила такой перевод из Москвы. Вы понимаете, надеюсь, что я опускаю километры, как говорится в кино, пленки с описаниями проделанных операций и экспертных заключений.

— Ох, — простонал Виктор-фотограф. — Опускай все к чертям и продолжай. Мы все равно ни фига не поймем в этих операциях. Так кто послал в Таджикистан бабки для перевода этой мрази?

— Отправили деньги из небольшой финансовой компании не Петрунину, не Иванову и уж, конечно, не Франу. Это благотворительный платеж на чудесный проект «Рисунок будущего». Деньги, вроде бы обещанные на создание крупной детской студии изобразительных искусств. Для одаренных таджикских детишек. Проверить, что такого проекта не было в помине, что одаренные детишки в полном пролете, — оказалось пара пустяков. Но владелец московской компании — реальный финансист, инвестор, спонсор, меценат. Он пообщался со следствием и объяснил, что поддержкой детских талантов занимается его жена, очень добрая и просвещенная женщина. У нее есть письменная просьба от создателей «Рисунка будущего». Которого, как я сказал выше, не существует. Финансист и меценат не мог отказать своей супруге, хоть это не совсем его профиль. Он доверительно признался, что они только поженились и он хотел ее сразу поддержать в благородной деятельности. Разумеется, пристрастно в оформление не вникал. Да, Роман Петрунин заявил, что он знать не знает никаких благотворителей. Его заказчик остался анонимным, это типа обычная история. Киллер получает подтверждение, что деньги перечислены, только потом идет на дело. Но его показания быстро меняются в зависимости от пунктов сделки со следствием. Он уже начал «вспоминать» заказы особых нападений на мужчину с условием «чтобы непременно выжил». Следствие ищет доказательства.

Кольцов медленно выпил кофе, выдержал томительную паузу. И лишь затем продолжил:

— Итак. Имена финансиста и его жены…

— Подожди, Сергей! — крикнула Даша, поднимаясь. — Я скажу. Имя финансиста Александр Родин. Его свежеиспеченная жена — Юлия Виноградова.

Даша взяла со стола свою большую чашку, из которой так не сделала и глотка, медленно подошла к столу Юлии. Та продолжала сидеть, бледная, только губы сжались и рот вытянулся через узкое лицо, как щель несущего смерть орудия. А глаза смотрели на Дашу не мигая, без выражения, и это было самым страшным.

— А я не могу уснуть, не могу перестать видеть одно и то же, один кошмар… Не могу стереть из памяти, со зрачков… А это не кошмар. Я видела, я запомнила! И боялась рассказать даже тебе, Тома. Там, у могилы, меня окликнул кто-то по имени, очень тихо, услышала только я. Я повернулась… Увидела руку с пистолетом на расстоянии, а рядом была ты, Юля. Ты стояла с Лилей и Ирой, но смотрела не на них, а прямо мне в лицо. Но не таким мертвым взглядом, как сейчас. В твоих глазах были бешеное любопытство и еще более бешеная радость. А ко мне уже летел Антон. За своей смертью. Ты убийца, Виноградова, маниакальная, сознательная и лишенная всего человеческого. Тебе приходилось притворяться человеком и женщиной. Вот что все время отталкивало меня при всем старании дружить с тобой, точнее, ответить на твой призыв дружбы. А я нужна была тебе рядом для осуществления твоих больных планов. Тебе надо было посмотреть, будет ли страдать Влад, узнав, что меня убили, так? Как следует страдать. Не отвечай. Мне уже все про тебя понятно. Ты мечтала, что утешишь его.

Даша, не сводя глаз с Виноградовой, медленно, тонкой бежевой струйкой вылила кофе на бумаги перед своей начальницей. Затем выбежала из кабинета.

Виноградова поднялась и вдруг резко рванулась к двери.

— Не торопитесь, Юлия Викторовна, — остановил ее Кольцов. — За вами уже подъехали. Транспорт, как говорится, подан.

Вы ничего не знаете о любви

Тот факт, что Петруничев-Фран после нескольких очных ставок с Виноградовой сдал ее с потрохами как заказчицу всех преступлений, никого не удивил. Не только Кольцова и следователей, но и бывших сослуживцев Юлии, которые привыкли считать ее если не подругой, то, по крайней мере, человеком своего круга профессиональных и адекватных людей. Виноградова не просто не пыталась что-то опровергать, скрывать, обвинять исполнителя во лжи. Она как будто упивалась его разоблачениями и сама уточняла подробности их договоров. Она держалась с ним нагло, надменно, давала ему унизительные характеристики и оскорбляла. Юлия так теперь общалась со всеми, включая и своего адвоката Веру Васильеву.

Юлия не казалась ни испуганной, ни загнанной в ловушку. Наоборот: она явно ощущала себя избранной и особой. Она была совершенно готова к возможному разоблачению и решила превратить его в свой триумф. Она наконец была в центре внимания, самой главной и обсуждаемой личностью для тех, кто посмел ее недооценить, недохвалить, недолюбить. Кто прошел мимо, не заметив, кто не узнал при встрече, кто забыл («разве мы с вами встречались?»).

На самом первом допросе, когда Виноградову доставили в отдел Земцова прямо из холдинга, при ней оказалась справка о беременности. А прилетевшая буквально через полчаса после ее звонка адвокат Васильева представила набор тщательно подготовленных медицинских заключений о якобы проведенных обследованиях в известной клинике в Москве. В них отмечалось, что Виноградова Ю. В. находится на таком-то сроке беременности. Что в силу ее возраста — ей сорок два года — и ряда хронических проблем пациентка нуждается в правильном образе жизни и регулярных осмотрах. Психологический тип личности — возбудимый, акцентированный по Карлу Леонгарду (импульсивность действий и неконтролируемость разумом влечений и побуждений). Вывод: в опасных для нервной системы ситуациях может возникнуть угрожающий выкидыш.

— Прямо диссертация, — одобрительно произнес Вячеслав Земцов, заведующий отделом убийств и похищений, прочитав папку адвоката. — Я не в курсе: такие бумаги у нас теперь на потоке? Их все беременные носят с собой или в сумке своих адвокатов? Типа на всякий случай.

— Не отвлекайтесь на праздные раздумья, Вячеслав Михайлович, — ответила Васильева. — Просто приобщите документы к делу и отпустите несчастную домой, пока вы не стали виновником потери ею первого и наверняка последнего ребенка. Вы же видите, насколько мы готовы к сотрудничеству. Скрываться от следствия никто не собирается.

Да, Юля Виноградова была готова к главному поступку жизни. К своему кровавому объяснению в любви. Только для этого понадобился ее удачный брак. К сожалению, только с такой преступной целью она использовала невинную жизнь, стук нежного маленького сердечка в своем теле.

Да и великий психолог Леонгард был грубо использован, поскольку ни о какой импульсивности и неконтролируемых разумом побуждениях не может быть и речи в характере убежденного организатора преступлений против жизни других людей. Убийцы по склонности, по маниакальному плану, по возведению своей идеи в «творческий процесс». Все было тщательно продумано, рассчитано по дням и минутам. Проведены настоящие раскопки в рядах криминала для выбора идеального исполнителя. Понадобились услуги экономистов-мошенников, которые помогли создать липовый благотворительный фонд и даже собрать большие деньги. И это кроме денег мужа Родина, который мог на самом деле ни о чем не догадываться. Он ценил свою супругу за особый, разносторонний ум, какого не обнаруживал ни в соратниках, ни даже в себе. И конечно, за то, что она выбрала его для роли отца ее ребенка.

Впрочем, Владислава Нестерова Виноградова не планировала убивать. Она собиралась заставить его полюбить себя. И это было самым невероятным и чудовищным.

Столь ранимую подозреваемую следствие отпустило под подписку о невыезде. «Угрожающий выкидыш» был лишней проблемой в их и без того суровых буднях. Суд выберет меру пресечения.

— По приговору суда Виноградова однозначно получит очень серьезный срок заключения, — поделился Сергей с сотрудниками холдинга. — Вот только вместе с ним практически наверняка объявят об отсрочке реального наказания на немало или много лет — вплоть до четырнадцати. Что со всеми будет за это время, что еще изобретет недремлющий и поганый разум Виноградовой, — бог весть… Да и скрыться с концами со всем семейством за такое время — не особо сложная задача.

Собственно, людей, которые жаждали бы растерзания Виноградовой на суде и ее мучительной расплаты в роли многолетней узницы, не было среди тех, кто стал единой потрясенной жертвой неслыханного обмана и запредельной жестокости. Это все было против них — против профессионалов, которые считали, что работают со своими, что стали почти родными, поскольку проводят вместе большую часть жизни. Против тех, кто доверял своему кругу, кто всегда и всем мог поделиться и прийти на помощь к каждому. И вдруг свой человек, знакомый от интонаций до самой смешной привычки, оказался невероятным, неслыханным оборотнем. Безжалостной, упоенной убийцей. И как с этим жить? Похоже, все пришли к единственно возможному решению — вычеркнуть такое олицетворение зла не только из своего круга общения, но и из памяти и сознания. Не должно быть ничего подобного в человеческих представлениях…

В то же время интернет-тусовка, конечно, все смаковала и билась в конвульсиях от сильных ощущений. Но это просто возможность для многих избавиться от оков порядочности и диктата совести. Осуждать убийцу можно и нужно, но ведь в массовом интернет-шабаше мало кто щадит и жертв, думает о чувствах пострадавших. И самое печальное: любое чудовище находит своих фанатов в виртуальных срачах. Да, сторонники и сторонницы Виноградовой тут же стали сбиваться в стаи.

В отличие от своих бывших товарищей, Юлия отлично знала наперед реакции всех и каждого. Разумеется, никто из этих слабовольных людишек не захочет с ней общаться. И ее план расставания был, по обыкновению, продуманным.

Виноградова позвонила генеральному директору Плотникову именно в момент, когда тот мучился, сочиняя формулировку приказа об ее увольнении. Когда Плотников услышал ее голос, у него даже челюсти замерзли, как под рухнувшей на голову глыбой льда. Юлия какое-то время наслаждалась произведенным эффектом, а затем выдвинула свое требование. Плотников не увольняет ее приказом. Она сама приедет с заявлением об увольнении по собственному желанию. В противном случае возможны, то есть неизбежны юридические споры, так как ее вина судом еще не доказана.

— Да, конечно, — проговорил Плотников. — Только оставьте заявление у секретаря. Избавьте нас обоих от личной встречи. Буду признателен.

Затем Юлия позвонила по телефону Нины Ивановны и прочувствованно произнесла:

— Добрый день, Нина Ивановна. Как приятно слышать ваш голос вменяемого и рассудительного человека. Весь наш сплоченный коллектив сейчас реагирует на меня, как дети ясельной группы, которых напугали козой или Бабой-ягой. А я, кстати, ухожу отсюда навсегда. По собственному желанию, заметьте, что мы только что и обсудили с Плотниковым. И только вы можете выполнить одну мою маленькую просьбу.

— Какую еще просьбу? — перепуганно спросила Нина Ивановна.

— Вам это будет не сложно. Нужно просто позвонить всем нашим и попросить прийти в «салон Юлии» к двум часам, как обычно. Скажите им, что я в это время пришлю вам сообщение, которое прошу вас всем прочитать. И что там будут только факты, важные для всех.

— Это правда, что ты мне что-то напишешь?

— Нет, конечно. Просто пусть соберутся, вы им сварите кофе. И тут я войду. Коротко выскажусь. Мне на самом деле нужно озвучить важные для всех вещи. Поверьте, вам будет интересно. И мы обе скажем, что я вас обманула: ничего не прислала, а явилась сама. Они поверят, можете не сомневаться.

— Подожди минутку, — отрывисто произнесла Нина Ивановна. — Меня зовут. Жди у телефона.

Она вбежала в кабинет к шефу:

— Илья Константинович, там Виноградова звонит… Она просит собрать людей в своем «салоне», сварить им кофе и сказать, что я прочитаю сообщение от нее. А на самом деле она явится сама и скажет какие-то важные для всех вещи на прощанье. В смысле — встречаться с ней никто не станет, а письмо с какими-то фактами захотят послушать.

— Сделай, как говорит шантажистка. Пусть этот кошмар закончится наконец, и она свалит. Ты же понимаешь, что иначе она не оставит никого в покое. Я боюсь и выйти из кабинета, и сидеть тут. Да, останься там сама, запиши все на диктофон. Если к нам будут вопросы у правоохранительных органов, скажем, что мы бдительно старались все зафиксировать, чтобы помочь следствию. Да, главное! Вызови к этому времени Кольцова, желательно не одного. Пусть найдет способ убедиться, что бандитка пришла без киллера, а у нее самой нет при себе гранаты. С волчицей, как говорится, выть…

— Хорошо, — сказала Нина Ивановна Юлии по телефону. — Я все сделаю, как ты сказала. Не забудь объявить людям, что ты меня обманула.

Нина Ивановна обзвонила постоянных посетителей «салона», все сказала, как велела Юлия. Люди сначала резко реагировали, некоторые даже посылали далеко их обеих. Затем все пообщались друг с другом и решили, что надо собраться.

— «Важные для всех вещи», — сказал Коля Бородянский, — это, скорее всего, индивидуально придуманные подлянки для каждого из нас. Какие-то гадости, которые она все время искала и копила для такого случая. Мы же тут ничего не скрывали. Нам тут давали выплакаться в окровавленную жилетку серийной маньячки. Так что давайте выслушаем это послание, потом решим. Хотя лично я исходил бы из такого бесспорного факта: никому не гадит, не ставит ловушки и не тащит за собой в бездну лишь то существо, которого больше нет. И я не о ваших моральных бреднях, типа «никогда не поздороваюсь с такой противной».

— К-к-к-коля, — выговорил Паша-Удод. — Не м-м-м-огу поверить, что т-т-ты с-с-сказал об эт-т-том…

— Уймись, Удод, — живо отозвался Коля. — Или срочно изложи это в стихах. Что я сказал такого, отчего тебе поплохело и, возможно, не только тебе? Что людоеда нужно вовремя грохнуть, чтоб не оказаться в жареном виде у него на блюде. Есть возражения? Но я никак и никому не дал понять, что собираюсь это делать. Изречь истину — одно, а сесть за нее — другое.

— Боже мой. — Даша застыла посреди кабинета, прижав в тоске и панике руки к груди. — Вы, как всегда, начинаете цеплять друг друга, лишь бы не думать ни о чем по-настоящему опасном… А я, кажется, сделала великую глупость и тут же так испугалась, что теряю сознание.

— И что ты успела натворить? — подошла к ней Валя Полунина.

— Я сразу позвонила Томе, когда Нина Ивановна сказала о публичном оглашении послания Юли. Она все бросила и едет сюда. Ну, она всегда нужна… Но я не выдержала и позвонила… — Она прижала руки к губам в ужасе, выговорила: — Потом я позвонила Владу и все рассказала ему. Это от страха или безумия, честное слово.

— А в чем тут страх и безумие? — недоуменно уточнил Виктор. — Ну позвонила ему. Он все равно узнает, мы же сами ему рассказали бы потом, ты первая. Или ты боишься, что он сейчас сорвет с глаз повязку, с тела бинты и прямо в больничном халате помчится по Москве сюда, чтоб лично эту хрень услышать?

— Нет, Витя, — еле выговорила Даша. — Я боюсь… Я почти уверена, что Юля обманула Нину Ивановну. Что она собрала нас, чтобы явиться собственной персоной. Потому что это слишком наивно и даже смешно — предположить, что мы все будем тут сидеть и слушать, как секретарь читает что-то по бумаге. Для такого циничного и неглупого человека, как Юля, это просто невозможно.

— Черт, а ведь на самом деле, — выдохнул Коля Бородянский. — Какое, на фиг, письмо, зачем секретарь. Это долбаное послание можно было прислать всем на мейлы… У меня неприятное чувство, что нас опять поимели, как лохов.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге в картинно-скорбной позе появилась Виноградова в черном облегающем платье и с алым шарфом вокруг шеи.

За ней в коридоре стояли Кольцов и два его помощника. И тут, оттолкнув Юлию в сторону, в кабинет ворвалась Тамара, крепко обняла Дашу и прижала ее к себе. Она пыталась прикрыть сестру и от выстрелов, и от любой боли. Вторая неизбежна. Антона ведь у Даши больше нет.

Юля прошла походкой хозяйки и села за свой стол.

— Располагайтесь, друзья, — радушно пригласила она всех. — Выпейте кофе, поешьте печенье, Нина Ивановна купила в кафетерии, что было. И да, я, разумеется, обманула ее с этим посланием. Но вы, как я услышала за дверью, меня разоблачили. И тут разоблачили. Гордитесь, люди, вы способны вычислить и уличить во всех преступлениях своего единственного и самого коварного врага. Так получилось, что это беременная женщина средних лет с хроническими недугами. Но вы пришли, как я поняла, сюда именно с такой целью — узнать, какую подлянку я теперь приготовила каждому из вас. Ведь вы так трогательно, так по-детски наивно доверяли мне свои маленькие паскудные секреты, роняя слезы и сопли на мою грудь. И вы теперь боитесь, что я начну вас примазывать к своим страшным преступлениям. Так вот. Успокойтесь. Вы здесь как люди, которых я буду помнить только по пленительным минутам дружбы и поддержки. По результатам соединения наших умов, способностей и желаний сделать мир точнее и яснее.

— Минутку, — произнес Бородянский. — А можно я уже пойду? Как-то нет охоты тратить время еще и на такую байду. Сейчас она еще слезу пустит от умиления и любви к нам, которые, оказывается, ее поддерживали. Да пусть у меня рука отсохнет, если я ею когда-то с тобой здоровался, Виноградова.

— Ожидаемая реакция, — ровно отреагировала Виноградова. — Но не уходи, Коля. А я согласна с тем, что мне отказало чувство меры, точнее, я переоценила границы ваших примитивных представлений обо всем. А ведь именно на них я строила все отношения с так называемым коллективом. Но сейчас будет интереснее. И раз я хочу сказать это вам, значит, у меня нет аудитории важнее. Вы ведь были свидетелями моей любви. Да, речь именно о любви. И только о ней. Она тут вспыхнула, я в ней сгорала, мой пепел топтали, а любовь опять и опять возрождалась.

Люди заинтересованно прислушались. Кто с ироническим видом, кто со сдержанным гневом, но начало обещало неожиданное продолжение.

Виноградова продолжила:

— Дело в том, что вы все ничего не знаете о любви. Вы принимаете за нее что-то совсем противоположное. Вы думаете: если человек вам подчиняется, стелется, глотает любую обиду и оскорбление, значит, любит. На самом деле такой человек не просто не любит, это и не совсем человек. Я полюбила на потеху всем вам самого красивого и благородного мужичину, какого довелось увидеть. Я подарила вам столько приятных минут, когда вы наслаждались зрелищем моих унижений и страданий. Самый благородный мужчина так деликатно вытирал о меня сапоги, так был уверен в моей вечной признательности за такую честь. Ведь я не благородная и не красивая, мне такое внимание и не снилось. А настоящая любовь — она в силе и стойкости. Я решила провести своего возлюбленного через все испытания, которые покажут, насколько слаб он сам, насколько ничтожны люди, которым он отдавал свои чувства, за которых брался отвечать, хотел их оберегать. Особенно от меня. Он даже не знал, от чего именно нужно оберегать свою надменную курицу-жену и эту безмозглую Мальвину, которая осталась в живых по случайности. Она не заслужила жизни и любви. А он, мой Влад, пройдя все испытания, оценил бы смысл и масштаб настоящей силы любви. Он на такое способен. Я бы ради этого ничего и никого не пожалела.

Виноградова перевела дыхание. И тут от двери к ее столу шагнул Владислав Нестеров, худой, бледный, в темных очках и черном костюме, красивый, как всегда. Он подошел к Юлии, посмотрел на нее, но обратился к Кольцову:

— Сергей и ребята, выведите, пожалуйста, Дашу из этой западни. От этого оратора несуществующего пола можно ожидать только подлости и преступления. К ней нельзя поворачиваться спиной. Лицом тем более. А тебе, Юлия Виноградова, я скажу лишь одно, как профессионал профессионалу: ты провалила и свою прощальную гастроль. Убийца потому и убийца, что он бездарен во всем остальном. Во всем, что относится к жизни. Но твои уроки я все же усвоил. Это касается силы чувств. Твоих чувств. Я презираю тебя в такой степени, какая была для меня невозможна ни от рождения, ни по жизни.

Эпилог

Никому не было легко, но все постарались заново научиться твердо ступать по земле. Для этого многим пришлось долго носить над собой невидимый зонт для защиты от черного облака под названием «Юлия», которое в любой момент могло пролиться ядовитым дождем.

Того холдинга с его трагическими событиями больше нет. Остались только название и офис, в котором работают в основном другие люди, новые сотрудники. Руководит им по-прежнему Илья Плотников. А его тылом, личной поддержкой и советчицей во всех делах стала жена Валерия. Она согласилась на развод с Нестеровым, даже выделила ему часть общих сбережений и вышла замуж за друга отца. Любовь — не любовь, но такого стабильного, спокойного и во всех отношениях комфортного существования Валерия не знала с детства. Оно оборвалось во времена студенчества, до краев переполненного бурным чувством. Роковая влюбленность принесла море страданий, но какая женщина скажет, что лучше бы ее вовсе не было. Нет, Валерия так не скажет. Была — значит была. Но, оказывается, никогда не поздно вернуться в теплую и надежную атмосферу родительского дома. Только теперь этот дом твой, ты его выстрадала и заслужила. Валерия любит мужа, уверена в его чувстве. Кто сказал, что любовь — это не доверие, не обоюдное уважение и да, взаимная жалость. Иногда именно она важнее всего.

То обстоятельство, что у Валерии бывают дни страшной тоски даже не по Владу, а по собственному восторгу перед ним, своему разрывающему мозг и тело желанию прижаться к нему, ощутить его запах и закрыть глаза, потому что это предел блаженства…Так это ее личная проблема. Она бы не отбивалась от нее, но дальше неизменно тянутся остальные воспоминания. Тот день. Она, как нищенка на паперти, в красном платье на пороге собственной спальни… А муж держит в руках обнаженную женщину как самую великую драгоценность на свете… И трагедии, и смерти, и острое чувство крушения всего. Ей нужны все силы, чтобы сказать себе: все прошло.

Даша больше не снимает квартиру, она живет в своей. Тамара заставила мужа Петю разменять их «трешку». Потом продала то, что досталось Даше, добавила свои сбережения и деньги, присланные родителями. Теперь ей не стыдно за квартиру, в которой живет ее такая прекрасная, любимая и столь мало счастливая сестра.

Владислав Нестеров тоже живет один в квартире, которую купил после развода с женой. Они с Дашей, конечно, устраивают себе встречи то у нее, то у него. Это кусочки жаркой радости, отвоеванные у по-прежнему свинцово-опасного мира. Но они не решились переступить вдвоем один порог навсегда. Работают они теперь вместе, в другом холдинге. Даша все еще содрогается от слов «медовый месяц», «замужество», просто «муж-жена». Это для нее знаки таких страшных несчастий, в каких можно потерять все — и родных людей, и свою душу. Ни Влад, ни Тамара ее не торопят. Но все пытаются немного передвигаться в сторону самого простого покоя.

Недавно на обед к Даше Влад привел сына Артема. Длинного, смешного подростка с красивым, как у папы, лицом. Даше показалось, что она никогда не встречала такого жизнерадостного и доброжелательного мальчика. Он восторгался всем: блюдами, приготовленными Тамарой, ее скромной, хотя и довольно стильной квартирой, простеньким видом из окна. В особый восторг Артема приводило почти каждое высказывание отца. Он явно считает его самым умным на свете.

Когда они ушли, Тамара сказала:

— Удивительно позитивный парень. Не в отца, не в маму. Он, конечно, не такой умный, как Влад, но настолько сильное, осознанное желание — находить поводы и объекты для радости, делиться ею с другими, — это тоже, несомненно, талант.

Артем спросил у отца:

— А почему ты не живешь у Даши? У нее так красиво, лучше, чем у тебя. И сама она такая клевая тел… в смысле девушка. И сестра ее так здорово готовит. Ты не хочешь к ней переехать?

— Понимаешь, Тема, — ответил Влад. — Между моим «хочу» и согласием Даши принять окончательно в своем доме меня или нас с тобой, — есть одна главная ступенька.

— Какая еще ступенька? — шоколадные глаза Артема смотрели на отца с любопытством и ожиданием.

— Очень важная, сынок. На ней любимая женщина говорит: «Ты мне нужен. Рядом, всегда. Я без тебя не могу». И не дай бог эту ступеньку переступить. В плохую минуту, а они бывают, поверь, ты можешь стать и главной обузой, и вообще захватчиком ее судьбы. Потому нужно прийти только на зов и остаться, когда она скажет: «Не уходи».

Все возможно. Сама жизнь возвращает тот смысл, для которого она дана природой. Когда пережита, пройдена, побеждена жажда расплаты. От нее нельзя зарекаться, невозможно отказаться, отбиться совсем, она естественна в больших и малых испытаниях. Просто нельзя давать ей права управлять людьми и жизнями. Она способна разрастись до устрашающих размеров и хлынуть кровью из горла, затопив все человеческое в тебе и вокруг.

Послесловие

«Если чувствуешь, что оставаться человеком стоит, ты все равно победил»

Джордж Оруэлл

Content

Евгения Михайлова
Жажда расплаты

Вместо предисловия

Часть первая. Причины…

Глава 1

Тот день

Та ночь

Убитое утро

Глава 2

В паутине дня

У Юлии

Крепость Тамары

Глава 3

За солнечной поляной темный лес

Визит мадам Нестеровой

Расследование печальных дилетантов

Кровавая развязка

Часть вторая. …И следствия

Глава 1

Выбор Юлии

Ночи Валерии

Предательство Ковальского

Глава 2

Только тени вокруг

Лес Дмитриева

Так не бывает

Глава 3

Место Кольцова

Разоблачение Валерии

Похороны

Глава 4

По коням

Меценаты

Вы ничего не знаете о любви

Эпилог

Послесловие