Светлана Игоревна Бестужева-Лада

Проклятая квартира

Авантюрные повести

© ТОО «Семейный круг», составление, 1995 г.

© С. Бестужева-Лада, текст, 1995 г.

© П. Иващенко, рисунки, 1995 г.

Женщина в черном

Глава первая

Баба Катя

Когда эта свиристелка первый раз в доме появилась, я сразу поняла: добра не будет. Так Иннокентию и сказала: «Гони эту шалаву, пока она еще себя хозяйкой не почувствовала». Не послушал — любовь, видите ли. Я, конечно, старуха, куда мне в таких тонкостях разбираться. Но жизнь-то прожила, в людях понимаю. А Кеша добрый очень, весь в мать-покойницу. Вот и вляпался по самые уши.

Ларка, бывшая Кешина жена, — девка, конечно, видная. Особенно когда веки намажет, космы свои причешет да чулки целые наденет. Но жена из нее — как из меня рэкетир. Не по той она части. Сигарету смолить да задом вилять — это она умела. А Кеша после смерти матери почитай два года людей не видел. Из дома на работу, с работы домой, а вечером со мной телевизор глядит. Переживал очень.

Мне бы, дуре старой, познакомить его с какой-нибудь девушкой приличной. Или просто помолчать. Так я ему посоветовала: «Сходил бы ты, Кеша, в парк, что ли. Что сидишь в четырех стенах? Скоро тридцатник стукнет, а все холостяком ходишь». Он отнекивался, отнекивался, а в один прекрасный вечер пошел. Благо парк культуры, который имени Горького, у нас из окон виден, далеко ходить не надо. А вернулся уже с Ларкой. Да с подбитым глазом. Я потом у него узнала: он за нее вступился, обижали ее какие-то парни. Ее обидишь, как же! Небось в цене со своими хахалями не сошлась, а Кеша тут как тут.

Быстро она его окрутила, я глазом моргнуть не успела. Еще бы: комната в центре, родни никакой, мужик на все руки мастер, да и зарплата была приличная. Кеша в «ящике» работал, секретном. Мне как-то подарок сделал: телевизор размером с книжку, а показывает чисто, лучше фабричного. Я же говорю — золотые руки.

А Ларка — лимитчица. Прикатила в Москву на актрису учиться. Ждали ее тут, как же! Таких «актрис» в любой подворотне пачками собирать можно. Вот и устроилась эта Софи Лорен паспортисткой в жэк. Днем бумажки перекладывает, по вечерам мужа ищет. По лицу видно — долго искала. Пока моего соседа малахольного не встретила.

В общем, покрутилась она у нас в квартире месяц, кончилось мое терпение. Говорю Иннокентию: «Хватит, милый, дурака-то валять. Тебе жена нужна, дети, а от этой красотки тебе одни неприятности будут. Да и я устала грязь за нею возить. И не ты ей нужен, а прописка московская да жилплощадь. Гони, пока не поздно».

Она, видно, подслушивала. Влетела на кухню и сразу в крик: «Как вы смеете в нашу жизнь вмешиваться, как вы смеете меня оскорблять! Кеша, если ты этой старой ведьме веришь, то я здесь больше ни минуты не останусь!» Плачет, кричит — одно слово, актриса. Я плюнула и ушла. А они на следующий день заявление в загс отнесли. Я так и ахнула, а Кеша как-то зашел ко мне в комнату и говорит: «Баба Катя, ты на меня не сердись, но Ларочка ждет ребенка, не могу же я ее на аборт посылать. Ты сама говорила, что мне жена нужна, дети. А она хорошая, только жизнь у нее была тяжелая. Потерпи немного, все наладится, вот увидишь».

Все и наладилось. Через семь месяцев после свадьбы родила наша Мэрилин Монро ребеночка. Надо понимать, недоношенного, восьмимесячного. Ее счастье, что не доносила, а то неизвестно, что бы было. Мальчонка четыре с половиной килограмма весил, пришлось кесарево сечение делать. Вот так и получилось. Я молчала: Кеша такой счастливый ходил, все свои сбережения ухнул на приданое ребенку да на подарки любимой женушке. Привез их из роддома, на месяц отпуск взял, на Петеньку своего не налюбуется. Ларка-то кормить не захотела, ленивая была, страсть. Так Кеша и на молочную кухню бегал, и с бутылочками возился, и пеленки стирал. Кормящий отец, одним словом. Я как-то спросила: «На работу пойдешь, кто за ребенком смотреть станет, кормить его?» «Ой, баба Катя, — говорит, — да что вы волнуетесь. Ларочка отдохнет, поправится, и все наладится. Вот увидите».

Наладилось… Кеша вышел на работу, а Ларочка полдня спит, полдня потягивается. С ребенком гулять не может — коляска тяжелая. Стирать ей нельзя — врачи запретили. Про уборку даже и не говорю. В общем, Кеша по утрам и на молочную кухню, потом на работу, потом стирать, убирать, готовить, а по ночам еще какие-то переводы делал да чертежи чертил: трое — не один, денег-то в три раза больше нужно.

Год прошел, Ларка почувствовала, что из мужика веревки вить можно, и совсем стыд потеряла. До этого она днем убегала на пару часов — «проветриться». Петенька бывало криком изойдет, пока я не подойду перепеленать или водички дать. Так ведь и у меня дела есть, не всегда могла нянчить-то. Да и не мое это дело. А подрос немного мальчишка, она начала по вечерам уходить — и до ночи. Кеша работает, подрабатывает, с ребенком вечерами сидит — Ларка гуляет. Приходила за полночь, будто так и нужно. И каждую неделю то новое платье, то новая побрякушка. А Кеша все один-единственный, еще досвадебный, костюм носил. Да пара свитеров у него была: мать-покойница вязала. Вот и весь гардероб.

Вдруг узнаю: Кешин «ящик» рассекретили, половину сотрудников уволили, из второй половины, кто пошустрее, сами ушли. Зарплата-то стала — только на хлеб с солью, хоть шесть часов работай, хоть шестьдесят шесть. И приработков не стало: кому теперь дипломы да диссертации нужны? Спекулировать можно и без высшего образования, пусть и липового. Вот и остались мы с соседом: у меня пенсия двадцать пять тысяч, да у него зарплата — пятьдесят.

Я-то человек привычный: в ссылке жила, на ударной стройке вкалывала, войну помню, голод… Иннокентий тоже не очень избалован был: сколько лет с матерью жили сначала на ее инвалидскую пенсию да потом плюс его стипендию. А Лариса его распрекрасная, конечно, не выдержала… В глаза ему сказать побоялась, записку оставила: мол, не желаю свои лучшие годы в нищете прозябать, а нашла себе другого, хоть и без высшего образования, но с деньгами.

И сыночка своего бросила. Обещала на него деньги прислать, да, видно, недосуг было. Потом как-то Кеша проговорился, что Лариса давным-давно в Швецию, не то в Швейцарию с новым муженьком укатила и возвращаться пока не собирается. О сыне забыла, а тряпки свои все до единой прихватила да еще кое-что по мелочам из чужого взяла: пару ложек серебряных, шкатулку лаковую… Лимитчица, она и есть лимитчица.

Конечно, Кеша переживал. Но, с другой стороны, ему все-таки легче было одного ребенка содержать, чем еще и эту дармоедку здоровую кормить. Только отец-одиночка — не мать-одиночка. Это сто чиновников нужно обойти, чтобы добиться пособия на ребенка. Кеша, человек гордый, плюнул и не стал никуда ходить. Кому-то что-то чинил, ремонтировал, а все чаще на Тишинку, на барахолку ездил: продавал радиоприемники да будильники, которые из старья собирал. Не хуже новых получались, только раза в два дешевле.

В общем, жили. Главное, я к Петеньке привязалась, не просто так небо коптила. Своих-то деток Бог не дал: ударная стройка — не курорт, после нее у меня все зубы — железные, да и по женской части… Выбирать тогда, правда, не приходилось: куда пошлют, туда и поедешь, там и вкалывать будешь. А баба ты или мужик — начальству без разницы. Вот и уработалась. Хотя даже после лагеря, после ссылки, за мною кавалеры ухлестывали. Один был даже с высшим образованием, стихи мне читал да за руку держал…

Только тогда показалось: не по себе дерево рублю. Кто он и кто я? Кончится ссылка, не нужна буду. Или из жалости да от хорошего воспитания будет терпеть. В общем, вышла я тогда за своего Васю…

И вот на старости лет получила, наконец, внука. Петенька, слава Богу, не в матушку свою удался. Спокойный мальчишка, ласковый. Покормить его да погулять с ним — невелик труд, зато как скажет «баба» да поцелует… Слаще этого ничего не знала!

Живем и живем. Только однажды Иннокентий пришел с Тишинки поздно — часов в девять вечера, я уже Петеньку спать уложила. И пришел выпивши, хотя отродясь спиртного в рот не брал. Не пьяный, нет — я в этих делах разбираюсь лучше любого милиционера. Как-никак почти тридцать лет замужем за алкоголиком была. Но выпивши. И вроде как не в себе. Мне ничего не сказал, только положил на стол две бумажки по десять тысяч. Я еще удивилась, что так много.

— Откуда? — спрашиваю. — Ты больше пяти тысяч с этой барахолки за раз не выручал. Или цену повысил? Так давно пора…

— Повезло, — буркнул, — приятеля встретил, ему все продал да еще вроде аванса получил, кое-что сделать надо…

И все, и несколько дней потом молчал, только «да» и «нет».

После этого какие-то деньги стали появляться. То мне Кеша пять тысяч на хозяйство даст, то десять. И все молчком, да и радости никакой не заметно. Вечерами сидит, мастерит что-то и вдруг задумается, в одну точку уставится — не шелохнется. Или вдруг Петеньку начинает тискать, целовать, даже приговаривает над ним что-то. И уходить вечерами чаще стал. Или в выходные. Ненадолго, часа на два-три. Думала, заказчику работу носит, потому что как раз после этого деньги и приносил.

Наконец вдруг в пятницу вечером опять собрался куда-то. С пустыми руками, без обычного свертка — почему запомнила. А что пятница — так «Поле чудес» показывали, как раз заканчивалось. Поздновато для Кеши, одним словом. В общем, постучал ко мне и с порога выпалил:

— Баба Катя, я на пару часиков сбегаю тут недалеко в одно место. Петенька уже заснул, но ты за ним пригляди, пожалуйста. Но двери, кроме меня, никому не открывай, времена, сама знаешь, какие.

— Господи, — говорю, — Кеша, ты что? Весь дом знает, что у нас с тобой, кроме Петеньки да телевизора моего, ничего стоящего нет. Да и не водится у меня такой привычки любому-всякому двери отворять. Ты лучше скажи, куда на ночь глядя собрался? Может, до утра потерпит? Или на свидание к кому?

— Да нет, — отвечает, — утром мне не с руки будет. Ну я побежал, баба Катя, побежал, а то опаздываю.

Странным мне все это показалось, да и выглядел он странно, будто боялся чего-то или, наоборот, все ему безразлично было. Ну явно не в себе был мужик, и все тут. Однако на любовь не похоже. И оделся легко — в старую куртку, а на дворе — почти ноль, хоть и конец сентября.

Грешным делом, я перед телевизором задремала. Сквозь сон вроде бы слышу — дверь хлопнула. Ну, думаю, слава Богу: вернулся Кеша, можно нормально спать ложиться. Приняла свою таблетку успокоительную (наволновалась все-таки, что так поздно ушел) и только решила выйти посмотреть — опять слышу шаги по коридору. Кешины шаги, его походку ни с чьей не перепутаю. Быстро так по коридору прошмыгнул, почти на цыпочках, и снова дверь — щелк. Ушел?

Пошла к нему в комнату. Петенька спит, больше никого нет. Но что-то мне опять тревожно стало. Взяла я мальчонку, кое-какие его игрушки-бутылочки прихватила и к себе перетащила. Кровать у меня старая, широкая, так я его к стеночке-то притулила, накрыла потеплее, он и не проснулся. Сама рядом с ним прилегла, еще валерьянки выпила, да и не заметила, как заснула, лекарствами не балуюсь, а тут две таблетки подряд, так и не заметила, как заснула, будто провалилась.

Вскинулась: светает, Петенька посапывает, любимую свою игрушку — Чебурашку — к себе прижал и спит. Маленькая такая игрушка, с его ладонь, мохнатая. Вроде глянуть не на что, а самая любимая.

В квартире тихо. Отперла свою дверь, вышла в коридор, смотрю — входная-то дверь приоткрыта. У меня сердце так и зашлось — беда! Кинулась к Иннокентию, а у него в комнате… Ну вот даже описать не могу. Диван распорот, книги все на полу валяются, гардероб распахнут. Петенькины одежки вперемешку с Кешиными по всей комнате валяются. Будто обыск был, как в кино показывают. Побежала на кухню — тоже все вверх дном, даже крупы из банок высыпаны…

Надо бы милицию вызвать, а меня что-то удерживает. Опять к Иннокентию пошла посмотреть, не стащили ли чего. Для нищего-то и рубище — одежка, и опорки — обувь. И вдруг вижу: Чебурашка-то среди других игрушек на полу валяется. Распоротый, вата наружу клочьями торчит. Что, думаю, за оказия? Или я на старости лет память потеряла. Пошла к себе в комнату: Петенька по-прежнему с Чебурашкой спит, с целехоньким. Оказывается, их у него два было, а я и не замечала.

Вдруг слышу: кто-то у входной двери возится. А я ее с перепугу не только на ключ — на засов заперла да еще цепочку для верности накинула. Может, Кеша вернулся да в квартиру попасть не может? Подхожу к двери, спрашиваю:

— Кеша, ты, что ли?

Молчат. Ах, думаю, паразиты! Одного раза мало показалось, видно, квартиру подпалить решили.

— Кто, — кричу, — там?

— Откройте, пожалуйста, — интеллигентный такой голос, не поймешь: не то мужик, не то баба. Только мне отчего-то страшно стало, хоть и не из пугливых я.

— Утром приходите, как путные, — сказала. А сама на цыпочках назад в комнату, к телефону, в милицию позвонить. Тут уж не до раздумий, да и ребенок малый в квартире…

Когда мимо кухонной двери проходила, то так и ахнула, встала — шагу дальше сделать не могу, ровно ноги отнялись. Черный-то ход, всегда раньше забитый-заколоченный, открываться начал. Тихо так, даже петелька не скрипнет. А оттуда — не поймешь: мужик или баба. В штанах, в черной кожанке, на голове — черная шапка вязаная. Ниндзя! Точно, как в телевизоре показывают. Мне закричать, а у меня голос пропал, только рот разеваю, как рыба. А этот «ниндзя» ко мне подскочил и шепотом, на ухо:

— Баба Катя, не волнуйтесь, я от Кеши. Только тихо, не шумите. Я должна забрать Петеньку и увезти его в безопасное место. Да и вам лучше отсюда на время уехать. У меня внизу машина. Да, вот записка вам от Кеши. Только поскорее, пожалуйста.

Взяла я эту бумажку, а на ней Кешиной рукой написано:

«Баба Катя, делай, как Вера скажет. Прошу тебя, спасайте Петеньку». И больше ни слова.

— Вера — это я, — сказал «ниндзя». — Быстрее, баба Катя. Собирайте Петеньку. Только быстрее!

Глава вторая

Вера Муратова

Святое правило: никогда не оставлять на завтра то, что можно сделать сегодня, опять заставило меня просидеть в офисе до позднего вечера. Все сотрудники — мои, кстати, подчиненные — ушли в положенное время, а компаньон — совладелец нашего «Атланта» — еще раньше. Как всегда, впрочем. А я осталась разбираться со счетами и с тупой, как моя жизнь, клиенткой, которая все допытывалась: а что она сможет выгодно прикупить, отдыхая на альпийском высокогорном курорте?

Заметьте, тетка собиралась кататься на горных лыжах. Наша фирма специализируется именно на таком туризме. Домбай, Альпы, если угодно — Анды или Гималаи. Заодно продаем снаряжение, экипировку, всякие модные прибамбасы. Но только к горным лыжам. Шоп-туры в ассортимент не входят. И вот вам, пожалуйста! Что она может купить на высокогорном спуске в Альпах? Сенбернара? Пучок эдельвейсов? Черт ее знает, чего она хотела. По-видимому, считала, что вся Европа — это один большой супермаркет с кондиционерами и чистыми клозетами. Дальше ее фантазии — вчерашней торговки из магазина «Океан» — явно не хватало.

В результате она ушла, милостиво обещав «подумать», а я закончила возню с бумагами, заперла офис, дала инструкции ночному сторожу, закрыла магазин и поплелась к машине. И, только открыв дверцу, сообразила, что дома у меня жрать абсолютно нечего, а в пачке осталась последняя сигарета. А заодно вспомнила, что именно сегодня, в семь вечера, я должна была быть в Доме кино на какой-то премьере, а моя ближайшая подруга Рита — кинокритик по профессии и сваха по призванию — ждет меня там с очередным кандидатом в мои мужья. Мои, естественно, поскольку сама Рита любит повторять, что ее можно доставить в загс только под общим глубоким наркозом.

Ладно, Рита переживет, а вот с едой и сигаретами вопрос нужно было решать немедленно. К счастью, в гастрономе на Октябрьской площади нашлось все необходимое (не могу без ужаса вспоминать пустые прилавки восьмидесятых годов!), и через полчаса я уже ехала по Ленинскому проспекту в сторону дома. И нещадно кляла себя за неумение толком организовать рабочий день, за безобразное отношение к собственному здоровью, за попустительство сачку компаньону, за потакание идиотским выдумкам клиентов. Очередной приступ самоедства, который случается у меня довольно редко. Во всяком случае не чаще двух раз в месяц.

А между прочим, у меня гораздо больше положительных качеств, чем отрицательных. Если бы я заполняла «брачную анкету» в расплодившихся сейчас агентствах по знакомствам, то смогла бы, не кривя душой, написать следующее: «Стройная, спортивная Тигрица (по китайскому гороскопу) и Телец (по знаку зодиака) с арийской внешностью и нордическим характером, прекрасная хозяйка и верный друг, хотела бы познакомиться…» А вот дальше мне писать было бы нечего, поскольку хотела познакомиться с мужчиной, способным противостоять моему основному таланту: делать из нормальных людей беспомощных и капризных ревнивцев.

Рита утверждает, что я могла бы открыть питомник по воспитанию идеальных мужей. Она, конечно, язва, но что-то в этом высказывании определенно есть. Три раза я пыталась устроить свою личную жизнь. Но финал всегда был один и тот же: мой избранник уходил к одной из моих дальних приятельниц, незадолго до этого разведшейся (овдовевшей, оставленной предыдущим партнером — ненужное зачеркнуть). И становился просто образцовым мужем, на которого оставалось только молиться. Причем все трое предыдущих были разными и по характеру, и по профессии, и даже по темпераменту: музыкант-скрипач, инженер-электронщик, тренер по горным лыжам. И начиналось все по-разному, зато заканчивалось, как я уже сказала, одинаково тошно. До икоты.

И вот ведь что интересно: живя со мной, они пальцем дома не шевелили. Я все успевала сделать до того, как они только еще собирались. И я очень многое умею: например, разжечь костер с одной спички под проливным дождем, поставить палатку за пятнадцать минут под ураганным ветром, взобраться по отвесной стене на любую высоту, прыгнуть с парашютом с вышки или на лыжах с трамплина. Прекрасно стреляю, умею водить машину и могу сама устранить любую неисправность в ней, сменить перегоревшие пробки, починить утюг или сливное устройство в туалете. Могу испечь пирог или приготовить лобио. Все могу! Но это, как выясняется, совершенно никому не нужно. Как и мое знание японского и английского, владение приемами дзюдо и определенным чувством юмора. Последнее, кстати, мне бывает нужно чаще, чем все остальное.

Только один мужчина меня не только не боится, но даже как бы жалеет, что я такая независимая. Это мой школьный, а точнее, даже дошкольный друг Павел. Он меня любит почти тридцать лет, но не женится. И не потому, что женат (Павлик у меня однолюб). И не потому, что, как Рита, принципиальный противник института брака. А по морально-этическим соображениям. Он считает, что мужчина всегда прав только потому, что он — мужчина. Что есть дела женские (по дому), которые мужчина должен уметь, но делать не должен. И есть дела мужские, к которым женщине даже близко подходить не следует. А главное, женщина не должна занимать должность выше, чем у ее мужа, и, Боже упаси, получать больше денег. Такой миленький кондово-сермяжный патриархат! Временами я Павлушу просто обожаю за принципиальность.

Ну пока я была средним околонаучным сотрудником и получала свои 120 рэ, все еще могло плавно перетечь в мое очередное (сначала второе, потом третье) замужество. Уж если я научилась разбираться в тонкостях скрипичной музыки, то перестать чинить краны и забивать гвозди как-нибудь сумела бы. Но когда удалось создать свою собственную фирму, да еще приносящую прибыль, Пашины надежды жениться на мне приобрели явно утопический характер. Да, следователю в прокуратуре, будь он даже по особо важным делам, платят и по сей день очень смешные деньги. Но менять работу Паша принципиально не собирается, потому что ее любит. А он — однолюб, мой Пал Палыч Шервуд. Все, круг замкнулся. Спать же с женщиной, на которой не можешь жениться, он считает аморальным. Так и живем.

Зато мы прекрасные друзья, и, если что-то не клеится, всегда ему звоню. А он мне — регулярно три раза в неделю. По понедельникам, средам и пятницам. «Моя милиция меня бережет»: благодаря такому бесценному другу не знаю хлопот ни с рэкетом, ни с местными властями, ни с районной милицией, ни с налоговой инспекцией. С ГАИ, кстати, тоже. Незаменимый он человек. А я — неблагодарная свинья, потому что не согласна вернуться на работу в научно-исследовательский институт и ждать его дома с горячими щами и тапочками наготове. Ну и пусть!

Я свернула с Ленинского проспекта на боковую дорогу, потом еще раз — в переулок. «Скоро буду дома», — подумала я и слегка расслабилась. Легкий ужин, горячая ванна, «ненадеванный» детектив на сон грядущий и два выходных дня впереди. Жизнь поворачивалась своей лучшей стороной, а такие моменты нужно ценить…

Но не успела оценить текущий момент по достоинству: этот идиот выскочил, как черт из табакерки, просто ниоткуда. Успела только заметить, что высокая черная фигура, ломаясь под каким-то немыслимым углом, падает прямо под колеса моей «Волги». Нажала на тормоза так, что чуть не проломила дно машины, вывернула до упора руль. Хорошо еще, что дорога была сухая. И выскочила из машины с одним страстным желанием: потратить на этого шизика камикадзе весь имеющийся у меня набор непечатных слов. Неплохой, кстати, набор.

Он лежал чуть ли не под колесом — во всяком случае мне так показалось. И еще показалось, что слышала звук пистолетного выстрела. Второй раз. Первый прозвучал, когда я открывала дверцу машины. Тут же взревел мотор — кажется, «БМВ», я на секунду ослепла от яркого света вспыхнувших фар. А потом стало темно и тихо. Но не настолько, чтобы не заметить, как шевельнулся мужчина, сбитый мною. Сбитый?.. Мною?..

Я дотронулась до его головы — лоб был горячим и мокрым. Схватила под мышки и попыталась оттащить к тротуару. Удалось мне это сравнительно легко: обычно без напряжения ношу рюкзаки до полусотни килограммов, а в этом типе было от силы шестьдесят вместе с кепкой.

Он застонал.

— Вы целы? — нервно спросила я, начисто забыв первоначальное намерение отматерить его как следует. — Попробуйте пошевелить руками-ногами. Сейчас вызову «скорую».

Незнакомец с неожиданной силой схватил меня за запястье.

— Не нужно никого вызывать, умоляю. Помогите встать, и я уйду. Не бойтесь, я не бандит, просто так получилось… В общем, это долго объяснять. Помогите, пожалуйста.

Когда поставила его вертикально, обнаружила, что одна рука у меня стала липкой и влажной. Поднесла ее ближе к свету фар — кровь. Только этого мне сегодня и не хватало. Придется звонить Павлу.

— Вы ранены?

— Не знаю, возможно… Спасибо. Пойду… Спасибо…

— Вы что — ненормальный? — заорала я. — У вас кровь течет, через три метра снова свалитесь. А ну давайте в машину, отвезу в Первую Градскую…

— Не надо… в Градскую… Не надо… врачей… Меня убьют, понимаете! Найдут — и убьют, прямо сегодня, ночью… У них все схвачено…

— У кого — у них?

— Не знаю… долго объяснять…

Я даже застонала от злости! Только такого приключения на мою голову сегодня и не хватало. Но что-то заставило еще раз взглянуть на этого придурочного. На жертву «мафиозных разборок» он не походил. Обычный недотепа-интеллигент, одетый по моде благословенно-застойных годов, худой, с воспаленными глазами. И насмерть перепуганный. Представила себе выволочку, которую получу от Павла, втык, который заработаю от Риты, чертыхнулась про себя и сказала:

— Живо в машину. Поедем ко мне, а там разберемся.

К сожалению или к счастью, он безропотно полез в салон и там затих. Только вздрагивал время от времени всем телом — как собака во сне.

— Как вас зовут? — спохватилась я, выволакивая своего подопечного из лифта. То есть продолжала собирать абсолютно ненужную мне информацию. Дурацкая привычка, между прочим.

— Кеша, — пролепетал он. — То есть, конечно, Иннокентий.

— Очень приятно, — буркнула я. — Заходите, раздевайтесь…

Кеша смотрел на меня глазами затравленной газели.

— Ах, да, простите, я хотела сказать: снимайте куртку!

Но он и на это оказался неспособным. Пришлось самой стащить с него перепачканную и порванную тряпку, бывшую когда-то «верхней одеждой», и оттащить в ванную комнату. Там заставила его позволить мне снять с него свитер и рубашку и обнаружила, что все не так страшно, как представлялось. Пуля прошла навылет через левое предплечье, кость вроде была цела. Крови, конечно, вытекло изрядно. Кеша уже был бледно-салатового цвета и мало что соображал.

Промыла и перевязала ему рану. Вот уж не думала, что походно-полевые навыки мне когда-нибудь пригодятся в Москве! Дала своему пациенту старую пижамную куртку, которую надеваю, выходя на балкон, и отвела в большую комнату. Достала из бара остатки коньяка и заставила выпить залпом, как микстуру.

Спиртное на него подействовало почти мгновенно и совершенно неожиданно. Он вцепился мне в руки и быстрым шепотом изложил довольно связную, но совершенно фантастическую историю. Главным было одно, и это он повторил раз десять с маниакальной настойчивостью: мы должны немедленно ехать спасать его сына Петеньку и еще какую-то бабу Катю. На моей машине это можно сделать мгновенно, пока «те» (преследователи, надо полагать) думают, что Кеша сам увез Петеньку из дома, и ищут его в другом месте. А мы их быстренько заберем и спрячем…

— Где вы собираетесь их прятать? — не выдержала я наконец.

— Где-нибудь, — «доходчиво» объяснил мне Кеша. И тут я неизбежно поняла, что опять придется огорчать Павла и лезть в «неженское дело». Если не я, то кто? Другой такой идиотки просто не отыщется в радиусе ближнего зарубежья.

Мне удалось не только узнать точный адрес Петеньки и бабы Кати, но даже получить относительно связные инструкции. Через парадный ход идти не рекомендовалось, там наверняка засада. Нужно было зайти со двора, подняться по водосточной трубе до второго этажа (там разбито окно), попасть на черную лестницу и подняться на последний этаж. Там дверь на кухню открыта и даже петли смазаны — Кеша, судя по всему, был не так прост, как мне показалось. В квартире найти Екатерину Павловну — бабу Катю, передать ей записку, забрать Петеньку (и старуху, если та согласится) и…

— Привезти их сюда, — закончила я. — А там что-нибудь придумаем. Ладно, сейчас что-нибудь съем, переоденусь и поеду. Лежите тихо, дверь никому не открывайте, к телефону не подходите. Если что-то случится — хотя, по-моему, хватит приключений, — позвоните вот по этому номеру, спросите Пал Палыча, скажете, что от меня. Он что-нибудь придумает. Кстати, меня зовут Верой. Верой Ивановной. И вам крупно повезло, что я вас, во-первых, не переехала, а во-вторых, что я не боюсь высоты и умею лазить по водосточным трубам. Кстати, как ваш Петенька будет по этой трубе спускаться? Про бабу Катю даже не спрашиваю.

Похоже, голова у него почти не пострадала: он даже усмехнулся.

— Петеньке полтора года, его придется нести на руках. А спускаться по трубе не нужно: дверь внизу закрыта изнутри на засов, а не заколочена. И не сердитесь на меня, Вера Ивановна. Если бы не Петенька, я бы вас ни о чем не просил. У меня, кроме него…

Зазвонил телефон — и Кеша прямо-таки подскочил от испуга. Да, досталось юноше, судя по всему, изрядно…

— Вера? — услышала я Пашин голос. — У тебя все в порядке?

— Абсолютно, — я изобразила в трубку сладкий зевок. — Сейчас ложусь спать. Устала, как собака.

— Ты хоть ела что-нибудь?

— Естественно, как всегда. Я тебе завтра позвоню, ладно?

— Ты не одна? Извини…

— Здравствуйте! Конечно, одна и безумно хочу спать. Пока.

— Пока, — холодно ответил мой друг. Ничего, переживет. Не будет лезть в душу без приглашения. Я пошла переодеваться: есть у меня одежка специально для таких случаев. Несколько лет тому назад увлекалась каскадерством, даже в паре фильмов снялась. Вот и пригодилось.

Из прихожей крикнула Кеше, что ухожу. Он что-то там вякнул, но возвращаться и переспрашивать не хотелось.

Во-первых, примета нехорошая, а во-вторых, терпеть не могу, когда мужики плачут.

Глава третья

Павел Шервуд

Вера никак не может понять, что способна ввести в заблуждение кого угодно, только не меня… Тридцать лет знакомства и двадцать вполне осознанной любви к ней сделали меня просто «вероведом». Я-то знаю: когда она врет, у нее совершенно особенный голос — предельно искренний…

Все ее зевки по телефону, тон оскорбленной невинности, смертельное желание спать были откровенным враньем. Слишком правдивые интонации звучали в ее репликах. Ну, очень убедительные…

Хуже всего было, что скрывали от меня не мужчину — тут готов побиться об заклад на что угодно. Не утаила бы Вера ни интрижку, ни внезапное страстное чувство к какому-нибудь прекрасному незнакомцу. Значит, моя дорогая подруга вляпалась в очередное приключение и прекрасно знает, что я его не одобрю. Поэтому врет.

Не в моих привычках следить за ней, но в этот вечер мне стало как-то особенно не по себе. До одиннадцати просидел я в своем кабинете Московской прокуратуры на Новокузнецкой, пытался разобраться с текущими делами. А после разговора с Верой понял, что поеду не в свою холостяцкую обитель, а к ней. То есть не в гости, конечно, а к ее дому. И постараюсь на месте разобраться с ситуацией. Я же все-таки сыщик, хоть и в прошлом. Но «прошлых» сыщиков не бывает.

Привычные действия, которые совершаются каждый раз, когда собираешься сесть в машину, заводишь ее, проезжаешь первый десяток метров, немного отвлекли от тревожных мыслей. Потом мысли вернулись, а вместе с ними пришло то, во что никто из моих друзей, а тем более коллег, никогда не верил и не верит: чувство близкой опасности, не раз спасавшее меня в чрезвычайных ситуациях.

Что на сей раз затеяла Вера? Гадать абсолютно бесполезно, поскольку ответ был однозначным: все что угодно. Эта женщина могла случайно оказаться замешанной в ограблении сберкассы, кинуться в пылающий дом на последний этаж спасать чью-то любимую кошку, перейти по карнизу с окна на балкон, чтобы подруга могла попасть в запертую квартиру с забытыми внутри ключами… Бывало и хуже, хотя обычно я узнавал об этом, когда самое страшное было уже позади. Но пару раз приходилось вытаскивать ее из крупных неприятностей, которые могли бы обернуться куда большими сложностями — до тюрьмы включительно. Самое удивительное, что попадала она в такие переплеты помимо своей воли и исключительно бескорыстно. Однажды, например, по доброте душевной помогла уехать с места преступления убийце-рецидивисту. Как он ее оставил в живых, не понимаю по сей день. До суда дело не дошло: парня поймали через неделю и на радостях согласились забыть кое-что из предыдущих событий. Вечное Веркино везение…

Вера — мой добровольный крест. Такой же, как моя фамилия. Я уже устал объяснять, что происхожу из обрусевших немцев. А когда прочитал где-то, что фамилию Шервуд носил человек, «заложивший» царю Николаю I все тайное общество декабристов, вообще перестал что бы то ни было объяснять. Стукачей не жалуют ни преступники, ни сыщики, и числиться его потомком как-то не хотелось. Уж пусть лучше считают евреем.

Когда в первый раз сделал Вере предложение, она сказала, что не сможет выйти за меня замуж по двум соображениям. Во-первых, не готова исполнять роль безмолвной и хозяйственной мадам Мегрэ. По ее представлениям, именно так я и мыслил свою жену. Во-вторых, сочетание «Вера Шервуд» для нее, видите ли, неблагозвучно. Вот так два моих креста слились в одну — весьма могучую! — тяжесть.

Мысли мои невеселые прервал резкий свисток и мелькнувший где-то сбоку светящийся жезл: моя милиция меня бережет по-прежнему… Переулок… Обычно темный, сейчас был ярко высвечен фарами двух милицейских машин. Удостоверение следователя-«важняка» произвело нужное впечатление: из категории подозреваемых — безразлично в чем — меня сразу же исключили.

— Проблемы? — спросил я, уверенный, что вразумительного ответа не получу.

— Да нет, мелочь, хотя с другой стороны… — лейтенант помялся. — Нам позвонили, вроде бы здесь стрельба, две машины столкнулись. А на самом деле ни машин, ни стрельбы. Сбили кого-то, судя по всему. Вот видите, лужица крови, а перед ней четкий след. Тормозной. Но пострадавшего нет, а определять по отпечаткам шин машину…

На эти отпечатки я насмотрелся недели две тому назад, когда на ее «Волге» мы ездили за город. Угодили в такую грязь, что битых полчаса пытались выбраться на сухое место. Это удалось сделать только потому, что один из моих приятелей-умельцев в свое время поставил на Веркину древнюю тачку форсированный мотор. И теперь она могла развивать скорость не хуже гоночной, и тяга была отменной, как у «джипа». Она потому «иномарку» и не покупала, хотя возможности, как говорится, имеются… Пижонка наоборот!

— Да, дело гиблое, — поддакнул я милиционеру, кивнул и сел обратно в машину.

На самом же деле для меня все стало кристально ясным. Вера сбила кого-то, скорее всего по его же собственной вине, подобрала и в лучшем случае отвезла в больницу. Значит, завтра мне придется объясняться с коллегами — специалистами по дорожно-транспортным происшествиям. В худшем же (а скорее всего так оно и произошло) — повезла пострадавшего к себе на квартиру. А уж тут прогноз становился маловероятным. То есть можно предположить все: от необходимости найти солидную сумму для компенсации телесных повреждений до… до чего угодно! Например, очередного романа, поскольку налицо имелся очередной «несчастненький», то есть излюбленный Верой тип мужчин. Я развернулся и поехал домой. Судя по телефонному разговору, во мне она в данный конкретный момент не нуждалась. А романы — это без меня.

У Веры есть непогрешимый талант: выбирать людей, которые в качестве спутников жизни ей не подходят абсолютно. Хотя не знаю, кто в принципе мог бы подойти. Во-первых, на начало романа мужик должен быть как можно более неустроенным и неприкаянным — в идеале бездомным и пьющим непризнанным гением. Эта женщина начинает делать из него человека, ухаживает за ним, как за больным и капризным ребенком, устраивает на работу, поддерживает материально. И вдруг (момент предугадать невозможно) начинает страстно желать, чтобы ее партнер превратился в супермена-интеллектуала, носил бы ее на руках, снисходительно говорил бы «глупышка моя» и мимоходом неплохо зарабатывал, будучи уже признанным гением. Даже если мужик может все это осуществить, он категорически не желает, поскольку уже избалован Верой до посинения.

Но — главное! — тот же самый супермен должен, как только Вере надоест быть «глупышкой», снова превратиться в ребенка и послушно сидеть с соской во рту и с очередной погремушкой в руках. Сидеть по возможности тихо и не мешать любимой женщине самовыражаться. Не знаю, кто способен на такие метаморфозы…

Потом она страшно переживает: «Ах, ох, никто меня не понимает!» И снова находит какого-нибудь «несчастненького»… И так до бесконечности. Возможно, собственный ребенок ее бы успокоил. Но Вера-то утверждает с безумно подкупающей искренностью, что лишена материнского инстинкта. Я единственный понимаю: врет! Остальные, естественно, верят.

Внезапно мне пришла в голову очередная мысль: если эта умница кого-то действительно сшибла и привезла к себе домой, то, возможно, требуются моя помощь и поддержка. Как бы она ни храбрилась. А я, ревнивый идиот, зациклился на предсказании очередного ее романа…

Срочно развернулся и поехал назад, к Вере. Во дворе увидел, что знакомая «Волга» стоит на обычном месте. Достал из «бардачка» фонарик и пошел уничтожать улики, даже не сомневаясь в их существовании. Внимательно осмотрел передние колеса, капот, крылья. Ничего… Это показалось странным. Заглянул в салон. Там на заднем сиденье мне померещились какие-то темные пятна. И тут вспомнил, что постовой говорил о какой-то якобы стрельбе. По-видимому, перестрелка была. И, наверное, Вера подобрала раненого. А вдруг одного из участников мафиозной разборки? Чувство близкой опасности стало нестерпимо щемящим.

Подняться к ней? Что-то мешало: наверное, чувство, что этого делать пока не следует. Во время нашего телефонного разговора она явно была не одна. Но ни помощи, ни совета не попросила. Почувствовала бы неладное, наверняка нашла бы способ об этом сообщить.

Вернулся к себе в машину и связался по радио с дежурным по городу. Попросил назвать случаи перестрелок за ночь. Их оказалось около десятка, но все довольно далеко от Вериного дома. Из серьезных же происшествий было зарегистрировано только единственное: вооруженное нападение на офис одного из коммерческих банков. Убит охранник, ранен, причем достаточно тяжело, вице-президент банка. (Он-то что там ночью делал?) Сейф в его кабинете оказался открытым, но не взломанным и абсолютно пустым. Преступников задержать не удалось.

Надеюсь, что ни этот вице-президент, ни президент не окажутся друзьями кого-нибудь «наверху». Иначе это дело тут же станет «особо важным», хотя на самом деле может быть просто «шалостью» местной шпаны. Или разборкой своих со своими. Но все равно мне постоянно будут звонить по всем телефонам (если дело попадет ко мне) и подгонять, и намекать, и подстегивать… Я-то привык, а вот мой помощник, Саша Чернов, начинает дико нервничать, суетиться и пороть горячку. Единственный его недостаток — боится начальства. В остальном — просто бесценный сотрудник.

Как же мы, чудаки, не ценили прежнюю жизнь! Песенки пели: «Наша служба и опасна, и трудна…» Конечно, и тогда была не сахар. Но стрельба в центре Москвы?! Да это ЧП, обвал, преступников находили и обезвреживали в считанные часы. Ну, дни… Да, вооруженных уголовников было раз-два и обчелся. И если уж наша славная карательно-розыскная машина разворачивалась на полную катушку, успех был обеспечен. Да просто неизбежен.

Теперь, похоже, огнестрельное оружие имеют все, кроме тех, кто непосредственно сталкивается с преступниками. У меня, конечно, пистолет есть, «Макаров», ношу его под мышкой… Но если придется им пользоваться, то писанины будет вагон и маленькая тележка. Почему стрелял, почему не отбился голыми руками и т. п. То есть совсем как раньше, когда применение оружия оперативником было тоже ЧП. Так что ношу, но пока в ход не пускал.

А если это она кого-то подстрелила, а потом испугалась и потащила к себе домой? Нет, версия не годится: сам же видел тормозной след, обрывающийся прямо у темной лужицы на асфальте… Конечно, можно выстрелить и на ходу, но при этом обычно не тормозят… Интересно, узнаю ли когда-нибудь, что произошло на самом деле? И не будет ли уже слишком поздно?

Время, между прочим, было уже скорее раннее: около пяти угра. Со всеми этими метаниями туда и обратно, с осмотром места происшествия и Вериной машины забыл посмотреть на часы. А теперь версии выстраиваю, вместо того чтобы подняться к ней и без затей выяснить, что произошло.

Потянулся к дверце и тут увидел, что из подъезда вышла… Вера. Уж ее-то ни с кем не спутаю. Одета — мои худшие подозрения начали сбываться! — в свой безумный каскадерский костюм, который, как ей кажется, способен защитить ее от травм. А на деле разве что от простуды…

Она побежала к машине, открыла дверцу и скользнула за руль. Я включил зажигание через секунду после нее. И тут же вспомнил про форсированный двигатель. Сейчас по пустым улицам она даст такую скорость, что за ней на «Ягуаре» не успеть — куда моим «Жигулям»!

Так оно и произошло. Потерял я ее уже за вторым поворотом. Куда могло понести эту ненормальную, да еще в идиотском костюме, абсолютно неизвестно. Оставалось только одно: подняться в квартиру Веры и дожидаться там ее возвращения. Попутно попытаться выяснить, что произошло и происходит, хотя бы с помощью телефона. Ох, Вера, Вера, не живется тебе спокойно! И мне покоя не даешь…

Я запер машину, предварительно еще раз запросив сводку по городу — просто на всякий случай. К счастью, ничего, что могло бы меня «заинтересовать», пока не произошло. По крайней мере не обнаружено женских трупов, не влетела в аварию «Волга» марки ГАЗ-24…

На лестничной площадке постоял несколько минут, прислушиваясь, что происходит в квартире. Тишина абсолютная. И все-таки показалось, что там кто-то есть. Странно, правда, что чувство опасности во мне немного ослабло. Не совсем ушло, а как-то притупилось. Кто бы там ни был — по ту сторону двери, он (или она) сам по себе серьезной угрозы не представлял. Для меня, во всяком случае.

Ключи у меня с собой были. Вера вечно их теряет или забывает где-нибудь. Поэтому, когда примерно четыре раза в году помогаю врезать новый замок, то непременно делаю для себя три дубликата — на всякий случай. Когда мой запас кончается, замок вышибается и ставится новый. Последний раз это произошло меньше месяца назад, так что весь НЗ мы еще не успели израсходовать.

Решил нажать кнопку звонка. Черт его знает, почему. Скорее всего, хотел убедиться в своей излишней мнительности. Или, наоборот, выманить поближе к входной двери того, кто мог быть в квартире, или подтолкнуть его на какие-то действия. Одним словом, не стал отпирать сам. У нас с Верой давным-давно заведено: два длинных, три коротких. Что-то вроде пароля-приветствия. Выудили из какого-то иностранного фильма про шпионов еще в институтские годы, и нам это тогда страшно нравилось. А потом — привыкли. Так до сих пор друг другу в дверь и звоним: «та-а, та-а, та-та-та».

Не знаю чего, собственно говоря, я ждал. Но вовсе не того, что произошло. Послышались какие-то шаркающие шаги, неумелые руки завозились с замком, дверь резко распахнулась. Я увидел высокую и худую фигуру мужчины, который тоже ожидал явно не меня. Фигура слабо ахнула и как-то нелепо взмахнула рукой. Показалось, что блеснуло лезвие, и я пустил в ход газовый баллончик…

Минут через двадцать мой «крестник» со стоном заворочался на диване, куда я его предусмотрительно перетащил после беглого обыска. На преступника, тем более на «крутого мафиози», он явно не тянул. Он открыл глаза, с ужасом покосился на кухонный ножик, лежавший на столе, и очень по-детски спросил меня:

— Вы кто?

— Павел, — ответил я, отнюдь не расположенный к дальнейшим откровениям. Как ни странно, даже этого оказалось достаточно, чтобы он побледнел еще больше и с ужасом прошептал:

— Вера говорила, вы будете сердиться…

Вера говорила! Совершенно правильно. Мне оставалось только узнать, что она затеяла на сей раз, чтобы рассвирепеть всерьез. И не только на нее, кстати, но и на этого безымянного типа, мало того что обнаруженного в ее квартире, так еще и со сквозным огнестрельным ранением. Уж ран я за свою биографию навидался — не счесть, тип определяю сразу, что твой доктор.

Глава четвертая

Иннокентий Уваров

Если я каким-то чудом останусь в живых после всей этой заварухи, никогда больше не полезу не в свое дело. Даже если мы с Петенькой будем умирать от голода. Уж лучше от голода, чем от пули или от страха.

Конечно, можно во всем обвинить Ларочку. Это проще всего, и об этом баба Катя мне твердит сто раз на дню. Но мне-то кажется, она невзлюбила мою бывшую жену просто из-за ревности. Пять лет, после маминой смерти, мы с бабой Катей жили вдвоем, она обо мне заботилась, никто мне не был нужен. И вдруг — Лариса. Впрочем, то же самое было бы с любой другой женщиной: характер у Катерины Павловны сложный. Пять лет лагерей, десять — жизни на Кольском полуострове, потом двадцать с лишним хоть и в Москве, зато с профессиональным алкоголиком в качестве мужа.

В лагерь баба Катя угодила по обыкновенной глупости: четырнадцатилетней девчонкой опоздала на работу. Проспала. Нам такое себе представить дико, а тогда в порядке вещей: прогул — пять лет тюрьмы. С последующим поражением в правах. Хорошо жили, а главное — весело.

Потом, когда супруг два раза в месяц — в аванс и в получку — лупил ее смертным боем, моя мама пыталась вмешаться: «Катюша, он же тебя убьет, как ты можешь терпеть?» Баба Катя только усмехалась: «Охрана в лагере не убила, а у благоверного кишка тонка. Да и два раза в месяц — не каждый день. Ништо, выживу. Суку палкой не убьешь». Действительно, выжила, и мужа схоронила, и маму мою в последний путь проводила. Характер, конечно, испортился, но если бы не баба Катя, не знаю, как бы я с Петенькой управился.

А Ларочка вовсе не плохой человек была — легкий. Любила жить легко: чтобы цветы, шампанское, красивые платья. И я не осуждаю ее, наоборот. Разлюбила — и ушла, честно, не обманывая. Спасибо, что Петеньку мне оставила: она молодая, если захочет, родит еще, а у меня, кроме сына, никого больше не будет. Однолюб я, наверное. А если честно, то женщин побаиваюсь: если бы она тогда, в парке, не закричала «Помогите!», я бы к такой красавице близко не подошел. На кой я ей сдался?

Конечно, когда она ушла, мне было тяжело. Но ведь сын у меня остался, работа. И если бы не все эти дурацкие нововведения: конверсия, вхождение в рынок, то-ce, моей зарплаты на все хватало, и жили бы мы с Петенькой припеваючи. Но если шестьдесят тысяч в месяц, да и те не платят — денег нет, а на молоко и хлеб в день около тысячи нужно выложить, поневоле задумаешься, как дальше жить. За мои самодельные будильники-таймеры да транзисторы много не давали, а на что-то более серьезное ни времени, ни сил не было. И так ради пяти — семи тысяч нужно было весь день на Тишинке простоять. В любую погоду. А там всё продают и почти никто не покупает.

А в тот день, помню, у меня вообще ничего не купили. Вечерело, а я все стоял, ждал. На лица давно уже не смотрю — неинтересно. В основном на ноги: кто во что обут. Ботинки о человеке многое могут поведать: о характере, о достатке и об ином прочем.

Вот стою себе, и вдруг передо мной пара шикарных мокасин. Американских. Новехоньких. Я голову поднял. Тут-то он меня окончательно признал. А я его вспомнил.

Мы с Севкой на работу одновременно пришли, в один отдел. Я со своим «красным» дипломом, а он — по протекции какого-то дядюшки, важной шишки в нашем министерстве. Балабон был Севка жуткий, и ни одного задания никогда не мог до конца довести. Зато организовать, достать, «выбить» — равных не было. В конце концов выбрали его в местком, и сделал он там головокружительную карьеру. В итоге перешел в ВЦСПС, и больше мы не встречались.

Севка очень изменился, я бы его первым никогда не узнал. Когда-то был худющий, почти как я, только на голову ниже. Шустрый, вертлявый. Баба Катя, когда его в первый раз увидела, определила, как припечатала: «Шпынь». Так вот этот самый «шпынь» превратился в ухоженного и выхоленного мужика. К тому же хорошо упитанного и одетого «с иголочки». Раньше костюмы его мало занимали.

— Старичок! — завопил он на всю толкучку. — Какого этого самого ты здесь делаешь? Сто лет не виделись, пошли, отпразднуем!

— Не могу, Севка, — попытался я открутиться. — Дома будут беспокоиться, да и с монетами у меня негусто, нужно хоть что-то продать сегодня. Так что извини, в другой раз.

— Монеты, старичок, — это навоз. Сегодня нет, а завтра — воз. Не бери в голову, на выпивку с закусоном у меня хватит. Собирай свои товары народного потребления — и пойдем. Что это ты продаешь? Сам, что ли, сделал? Ну да, ты же все мог соорудить, хоть космический корабль из консервной банки, хоть радиолу из табуретки.

Севка трещал без умолку и не дожидался моих ответов.

— Значит, так, старичок, эту партию я у тебя покупаю оптом. Почем штука? По две? Ты офонарел, по пять — и то даром! Вот тебе двадцать тысяч, закрывай лавочку — и по коням. Душа горит, да и поесть было бы неплохо. Ну, и за встречу за нашу, а как же! Было время, славно гудели. Сейчас, конечно, уже не те силы, но попробуем… Давай, давай, собирайся.

Севка кое-что перепутал: «гудел» он больше с девочками да с начальством — «на халяву». А ко мне приходил то за трешкой до получки, то за сигаретой, то за «алиби» для безумно ревнивой своей жены. Предполагалось, что вечерами мы с ним у меня «работаем над совместным изобретением». Но единственной его идеей, которую я осуществил для него и, надо сказать, ради него и с его почти конкретной помощью, было создание так называемого «суперключа», то есть устройства, с помощью которого можно было открыть все: от стандартного дверного замка до кодового сейфового.

Как-то Севка примчался ко мне бледный и перепуганный и сообщил, что у него стащили ключи. Всю связку, в том числе и от месткомовского сейфа. Он сплел какую-то леденящую душу историю, но я понял так, что Севка «позаимствовал» из казенных денег энную сумму, собираясь, правда, честно положить на место попозже. И вот тут-то у него ключи и пропали. А через неделю вернется из отпуска месткомовский казначей со своими ключами, и тут-то недостача и всплывет. Режим «почтовых ящиков» был достаточно суровым, а уж подобные «шалости» с деньгами вообще не поощрялись. На Севку было жалко смотреть, и я, просидев трое суток, сконструировал что-то вроде электронной отмычки. А поскольку моему приятелю в руки и молоток-то нельзя было давать — испортит, то я после работы пошел и открыл ему этот злосчастный сейф. И сам же потом закрыл. Под бурное Севкино ликование.

Все тогда обошлось, поскольку никто ни о чем не узнал. Севка клялся в вечной признательности, обещал «не остаться в долгу», да, видимо, замотался — забыл. Впрочем, никакой признательности я не ждал, зная характер этого балабона. Сам давно все забыл — да вот увидел Севку, и само вспомнилось.

А он все трещал и трещал. Мы уселись в его машину (я не очень разбираюсь в марках, то ли «БМВ», то ли «Мерседес») и куда-то поехали… У меня голова пошла кругом от Севкиной болтовни. Понял только, что из профсоюзов он вроде бы ушел и основал свое дело. Какое, понятия не имею, хотя он и распинался про это довольно долго. Вроде бы третий раз женат или второй раз развелся? В общем, все то же самое: «Я», «мне», «моя»… Но если раньше хвастался поездкой в Сочи с секретаршей шефа, то сейчас — отдыхом на неких островах с некой Викой. Предполагалось, что я должен эту Вику знать, поскольку «ее все знают, старичок, не прикидывайся». Да, Севка, он и на Багамах Севка. Или на Бермудах…

Он привез меня в какой-то погребок на Арбате. Понятия не имел, что в нашем городе есть такие местечки, как в кино из «ихней» жизни. Да и закусок подобных отродясь не пробовал, не говоря уже о выпивке. Конечно, меня позорно развезло. Но даже не от тепла и сытости расслабился — от того, что кого-то мои проблемы взволновали. А Севку они заинтересовали, да еще как! Он даже подобрался весь, будто боялся слово пропустить. Мне показалось, что зря я его так: балабон, балабон. Слушает, сочувственно спрашивает, в рюмку подливает, кивает…

Ну и рассказал ему, чего никогда никому не рассказывал. О том, как тоскую по Ларочке, как тяжело с маленьким ребенком без матери, как на работе не платят, а все дорожает. В общем, разнюнился. Севка же все выслушал, помолчал, а потом сказал:

— Значит, так, старичок, положение, конечно, хреновое, но не безнадежное. Все упирается в отсутствие бабок. А будут бабки — будут и бабы, не журись. Ладно, шучу! Но руки-то при тебе, голова на месте, остальное приложится. Если, конечно, чуть-чуть помочь. Вот я тебе и помогу, за мной старый должок, помню. Кстати, можно этот твой «суперключ» запатентовать.

— Кому он нужен? Да и нет у меня денег на это…

— Я же говорю, все упирается в отсутствие бабок. А кому нужен суперключ? Да всем нужен — от уборщицы до взломщика. Шутка, старичок! Но серьезно, подумай, может, еще чего изобретешь. А вообще-то мне верный человек нужен. Сейчас таких днем с огнем не найдешь, все только и думают, как бы другого схарчить. Поможешь мне пару проблем решить, в долгу не останусь…

Я был еще достаточно трезв, чтобы забеспокоиться:

— Какие проблемы, Севка?

Он коротко хохотнул:

— Не боись, мой маленький, технические. Починить нужно кое-что, отладить. Договор составим, чин чином. Тебе денежка будет капать, не придется на Тишинке торчать. А мне польза и спокойствие. Годится?

Вроде бы все было чисто и нормально, но не лежала у меня душа к сотрудничеству с Севкой, обещал подумать. Отвез он меня домой. А через три дня позвонил на работу, предложил встретиться: мол, дело есть. Про себя решил: будет втягивать в сомнительные махинации, пошлю куда подальше. Но он просто попросил починить какой-то импортный будильник с восемью мелодиями. Дал аванс — десять тысяч, попросил расписку. Опять вроде бы все нормально, а на душе кошки скребут.

Починил за один вечер. Но никаких своих координат мне Севка не оставил. А сам не объявлялся. В субботу опять пошел на Тишинку и… нарвался. До сих пор все было тихо-спокойно, а тут привязалась какая-то шпана, начали задираться, переломали поделки, синяков наставили. И посулили: сунешься еще — убьем. А на следующий день Севка позвонил. Рассказал ему про свои злоключения, он с ходу предложил:

— Слушай, старичок, нет худа без добра. Тут я тебе постоянный приработок нашел и еще одно разовое дельце. Давай подгребай после работы к метро, я тебя там перехвачу. Все сразу и обсудим, за рюмкой… чая.

Повез он меня опять в какой-то тихий кабак. Первым делом я ему будильник вернул — починенный. А он мне — опять десять тысяч и опять расписочку подсовывает. Ну, в общем, правильно, денежки счет любят. Только сам какой-то озабоченный, чтобы не сказать смурной.

— Случилось что? — спрашиваю.

— Знаешь, старичок, ты будешь дико смеяться, но история повторяется. Я посеял ключи. От офиса и от сейфа. Да, разгильдяй, но кого это колышет? А президент нашего банка, не делай больших глаз, я вице-президент коммерческого банка, еще в первый раз тебе сказал, так вот, президент отвалил на месяц за границу вместе со своими ключами, понятное дело. Старичок, все встало, веришь? Ни договор подписать, ни зарплату сотрудникам начислить. У нас в офисе сейф, как в родном месткоме, железный сундук с замком. Поедем со мной завтра вечером. Я скажу охраннику, что ты слесарь, будешь чинить сейф. Откроешь — и все, свободен. А с меня еще десять «штук» плюс постоянный приработок. Лады?

Ситуация вроде бы нормальная, хоть и не совсем, конечно… Потеря ключей вполне в стиле Севки, это мы уже проходили. Почему только все это нужно было делать вечером, да еще в пятницу? Впрочем, хозяин — барин. Ладно, сделаю Севке одолжение и, наверное, плюну и на него, и на гипотетический «постоянный приработок». В конце концов он меня здорово выручил в последние недели. И на Тишинку дорога закрыта.

Одним словом, в назначенный день и час вышел из дома. Петенька уже спал. Неоценимая баба Катя сидела с ним. А я отправился на встречу с Севкой к его офису — аж на другой конец Москвы, от метро «Ботанический сад», оттуда десять минут пешком.

Севкина контора, точнее, офис банка «Кастор», как значилось на вывеске, арендовала две комнаты у какого-то бывшего почтового ящика, вроде моего. Когда подошел к крыльцу, откуда-то из темноты вынырнул мой приятель. А я даже не заметил его роскошной иномарки, неужели пешком пришел? Севка сухо кивнул мне и позвонил у входа. Через пару минут дверь открыл здоровый амбал-охранник. Всмотрелся и изобразил что-то вроде улыбки:

— А, Всеволод Эмильевич! Как договаривались, значит? А где ваш слесарь?

Севка указал на меня кивком головы. Охранник мазнул безразличным взглядом и махнул рукой — проходи, мол. Я его не интересовал абсолютно, это было ясно. Он остался с Севкой в приемной, а я прошел в следующую комнату, где действительно стоял очень примитивный сейф, хотя и разукрашенный под «ампир» или «барокко» — черт их разберет. Стильный, одним словом, показушно дорогой.

Открыть его было делом плевым, но, прежде чем начать, все-таки внимательно осмотрел — бывают и наружные «ловушки», как завоет на всю округу! Нет, нормально. На сейфе декоративная ваза с сухими ветками, которую я переставил на стол. А за вазой… Чебурашка. Маленький, с ладонь, пушистый, совершенно такой, как у Петеньки. Я машинально взял игрушку в руки… Потом опомнился и достал свой «суперключ». Как и думал, сейф открылся «на раз». Но…

Но был он абсолютно пуст! Ни бумаг, ни денег, ни-че-го! Я не поверил своим глазам и какое-то время стоял, тупо уставившись на железные полки. Потом понял, что надо звать Севку: дело нечисто. И в тот же момент услышал, как к дому подъехала машина, щелкнула дверца, и раздались уверенные шаги. А за ними — не менее уверенный и очень ироничный незнакомый мужской голос:

— Всеволод Эмильевич? Какими судьбами? Вы, кажется, вчера отбыли за рубеж, проветриться. Передумали? И что у вас вообще тут происходит? Подумайте над ответом, а я пока возьму записную книжку, забыл на столе.

Я успел сделать только несколько шагов к двери, как она распахнулась. В проеме обозначилась мужская фигура. И в тот же момент раздался выстрел. Такого жуткого крика никогда в жизни не слышал! Бросился к двери, мимо этого страшно кричащего, падающего человека, и, словно во сне, вижу охранника, развернувшегося к входной двери, спиной ко мне. Наверное, он выстрелил, не знаю, но он рухнул, как подкошенный, а я вслепую, не соображая, что делаю, бросился мимо него на улицу, в какие-то кусты… Наткнулся на забор, перемахнул через него, бежал, свалился в какую-то яму, с трудом оттуда выбрался… В общем, кто-то мне ворожил, потому что все-таки добрался до метро. В голове билась только одна мысль: бежать, бежать домой, к Петеньке, пока не приехала милиция… Не помню, как добрался до дома, где делал пересадку, как ехал. Не помню. Главное, что добрался до собственного подъезда. А около него стояла… Севкина машина. Зачем он сюда приехал? И как его милиция не задержала? Ведь там стреляли…

Как загипнотизированный, подошел к машине и увидел… направленный на меня пистолет. А холодный, жесткий голос, отдаленно напоминавший Севкин, произнес:

— Смыться хотел, Кешенька? Выкладывай сначала то, что взял из сейфа. Потом — свободен. Пикнешь — трупом будешь. Третьим — с теми, в офисе…

Глава пятая

Снова Иннокентий Уваров

Я не испугался, даже не удивился. Просто все это напоминало сцену из какого-нибудь дурацкого американского боевика. А Севка никогда не был для меня ни гангстером, ни тем более суперменом. В следующую минуту я дико разозлился. На идиотскую ситуацию, на Севку, на себя, дурака.

— Твой сейф, если он, конечно, твой, — произнес я резким, прямо хамским тоном, — успели обчистить раньше. Он был абсолютно пуст, понимаешь, Аль Капоне зачуханный? Пуст! И все: разбежались, как кораблики, тем более что ты вообще за границей, оказывается, а мне снишься в кошмаре.

И повернулся спиной. Да плевать на его пистолет! Но Севка вцепился мне в руку, как клещами:

— Пуст? Да? Из-за пустого сейфа ты пристрелил охранника и вице-президента банка? Это будешь рассказывать следователю, если он еще захочет слушать. А мне голову не морочь, я все это видел! Допускаю, что в сейфе не было денег. Но бумаги или кассеты, фотопленки, наконец, были. Точно знаю! Отдавай то, что взял, и мы квиты. Понял?

— На, обыскивай! — заорал я, уже не думая о возможных свидетелях-соседях. — Выверни все карманы, в трусах не забудь пошарить — где там еще преступники краденое прячут? Убедись, что ничего нет, и отвали. Все! И кого я мог убить, если у меня пистолета сроду не было и стрелять не умею? Совсем спятил?

— Нет, Кешенька, не совсем. Ты так рванул с места, что я за тобой на машине не поспел. Но какое-то время у тебя было. Ты мог это спрятать где угодно по дороге. Или это у тебя, но не хочешь отдавать. А за деньги, на которые ты расписки мне давал, можно и научиться стрелять, и убить кого угодно…

— За двадцать тысяч? — хмыкнул я, чувствуя недоброе. — Ты все-таки полоумный…

— За двадцать тысяч… долларов. Читать надо то, что подписываешь, запомни — пригодится… может быть. В общем, даю тебе ровно двенадцать часов. Либо отдаешь то, что взял, либо… Приду к тебе уже не один. Очень на твоего сыночка кое-кто посмотреть хочет.

Меня пробрал внезапный озноб. Сволочи! Этим меня напугать можно, да еще как! Но ведь я и вправду не брал ничего из сейфа… Сцепил руки за спиной, чтобы Севка не заметил дрожи, и сказал:

— Ладно, а пока я пойду… Но сейф был пуст. Может, твой президент или тот, который приходил…

— Они бы не успели, да и не нужно было им это. Ну, ничего, один уже в реанимации, а со вторым разберемся попозже. А ты подумай: кража со взломом, два трупа. Поспрашивай, коли захочешь, в милиции, на сколько это все тянет. А пока — гуляй… старичок!

Севка демонстративно громко хлопнул дверцей автомашины и с места рванул чуть ли не под сотню километров в час. Я постоял немного… Ясно было одно: сначала надо отвести опасность от Петеньки. Увезти его… куда? Надо подумать. А пока… надо сделать вид, что уже увез! Звук мотора Севкиного лимузина замолк слишком быстро. Похоже, я на ходу обучался необходимым детективным премудростям.

Когда тихо вошел в квартиру, Петенька и баба Катя спали — каждый у себя. Я чуть не плакал, пока смотрел на Петеньку: из-за моей дурости мальчишка может пострадать. Дурак, стоеросовая дубина, трижды осел! Связался с Севкой… Эх, да что теперь!

Петенька открыл глаза и сонно посмотрел на меня. Он привык, что всегда приношу ему подарки: хоть что-нибудь, хоть леденец… А сегодня пришел с пустыми руками… И тут обнаружил, что у меня в кармане лежит Чебурашка. По-видимому, случайно туда сунул, когда стрельба началась. Дал ему игрушку, и он, умиротворенный, закрыл глаза. Заснул со счастливой улыбкой, даже не заметил, что Чебурашка — другой.

А я пошел в кухню и начал готовиться к отходу. Теоретически дверь на черный ход у нас давным-давно заколочена. А на самом деле еще лет пятнадцать-двадцать назад, когда в нашем подъезде было полно мальчишек, мы устроили на чердаке что-то вроде клуба и потихоньку от родителей и соседей «распечатали» чуть ли не все двери. Вели мы себя тихо, не выпивали — разве что чуть-чуть баловались куревом. Поэтому нас не обнаружили. Потом все поразъехались, выросли, а чердак и черный ход так и остались открытыми. Правда, на первом этаже дверь снаружи не открывалась. Изнутри была заперта на щеколду. Но выйти этим путем всегда было можно, а при желании — и войти. На втором этаже окно без стекла, сколько себя помню.

Отпер дверь на кухне и убедился, что петли не скрипят. Потом вернулся в комнату, взял старое Петенькино одеяло, которое мы ему подкладывали в коляску, и завернул в него чурбачок — один из тех, которые давно собирался превратить в подсвечник или что-нибудь в этом роде. В общем, со стороны должно было показаться, что на руках у меня ребенок. Взял этот узел, посмотрел еще раз на Петеньку и вышел из квартиры. Не удержал дверь — она хлопнула. Наверное, разбудил бабу Катю, да что уж теперь. Главное, обмануть тех, кто будет за мной следить, потом незаметно вернуться через черный ход и увезти Петеньку. У бабы Кати вроде бы есть двоюродная сестра под Рязанью. Вот туда мы и уедем. Или еще куда-нибудь…

Во дворе, на первый взгляд, было тихо, на улице — тоже. Только со стороны Ленинского проспекта доносилось ровное гудение машин. Вот туда я и задумал добраться, если по дороге не подвернется какая-нибудь случайная машина. И если ее водитель рискнет затормозить, увидев мужчину с ребенком на руках. Была не была! Все равно выбор не слишком богатый: погибнуть или любой ценой спасти сына.

Это произошло, когда я уже прошел, а точнее, пробежал полквартала. За спиной взревел автомобильный мотор и зажглись фары. Машина тронулась, но одновременно я влетел под арку проходного двора и помчался к выходу на другую улицу. Оставалось надеяться, что знаю свой микрорайон лучше любых бандитов. Если, конечно, они не слишком сообразительны…

Но они оказались хитрее, чем я думал, это выяснилось сразу же. Один выскочил из автомобиля и побежал следом во двор, а второй поехал вокруг квартала, чтобы перехватить меня на улице. Мне просто повезло, причем так, как бывает раз в жизни.

На улицу одновременно вылетели: я, машина преследователей и еще какие-то не слишком новые «Жигули». Водитель «Жигулей», по-видимому, не был новичком и сумел решить очень сложную задачу: не переехать меня и не врезаться в первую машину. Это ему каким-то чудом удалось, хотя «жигуленок» прилично занесло, и он остановился в каких-то сантиметрах от меня.

Успел только заметить, что в «Жигулях» было двое мужиков. Пока они приходили в себя и подыскивали слова в мой адрес, распахнул заднюю дверцу, плюхнул свой сверток на сиденье и крикнул им: «Спасайтесь, бандиты!». Перепрыгнув через багажник, помчался дальше. Не знаю, что они подумали, но через секунду их машины и след простыл. А я рванулся в очередной проходной двор. Теперь главное было — оторваться от этих подонков и вернуться домой. Половина дела была сделана: я слышал, как тот, который бежал за мной, прокричал: «Он сунул своего щенка в машину!» Клюнули…

Я знал, что от моей скорости зависело теперь все, в том числе и жизнь. Несся сломя голову, петлял, вылетал на улицы, снова уходил в проходные дворы. Оставалось совсем немного, чтобы добежать до конца Нескучного сада. А там проскочу через Дворец пионеров на Воробьевы горы, скачусь вниз к Москве-реке и берегом вернусь к себе. Фиг достанут!

Вот тут я, наверное, расслабился, да и от такой гонки звенело в ушах. Не услышал, как машина меня нагнала. И выстрела — первого — тоже. Почувствовал только: мимо головы что-то просвистело. Сразу же грохнул второй выстрел. Как будто железным прутом съездили по левому плечу. Последнее, что запомнилось, — стремительно надвигающиеся фары машины и истошный визг тормозов…

Очнулся от того, что какая-то женщина держала меня за плечи и пыталась приподнять. Она во что бы то ни стало хотела отвезти меня в больницу или вызвать «скорую». Не помню, что ей говорил, но когда снова ненадолго пришел в себя, оказалось, что она привезла меня к себе домой. Не помню ни подъезда, ни лестницы. Мы наверняка поднимались на лифте — не пешком же она меня тащила на девятый этаж!

Вдруг испугался, что эта незнакомка — тоже из Севкиной шайки, и они решили заманить меня в ловушку. Испугался так, что уже ничего не соображал. Эта женщина вертела меня, как куклу: раздела, отвела в ванную, перевязала. Оказывается, меня ранили! А потом дала выпить, кажется, коньяка. И тут в голове прояснилось, все вспомнил. И понял, что не смогу вернуться за Петенькой, как собирался.

— Что с вами? — спросила незнакомка. Понял, что остается одно — довериться ей, попросить о помощи. Я видел: у нее добрые глаза, и почему-то казалось, что она сможет спасти моего сына, спрятать его где-нибудь. А если скажет «нет», тогда надеяться уже не на кого.

Я объяснил ситуацию от начала и до конца, вкратце, без лишних деталей. Она слушала молча, только иногда скептически хмыкала. Но — верила мне, по глазам видел. Вдруг зазвонил телефон — я вздрогнул. Она сняла трубку и заговорила так спокойно и сонно, будто ее оторвали от скучной телепередачи. Объяснила кому-то, что безумно устала, сейчас примет ванну и ляжет спать. У меня оборвалось сердце — не поверила! Но, когда разговор по телефону закончился, она энергично спросила меня:

— Ну, а куда нужно ехать-то и что там делать? И потом — ваша баба Катя выставит меня за дверь. Это в лучшем случае. И вообще может в квартиру не пустить, если изнутри на засов заперлась. И что тогда?

Пришлось объяснить про черный ход. Вера — теперь я уже знал, как ее зовут, опять скептически хмыкнула. Но окончательно понял — поедет. И привезет! От нее исходило ощущение удивительной силы, хотя выглядела отнюдь не спортсменкой, а довольно хрупкой, женственной. И еще — была очень красива. Не как Лариса, но очень…

Мне было велено лежать тихо, к телефону не подходить, дверь открывать только на ее звонок: два длинных, три коротких. Оставила каких-то два номера телефона: на случай чего-либо непредвиденного. И тяжело вздохнула:

— Откуда вы свалились на мою голову? Ох, и рассердится же Павел, если узнает. Сегодня, конечно, уже ничего не будет — врать пока что не разучилась. Паша думает, что я сплю. Но потом…

— А вы ему не рассказывайте, — попробовал я ее утешить.

Вера посмотрела на меня с сожалением, как на недоумка.

— У него такая профессия, что ему все всё рассказывают. Даже если ничего не хотят говорить. Ладно, Бог не выдаст, друг не осудит. Пишите записку вашей бабе Кате. И перестаньте всхлипывать, мужчина!

Я даже не заметил, что плачу. Вера махнула рукой и ушла на кухню. Принесла пару бутербродов и чай. Забрала записку и ушла. Совсем. Только из коридора крикнула: «Пока!» И хлопнула дверью. А потом я, наверное, заснул — сказалась и усталость, и физическая перегрузка, и коньяк. Да и плечо болело нестерпимо, так что через несколько минут отключился.

Ненадолго, как мне показалось, на мгновение. Закрыл глаза — и тут же услышал условный звонок. Вера вернулась! Слава Богу, сейчас здесь будет Петенька, а может, и баба Катя. Тогда уже все не так страшно.

Сильно кружилась голова, да и впотьмах в незнакомой квартире не сразу удалось сориентироваться. Благо в коридоре горел свет. На всякий случай зажал в руке кухонный ножик. Несколько метров до входной двери дались с гораздо большим трудом, чем километры бега всего пару часов назад.

Все-таки справился с замком. Распахнул дверь, надеясь увидеть Веру с Петенькой на руках. Но вместо них в дверном проеме обозначилась фигура широкоплечего мужчины. Лица я не разглядел — не успел. Взмахнул рукой и… потерял сознание. От дикой боли в плече, а скорее от какого-то резкого и странного запаха.

Очнулся снова на диване. Рядом сидел незнакомый мужчина.

— Кто вы? — абсолютно бессмысленно спросил я.

— Павел, — ответил незнакомец.

Я испугался больше, чем Севкиного пистолета. Вера так боялась, что Павел будет сердиться! Он и есть?.. Как же он узнал?.. И что теперь со мной сделает?.. Мне показалось, что Вера вообще ничего не боится, но вот Павел явно имел в ее глазах серьезный авторитет. Чем же все кончится?

Павел поудобнее откинулся на спинку кресла и, глядя мне в глаза, твердо сказал:

— Так. Давайте с самого начала. Прежде всего — кто вы? Фамилия, имя, отчество — ну и так далее. С самого начала и до моего прихода сюда.

— Меня зовут Кешей. То есть Иннокентием Петровичем. Фамилия — Уваров, — послушно начал я и осекся. Вера говорила, что этому самому Павлу все всё всегда рассказывают. Выходит, и я уже начал исповедоваться совершенно постороннему человеку.

— Да вы не тряситесь, — усмехнулся Павел. — Дороже Веры у меня человека нет. Только вот она склонна впутываться в самые неожиданные неприятности. Мне это не нравится, но справиться с ее причудами не в состоянии. Поэтому давайте разбираться. Сердиться не буду, когда узнаю, что ей ничего не грозит. Кстати, почему она привезла вас к себе, а не в больницу? Боитесь милиции?

— Если честно, то боюсь, хотя ничего такого не сделал. Но меня наверняка милиция уже ищет по подозрению в двух убийствах и ограблении…

— Не слабо, — присвистнул Павел. — Ну, валяйте, рассказывайте.

— А вы вообще кто? Ее муж?

— К сожалению, только старый друг. А если вас интересует профессия — следователь Московской прокуратуры по особо важным делам. Таким, как ваше…

У меня потемнело в глазах. Буквально.

Глава шестая

Вера Муратова

В общем, как всегда, я поддаюсь первому душевному порыву, а потом начинаю думать, зачем мне все это нужно. И на сей раз произошло то же самое. Уже в машине, по дороге к дому этого Кеши Плачущего, я проанализировала ситуацию и вынесла себе приговор: идиотка! А как говорится в одном всенародно любимом фильме, «если человек идиот, то это надолго». В моем случае — пожизненно.

Перестала казниться, когда поняла, что мне уже нравится сам процесс покаяния. Да и дорога была недолгой: через десять минут моя «Волга» уже была в нужном месте.

Как ни странно, инструкции Кеша дал вполне толковые. Готовился, наверное, бедолага, все продумал. Или действительно Бог дураков любит — хоть в чем-то повезло. Не удалось сейф ограбить, так хотя бы пути к отступлению не отрезаны. Правда, непонятно, при чем тут я. Ну да ладно…

Могу себе представить, что скажет Рита, когда буду ей рассказывать эту историю! Уж ей-то можно будет рассказать все, как есть: она не Паша, не станет смотреть укоряющими глазами, тяжело вздыхать, шагать по комнате из угла в угол и смолить одну сигарету за другой. Хорошо еще, что Пашу всегда могу убедить в чем угодно. Например, он совершенно уверен, что у меня нет пистолета. Ну пусть ему от этого будет легче. Спит сейчас, наверное, Пашенька, думает, что я тоже отдыхаю. Ну-ну. До чего все-таки легко мужикам мозги пудрить!

Подошла к двери черного хода, нашла нужную водосточную трубу. Покачала ее из стороны в сторону — нет, вроде держится. Во всяком случае, до второго-то этажа добраться можно. Было бы хуже, если бы пришлось карабкаться на крышу.

На этой лестнице, похоже, никогда не ступала нога человека. Здесь можно было бы устроить совершенно идеальную конспиративную явку: ни одна кошка бы не шелохнулась. Хотя кошки как раз были бы недовольны: судя по запаху, они здесь устроились всерьез и надолго.

Как всегда, в голову лезла всякая чепуха именно тогда, когда нужно было сосредоточиться на главном. Так, четвертый этаж, дверь справа. Я посветила фонариком, нашла замочную скважину и вставила ключ, который Кеша исхитрился не потерять во время своих безумных приключений. Замок даже не щелкнул. Потянула на себя довольно тяжелую дверь и… чуть не завопила от неожиданности. В нескольких шагах, посредине кухни стояла пожилая женщина и глядела на меня, как на инопланетянку. Или на двухголового теленка. Первый раз в жизни своими глазами увидела, как у человека «отваливается челюсть».

Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы она заорала. Эти старушки, божьи одуванчики, обычно имеют такие голосовые данные, что любая эстрадная певица позеленела бы от зависти… Подскочила к бабе Кате (а кто еще мог быть в этой кухне?) и зашептала:

— Тихо, без паники. Я от Кеши, вот вам записка. Он просит перевезти Петеньку в безопасное место. У нас очень мало времени.

Баба Катя закрыла рот, взяла записку и прочла ее раз восемь, наверное. Потом вопросительно посмотрела на меня.

— Да, да, Вера — это я. Все правильно. А теперь давайте собирать ребенка. Машина внизу. Где он?

Вместо ответа она сделала мне приглашающий жест рукой и пошла из кухни. Похоже, бабулька не любила много разговаривать. Предпочитала действовать. Редкость среди женщин любого возраста. Мне она определенно начинала нравиться.

Мы прошли в комнату. На допотопной кровати с никелированными шарами сладко спал маленький мальчик. Беленький и очень хорошенький: невольно залюбовалась. Но потом подумала: а что начнет вытворять этот белокурый ангелочек, когда проснется? Крики, капризы, кашки, горшки… Нет, хорошо, что меня дети не волнуют. Не представляю себя в роли Мадонны с младенцем.

— Поди глянь, что у Кеши в комнате творится, — внезапно сказала баба Катя. — А я там Петенькины вещи возьму.

В другой комнате у меня сложилось впечатление, что нахожусь на съемках фильма из жизни революционеров. Нищенская обстановка и следы полуобыска, полупогрома, учиненного царскими жандармами. Разбито и разрезано было практически все: от цветочных горшков до матраса на детской кроватке. Что они искали? Деньги? Драгоценности? Только не бумаги, потому что никому не придет в голову распарывать мягкую игрушку размером с мою ладонь в поисках документов. Там можно спрятать в лучшем случае удостоверение личности.

— Как же вы ничего не услышали? — изумилась я.

— А я, вишь, вместо одной две успокоительных-то пилюли… А может, под дверь чем пшикнули. Сама удивляюсь, ведь от любого шороха вскидываюсь. А тут…

Баба Катя времени даром не теряла. Собирала все необходимое и одновременно знакомила меня с событиями последних суток. Ничего лишнего, никаких эмоций, одни факты. Не свидетельница, а мечта для любого следователя. Жалко, что Пашу нельзя с ней познакомить. Лишний раз убедился бы в том, что не все женщины болтливы и бестолковы. Встречаются приятные исключения. К примеру, эта Катерина Павловна. Или я.

Закончив сборы и одновременно рассказ, баба Катя тем же тоном продолжила:

— Петеньку с тобой одного не отпущу, и не мечтай. Мне тут Кеша не указ, да и мужики не всегда соображают, что и когда делать нужно.

— Но здесь же опасно оставаться!

— И не останусь. Сама с Петенькой к Кеше поеду.

— Вы?! Но ведь неизвестно, куда потом нужно будет перебираться. Вам же трудно будет…

В первый раз я увидела на ее лице что-то напоминающее улыбку.

— Не твоя печаль, милка. В молодости такой «курс выживания» прошла — тебе во сне не приснится.

— Какой еще курс выживания? Их тогда не было…

— Ага, не было! Счас ввели за деньги, а тогда полстраны бесплатно проходило. Выжил — живи, не выжил — извини.

— Вы про лагеря?

— Нет, про санаторий с профилакториями. Ну, давай, пойдем Петеньку собирать. Отбеседовались. У меня язык не казенный.

Вот тебе и бабулька, божий одуванчик! Похоже, я вляпалась в мини-малину: старуха-рецидивистка и Кеша-начинающий. Приятная семейка, ничего не скажешь. Будет мне от Паши за такое знакомство!

Когда собралась погасить свет в комнате, баба Катя цыкнула на меня неожиданно резко:

— Ошалела? Свет в доме — значит, есть кто-то. И на кухне не вздумай гасить. Я дверь на засов изнутри закрыла, а сейчас трубку с телефона сниму. Пусть стучат, пусть дозваниваются. По крайности решат, что бабка оглохла или заспалась. Может, и не станут дверь выламывать. Обойдется.

То ли бабулька регулярно смотрела по телевизору детективы, то ли в лагере сиживала не только в молодости, а достаточно регулярно. Действовала во всяком случае грамотно. И с собой собрала только самое необходимое, да не в чемодан или сумку, а в заплечный мешок. Очень грамотно: руки свободны, груз распределен равномерно. Все-таки кадры прежняя система готовила отменные, теперь таких людей не делают.

Я взяла Петеньку на руки — это она доверила почему-то. Баба Катя шла за нами. То ли прикрывала отступление, то ли следила, чтобы я не уронила ребенка. А он даже не проснулся: только пробормотал что-то и прижался ко мне. Бедный малыш — мать неизвестно где, отца то ли убьют, то ли посадят. Правда, остается еще баба Катя, но ведь и она, в общем-то, не железная.

— Вы лекарства свои не забыли? — на всякий случай поинтересовалась я. Все женщины старше сорока, с которыми я общалась, имели при себе филиал районной аптеки: сердечное, болеутоляющее, успокоительное, снотворное. Не дай Бог, прихватит где-нибудь…

— Какие такие лекарства? Малину, что ли, с собой попру? Или горчичники? Простужаться мне сейчас недосуг.

— А сердце у вас здоровое?

— Шут его знает! — хмыкнула Катерина Павловна. — К врачам не хожу, они и здорового залечат. Ну а помру — так сама помру, когда положено. Не бойся, валерьянку взяла. Больше ничего не надо.

Когда спустились вниз, я попыталась отодвинуть щеколду на двери. Но она упорно не поддавалась: то ли заело, то ли Кеша не проверил, и дверь действительно заколотили наглухо. Баба Катя, которая на это время взяла Петеньку на руки, снова передала его мне.

— Держи уж! Мало каши ела, видать. Дай попробую.

То ли она, то ли дверь пару раз крякнула — и засов щелкнул. На улице было чуть светлее, чем в подъезде, и я не сразу увидела свою тачку. В какой-то момент показалось, что ее нет, и я здорово струхнула. Хотя вряд ли кто польстится на мою старушку — уж больно она внешне неказиста. Да и тревога оказалась ложной: «Волга» стояла на том же месте. Нервы начинали шалить — ночью лучше спать, а не подбирать раненых незнакомцев и потом лазить в чужую квартиру по водосточным трубам.

— Подержите ребенка, надо машину отпереть, — сказала я старухе. — Вы рядом со мной сядете?

— Нет, девка, ты все-таки чокнутая. А ежели за тобой кто поедет? Так я и буду всю дорогу башкой крутить?

Нормально. Бабулька мне нравилась все больше и больше. Если вся эта заварушка благополучно кончится, я устрою ее к Паше на полставки. Пусть она поучит молодых сотрудников премудростям сыска. И к пенсии добавка будет — на малину с горчичниками.

Баба Катя расположилась на заднем сиденье, а Петеньку положила рядом со мной и надежно примотала ремнями безопасности.

— Ежели в заднее стекло пальнут, то его не заденут.

— Да кто стрелять-то будет, Катерина Павловна? — взмолилась я.

— Кому надо, тот и будет. Кто-то не поленился ведь квартиру распотрошить. Давай, трогай. Очень ты много говоришь, Вера. Когда только думать успеваешь?

На этот вопрос я была не готова ответить и сочла за лучшее последовать совету и трогать. Сначала ехала тихо: все ждала, что где-нибудь сзади или сбоку вспыхнут фары и раздастся звук включенного мотора. Но ничего подобного не дождалась.

Благополучно выехали на еще пустой Ленинский проспект — там я набрала приличную скорость. Могла бы ехать и побыстрее, но не так часто приходилось возить маленьких детей в своей машине. Точнее, это первый случай. Поэтому стрелка на спидометре не забиралась за отметку «100». Почти плелись, одним словом.

Возможно, все это было к лучшему. До той минуты у меня не находилось времени подумать: куда девать свалившуюся на меня семейку? Если они останутся в моей квартире, придется переселяться в офис, а главное, поставить в известность Павла. Он взбеленится — и будет прав.

Можно обратиться за помощью к Рите. У нее всегда есть пара-тройка знакомых с пустыми квартирами: кто-то уехал за границу, кто-то в отпуск. Риту обычно просят поливать цветы или кормить кошку. Попутно она устраивает там «личную жизнь» своим друзьям, подругам, приятельницам и просто знакомым. До сих пор не попалась, но… Но тогда о моих экстравагантных подопечных наверняка узнает пол-Москвы. Рита — прекрасный человек, но патологически не умеет хранить тайны. Ни свои, ни чужие.

Можно, наконец, попросить Викентия Эдуардовича, маминого двоюродного брата, приютить их у него на даче. Во-первых, он добрейший человек. Во-вторых, ему может выйти определенная выгода: Кеша, если он действительно мастер на все руки, без дела на дядиной даче не останется, баба Катя везде будет полезна, а Петенька подышит свежим воздухом. И телефон там есть. Так что все очень упрощается.

Значит, нужно дождаться часов десяти утра и позвонить Викентию. А еще лучше — просто приехать, экспромтом. По телефону старый интеллигент может отвертеться, а очной ставки с жертвами бандитской группы не выдержит — дрогнет. Нехорошо, конечно, давить на старика, но Петеньку жалко…

Баба Катя все время молчала. Патологически нелюбопытная женщина: не спросила даже, куда едем, долго ли еще будем кататься. Покосилась в зеркальце: старуха сидела вполоборота ко мне и пристально следила за дорогой. Мне бы такой характер!

— Екатерина Павловна! Хотите пожить на даче пару недель?

Она ответила не сразу, видно, решала: продолжать наблюдение или поговорить со мной. Я уже хотела повторить вопрос, когда услышала:

— Мне все едино где, лишь бы Петеньке было хорошо. Твоя дача, что ль?

— Нет, моего родственника. Он пожилой человек, живет там один, а дом большой, места хватит.

— Обрадуется, поди! — в голосе бабульки явно слышалась ирония.

— Не знаю, — честно сказала я. — Может, и обрадуется. Но уж точно не прогонит. Вот мы и приехали. Ох!

Последнее мое восклицание было таким энергичным, что даже невозмутимая баба Катя вздрогнула:

— Случилось чего?

Я промолчала. Произошло то, чего в принципе не должно было быть: перед моим подъездом стояли Пашины «Жигули». Наверное, мне было бы легче, если бы там стоял «джип», битком набитый бандитами. От бандитов можно было бы попробовать отстреляться или удрать…

— Спрашиваю, случилось чего? — дошел до меня голос бабы Кати.

Я махнула рукой:

— Ничего особенного, долго объяснять. Машина вот стоит. Сейчас мне попадет.

— Муж вернулся?

— Не замужем! — буркнула я.

Помогла вылезти старухе, вынула все еще спавшего Петеньку, заперла дверцы. Самым горячим желанием было проснуться и понять, что все это мне приснилось. И не будет укоряющих глаз Паши и его нотаций. Ну да ладно, лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас. Подхватила мальчика и пошла к подъезду. Баба Катя молча следовала сзади.

Позвонила в дверь собственной квартиры. Раздались такие знакомые шаги, и Пал Палыч собственноручно распахнул ее.

— Вот уж не ожидала тебя здесь увидеть! — сказала с вымученной улыбкой вместо приветствия, вложив в эту фразу максимум искреннего удивления, радости и чистосердечности. Но на Пашу почему-то не подействовало.

— Ты отдаешь себе отчет в своих поступках? — поинтересовался он бесцветным голосом. — И что намерена делать дальше? Твоего подопечного ищет вся милиция города. В том числе и я.

Глава седьмая

Павел Шервуд

Подытожив услышанное от Иннокентия и сведения, почерпнутые мною по телефону, я получил совершенно замечательную картинку. Вооруженный налет на офис одного из небольших коммерческих банков — раз. Труп охранника и тяжело раненный вице-президент банка — два. Известная нашим «экономистам» из прокуратуры связь этого банка с какими-то не совсем ясными финансовыми махинациями — три. Необходимость допросить раненого, как только он придет в сознание, — четыре. Идиотская история, рассказанная мне то ли потерпевшим, то ли одним из преступников, — пять. И Вера в качестве сообщницы возможного преступника — шесть. Для одного следователя, пусть и по особо важным делам, многовато получается. Тем более что мне следовало бы вообще отказаться вести это дело, раз в него вляпалась Вера. Но тогда я бы не смог ей помочь.

Саша Чернов, мой заместитель, безвылазно дежурил в Склифе, карауля, когда к свидетелю-потерпевшему вернется сознание. Другие помощники искали машину — предположительно БМВ, замеченную недалеко от места преступления. Все отпечатки пальцев, которые остались в офисе, сняты, и теперь идентифицируются. Охранник был убит из револьвера 38-го калибра, не проходящего по нашей картотеке. И пуля, по предварительным данным эксперта, действительно была выпущена со стороны входа в офис, а никак не от сейфа. Вице-президент получил такую же пулю с той же стороны…

Это несколько облегчало положение Кеши. Но, собственно говоря, и без этого как-то плохо верилось, чтобы некто Кеша мог держать в руках оружие. Любое. Чудеса, конечно, бывают всякие, но…

Конечно, вся история с бегом по ночным улицам, выстрелами, погонями и имитацией похищения собственного ребенка отдавала дешевым американским боевиком. Парень мог схлопотать рану на месте происшествия, а потом сочинить эту байку, не особенно напрягая фантазию, а просто вспомнив последний телесериал. Посмотрим, что скажет Вера, когда вернется. Если, конечно, она не попала в засаду. Тогда — плохо.

Кеша смотрел на меня глазами раненой газели и пытался что-то пояснить, добавить, дополнить. Я его почти не слушал, меня занимало только одно: как скоро вернется Вера. Двадцать минут на дорогу туда, час, чтобы войти в дом, уговорить бабку, собрать ребенка. Двадцать минут на обратный путь. Итого, час сорок. Положим еще двадцать минут на всякие случайности типа спустившего колеса. Итого, два часа, а с ее отъезда прошел час десять минут. И в этот момент в дверь позвонили. Верка!

С трудом скрыл радость, когда увидел ее живой-здоровой. С маленьким мальчиком на руках — такой Веры мне наблюдать не доводилось. Но в остальном все было обычно: как у ребенка, тайком слопавшего банку варенья и пытающегося скрыть это от мамы. Когда моя подруга чувствует себя виноватой, она именно так и выглядит. И никакие ее улыбки меня не обманывают.

А вот старуха, которая явилась вместе с ней, была для меня неожиданностью, причем не очень приятной. Ее-то Верка зачем с собой потащила? Или в квартире Иннокентия действительно что-то произошло? Тогда каким образом они сумели оттуда уехать, да еще так быстро?

Вера на какое-то время исчезла в ванной — снимала свой дурацкий костюм. Появилась в халатике, умытая, свеженькая, будто действительно спала всю ночь, а не моталась черт знает где. На лице — непередаваемое выражение невинности, готовность выслушать любой выговор и лукавство. Прекрасно знает, что теперь переложит часть проблем на меня. Успокоилась. Рано радуется.

— Рассказывай, — велел я, пытаясь скрыть от нее, что самое для меня страшное — ее отсутствие — уже позади. Нечего баловать!

Вера доложила — именно доложила, а не рассказала свою версию событий, обойдя молчанием то, почему ей не пришло в голову сразу, по телефону, сказать мне правду. В ее «докладе» меня заинтересовала только одна деталь: погром, учиненный в квартире Иннокентия. Мне об этом ничего не было известно. Но дослушать до конца не успел — зазвонил телефон.

— Тебя, — протянула трубку Вера.

— Шеф, — услышал я голос Саши Чернова, — есть новости. Потерпевший дал примерное описание преступника. И еще поступило сообщение от той группы, которая работает по нападению на офис. Вахтер, у которого банк арендовал помещение…

— У вахтера, что ли, арендовал?

— Нет, у предприятия, конечно. Шеф, не издевайтесь, я письменно связно изложу, а пока этот вахтер, похоже, видел вчера, примерно за полчаса до начала стрельбы, одного человека, который шел к офису. И, кажется, опознал: они с ним рядом часто на какой-то барахолке стояли…

— Кажется или опознал? Знаешь ведь поговорку: «врет, как очевидец». Выясни все, а сейчас скажи, в каком состоянии раненый?

— Скончался, к сожалению, — поскучнел Саша. — Хорошо еще, что успел кое-что рассказать об убийце… Ну, я поехал в контору. Вы будете?

— Обязательно. Подготовь отчет.

Так, еще свидетельские показания против Веркиного протеже. Похоже, в нем погиб великий артист, хотя я и не таких видел. Но, с другой стороны, эксперты косвенно подтвердили Кешину версию: стреляли не изнутри офиса, а снаружи. Как ни перетрусил Кеша, он не утверждал, что стрелял его дружок Севка. То есть даже не упомянул о том, что видел пистолет в его руках до встречи возле подъезда. А если бы стремился сочинить, то непременно вложил бы пистолет именно в эти руки, да ещё наплел бы семь бочек арестантов про «пламя из дула и свист пули». Он сказал только, что слышал два выстрела и видел, как упали охранник и неожиданно нагрянувший вице-президент. Интересно получается. Если на минуту допустить, что Кеша правдив на сто процентов, то скорее всего с банком «разбирались»… либо преступники, либо свои. За вторую версию говорило упорное желание Севки вскрыть сейф (чужими, замечу, руками!) и то, что сей «человек рассеянный» остался цел и невредим…

Тут до меня дошло, что Вера настойчиво повторяет мое имя, наверное, в десятый раз. Да еще тянет при этом за рукав, как ребенок.

— Что тебе? — нелюбезно осведомился я, потому что терпеть не могу назойливости. Видит ведь, что думаю, могла бы сообразить, что для нее же стараюсь…

— Паша, тут баба Катя хочет тебе что-то сказать. Я ей объяснила, что ты следователь…

— Вера, ну кто тебя тянет за язык! Не могла немного подождать! А если эта самая баба Катя расскажет всем подружкам и кумушкам, что следователи у нас такие — своих приятельниц любой ценой выгораживают? И так голова пухнет, а ты со своими заморочками. Ладно, давай сюда свою бабу Катю. Отчество у нее есть? Или прикажешь мне прямо так к ней и обращаться?

— Катерина Павловна я, — ответила за Веру сама старуха.

Оказывается, она уже была здесь, в кухне. Ну, Верка!

— Очень приятно, почти тезки, значит. А я — Павел Павлович. Так что вы мне сказать хотели?

— Сначала скажи, что Кеша натворил.

Я вкратце изложил. Старуха на несколько минут задумалась, потом вынесла приговор:

— По дурости вляпался. Жаль, мне не сказал раньше — отговорила бы. Но не стрелял. Этого он не может, да и пистолета отродясь в руках не держал. Ему ударить человека — и то не знает, как размахнуться. А тут…

— По дурости не по дурости, а соучастие в вооруженном ограблении…

— Знаю, не маленькая. Заслужил — получит. Только не убивал никого, вот хоть побожиться! Ты мне вот что скажи: зачем они всю квартиру вверх тормашками перевернули?

— И вашу комнату?

— Нет, ко мне не зашли. А у Кеши и на кухне все разнесли. Да тебе Вера рассказала, поди.

— Она-то рассказала, да мне хотелось бы вас послушать.

Старуха четко и толково изложила события минувших полутора суток.

— Да, и потом кто-то приходил, уже почти утром, — закончила она свой рассказ.

— Кто?

— Почем я знаю? Собралась в милицию звонить — тут Вера объявилась. Ты уж не серчай на нее. Девка добрая, только шебутная. Кеше бы такую жену, а не его вертихвостку…

Ага, еще и это! Всю жизнь мечтал, чтобы Вера замуж вышла за такого дурика, да с ребенком. Но что-то надо было делать, чтобы вытащить ее из этой истории.

— Вера! — позвал я. — Времени мало, так что давай про основное. Решила увезти своих подопечных к дяде — вези. Только, разумеется, без Иннокентия, иначе сядем все и надолго. И сразу назад, чтобы тебя около этого дела близко не было. Иначе меня отстранят от следствия… для начала. Запомни: всю ночь была дома, спала, никакого Кешу знать не знаешь. Я к тебе приехал потому, что телефон был не исправен, и я забеспокоился, что для меня характерно. Я сейчас на службу. Позвони от дяди. Вернешься — снова позвони. Не застанешь — передай через Сашу, он доложит потом. Только лишнего не болтай, умоляю! И не лезь в авантюры, как человека прошу!

Вера послушно кивала головой, и я ей верил. Она не изображала из себя пай-девочку, а слушала и запоминала инструкции. Умеет быть собранной, когда дел наворочает.

— Да, не вздумай брать свой пистолет, потом не расхлебаешь. Не делай больших глаз, не пройдет этот номер. Лучше отдай мне. Для спокойствия.

Вера подумала несколько секунд, и я с тоской понял: не отдаст. С собой, может, в этот раз и не возьмет, но не отдаст ни за что. Упрямая, как ослица, даром что Телец. Так и есть!

— Нет у меня пистолета, Пашенька, сколько раз ты меня пытал! Не-ту! Поэтому можешь быть абсолютно спокоен: дуэли не будет. Маленького ребенка везу, соображай!

Оставалось только махнуть рукой, что я и сделал как в прямом, так и в переносном смысле. И пошел в комнату, поговорить с Иннокентием. Вера сунулась было за мной, но ее остановила баба Катя.

— Погоди-ка, милка, успеешь. Лучше покажи, где у тебя что на кухне. Два мужика да ребенок, покормить их надо перед дорогой?

Отличная старуха, с такой нигде не пропадешь. Верочка скорчила гримасу: готовить любит примерно так же, как слушать мои нотации. Но безропотно осталась: нашлась-таки управа на ее характер!

В комнате Иннокентий возился с Петенькой, и лица у обоих были одинаково осмысленны. Пришлось нарушить идиллию:

— Кеша, а кто все-таки этот Севка?

— Он говорил про себя «бизнесмен». Про банк свой почти ничего не рассказывал, а спрашивать было как-то неудобно. Только все грозился, что «найдет заначку — они все запляшут». Я сначала думал, деньги, но у него их и так было… Мне за пустяковые работы тысячи отваливал…

— Ну да, и расписки брал. Ох, Кеша! А его компаньоны?

— О них он вроде бы говорил: кредитами занимаются. Налаживают связи с зарубежным капиталом… Нет, Пал Палыч, не помню. Для меня что банкир, что брокер… Да и у Севки не понять было: все с усмешкой, все как-то несерьезно. Про «заначку» только всегда говорил вроде бы даже озлобленно. А так — балабон был, им и остался.

— Балабон с пистолетом — это уже не смешно. Где он хоть живет?

— Сейчас — не знаю. Дома у него ни разу не был, телефона не давал. Но говорил, что недавно переехал и вообще живет на даче…

— Где?

— Не знаю…

— Выходит, ты ничего о нем, нынешнем, не знаешь?

— Почему же? Всеволод Эмильевич Игнатенко, год рождения… то ли шестьдесят третий, то ли шестьдесят пятый… Жену зовут, то есть звали, Аллой…

Кеша замолчал. Похоже, надолго.

— Все? Негусто, однако. Номер машины хотя бы знаешь?

Кеша покачал головой с убитым видом:

— Я и марку-то не знаю толком. Помню только, что темно-синяя.

— Хоть что-то! А какого цвета номерная дощечка?

— Обыкновенного. Как у всех машин.

Я не стал объяснять этому малахольному, что номера бывают как минимум трех цветов. Просто набрал нужный номер телефона и попросил уточнить данные о разыскиваемой «БМВ»: темно-синяя, с обычным номером. Скорее всего, московским, но, может быть, и нет. Потом дал отбой и тут же набрал другой номер. Саша сразу снял трубку.

— Саша, запроси сведения о Всеволоде Эмильевиче Игнатенко. Адрес, место работы, ну, сам знаешь. А как только найдешь самого клиента — доставь ко мне немедленно. Новости есть?

— Пока нет, — севшим голосом доложил мой заместитель. Что-то он раньше не расстраивался, если заходил в тупик или не мог получить нужных данных. Наверняка, как я и думал, позвонили «сверху» и накрутили…

— Отсутствие новостей — уже хорошие новости, — ободрил я его. — Скоро буду, жди. А пока привет.

Да, еще одну вещь нужно спросить у Кеши. Чуть не забыл!

— Кеша, а того вахтера, который в «почтовом ящике» работает, ты давно знаешь? Ну, в том, где банк офис арендовал?

Кеша воззрился на меня, как кое-кто на новые ворота:

— Какого вахтера? Там отдельный вход в офис, с торца здания.

Еще загадка! Откуда вахтер взялся? Охранник — да, это из банковской терминологии, а вахтер… Я пожал плечами и решил сделать еще один звонок. Вдруг этот вице-президент перед смертью еще что-то сказал. О том же Севке, например. Или о том, кто стрелял. Не то чтобы я не доверял Саше, наоборот, его работа всегда была безупречной, даже чересчур. Но поскольку дело так или иначе касалось Веры…

Пришлось минут пять подождать, пока в «Склифе» подозвали к телефону врача, который «вел» пострадавшего вице-президента Алексея Алексеевича Водолажского. Наконец в трубке послышалось:

— Доктор Герасимов.

— Следователь Шервуд. Скажите, не говорил ваш больной Водолажский еще что-нибудь перед смертью?

— Еще?! Он вообще ничего не говорил. Скончался, не приходя в сознание. У вас что — такой же бардак, как и везде? Вроде тут ваш сотрудник дежурил…

Я молча положил трубку. Кто же тогда, если верить Саше, «рассказал немножко»? Дух покойного?

Глава восьмая

Снова Павел Шервуд

Верина «Волга», наверное, уже проделала полпути к даче Викентия Эдуардовича, а я все сидел в своей машине и думал, пока Кеша дремал на заднем сиденье. Головоломка никак не хотела складываться: каких-то кусочков в ней явно не хватало.

Кешина роль была мне более или менее понятна: ошалевший, затюканный жизнью мужик, с маленьким ребенком на руках, без денег… Человек его склада в принципе не способен сказать «нет» — разве что ему открытым текстом предложат зарезать ночного сторожа или ограбить почтальона. А коготок увяз — всей птичке пропасть, извините за банальность. Неважно, зачем и почему он оказался около сейфа в момент стрельбы, — после этого его можно уже было запугивать и шантажировать чем угодно, а прежде всего, естественно, физической расправой над сыном. И если раньше такие угрозы обычно только рассчитывались на слабонервных, но ни взломщики сейфов, ни домушники никогда на «мокрое дело» не шли, то теперь семьдесят процентов шансов за то, что угрозы вполне серьезны. Особенно если было ради чего идти на риск.

Непонятно было только, ради чего затеяна эта кутерьма? И что искали в Кешиной комнате потом? Наверняка что-то гораздо более ценное, чем деньги: за деньгами полезли бы в «хранилку» самого банка, если б сумели, но уж не в личный сейф президента, который к тому же можно открыть консервным ножом.

Теперь этот таинственный Севка, Всеволод Эмильевич. Вероятность «случайной» встречи на Тишинке ничтожно мала. Скорее всего кто-то хорошо «вычислил» Кешу: нужда в деньгах, маленький ребенок, сам — мастер на все руки. Плюс бесхарактерный, чтобы не сказать — мямля. Такие «находки» на дороге не валяются. По-видимому, в кустах, как всегда, чисто случайно оказался необходимый белый рояль. Ну, и что мне это дает? Ничего нового.

Иннокентия придется пока спрятать в спецбольнице МУРа. Там ребята понятливые, толковые, с формальностями проблем не будет, во всяком случае первые несколько дней. И «подельщики» его не достанут, и Вера будет ни при чем. Петеньку увезли — и ладушки. А его папочка пусть посидит за решеткой из-за собственной глупости.

Кстати, Кешина уловка с Петенькой, по-видимому, сработала. Его супостаты были уверены, что мальчика в квартире нет. Иначе вломились бы и в комнату к соседке, церемониться бы не стали. Не случайно же кто-то наведывался под утро еще раз. Искали Кешу? Или приходили за его сыном? Вероятнее всего, второе, поскольку Кеша на их глазах угодил под машину, а времени разбираться, задавило его или нет, не было.

Безумно хотелось курить, я полез за сигаретами и вспомнил, что три дня назад в очередной раз «завязал». Пришлось тронуться в сторону работы, а по дороге купить пачку «Столичных». Закурил, и в голове немного прояснилось.

Первостепенным теперь оказалось другое: необъяснимо разговорчивый покойник. Врачу резона нет врать, его совершенно не интересует личность пострадавшего, главное — спасти. А какой резон врать у Саши? И даже если допустить, что ошибся доктор Герасимов, перепутал, скажем, пациентов — у нас все бывает, — то все равно: каким образом Водолажскому удалось за несколько оставшихся до выстрела секунд разглядеть человека в соседней комнате? Да еще вахтер объявился, из соседнего учреждения, свидетель — чуть ли не закадычный Кешин друг. Москва, конечно, большая деревня, но не настолько же!

Когда я, надежно упрятав Кешу в спецпалату-одиночку, вернулся в прокуратуру, Саши не было на месте. Секретарша сказала, что его срочно вызвали в Бутырки: вроде бы кто-то из наших с ним «клиентов» решил дать показания. Точно она не помнила, потому что именно в этот момент позвонили ей.

— От Генерального прокурора? — не удержал я ехидный вопрос.

Наша Галочка славится тем, что воплощает идеал секретарши в понимании кинорежиссера. Бесконечный треп по телефону с подругами и поклонниками, злоупотребление косметикой. А уволить нельзя — у нее папа-депутат. А еще мама — чей-то референт, черт их разберет, в самом деле! Блат, он и при рыночных отношениях блат.

Пока Галочка переваривала вопрос и собирала слова, прошел к себе. Сел за стол, достал — пока тонюсенькую! — папку с делом. И тут же обнаружил отсутствие записи показаний раненого, то есть уже покойника. Обычно Саша таких промахов не допускал. Ну, ладно, вахтером занимались другие, они еще могли даже не вернуться с места происшествия. Но Саша-то? Может, отдал Галине перепечатать?

Галочка в ответ на мой звонок возникла в дверях кабинета символом оскорбленной невинности. Мне было не до ее актерских заготовок, поэтому зря старалась.

— Галя, Саша не оставлял вам ничего перепечатывать?

— Оставлял какой-то словесный портрет. Уже заканчиваю, Пал Палыч, через десять минут принесу.

— Галя! Солнце мое, сколько там страниц, в этом словесном портрете? Двенадцать? Десять? Пятьдесят пять?

Мы оба прекрасно знали, что такие документы занимают одну страницу. Пять минут перепечатки.

Через пятнадцать минут бумага была передо мной. Все чин чином, описан действительно Кеша. Но так описать его мог бы, например, я, проведший с ним несколько часов подряд. У покойного были секунды, а он не назвал только цвет глаз. Остальные подробности: худой, темноволосый, с пухлыми губами — все было. Даже одежду успел заметить. Жаль, умер. Феноменальной наблюдательности, видать, был человек.

И человек с такой памятью оставляет записную книжку, предмет первой необходимости делового человека, в конторе? И считает, что его коллега, многоуважаемый Всеволод Эмильевич, находится за пределами Родины? Изумляется этому, идет за записной книжкой, падает с жутким криком, раненный насмерть, — все-таки успевает не только запомнить, кого увидел, но и донести в последнем слове врачу словесный портрет в мельчайших чертах? Или не врачу, а оперативному сотруднику в белом халате? Не знаю, не знаю… Я бы на его месте попросил пить…

Отпечатков на месте преступления, судя по всему, нашли тьму, но, насколько мне известно, Кешиных «пальчиков» в нашей картотеке нет и быть не может. Довольно трудно будет установить, он ли вскрыл сейф. Я-то знал наверняка, но даже признание самого обвиняемого, как известно, не есть доказательство. Да и вместо того, чтобы водворить гражданина Уварова туда, где ему положено находиться, — в КПЗ, я почти собственными руками спрятал его подальше от правосудия. Получается, от самого себя. Ох, Вера, Вера…

А как было бы славно и полезно раскрыть дело за двое суток! Есть отпечатки пальцев. Есть подозреваемый: словесный портрет покойного и некий приятель-вахтер. «Пальчики», естественно, совпадут, а пистолет Кеша мог выбросить по дороге. Содержимое же сейфа надежно спрятать. Да и в конце концов какая разница, что там было! А в остальном — полный порядок. Два трупа, отпечатки пальцев, показания свидетеля… Не дело — конфетка… Могло бы быть…

Не успел одернуть себя за безнравственные мечты — зазвонил телефон. Вера?

— Това… Павел Павлович?

— Да, слушаю вас.

— Доктор Герасимов беспокоит, из Склифосовского. Я тут вашего коллегу подвел, простите великодушно. Если честно, я выходил из палаты, минут двадцать меня не было. А раненый мог очнуться, сказать что-то.

— Вы уверены, что мог очнуться?

— Вообще-то, теоретически, не должен бы… Но практически… У нас тут как-то мужик своими ногами пришел, голова у него болела. Так выяснилось, что он по пьянке, на спор себе в голову позволил здоровенный гвоздь заколотить. Первый день думал — с похмелья трещит, второй день анальгин глотал. А на третий пришел сдаваться. Мы ему железо вынули, он ушел. Так что всякое бывает.

— Значит, если придется подписывать протокол…

— Подпишу, конечно, чего же не подписать. Помогать следствию — обязанность каждого…

Он еще что-то бубнил, но я вежливо закончил разговор. Так, интересно получается. Удивительно легкое дело досталось. Улики сами в руки плывут, покойники разговаривают, свидетели на ходу показания меняют. Очевидное — невероятное.

Решил выпить кофе, но банка была пустой. Пришлось пойти к Саше, у него всегда все есть. Когда я открывал стол своего заместителя, зазвонил телефон. Машинально снял трубку, даже не успел сказать обычное: «Шервуд слушает», а оттуда зачастили:

— Сан Саныч, алло! Игнатенко вас беспокоит.

— Это не… Алло, алло! Игнатенко? Всеволод Эмильевич?

— Ну да, Сан Саныч, какой же еще? Значит, так, все сделал, как договорились, никакой самодеятельности. Вахтер не подведет, так что никуда наш дурачок не денется. И щенка его найдем.

— Откуда вы звоните?

Это была чудовищная, непростительная ошибка с моей стороны. Я ведь не знал, на «ты» или на «вы» нужно было обращаться. Не знал — и все испортил. В трубке повисло тяжелое молчание, потом что-то звякнуло, будто стекло ударилось о край телефонной трубки, и в ней раздались противные гудки отбоя. Я осторожно положил трубку на стол и пулей вылетел из кабинета. Галя, конечно, трепалась по местному телефону. Пришлось прижать рычаг рукой и прервать беседу. Галя оторопела:

— Вы что, Пал Палыч?

— Галя, быстро узнай, откуда только что звонили по тому телефону. Ну, по черновскому. Непонятно?

Чертыхнулся и пошел звонить сам. Гале было понятно только то, что кто-то грубо вторгся в ее личную жизнь, а этого она не прощала.

Пришлось подождать, пока дежурные проделывали все необходимые манипуляции. Потом один из них перезвонил мне.

— Товарищ майор, установить номер полностью не удалось.

— То есть как не удалось? Из автомата звонить не могли, я сам снимал трубку, знаю.

— Ну, бывает, что вообще нельзя установить. А тут только первые три цифры поймали. Эта АТС вообще кошмар, через два дня на третий на ней что-то из строя выходит.

— Да говорите наконец, на какой АТС.

— Звонили из Видного. Или из Расторгуева.

Или из Домодедова, хотел я продолжить перечень, да что толку! Звонили из ближнего Подмосковья, где город-спутник Видное плавно перетекает в старинное дачное место Расторгуево, а потом до следующего городка Домодедово идут сплошные дачные поселки. Поди найди! Верин дядя, Викентий Эдуардович, как-то пожаловался, что его дача скоро станет «коттеджем в центре Москвы». А сразу после войны в Расторгуево еще волки зимой бегали… Черт побери!

Дядя — в Расторгуево, этот самый Игнатенко — в тех же краях. Не слишком ли много совпадений — сплошные белые рояли в кустах.

Опять телефон. Вера?

— Павлик, слава Богу, добрались нормально. Дядя ворчал, но для порядка. Баба Катя его быстро к рукам прибрала, а от Петеньки он в полном восторге… Ой, да тут вообще та-а-кой роман!..

— Вера, помолчи немного. Скажи своим подопечным, чтобы они носа за калитку не высовывали! Поняла?!

— Что ты так кричишь, Павел? С третьего раза даже я понимаю. Не злись, я же не…

— Ты же не, ты же не!! Ты вляпалась в такое дело, что впору тебя где-нибудь прятать. Не злюсь, а убить готов этого твоего Кешу! Из-за одного дурака столько людей на уши встало! Что ты молчишь?!

— Ты же сказал — помолчи…

— Вера, сейчас не время выяснять отношения. Все очень серьезно. Возвращайся в Москву, поезжай на работу, если нужно. Не нужно — посиди дома. Все, что могла, ты уже сделала, теперь, умоляю, не мешай!

— Когда это я тебе мешала, Пашенька, господь с тобой. Все поняла, еду, позвоню из дома. Или из офиса.

— Сам тебе позвоню, у меня тут запарка. Жду, когда Саша приедет, может, что-то прояснится. Ну, будь умницей.

— Мухтар постарается, — усмехнулась Вера и дала отбой. Все-таки она добрая и злиться по-настоящему не умеет. Упрямая только. Ладно, сантименты потом. Где Саша, хотел бы я знать?

Придвинул поближе телефон, чтобы позвонить в Бутырки, но он сам зазвонил.

— Шеф, это я. Сейчас выезжаю.

— Откуда?

— С бензоколонки, у меня горючка кончилась, а то я бы давно был на месте.

В трубке действительно раздавался уличный шум. Подозрительный я стал с этим делом. Нервы лечить пора.

— Ты узнал, что я просил?

— Что именно, шеф? Алло, алло! Шеф, ни черта не слышу, через несколько минут буду на месте, доложу.

Какое-то время я тупо смотрел на трубку, потом чертыхнулся. У меня плохо не только с нервами, но и с памятью. Хотел выпить кофе — забыл. Положил у Сашки в комнате трубку на стол — забыл. Осел!

Кофе оказался очень кстати — бессонная ночь начинала сказываться. Пока пил, придумал: с получки куплю себе телефонный аппарат с определителем номера и тогда уж точно буду знать, откуда мне звонили. Хотя в данном случае звонили не мне, но это неважно. Сейчас приедет Саша, и мы вместе окончательно проясним обстановку…

Саша вошел, как всегда, бесшумно, чуть стукнув в дверь костяшками пальцев — для проформы.

— Вам еще «сверху» не звонили, шеф?

— Пока нет. Ты мне лучше вот что скажи, что с Игнатенко? Ты его нашел?

— Найти-то я его нашел, только не его, а телефон и адрес. А по телефону мне какая-то дама, наверное, супруга, объяснила, что Всеволод Эмильевич два дня назад улетел в командировку за границу, и раньше, чем через десять дней, она его назад не ждет. А что, он вам очень срочно нужен? На него есть что-нибудь?

Обычно такие вопросы в нашей конторе задавать было не принято. И еще: из какой такой заграницы моему милому Саше звонил господин Игнатенко? Всеволод, замечу, Эмильевич. Двойник?..

Я полез в карман за сигаретами.

Глава девятая

Вера Муратова

Не могу сказать, чтобы действия Павла вызвали у меня негодование. Конечно, он обязан был задержать Кешу. Да и никаких доказательств фактической невиновности моего «найденыша» не было. Так, общее впечатление, интуиция… Но, с другой стороны, мало я на своей интуиции нарывалась?

Спасти ребенка — дело другое. Хоть практически и не читаю газет, но вся эта «чернуха» с похищениями, заложниками и т. д. и т. п. как-то сама по себе проникает в сознание. Проникает и прочно там оседает. В конце концов Петенька не виноват, что ему достались такие родители — мама-мотылек и папа-валенок.

Если бы это был мой ребенок… Представила себе младенца в коляске. У младенца было лицо Пал Палыча и сигарета во рту. Любой другой на месте бабы Кати подскочил бы с перепугу — так неожиданно и громко я рассмеялась, представив себе эту картину. Любой — но не она.

— Случилось чего? Или истерика?

— Да нет. Подумала, какой у меня мог бы быть ребенок…

— Индюк думал… Тебе уже пора троих иметь. Годков-то сколько?

— Много, — честно призналась я. — В ноябре стукнет тридцать два.

— По виду не скажешь, — «утешила» она. — Скачешь, как малолетка, ни солидности, ни фигуры. Замужем была?

— Была. Три раза.

— Ну?

— Ну и хватит. Больше не хочу.

— Дело, конечно, хозяйское. Только на месте твоего Павла я бы тебе вломила хорошенько, чтобы дурь прошла, а потом…

— Вот уж тогда — никакого «потом» бы вовсе не было, — фыркнула я.

— Как знать, — загадочно обронила баба Катя и всю оставшуюся дорогу просидела молча. Только когда мы уже свернули на дачную улицу, ведущую к дому дяди, вдруг спросила:

— Слышь, Вера, пистолет-то с собой не носи. Прав твой Павел. Опасная это игрушка, особенно для бабы.

— Чем это, интересно, я хуже мужика? А пистолет мне нужен для спокойствия. Он у меня вон в «бардачке» лежит…

— Где-где?

— Ну вот здесь, вот в этом ящичке, около руля…

— Так бы и сказала. А то слова произносишь — господи, твоя воля. Не в лагере, чай, срок мотаешь. Культурная женщина, образованная.

— Так все говорят…

— А ты всегда — как все?

На этот вопрос ответа не нашлось. К счастью, мы подъехали к воротам дачи дяди Викентия, и это позволило мне сделать вид, что не расслышала.

Конечно, у дяди все было нараспашку — отродясь ничего не запирал. «У меня брать нечего» — вот и вся реакция. Доказывать, что сейчас все — ценность, все могут взять да еще и дом заодно спалить, абсолютно бесполезно. Упрямство на грани фантастики.

Дядю нашла на кухне. То ли ранний обед, то ли поздний завтрак. Впрочем, ему, как и мне, безразлично, что есть, лишь бы не готовить самому. Фамильная черта…

— Верочка? Давненько я тебя не видел. Случилось что-нибудь? Или просто мимо ехала? Что не позвонила?

— Дядя Вика, отвечаю на вопросы по порядку. Позвонить было некогда. Ехала специально к вам, потому что действительно случилось, но не со мной. Помогите, если можете.

— Постой-постой, дорогая. Денег у меня нет, ты знаешь…

— Дядя Вика, деньги не нужны. Не могли бы пустить к себе на пару недель пожилую женщину с маленьким ребенком?

— Верочка! Я не умею общаться с детьми да и от женщин отвык. В том числе и пожилых, хотя у нас с тобой разные представления о возрасте. Уволь!

— Дядя Вика, я их привезла с собой. Если они останутся в Москве, их могут убить.

— Что-то не замечал за тобой склонности к фантазиям. Убить? Ребенка? Ты сошла с ума или заразилась подозрительностью от своего Павла.

Набрала побольше воздуха и изложила дяде ситуацию. Реакция, в общем, как я и ожидала: покрутил пальцем у виска, вздохнул и пошел встречать непрошеных гостей. Золотой старик!

Екатерина Павловна сидела в машине. Распахнула дверцу.

— Прошу, мой дядя рад вас видеть. Я же говорила…

Она меня не слушала, она смотрела на дядю Викентия так, будто пыталась вспомнить что-то очень важное. И вдруг сказала тихо, охнула, словно про себя:

— Книжник.

— Что-что?

Но она обращалась не ко мне.

— Книжник, — повторила чуть громче. — Дурдыч…

Я ошарашенно посмотрела на дядю: еще подумает, что привезла к нему сумасшедшую. Но и он выглядел, мягко говоря, не вполне адекватно. Не удивленным, нет — до крайности взволнованным. Что для него совершенно не характерно. На секунду прикрыл глаза, а потом решительно шагнул вперед:

— Здравствуй, Катюша. Надо же, свиделись, а ты мне тогда говорила: «прощайте» да «прощайте»… Я-то сказал: «До свидания». И кто был прав? Тесен мир, однако, ох, тесен. Внук твой?

— Дядя… — попыталась я объяснить, но он не захотел слушать.

— Успокойся, Верочка, все в порядке. Когда был в ссылке, то заведовал там клубом в поселке. Ну, меня и прозвали «книжником», читать-то всегда любил. А «Дурдыч» — это так меня тамошний контингент называл. «Эдуардович» с их прононсом было мудрено выговорить.

Викентий, Иннокентий… В голове у меня забрезжила смутная догадка. Похоже, во времена оные имел место роман. Голову даю на отсечение — платонический. А может быть, и нет — сколько лет дядя холостяком живет… Ну, да нет худа без добра. Теперь он примет непрошеных гостей по высшему разряду. Старая любовь, как известно, не ржавеет.

Поэтому даже не стала отнимать время у «сладкой парочки» и объяснять дяде, что к чему. Катюша ему растолкует, времени у них будет вполне достаточно. И потом с лагерной закалкой да вдвоем — не пропадут.

Пошла звонить Паше с докладом и нарвалась на такой крик, что поняла: дело плохо. Обычно он тщательно скрывает свои эмоции и максимум, что позволяет, — это сухой тон, не окрашенный интонациями. А тут — почти орал. Такое случилось только раз, когда я полезла на крышу шестиэтажного дома, чтобы по веревке спуститься на балкон: подружка забыла дома ключи, а родители ее были в отъезде. Все сошло благополучно, но балкон тоже оказался запертым. Пришлось возвращаться на крышу. А там меня уже ждал Павел…

Впрочем, отвлеклась. Но все эти вопли хоть кого выведут из себя. К тому же позарез было необходимо хоть немного поспать — бессонная ночь давала о себе знать. Оставила дяде на всякий случай немного денег и обещала регулярно звонить, а через пару дней приехать. Хотелось верить, что к этому времени все страхи и волнения будут позади.

Но меня просто кто-то сглазил. Сколько лет за рулем и — тьфу-тьфу! Ни одной мало-мальски серьезной аварии. А у выезда на Каширское шоссе буквально «подрезала» синяя «БМВэшка». Да так лихо, что моя машина чудом не опрокинулась в кювет, а идущие следом «Жигули» вылетели на встречную полосу. Оттуда же «в обмен» шарахнулся микроавтобус, который угодил прямехонько в бок «виновнику торжества» — «БМВ». После этого стало удивительно тихо.

Когда вылезла из машины, обнаружила, что практически все отделались легким испугом. «Жигулей» вообще след простыл — не испытывают наши водители желания общаться с гаишниками. У микроавтобуса разбита одна фара и слегка помят радиатор. Водитель же был в полном порядке, если судить о его состоянии по тем фиоритурам, которые он непрерывно выдавал в адрес «фирмачей поганых». А вот из «БМВ» никто выходить не торопился, хотя серьезных повреждений на ней заметно не было. Наконец, и там водитель проявил признаки жизни.

Я подошла тогда, когда невысокий, упитанный мужчина совал в руки шоферу микроавтобуса пачку денег. Тоненькую пачку, но эффект оказался потрясающим: шофер замолк на полуслове, как выключенное радио, и быстренько ретировался в свой драндулет. Настолько быстро, что я даже номера не успела заметить. Если ГАИ все-таки приедет, порадовать ее мне будет нечем.

— Эй! — окликнула я «фирмача». — Меня вы, между прочим, чуть не угробили. Не умеете ездить, не садитесь за руль.

Мужик обернулся ко мне так резко, будто его огрели палкой. Нервный какой! Лет пять назад такого никто к баранке бы близко не подпустил. А сейчас катаются, психи, как хотят. Были бы деньги.

— А ты еще откуда взялась, детка? Стихийное бедствие — баба за рулем.

Завести меня с пол-оборота может только такое заявление. Боже сохрани меня от феминизма, но дискриминации не терплю. Лучше бы он меня обматерил. То есть для него, конечно, лучше — дешевле бы отделался.

— Ну вот что, — сказала я тихо. — Насчет бабы за рулем поговорим отдельно, и разговор этот у нас с тобой, охламон с мотором, будет после того, как в милиции официальный протокол составят. Чтобы ты, водило хреновое, сначала научился машину водить, а потом уже на люди вылезал.

Он раскрыл рот и захлопал глазами. Неприветливое, наверное, у меня лицо было. Не светское.

— А если без протокола, милочка? — выдавил он наконец.

— Твои «милочки», голубь поганый, еще на работу не вышли, отсыпаются после трудов праведных, ночных. Со мною изволь говорить на «вы», хотя бы потому, что я машину водить умею, а ты — нет. И хватит трепаться, поехали в отделение. Тут недалеко, за час управимся… Если машина не краденая, конечно.

— Слушайте, милая барышня, вам поскандалить хочется? Я спешу. Сто долларов устроит?

— Ах ты, морда спекулянтская! — взорвалась я. — Засунь себе свои доллары знаешь куда? Все, кончилось мое терпение! Или поехали в милицию, или я сейчас ее вызову.

Понятия не имею, как бы я эту самую милицию вызывала. Но мужик, похоже, перепугался не на шутку. И с перепугу сделал очень простую вещь: подбежал к моей машине, достал из кармана нож и… проколол колесо. После чего сделал жест, который на всех языках мира означает «накося выкуси» — и отчалил.

В общем, сама виновата. Пугать нужно только тем, что действительно в состоянии сделать. Лучше бы наставила на него пистолет и отконвоировала в милицию. Хоть бы моральное удовлетворение получила. А так придется менять колесо. После бессонной-то ночи! Идиотка в квадрате! Правильно говорит в таких случаях моя подруга Рита: «Глупо рожено — долго переучивать».

В общем, пока управилась, пока доехала до телефона-автомата… Спасибо, Павел на сей раз не орал, а выслушал меня почти спокойно. Но негодования отнюдь не разделил.

— Ты хоть номер запомнила? — вместо слов сочувствия спросил мой бесценный друг после того, как я поведала ему душераздирающую историю о «мафиози с ножом и за рулем». — Честное слово, ты хуже ребенка! Ни свидетелей, ни пострадавших — сплошные эмоции. Ладно, диктуй номер, попробуем попозже разобраться в частном порядке. Только сделай милость, поезжай домой и перестань искать на свою… голову приключения. Я ведь не железный, подруга моя дорогая. Или мне тебя на пару недель в КПЗ посадить? Чтобы не мешала!

Да, похоже, Паша действительно дошел, если делает такие предложения. Посему решила убраться от греха подальше. Домой — поспать, поесть, а потом спокойно подумать, что делать дальше. На данном этапе — Паша опять-таки прав — толку с меня ноль целых фиг десятых.

Пока принимала душ, варила кофе и готовила что-то перекусить на скорую руку, вспомнила, что не рассказала Паше еще одну важную деталь. Когда была на квартире у Кеши, мне бросилось в глаза, что и те немногие книги, которые имелись у Иннокентия, валялись на полу с оторванными корешками. Значит, искали чрезвычайно маленькую да к тому же плоскую вещь, которую можно уложить между страницами или засунуть под переплет. Пока не заснула, нужно позвонить и спросить, не пригодится ли ему эта деталь. Заодно было бы неплохо поинтересоваться судьбой Кеши: Петенька-то, как ни крути, может остаться почти сиротой. На какое-то время.

Павел трубку не брал — то ли вызвали к начальству, то ли поехал куда-то, а меня все сильнее клонило ко сну. Решила, что можно передать сообщение через Сашу Чернова. Как мужчина он мне не особо импонировал — есть в нем что-то скользкое, на мой взгляд. Но работник отменный, никогда ничего не забывает.

Он снял трубку сразу, будто ждал чьего-то звонка. Только не моего — сразу почувствовала. По-видимому, и я его как женщина не вдохновляю. Ну, что ж, значит, взаимность!

— Добрый день, Саша. Пал Палыч надолго ушел?

— Здравствуйте, Вера Ивановна. Трудно сказать: начальство дернуло. То ли на пять минут, то ли…

— На пять часов, — закончила я. — Пожалуйста, передайте ему: у Иннокентия в комнате все книги были распотрошены. Я об этом забыла сказать.

— У какого Иннокентия? — не понял Саша. — Ах, у Иннокентия! Я все передам, Вера Ивановна, обязательно. Вы уже дома?

— Да, собираюсь поспать. Теперь можно. Счастливо, Саша.

Положила трубку и закрыла глаза. В ту же минуту, как мне показалось, раздался телефонный звонок. В комнате уже было темно, значит, несколько часов мне удалось поспать.

— Вера Ивановна, — послышался Сашин голос. — Пал Палыч просил вас поехать со мной туда, где вы были утром. Кажется, есть просвет, но нужно еще чуть-чуть поработать.

— А он сам?

— Приедет попозже. Так договорились?

— Через полчаса, — сказала я. — Около универмага «Добрынинский». До встречи, Саша.

Глава десятая

Часть первая

Павел Шервуд

Объяснение происшедшему могло быть такое: Саше звонил однофамилец того Всеволода. Двойник. Иначе все это решительно переставало нравиться и начинало наводить на мысль о том, что связь преступного мира с правоохранительными органами — не фантазия борзописцев. С другой стороны, какой резон моему заместителю, до сих пор абсолютно безупречному, наводить тень на ясный день и скрывать предполагаемого участника преступления? Нет, еще немного — и во всем происходящем мне почудится тяжелая рука ЦРУ…

И все же этот неожиданный вопрос: «А у вас есть что-нибудь на него?» Материалы дела Саше известны не хуже меня, да и в прокуратуре не со вчерашнего дня. А вот серьезная вещь его, похоже, не насторожила: преступники вломились не в помещение банка, где, по идее, должны храниться деньги, а в офис, где солидные банкиры наличных не держат. И еще одна «мелочь»: сам банк и его офис находились в разных районах Москвы. С чего бы это?

Конечно, можно было бы (нужно) проверить, но и без процедурной мороки мне и так все стало ясно: липа. Одно из многочисленных «заведений» — прямых духовных наследников незабвенных «Рогов и копыт», где проворачиваются, мягко говоря, сомнительные дела, а огромные деньги делают буквально из воздуха. Безналичка, обналичка, конвертирование, расконвертирование… Один известный юрист очень тонко заметил, что «наезжают» обычно на банкиров, вступивших в противоречие с законом. Вор у вора…

Схема событий для меня начала постепенно проясняться. Уставный капитал этого банка был в свое время обозначен в размере ста миллионов рублей, и по сей день, насколько я знаю, его не меняли, дополнительной эмиссии не объявляли. На деле там могло не оказаться ни копейки или, наоборот, мог быть миллион… долларов. Судя по возне, которая поднялась вокруг этого банка, деньги там были. Хотя… вполне возможно, что в сейфе, который так лихо открыл Кеша, мог лежать компромат на кого-либо. И необязательно в виде «чемодана с документами» — вполне достаточно микрокассеты. Технический прогресс, так его!

Президент банка находился за границей, в командировке. То есть до сих пор там находится и должен вернуться не раньше, чем через три дня. Вице-президент — в морге… Ну и что мы имеем, кроме головной боли? Рассказ Иннокентия? Он мог абсолютно все сочинить.

В этот момент в мой кабинет ворвался Саша, чем-то страшно довольный:

— Шеф, вахтер «почтового ящика», ну того, где банк офис снимал, он вспомнил, кого видел! Нужно посылать оперативную группу.

— Куда? На место происшествия?

— Нет, на квартиру к подозреваемому. Некто Уваров, Иннокентий Петрович. Я уже получил ордер на обыск. Вы поедете?

— Зачем? Отпечатки пальцев, я думаю, эксперты снимут лучше меня. Саша, скажи мне лучше…

— Да, шеф? — на лице моего заместителя не было ничего, кроме готовности немедленно ответить на все имеющиеся у меня вопросы. Определенно Вера права: скоро я начну подозревать самого себя.

— Нашли машину, которую видели перед офисом?

— Пока нет. Да ведь данных — кот наплакал, сами знаете. Я съезжу?

Я не был уверен в том, что Сашино присутствие там остро необходимо, но служебное рвение заслуживает поощрения. Пусть его!

Однако судьба, видно, судила иначе. Зазвонил внутренний телефон: начальство требовало меня «на ковер». Кто-то из нас должен был оставаться на месте.

— Оперативная группа справится без нас с тобой, — отрезал я. — Посиди подежурь, подумай. У меня от этого дела уже голова кругом идет. Ну вот, пожалуйста.

Снова телефон, на этот раз — городской. Я снял трубку, выслушал сбивчивые Верины фразы и рассвирепел окончательно. Только Сашино присутствие меня как-то удерживало от развернутого комментария. Я записал на бумажку номер машины, с водителем которой сцепилась моя дорогая подруга. Еще раз приказал Саше оставаться на месте и поработать головой, а не ногами — и помчался к начальству.

Мог бы и не спешить, все равно ничего хорошего для себя не услышал. Если я правильно запомнил, то по поводу убитого банкира и налета на офис моему начальству звонили не менее пяти «шишек». Одна другой крупнее. Каждый требовал, чтобы дело было раскрыто сию минуту, в крайнем случае не позднее завтрашнего утра. Одним словом, «вор должен сидеть». Мотив, знакомый до боли.

— В общем, так, Пал Палыч, — закончил «тронную речь» мой начальник. — Ни тебе, ни мне «висячка» не нужна. Согласен, дело темное, но чем скорее найдутся преступники, тем лучше. А значит — они должны найтись. Понятно?

Уж куда понятней! Спорить с начальством — плевать против ветра. Нервничать по этому поводу еще глупее. Решил отвлечься и успокоиться, а для этого прямо из приемной начальства попробовал выяснить, кому принадлежит машина с номером, продиктованным мне затейницей Верой. Через полчаса держал перед глазами листок, на котором моей рукой были под диктовку записаны фамилия, имя и отчество. И собственным глазам не верил. Получалось, что моя дорогая подруга имела короткую, но содержательную беседу с… Всеволодом Эмильевичем Игнатенко, который, по словам моего заместителя, находился в загранпоездке. Или, если не быть сверхподозрительным, с человеком, который этой машиной пользовался. В лучшем случае — по доверенности. А в худшем — машина угнана.

Не поленился навести дополнительные справки у коллег из ГАИ. Машина в розыске не числилась, заявления об ее угоне не поступало. Позвонил по домашнему телефону хозяина авто, который числился в картотеке ГАИ: приятный женский голос ответил, что Всеволод Эмильевич находится в командировке, а машина, по всей вероятности, в гараже. Гараж типа «ракушка» моя собеседница, по ее словам, видела в этот момент из окна и уверена, что он цел и невредим.

Чертовщина какая-то получалась. Потратил почти два часа — и практически ничего не добился, кроме твердой уверенности в том, что в очередной раз сцепились пауки в банке (каламбурить уже начал с этими заморочками!), и Веркин «несчастненький» действительно влип по глупости. Ничего, пусть покантуется в тюремной больнице, вреда не будет. Иначе его добьют при первой удобной возможности. В этих кругах нравы простые — «крестных отцов» стреляют, как перепелок, а уж безвестного фраера…

Хотел еще раз побеседовать с Сашей, но его не было ни в собственном кабинете, ни в моем. Это называется — он остался дежурить на телефоне! Секретарша тоже блистательно отсутствовала… хотя в принципе ее рабочий день закончился. Остро позавидовал Шерлоку Холмсу, которого не дергало начальство, а доктор Ватсон всегда был под рукой. С Галины спрашивать — пустой номер, но Саша, по крайней мере, мог оставить записку!

Но и ее, черт побери, не было! Вместо нее у меня на столе лежал отчет оперативной группы, в котором подчеркивалось: отпечатки пальцев, найденные на квартире Иннокентия Петровича Уварова, идентичны тем, которые сняты с сейфа. Что, как говорится, и требовалось доказать. Но там, в квартире моего «подопечного», оказывается, были и другие «пальчики». Например, одного нашего старого и доброго знакомого Генки Белова, в просторечии Таракана. По моим понятиям, он должен был искупать прежние грехи — вооруженный грабеж и плюс два изнасилования — честным трудом в колонии. Таракан же предпочел уйти в бега и числился в розыске. Не исключено — найдем.

Были там и еще отпечатки — неустановленные. Предположительно — это уже не по отчету, а по моим прикидкам — того самого таинственного товарища, то есть господина Игнатенко. И тогда все сходилось: один за рулем, другой гонится за Кешей на своих двоих. Один стреляет, другой ведет машину. Как говорится, все совпадает. Осталось найти Всеволода Эмильевича — и дело можно считать закрытым. Таракан никуда не денется.

Вот так, все нормально. Спрошу-ка на всякий случай Веру, как выглядел ее «супостат» на «БМВ».

Но Вера к телефону упорно не подходила. В другой ситуации я бы просто подождал пару часов и перезвонил. Но сейчас что-то не позволяло мне так поступить. Мое «любимое» обостренное чувство опасности. Именно оно заставило меня набрать номер Вериного дяди.

Но и там никто не брал трубку. А вот это мне уже совершенно не нравилось. В подобной ситуации нужно было немедленно ехать туда.

Глава десятая

Часть вторая

Вера Муратова

Не успела притормозить, а Саша уже открыл дверцу «Волги». Выглядел парень неважно — видно, крепко их с Сашей прижало с этим делом. Саша даже не поздоровался толком, только сказал:

— Вера Ивановна, времени — минимум. За час обернемся?

— До Расторгуева-то? — удивилась я. — Да за полчаса доеду. Дорога-то знакомая.

— Дядя ваш, надеюсь, здоров?

— Сегодня утром был вполне здоров. А что, он вам звонил?

— Нет, нужно еще одного человечка подхватить. Он нас будет около Онкоцентра ждать. Без него, боюсь, не управимся.

— А что случилось-то? — неизвестно почему насторожилась я.

— Вот это вам шеф объяснит. Может быть, он даже раньше нас там окажется. А то брякну что-нибудь, а он потом холку намылит. Сами знаете, было такое.

Действительно было. Один раз Саша подробно живописал, как героически Паша вел себя под пулями какого-то рецидивиста, а потом собственноручно скрутил его. Я, конечно, при первом удобном случае пристала к Паше, чтобы узнать его собственные ощущения. Он сказал, чтобы не развешивала уши, а Саша долго смотрел на меня с укоризной. Так что пусть лучше действительно сам Павел все и рассказывает. Мое дело — крутить баранку да помалкивать.

— Не обижайтесь, Вера Ивановна, — будто прочел Саша мои мысли. — Ну, узнаете на полчаса позже, зато ни мне, ни вам не попадет от шефа. Вон, кстати, мой человечек. Тормозните.

«Человечек», правда, был ростом метра два, не меньше, да и в плечах соответственно. Лицо тоже не было обезображено интеллектом. Я бы такого не то что в свою машину не посадила — в метро бы не пустила. Но Саше, конечно, виднее — сотрудники у них всякие попадаются.

Детина плюхнулся на заднее сиденье. Воспитанием юноша не блистал: ни тебе здрасьте, ни вам мерси. Ну и шут с ним. Детей с ним не крестить. Разберемся по ходу событий. Чтобы отвлечься, стала рассказывать Саше об утреннем происшествии. По-видимому, его это живо заинтересовало: слушал так внимательно, что даже затягиваться перестал, и его американская сигарета быстро превращалась в столбик пепла.

— Ну и что, свезли в отделение? — спросил он, когда я сделала небольшую паузу. Детина сзади тоже подался вперед. Заслушался.

— Если бы! Этот бандит испортил колесо и смылся. Хорошо, номер успела запомнить. Пал Палыч обещал разобраться.

— А вы ему об этом рассказали? — отчего-то встревожился Саша.

— Естественно, рассказала. Я же и так задерживалась, а ему теперь везде бандиты мерещатся. Да и мне, откровенно говоря, тоже. Вот честно, был бы пистолет под рукой, отконвоировала бы в милицию как миленького.

— Ага, и сели бы за незаконное хранение огнестрельного оружия, — остро глянул Саша.

Хитрец! Так тебе и призналась. Чтобы ты меня тут же своему шефу заложил? Нашел дурочку!

— Ах, Сашенька, был бы пистолет — было бы и разрешение. Я человек законопослушный. Вообще-то лучше было бы этого мафиози — гранатой. Чтобы вместе с машиной — на клочки! Водило липовый!

Детина на заднем сиденье жутко развеселился. То ли от определения, то ли представил себе, как бросаю гранату. Своеобразное, однако, чувство юмора. Впрочем, каждому — свое.

— Вера Ивановна, а ваш дядя не ворчал, что вот, мол, посторонний мужик да маленький ребенок…

— Какой еще мужик? Куда Паша мужика дел, не знаю. Он мне не докладывал. А ребенок — ничего страшного.

Саша, наверное, действительно устал, если спрашивает о том, что сам должен прекрасно знать. Странно только, что Павел велел молчать в тряпочку о моем участии в этом деле, а теперь посылает к дяде не только вместе с Сашей — это-то ладно, он парень проверенный, — но и еще с каким-то сотрудником. Впрочем, он, наверное, придумал свою версию, так что и впрямь лучше пока помолчать. В крайнем случае сойду за умную — только и всего.

Машин на шоссе заметно поубавилось. Лучше всего было то, что никто не пытался нас обогнать — утреннего приключения мне вполне хватило. Где-то впереди маячили красные огни грузовика да за нами ехала какая-то легковушка. По-моему, от самого Онкоцентра. И на боковую дорогу она за нами свернула, и на дачную улицу. Господи, я полная идиотка! Конечно, это Павел. Он же точно дорогу не знает, а увидел мою «Волгу» и пристроился.

На какое-то время — буквально на пару минут — я вдруг поверила, что все приключения позади, что сейчас мы все уютно сядем в кухне у дяди Викентия и Павел неторопливо расскажет, как ему удалось вычислить и обезвредить настоящих виновников преступления. Не зря же он отправил меня с Сашей сюда, где так спокойно и в воздухе пахнет дымом от сожженной листвы — самый мой любимый запах с детства…

Дала несколько гудков, как мы и уславливались. Довольно нескоро приоткрылась калитка и выглянул дядя:

— Ты, Верочка? Сейчас открою ворота.

Я заколебалась: стоит ли на несколько часов загонять машину во двор? Хотя, может, у Паши какие-то свои планы. Ладно, разберемся. Ворота закрылись. Дядя уже шел к дому. Вышла, сделала ребятам приглашающий жест рукой и тоже пошла к крыльцу. И… почувствовала, как в спину точно между лопатками уперлось что-то твердое и холодное.

— Что за глупые шутки! — крикнула я. На самом деле — хотела крикнуть. Потому что в следующую минуту рот мне заткнули какой-то отвратительной тряпкой, а потом на голову рухнула крыша дома. Так во всяком случае показалось. Первый раз в жизни меня профессионально стукнули по черепу: аккуратно за ухом, чтобы «вырубилась» максимум на пятнадцать минут. Или минимум на десять. Что и произошло.

Когда открыла глаза, то обнаружила, что нахожусь, как и мечтала, на дядиной кухне в моем любимом тяжелом кресле. Только имел место пикантный нюанс: мои руки были заведены назад и там надежно прикручены к спинке. Изо рта по-прежнему торчала омерзительная на вкус тряпка. Голливуд, мать их так!

Напротив меня сидел Саша и с интересом наблюдал за тем, как я начинаю осмысливать происшедшее. Когда понял, наверное, что я уже достаточно адекватна, то шевельнул пальцем, и давешний «детина» вынул тряпку у меня изо рта. Вопрос, который я задала, к сожалению, не был оригинален:

— Что все это значит? Вы с ума сошли?

Саша, по-видимому, отвечать не собирался. Зато из-за моей спины вышел еще один тип. Вот когда стало по-настоящему страшно! На второй стул передо мной сел… тот, кто проткнул ножом колесо «Волги». «Мафиози»… Это, похоже, уже галлюцинации. И Саша явно не Саша, и вообще пора сдаваться психиатрам. Павел был прав — доигралась…

— Друзья встречаются вновь, — ухмыльнулся «тип». — Знакомиться не будем, нет времени. Мы уже общались, а остальное — детали. Приступим. Вы рассказываете нам о местонахождении Уварова и его сыночка, после чего расходимся без взаимных претензий. В противном случае придется применять другие аргументы.

— Пытать будете? — с любопытством спросила я.

— Нет, Вера Ивановна. Вас мы пока пытать не собираемся. А вот с дядюшкой вашим поговорим. По-мужски, так сказать.

— Вот ведь идиоты, — все еще беззлобно удивилась я. — Я почти ничего не знаю, а дядя — вообще ничего. Что вы у него выпытаете?

— Не у него, Вера Ивановна, а у вас. Мы будем пытать его, чтобы заговорили вы. Разницу почувствовали?

Ну, хватит, решила, что пора приходить в себя. Шутки кончились, да и никакие это не шутки. Мои… э… э… собеседники мало походили на юмористов. Паша оказался пророком: я, наконец, влезла в такое дело, которое может стоить головы. Да и не только мне.

Глава одиннадцатая

Снова Вера Муратова

Все-таки старая гвардия неподражаема. Когда эти подонки втащили в комнату дядю Вику и начали привязывать к стулу, у старика вид был, прямо скажу, необыкновенный. Он вроде бы как-то помолодел. Можно было подумать, что его все это откровенно забавляет. А у меня внутри все дрожало противной мелкой дрожью, и выплеснуться страху наружу не позволяло только одно — злость. На этих бандитов, на Сашу Чернова, а главное, на себя.

Удивляло еще и отсутствие бабы Кати и Петеньки. Когда, а главное, куда они успели спрятаться? В общем, вопросов накопилось не меньше, чем у «оппонентов». А отвечать придется… кому?

— Прежде чем начать развлекаться, молодые люди, — заявил вдруг дядя Викентий, — хочу предупредить. Меня в свое время допрашивали на Лубянке методами, далекими от гуманности. Ответить, как и сейчас, было нечего. Тогда не знал, в чем должен сознаваться, и сейчас не представляю. Тогда промолчал и сейчас, по-видимому, придется делать то же самое…

«Детина» лениво развернулся и ударил дядю по лицу. Явно вполсилы, для разминки. Тот дернулся, но, не обращая внимания на разбитую в кровь губу, продолжил:

— Только имейте в виду, что дело было сорок с лишним лет тому назад. Сейчас у меня может примитивно не выдержать сердце, и у вас на руках останется труп с явными следами физического насилия. Вы уже продумали, как избавиться от бренных останков?

Саша передернулся, но смолчал. Тип из «БМВ» был менее сдержанным, что тут же и продемонстрировал:

— Издеваешься, старый хрыч?

— Отнюдь, мой юный друг. Просто интересуюсь. Согласитесь, не безразлично знать, где и как обретешь вечный покой.

— Спалим вместе с хатой — всего и делов, — буркнул «детина».

Дядя удовлетворенно кивнул:

— Значит, огненное погребение. Прекрасно. Верочка, тебе не придется тратиться на мои похороны, молодые люди все берут на себя.

— Вместе с Верочкой и упокоишься, — снова сорвался бээмвэшник.

— Ох, как резко, как недальновидно! Меня, допустим, никто не хватится. Но Веру-то будут искать. В том числе ее близкий друг. А он, если мне не изменяет память, следователь.

— Память тебе не изменяет, — включилась я в разговор, поскольку догадывалась, что дядя просто тянет время. Неизвестно, правда, зачем, но почему бы не поддержать игру. — Все как раз продумано. Вот Саша, то есть, простите, Александр Александрович, он как раз заместитель Павла. И все ему расскажет, то есть доложит. Так, мол, и так, убили мы Веру с ее дядей, а дачу подожгли, чтобы следы замести. Или расскажет, что нас кокнули неизвестные бандиты, и пару месяцев сам будет активно их искать. И найдет, не сомневаюсь. Вот, кстати, этих самых двух дурачков найдет и застрелит «при попытке к бегству», — тут я, естественно, имела в виду моего бээмвэшного приятеля и верзилу. — Заодно раскроет и дело о налете на офис. На погон — звезду, в приказе — благодарность. Очень разумно.

— Заткнитесь оба, — подал голос Сан Саныч, спокойный, надо сказать, голос подал друг Саша, ничего его пока не волновало, видать. — Убивать вас никто не собирается. Можно сделать гораздо проще: посадить за пособничество преступнику, то есть за соучастие и сокрытие улик. Вот тогда Пал Палычу действительно придется побеспокоиться, как вас из тюрьмы вытаскивать. Так что давайте по-хорошему…

— Верочка, — спросил дядя Вика, — ты уверена, что Павел работает в прокуратуре? Почерк его помощника до боли напоминает Лубянку. Там безумно любили договариваться по-хорошему.

— Если выживу, Сан Саныч нигде не будет работать. Или, точнее, будет в зоне, — нагло посулила я, — не пойму только, чего вы все трое от нас хотите? А вас, любезный, надо было еще угром в милицию отвезти. Никаких проблем бы не было.

Саша пропустил все мимо ушей.

— Где Иннокентий Уваров? Это ведь вы, Вера… Ивановна, подобрали его на улице раненого?

— А это вы в него стреляли?

— В него стреляла милиция! А вы помешали ей схватить преступника.

— Похоже, все правильно. В милиции стреляют неважно, промахнулись. А ваш друг из «БМВ» уложил на месте охранника и смертельно ранил еще одного человека…

Сказала наобум, попала, кажется, в десятку. Бээмвэшник зарычал: «Заткнись, сука!» — и, кажется, выбил мне зуб. Выбил бы и еще парочку, но Саша схватил его за руку. Не из человеколюбия, разумеется. Из профессиональных соображений. Но, кажется, я добилась своего: у них загоралась свара. Старалась не пропустить ни слова, хотя и очень звенело в голове.

— Ты совсем спятил! Еще раз так сделаешь — пристрелю, ты и так в этом деле завяз по самые уши. И на твоих высоких покровителей мне плевать — другие найдутся, — орал Саша.

— А ты тяни кота за хвост, — орал в ответ бээмвэшник. — Нам ведь нужен этот придурок и его щенок. А ты рассуждаешь, кто в кого стрелял…

— Не твое дело! Завалил уже все, что мог, да еще как последний идиот вляпался в аварийную ситуацию. Не мог раз в жизни соблюсти правила дорожного движения?

— А ты не мог сразу договориться с врачом о «предсмертных показаниях» пациента? Пришлось ехать подчищать. И платить, между прочим, двойную цену. Думал, что шеф тебя проверять не будет? Фигу! Сейчас никому верить нельзя, даже самому себе.

— Если бы ты мне сказал, что должно лежать в сейфе, задача бы упростилась. Не могу же я искать неизвестно что.

— Тебе деньги платят не за то, чтобы ты искал, а за то, чтобы не нашел. То есть нашел того, кого нужно. Остальное — мои проблемы.

— Ах так! Тогда решай свои проблемы сам.

— Ты тоже в этом деле уже по уши, даже выше. Лучше выйти из него с деньгами. Пусть в дерьме, но богатым. Подумай, Сан Саныч.

Сан Саныч подумал. И снова обратился ко мне:

— Мы отвлеклись. Где вы прячете Уварова?

— Нигде не прячу, — не нужно было даже изображать искренность, я действительно не знала, куда его дел Павел.

— А его сына?

— Какого сына?

— Сына Иннокентия Уварова!

— А что, он тоже у вас что-нибудь украл? Или вы и в него неудачно стреляли?

— Сан Саныч, да эта девка морочит тебе голову, — взревел «тип». — Дай-ка Гена ее поспрашивает, он умеет. У него самые крутые мужики начинают чирикать, как нанятые, а уж баба…

— Только без переломов и выбитых зубов, — согласился Чернов. — Для погибшей на пожаре это неестественно. А старика пока оставьте. Пусть посмотрит, ему приятно будет молодость вспомнить.

— Забыл сказать, — вдруг подал голос дядя Вика. — Секундочку, молодые люди. Вам это может оказаться полезным.

— Ну вот, — обрадовался Саша, — совсем другое дело!

— Верочка, имей в виду, когда допрашивают, нужно признаваться. Не молчи, сознайся. Что бы ты ни сказала, им нужно будет проверить…

Поняла не только я, поняли и еще двое. Саша стремительно бросился к дяде и ударил его в висок. А второй выругался и махнул подручному: мол, начинай…

— Стойте! — заорала я. — Сволочи, что же вы делаете? Если вы его убили — ничего не скажу, хоть за…стрелитесь.

— Да жив он, просто отключился. Будешь говорить? Или…

— Черт с вами, буду. Вы забыли про то, что у Уварова была соседка. А у нее, между прочим, двоюродная сестра под Рязанью живет. Вот там и ищите, точного адреса не знаю. Она с мальчишкой туда уехала…

— А ты, выходит, соскучилась по дядюшке и покатила к нему? За дураков нас считаешь?

— Почему же считаю. Говорю чистую правду: понятия не имею, где сейчас Уваров. Не знаю. Когда утром поехала к дяде, он оставался в моей квартире.

Надо было видеть их рожи! Ведь мало того, что это было правдой, это еще и походило на правду. Они же не догадались проверить мою квартиру, прежде чем вытаскивать к дяде. Умора!

— Ну что ж… возможно. Где ключи от квартиры?

— В кармане плаща, где же еще? Сумочек не ношу, вам, Сан Саныч, это прекрасно известно.

— Гена, найди ключи и поезжай к ней. Найдешь клиента — волоки сюда. А мы тут поищем как следует. Если эта стерва наврала, ей же хуже. С Рязанью завтра разберусь, запрошу адресный стол. Похоже на правду, но — неправда. Искать надо ближе.

Гена обиженно засопел:

— А обещали дать с ней побаловаться… Это когда же все успеть? Гена — туда, Гена — сюда, а сами прохлаждаться…

Саша в бешенстве повернулся к типу с «БМВ»:

— У тебя что, другого напарника не нашлось? У него же одно на уме! Может, он с тобой быстренько побалуется, и перестанем маяться дурью?

— Надо же было что-то обещать… — буркнул Игнатенко.

— Деньги! Деньги надо обещать! И платить! Это в какой-нибудь конторе можно совмещать приятное с полезным. Гена! Получишь деньги — будешь баловаться, с кем хочешь. А сейчас поезжай быстрее.

— Лучше вы поезжайте, — уперся Гена. — Севка обыщет дом, а я…

Ага, моментально отметила я. Гена — это я, кажется, уже слыхала, а Сева… Сева… черт, что-то знакомое…

Переговоры явно заходили в тупик. Краем глаза заметила, что дядя вроде бы пришел в себя, хотя голова у него была по-прежнему запрокинута, а тело — обмякшим. Но что-то неуловимое… В общем, морально стало легче. К тому же обнаружила, что связанные руки упираются во что-то твердое и острое. Благослови Бог старинную мебель и ее мастеров! Никогда не понимала дядиного пристрастия к этим тяжеленным креслам с завитушками и шишечками. Хороша бы я была, если бы вместо дубового монстра меня привязали к современному креслу из хрома и пластика!

Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, начала тереть веревку о перекладину кресла. Пока шли препирательства, на меня не обращали внимания, но, похоже, только в детективных фильмах можно таким образом освободиться от пут. В жизни — практически невозможно. Веревки держались намертво. Да и что толку, если перетрутся? Руки онемели так, что как минимум час пальцем шевельнуть будет невозможно.

А время работало против. Саша потерял терпение и заорал на Гену:

— Или ты, мразь уголовная, делаешь, что велят, или пристрелю тебя сейчас к чертям собачьим! Выбирай! Живой — при бабках или дохлый — на свалке. Считаю до трех, потом стреляю. Ну!

Блефовал Сан Саныч. Уж кто-кто, а он патологически боится покойников и пистолет свой носит в основном для самоуважения. Да и стреляет… как я готовлю: удивляется, если попадает в мишень. Так Павел с сожалением рассказывал. Но Гена-то этого не знал. Поэтому покорно отправился в дальний угол, где на полу валялся мой плащ. Белый. В голову пришла идиотская мысль: интересно, за чей счет будет химчистка? Сейчас — довольно дорогое удовольствие.

В эту самую минуту заметила, что дядя окончательно пришел в себя. Сидели мы с ним на расстоянии пары метров друг от друга, он — лицом к двери, я — спиной. И провалиться мне на этом самом месте, «Книжник» видел что-то такое, чего я видеть не могла.

Гена нехотя подошел к своим «начальникам», держа на ладони связку ключей. Моих, между прочим. И не только от квартиры, но и от моего собственного офиса. Если он не полный идиот, сможет очистить и то, и другое и смыться от подельщиков с вполне приличным кушем.

Троица повернулась ко мне, полностью загородив дядю. Саша протянул ключи: хотел, наверное, чтобы я объяснила, какой от чего. Но не успел. Послышался громкий крик дяди: «Падай с креслом!» — и, вспомнив кое-какой каскадерский опыт, я сильно накренила дубовую махину и рухнула вместе с ней. Грохот от падения кресел слился с выстрелом. Невезучий Гена свалился, как сосна на лесоповале. А Саша и бээмвэшник резко повернулись к двери на звук выстрела. Сева достал пистолет первым, но на курок нажал уже мертвец, и пуля ушла в потолок.

А краса и гордость отечественного правосудия, Александр Александрович Чернов, не мудрствуя лукаво, бросился к окну. Успел вскочить на подоконник, но третья пуля достала и его — на правом плече появилось (точь-в-точь, каку Кеши!) красное пятно, и Саша пробил собой окно…

Дальше уже началось опять что-то вроде галлюцинации. Из коридора в комнату с моим пистолетом в руке вошла баба Катя. Положила «пушку» на стол, небрежно, как скалку или консервный нож, и присела перед дядей. А в разбитом окне возник… Павел Павлович, собственной персоной, и тоже с пистолетом в руке. Своим, что характерно. Наверное, я прилично стукнулась об пол при падении, если видела такие веселые картинки. Зато теперь меня уже можно было пытать до посинения, ничего бы не добились. У человека поехала крыша — какой с него спрос?

— Пошли вы все к черту! — только и смогла произнести и отключилась.

Глава двенадцатая

Павел Шервуд

Первый и, надеюсь, последний раз в жизни гнал машину так, как это любит Вера. На спидометр даже не смотрел, чтобы зря не расстраиваться и не отвлекаться. На милицию тоже не реагировал — ехал, похоже, под непрерывный аккомпанемент свистков. Каким чудом никого не сбил и ни во что не вмазался — удивляюсь по сей день.

Говорят, в стрессовых ситуациях у человека обостряются все чувства. Если, конечно, полностью не атрофируются. Со мной, к счастью, было первое. Обычно соображаю не слишком быстро, но в этой сумасшедшей поездке мозг работал, как компьютер. И то, что никак не вписывалось в схему, фрагмент за фрагментом укладывалось в стройную картину. Не слишком, кстати, сложную.

Конечно, потребуются проверки. Но и так в принципе было ясно: пострадавший банк, скорее всего, исчез бы в ближайшие несколько дней к неописуемой трагедии одураченных вкладчиков. Говоря научно, обанкротился бы. Президент уже уехал за границу, вице-президент, насколько мне было известно, должен был присоединиться к нему со дня на день. По-видимому, он оставался, чтобы доделать какие-то формальности, дошлифовать мелочи. Но не успел — получил пулю. От Иннокентия?

Полная чушь! Ведь этот самый Игнатенко обмолвился, что компаньоны — бывшие. Значит, с их отъездом и ликвидацией банка он лишался своей «законной» доли пирога. И пошел ва-банк, простите за невольный каламбур, лишь бы отыграть свое, пусть даже ценой крови. Иннокентия должны были убить там же, в самом офисе или около него, как только он передал бы Всеволоду Эмильевичу нечто. Но что именно? Вот это, пожалуй, и было последним, недостающим звеном. Узнать, за чем охотились и что охраняли бывшие и нынешние «банкиры» и их помощники, и дело решится само собой.

Главное, имелось четкое впечатление, что речь об этом «нечто» возникала, и неоднократно. И в повествовании Иннокентия, и в рассказе Екатерины Павловны проскальзывала какая-то мелочь, несообразица, одинаково удивлявшая их обоих.

Но они ее не фиксировали, поэтому и я никак не мог вспомнить, что именно. Без конца спотыкался именно здесь, пытался повернуть дело то так, то эдак, а все равно упирался в стену.

Очень плохо (хотя вполне естественно) было и то, что в деле замешаны профессиональные уголовники. Какими бы «крутыми» ни казались сами себе большинство свежеиспеченных банкиров, бизнесменов и прочих коммерсантов, «совковое» прошлое оставило на их психике неизгладимый отпечаток. Если, конечно, это прошлое не было уголовным. Но бывшему инженеру, преподавателю, научному сотруднику — кто там у них деньги считает — очень трудно, практически невозможно убить. Поэтому чаще убивают их, несмотря на телохранителей и прочие меры предосторожности. Для Всеволода Игнатенко убить человека — почти гамлетовский вопрос, уверен. Для Генки Белова — Таракана — раз плюнуть. А вместе, как говорилось в одном всенародно любимом фильме, они делают общее дело. И не без успеха.

И Вера, как бы она ни хорохорилась, вряд ли сможет выстрелить в живого человека. Толку от ее пистолета не больше, чем от детского пугача. Хотя она неплохая актриса и в принципе может изобразить женщину-полицейского из американского боевика. Только, боюсь, Генка Белов выстрелит раньше. Или выбьет у нее оружие и придушит. Он ведь не играет и не рассуждает, он действует так, как привык действовать. Он — профессионал, а все остальные — жалкие дилетанты.

Старое правило: достал пистолет — стреляй. Или враг выстрелит. Вот почему я и не понимаю всякие там зажигалки-пистолеты, духовые пукалки и прочие газовые игрушки. На любую пукалку может явиться «Макаров». Такие вот дела.

Ворота дачи Вериного дяди были заперты, калитка — тоже. Все по моим инструкциям, но… Но перед воротами отчетливо виднелись свеженькие следы шин. Здесь было как минимум две машины, причем одна — моей подруги. Какого черта она здесь делает? Или это осталось с утра? Вряд ли, тогда было сухо, днем прошел дождь, и машина была здесь уже после. Интересное кино…

Настолько интересное, что решил вспомнить молодость и полез через забор, хотя в принципе рисковал нарваться на что угодно. От злой собаки до хорошего заряда дроби, если у Викентия Эдуардовича имелось ружье. Хотя смутно помнилось, что ни ружья, ни собаки не было. Так что имело смысл рискнуть.

В доме было освещено только одно окно. Зато за воротами стояли две машины. Верина «Волга», естественно, и… Не поверил глазам: «БМВ»! Синяя. Чиркнул спичкой и увидел номер, который и до этого знал наизусть, «Я 77–77 ММ». За один такой номер большие деньги надо было заплатить. Престижно! Только на машине с таким номером лучше не ввязываться в дорожно-транспортные происшествия, тем более в уголовные дела. Даже дебил запомнит с первого раза.

Значит, Игнатенко (или тот, кто ездит на его машине) здесь. И Вера… Дело становилось хуже с каждой минутой. В доме — старик, старуха, маленький ребенок. Еще женщина, хоть и храбрая, но… в общем, женщина. И как минимум один бандит и неизвестно сколько его… кого?.. — сообщников?.. подельщиков?.. нанимателей?..

Именно поэтому предпочел не идти на крыльцо, а попробовать поискать черный ход или не слишком плотно запертое окно. В крайнем случае — через чердак. Береженого Бог бережет, а в данном случае я не имел права рисковать, поскольку пострадать могли многие. В том числе и Вера.

Дурацкая манера — посыпать дорожки гравием! Первый же шаг показался адским грохотом. Пришлось сойти вбок, на траву, и по ней идти вдоль дома, к освещенному окну. И все-таки не успел!

В доме раздался громкий, невнятный крик — мужской! — и сразу же грохот. Как будто упало что-то тяжелое. Вслед за этим раздались выстрелы: один, второй, третий… Я бегом кинулся к окну, и тут же раздался еще один выстрел, и под звон разбитых стекол и треск оконных рам к моим ногам рухнул… Саша Чернов! Ах, сволочи!

Одним прыжком оказался на подоконнике. И не сразу понял, что, собственно говоря, произошло. На полу в неестественных позах двое мужчин. Рядом с ними — привязанная к опрокинутому креслу Вера. Лицо в крови, но глаза открыты — в сознании, значит. А неподалеку — Екатерина Павловна. Наклонилась над вторым опрокинутым креслом и что-то делает. А, отвязывает от него Викентия Эдуардовича. Картину завершает пистолет, лежащий на краю обеденного стола.

Екатерина Павловна обернулась на шум, с которым я ввалился в комнату, и, кажется, не слишком удивилась. Только кивнула:

— Пал Палыч, помогите Веру отвязать. Я тут сама справлюсь.

Если можно сказать «легко отделалась», то с Верой именно так и было. Разбитый рот, синяк под глазом и затекшие, опухшие руки. Слава Богу, жива! Даже не ранена. Когда я перенес ее на диван, она что-то пробормотала, значит, все в порядке. Повернулся к лежащим на полу мужикам. Одного, кажется, опознал, хотя вошедшая в затылок пуля на выходе не пощадила лица. Тем не менее это был тот самый Таракан — Гена Белов. Допрыгался.

Второй был мне неизвестен. У этого лицо практически не пострадало. Если, конечно, не считать дырки точно посередине переносицы. Стрелял, похоже, снайпер. Совершенно очевидно, что не Саша… Господи, я же оставил его на улице раненым!

— Кто из них ранил Сашу? — спросил я, направляясь к двери.

— Никто. Я стреляла три раза.

Не веря своим ушам, посмотрел на Екатерину Павловну. Схожу с ума или это действительно она сказала? Баба Катя помогла Викентию Эдуардовичу сесть поудобнее, выпрямилась и посмотрела мне в глаза.

— Не сомневайся, старуха из ума не выжила. Раз говорю — я, значит, так оно и есть. На поселении-то лучше меня только мужик мой стрелял, пока не спился. А у нас так: в глаз, чтобы шкуру не портить.

— А в Сашу?

— Промашка вышла, старая все-таки.

— Вы в своем уме?! Стрелять в моего помощника…

Баба Катя двинулась к двери, сделав мне приглашающий жест. Мы с ней вдвоем подошли к Саше. Он был без сознания, но жив.

— Давай-ка тащи его в дом, — скомандовала старуха. — Разговор интересный будет. Твой заместитель, говоришь? Большего дерьма не нашел?

Мы перенесли Сашу в дом. Когда баба Катя закончила его перевязывать, он открыл глаза и уставился на меня так, будто увидел привидение. Или двухголового теленка. Потом снова потерял сознание.

— Скажет мне кто-нибудь членораздельно, что здесь стряслось?!

От моего вопля, кажется, стекла задрожали, но оба старика остались абсолютно невозмутимыми.

— Видите ли, Павел, — осторожно начал Викентий Эдуардович, — придется вам выслушать всех по очереди. Поскольку каждый знает свое, а свести воедино нам было некогда. Я лично власть предержащим не больно доверяю, о чем вам, безусловно, ведомо. Посему на чердаке давным-давно сделал тайник: если понадобится укрыться и отсидеться, дабы не ввергли меня в узилище вновь. И когда услышал, что к дому подъехали две машины, сырыми мозгами своими раскинул: на всякий случай гостей утаить. А Катюше дважды объяснять не надо, она всегда была девушкой понятливой. Они с Петенькой скрылись — я пошел гостей встречать. Гости оказались нелюбезными: привязали нас с Верочкой к креслам и начали вопросы задавать. Мне же главное было — время потянуть, дать Катюше возможность сориентироваться. И вот вам результат. Не пойму только, откуда пистолет взялся, остальное-то более-менее ясно. Заместитель ваш — тоже из этой шайки, в доле, так сказать. Чего от нас не таил, полагая, что мертвые будут молчать. Молодо-зелено, хотя нам, безусловно, повезло. С дыркой во лбу — главный, а бугай — так, шестерка. Вот, собственно, и все.

— Все, да не совсем, — подала голос баба Катя. — Скажи спасибо, что твоя девка тебе врет, да мне правду сказала. Пистолет достала у нее из бар… тьфу, нехристи, охальники… из машины, из ящика. Сама мне показала. Пока они базарили да зуботычины раздавали, я с чердака спустилась, черным ходом к машине. А потом все просто было: Дурдыч скомандовал падать, Верка — девка сообразительная. Они — на пол, я этому здоровому — в затылок, вторую — мордатому — между глаз. Чуть-чуть успела, он тоже выстрелил — напоследок. Промазал, однако. А заместитель твой в окно сиганул, зазевалась, рука дрогнула… Жаль… Ох, Петенька-то наверху один! Замерз, поди…

Услышанное никак не укладывалось в голове. Старуха убила двоих и еще жалуется, что третьего «только» ранила. А мой зам связан с преступниками?! Бред собачий… Вера зашевелилась, попыталась сесть, увидела меня.

— Ох, Паша, слава Богу, ты здесь! Саша-то твой отличился. Никогда бы не подумала, ты ведь в людях разбираешься…

— Вера, что произошло? Извини, но старики меня с ума сведут… Зачем ты вообще сюда приехала?

— По твоему указанию, Пашенька.

— ???

Пока Вера излагала свою версию, вернулась баба Катя с Петенькой на руках. Малыш, похоже, перенес приключения лучше, чем взрослые, даже не выглядел испуганным. В руках он по-прежнему держал своего смешного маленького Чебурашку. И вдруг я все понял!

Ох, как заверещал Петенька, когда я забрал у него игрушку! Если бы он проделал это полчаса назад, никакого пистолета бы не понадобилось, всех бы контузило звуковой волной. Баба Катя мгновенно побагровела и, похоже, готова была пристрелить за компанию и меня, чтобы не обижал ребенка. Но вмешался Викентий Эдуардович:

— А ну, тихо! Катя, успокойте ребенка! Павел, похоже, вы догадались, за чем охотились эти…

На животе у Чебурашки оказался аккуратный шов. Викентий Эдуардович подал мне старый, остро отточенный нож. Нитки подались, и под горький Петенькин плач я извлек из роковой для многих людей игрушки небольшую черную кассету с микропленкой. Мы тупо уставились на нее.

— Что это? — спросила баба Катя.

Ответил ей… Саша:

— Для вас, бабушка, штука совершенно бесполезная. Да и для остальных, если не считать покойников, тоже. Скорее — опасная. На вашем месте, шеф, я немедленно бы это уничтожил. Даже я точно не знаю, на кого тут компромат. Но за эту пленочку «банкиров» должны были отпустить из страны с деньгами, и немалыми. За нее никого не пощадят — ни стариков, ни детей, ни женщин…

— Тьфу на вас всех! — сказала баба Катя и унесла все еще безутешного Петеньку в соседнюю комнату.

— Саша, что все это значит? — безнадежно спросил я.

— Только то, шеф, что на одну зарплату живут идиоты. Вроде вас. Да и надоело для других каштаны из огня таскать. При моих-то возможностях!

— Как же ты мог?

— Только без патетики! Вы нарушили служебный долг, спасая свою подругу, я — по другим причинам. Оба хороши. Если бы не она, кстати, вы бы ничего не заподозрили. А Кеша все равно был обречен, у него ни единого шанса уцелеть не оставалось. И надо же…

— И как прикажешь докладывать?..

— Кому? О чем? Шеф, спуститесь с небес на землю. Эти вот жмурики — они же никто. Пыль! За ними такие фигуры стоят — мы с вами костей не соберем. Одно неосторожное слово, и считай — труп. Давайте лучше подумаем об официальной версии…

Меня просто свело от отвращения. Этот подонок, готовый спокойно убить (пусть чужими руками) самого близкого мне человека, еще и торгуется! Со мной!

— Уваров, между прочим, в тюрьме, — сухо сообщил я Саше. И тот заметно побледнел, хотя и без этого выглядел неважно. — Так что я свой долг выполнял честно, что касается вас, Сан Саныч, то на вашем месте я бы застрелился.

— Павел, не смей оправдываться перед этой мразью! — закричала Вера. — Он не застрелится, он вывернется, а ты будешь во всем виноват. А потом тебе подсунут гранату под дверь или бомбу в автомобиль. А этот… будет стоять у твоего гроба в почетном карауле и клясться, что «преступники не уйдут от возмездия». Да я его сама сейчас, как собаку!

Викентий Эдуардович с заметным усилием поднялся и подошел к Саше. Стало очень тихо.

— Верочка, не горячись, — мягко сказал старик. — Ты права, но… А вам, молодой человек, искренне советую последовать совету шефа. Ведь доверия ни тех, ни других своих… руководителей вы не оправдали. Вы же обречены, и знаете это. В любом случае — обречены. Я знаю: правила таких игр не меняются…

Старик взял Сашин пистолет и попытался вложить ему в руку. Тот отдернулся и истерически завопил, что у него «все схвачено», что нас всех посадят. Но если мы поможем ему, то и он… Викентий Эдуардович пожал плечами, снова взял пистолет и… нажал на курок… А потом сунул этот пистолет в руку Гены. И все это так, как будто всю жизнь только этим и занимался: инсценировал убийства. А увидев, что я собираюсь заговорить, заметил с той же мягкостью, что и до этого:

— Весь опыт моей жизни, уважаемый Павел, не позволяет мне входить в соглашения с предателями и палачами. С ними нельзя заключать сделок, их надо убивать. Можете сказать правду: я лагеря не боюсь, мне совершенно безразлично, где доживать. А можете… сделать из предателя героя и реабилитировать вашего зама посмертно. Но кассету лично я уничтожил бы. Не глядя.

Он подождал немного. Я молчал. Тогда Викентий Эдуардович вложил в руку Саши Верин пистолет.

— Ты себе еще достанешь, деточка, — утешил он племянницу.

А я тяжело вздохнул и пошел к телефону. Вызывать милицию. Местную.

Глава тринадцатая

Документальная

Документ первый

ПРОТОКОЛ

осмотра места происшествия и наружного осмотра трупов пос. Расторгуево Московской области

26 сентября 1993 года

Оперативная группа местного отделения милиции в составе ст. лейтенанта Быстрова В. Г., сержанта Михалева О. В. и сержанта Бойко А. П. выехала по вызову на ул. Лесная, д.11, в 23 часа 30 минут. Вызов был сделан по телефону из вышеупомянутого дома гражданином, назвавшимся старшим следователем Московской прокуратуры майором Шервудом П. П. Дополнительно на место происшествия был послан судмедэксперт Шамилева М. Ю. и фотограф Смирнов В. В.

Осмотр проводился в присутствии понятых: Сидоренко С. И. и Куравлевой В. А., проживающих на улице Лесной в домах 9 и 13. Осмотр начат в 23 часа 55 минут и закончен в 2 часа 10 минут при электрическом освещении и температуре +17 °C.

При осмотре установлено:

Дом номер 11 по Лесной улице представляет собой деревянное двухэтажное строение с отапливаемым первым этажом и холодным вторым (чердак). Первый этаж состоит из неотапливаемой веранды, кухни, коридора и двух комнат, выходящих в коридор. Местом происшествия была одна из комнат (большая по размерам), в которой размещались диван с кожаной обивкой, два деревянных кресла, три стула и обеденный стол овальной формы, ковер на стене. Окна завешаны шторами коричневого цвета, одно из окон разбито.

В комнате обнаружено три трупа: мужчины в возрасте 28–30 лет, опознанный присутствовавшим в доме старшим следователем Шервудом П. П. (документально подтверждено), как находящийся в розыске уголовник — рецидивист Белов Г. П. (кличка «Таракан»); труп мужчины 30–35 лет, предположительно Игнатенко В. Э., временно не работающего, проживающего и прописанного в городе Москве; мужчины 30 лет — помощника старшего следователя Московской прокуратуры Чернова А. А. Все три трупа имеют пулевые ранения, явившиеся смертельными.

Труп Белова Г. П. расположен слева от обеденного стола, головой к окну. Убит выстрелом в затылок, сделанным от входной двери. Труп Игнатенко В. Э. расположен почти рядом, но головой к двери. Убит выстрелом в переносицу. Оба выстрела предположительно сделаны из одного оружия (пистолета). По заключению судмедэксперта смерть наступила мгновенно.

Труп Чернова А. А. находится на диване, куда его перенесли после того, как он скончался. По заявлению старшего следователя Шервуда П. П., Чернов А. А., его заместитель, расследуя порученное ему дело, выследил двух бандитов, но, проявив излишнюю горячность и самонадеянность, решил сделать все самостоятельно и начал преследование в одиночку. Сам Шервуд П. П. находился в кабинете у своего начальника и смог присоединиться к операции лишь полтора часа спустя. От ран, полученных в перестрелке с бандитами, Чернов А. А. скончался, не приходя в сознание, до приезда Шервуда П. П.

Свидетелями происшествия стали хозяин дома Муратов Викентий Эдуардович, 1913 г. р., инвалид II группы, пенсионер, и приехавшая к нему племянница, Муратова Вера Ивановна, 1963 г. р., научный сотрудник НИИ ЦЭВТ. Бандиты, по-видимому, рассчитывали использовать дом в качестве временного пристанища, но не сумели этого сделать, т. к. в доме, помимо хозяина и его племянницы, находилась старая знакомая Муратова В. Э. — Антонова Е. П. с полуторагодовалым внуком. На шум и крики, поднятые женщинами, в дом вбежал помощник старшего следователя Чернов А. А. и в завязавшейся перестрелке убил обоих преступников. Старший следователь Шервуд П. П. проник в дом через выбитое преступниками окно. Остальные не пострадали.

Трупы отправлены для судебно-медицинской экспертизы в Москву. За домом гр. Муратова В. Э. установлено наблюдение на случай появления возможных сообщников преступников.

Подписи.

Документ второй

РАПОРТ

Генеральному Прокурору г. Москвы от старшего следователя, майора Шервуда П. П.

Докладываю о нижеследующем.

24 сентября 1993 года мною было получено к расследованию дело о вооруженном налете на офис банка «Кастор» в Юрловском проезде, д. 1, в результате которого был убит охранник и тяжело ранен вице-президент банка (впоследствии скончался в больнице, не приходя в сознание).

Следственной бригадой при активном и непосредственном участии капитана Чернова А. А., моего заместителя, было установлено, что преступников было двое и передвигались они на автомобиле марки «БМВ», синего цвета, номерной знак «Я 77–77 ММ». Основной целью преступления было похищение микропленки с компрометирующими целый ряд высокопоставленных лиц материалами, которые хранились в личном сейфе президента банка «Кастор» Яблонского М. Ю., находившегося в то время за границей. Чисто случайное (забытая на рабочем столе записная книжка) появление в момент похищения пленки вице-президента банка «Кастор» Водолажского А. А. стоило ему жизни. И он, и охранник офиса были застрелены сообщником второго вице-президента банка «Кастор» Игнатенко В. Э. — Беловым Г. П., рецидивистом-уголовником, находящимся в розыске за ранее совершенные преступления. Капитану Чернову А. А. удалось напасть на след преступников и установить за ними слежку.

Президент «Кастора» срочно уехал за границу за три дня до трагических событий, а вице-президент должен был присоединиться к нему после подготовленного уже перевода денег со счетов банка в один из зарубежных банков (к сожалению, неизвестно, какой именно). Однако попытка бывшего второго вице-президента банка «Кастор» Игнатенко В. Э. завладеть компроматами в своих личных целях (шантажировать не только своего начальника и коллегу, но и некоторых известных в России политических деятелей) сорвала намечавшуюся операцию самоликвидации банка.

Игнатенко В. Э., по-видимому, был абсолютно уверен в успехе, так как за две недели до совершения преступления открыл личный счет в одном из швейцарских банков, а сам, чтобы ввести в заблуждение коллег, имитировал отъезд в зарубежную командировку. Ошибкой с его стороны было привлечение к делу Белова Г. П. — уголовника-убийцы.

Благодаря оперативным и мужественным действиям капитана Чернова А. А. преступников удалось выследить и обезвредить в поселке Расторгуево Московской области, где у Игнатенко В. Э. была дача, и поэтому он мог знать одиноких и престарелых жильцов поселка, чей дом легко было использовать для «отсидки». Капитану Чернову А. А. удалось разыскать и микропленку, спрятанную руководством банка внутри мягкой игрушки «Чебурашка». Игрушка находилась на сейфе. К сожалению, открытие этой тайны стоило Чернову А. А. жизни.

Я попал на дачу к гражданину Муратову В. Э., руководствуясь запиской, оставленной мне Черновым А. А. в мое отсутствие. К сожалению, приехал слишком поздно. Через десять минут после моего приезда я лично вызвал оперативную группу местного отделения милиции для составления протокола и осмотра экспертами места происшествия.

Материалы дела о вооруженном нападении на офис банка, а также документы проверки деятельности банка «Кастор» прилагаю. Вещественное доказательство — микропленку (10 кадров) — прилагаю.

29 сентября 1993 г.

г. Москва

Документ третий

Совершенно секретно Прокурору г. Москвы

РАПОРТ-ТЕЛЕФОНОГРАММА Посольство России в Швейцарии

«На Ваш запрос о местонахождении гражданина Яблонского М. Ю., президента частного банка „Кастор“, сообщаем, что вчера, 30 сентября 1993 г., вышеуказанный гражданин погиб в автомобильной аварии при столкновении его машины с тяжелым грузовым контейнером на автостраде Женева — Цюрих».

Документ четвертый

ПРИКАЗ №…

по Московской городской прокуратуре

«За проявленные мужество и оперативность в разоблачении и обезвреживании группы опасных преступников, а также за предотвращение попытки хищения государственной собственности в особо крупных размерах путем пресечения незаконной финансовой деятельности банка „Кастор“ приказываю:

присвоить старшему следователю майору Шервуду П. П. очередное звание — подполковник и наградить денежной премией;

присвоить помощнику старшего следователя капитану Чернову А. А. очередное звание — майор (посмертно) и оказать семье погибшего на боевом посту материальную помощь.

Прокурор г. Москвы.

1 октября 1993 года»

* * *

ИЗ ГАЗЕТЫ «КУРАНТЫ», 6 октября 1993 года

«Вчера при выходе из здания Московской городской прокуратуры был тяжело ранен следователь по особо важным делам, подполковник Шервуд П. П. Он был обстрелян из проезжавшего мимо автомобиля. Машина (числящаяся в угоне) и оружие, из которого были произведены выстрелы, найдены в нескольких кварталах от места происшествия. Преступники скрылись. Ведется следствие».

Послесловие автора

В чисто литературном произведении, где половина героев выдумана, а вторая половина поступает так, как представляется автору, а не как было на самом деле, на цитате из газеты «Куранты» можно было бы поставить эффектную точку. Мол, фантазируйте дальше, дорогие читатели, а мы оставляем для себя возможность написать продолжение и описать расследование покушения на Павла Шервуда.

Но, если вы помните, наш детектив написан о реальных людях и о реальных фактах. И встречи с этими людьми происходили, разумеется, не тогда, в сентябре — октябре 1993 года, а уже в 1994-м. Как сложилась их дальнейшая жизнь, что они поделывают сейчас?

Ну, прежде всего Пал Палыч выжил, хотя и долго болел. Причины покушения на него он в принципе знает. Дело в том, что к материалам следствия он приобщил отнюдь не всю пленку, а лишь ее часть. По-видимому, о существовании компромата знали не только руководители банка «Кастор», разумеется, ликвидированного, но кое-кто еще. Спасло Пал Палыча от нового покушения только то, что после известных событий в октябре 1993 года в «верхних эшелонах власти» многое изменилось, и в стремительном развитии дел в этих самых «эшелонах» о слишком осведомленном следователе просто забыли. Хотя, не исключено, вспомнят. А пока подполковник Шервуд продолжает бороться с организованной преступностью, хотя порой и подумывает о переходе в какое-нибудь частное сыскное агентство. В его личной жизни никаких перемен не произошло.

Иннокентия Уварова, разумеется, освободили из спецбольницы на следующий день после перестрелки на даче. Никаких улик против него, кроме «словесного портрета», якобы данного умирающим, не оказалось, да и сам этот документ из следственного дела исчез. Никто его особенно и не искал, а сослуживцы Иннокентия долго переживали рассказ о том, как не слишком поздним вечером, возвращаясь с работы, можно угодить под шальную пулю в бандитских разборках. К тому же с февраля месяца Иннокентий работает инженером по компьютерам в одной иностранной фирме, и его новые сослуживцы вообще ничего не знают о недавних приключениях «Джека». Имя «Иннокентий» коллеги-американцы выговорить не в состоянии.

Петенька почти круглый год живет на даче с бабой Катей и дедом Викой. В марте месяце старики тихо и без особой помпы зарегистрировали свой брак, чем очень порадовали Веру и безмерно изумили соседей по поселку. Но, как известно, «любви все возрасты покорны». К тому же Викентий Эдуардович стал прихварывать и первый раз в жизни испытал необходимость в помощи и уходе.

Катерина Павловна же помолодела лет на двадцать и успевает абсолютно все: и еду приготовить, и постирать, и дом убрать, и огород к весенне-полевым работам подготовить. У нее уже есть куры, коза Машка и собака Рекс — беспородная, но умная. А главное, Петенька находится с нею постоянно, лишь на выходные дни папа Кеша или приезжает в Расторгуево на пару дней, или забирает сына в Москву — покатать на качелях-каруселях в парке Горького. Но вообще Кеша по горло занят: после работы своими руками делает ремонт в наконец-то приватизированной квартире. К вечеру за ним туда частенько заезжает Вера и либо помогает убрать мусор, либо забирает Кешу к себе, чтобы не дышал лаками и красками. Да и просто отдохнуть, вкусно поесть. Но свадьба, о которой мечтают и баба Катя, и Викентий Эдуардович, пока не планируется. Почему — никто вразумительно ответить не может. В том числе и сама Вера.

— Видите ли, — несколько даже смущенно сказала она, когда я пристала уже, что называется, «с ножом к горлу». — Кеша вовсе не такой уж беспомощный, каким он мне показался вначале. Тогда, конечно, он был абсолютно одинок, заброшен — ну и все такое прочее. А после того, как я его устроила на нормальную работу с нормальной зарплатой, многое изменилось. У него появились новые знакомые, его зовут в гости… А я далеко не всегда могу пойти с ним: у меня своя работа, своя компания. Кеше она, кстати, не нравится: как-то не сошелся он с моими друзьями. А главное, Ларочка его объявилась. Пока, правда, только пишет или звонит — пробует почву. Но он-то ее всегда любил… А соперничать с кем-то — не мой стиль.

— А Пал Палыч больше вам предложения не делал? — обнаглела вконец я. — Ведь такая любовь и верность только в романах бывают.

Вера посмотрела мне прямо в глаза и предельно искренним тоном сказала:

— Всегда относилась к Паше только как к другу. Вот если совсем свихнусь и решу на старости лет завести своего ребенка, то отца для него лучше Паши, конечно, не найду. Да и искать не буду. Только для него главное — работа. Ну а у меня в конце концов пока есть Петенька. Да и лишена я материнского инстинкта, ну что тут поделаешь?

Сказано было так убедительно, что не поверить было просто невозможно. Странно только, что, когда я потом дала Пал Палычу прослушать эту часть записи на диктофоне, у него заметно улучшилось настроение. Почему — не знаю. А допрашивать следователя по особо важным делам… увольте! Боязно все-таки.

Российская Золушка

Глава первая

Коварство спальных вагонов

Игорь Александрович Бережко возвращался из отпуска, проведенного в шикарном санатории у моря, в состоянии, охарактеризовать которое проще всего одним-единственным популярным когда-то словом «кайф». Погода все четыре недели была прекрасной, волны морские — ласковыми и теплыми, окружающие приятны хотя бы тем, что не навязывали свое общество широко известному в узких кругах сценаристу… Сброшены лишние (неизбежные к пятидесяти годам!) килограммы, тело покрылось ровным загаром и, главное, хотелось работать. То есть руки сами по себе тянулись к перу, а перо, разумеется, к бумаге.

Но не было в этот момент в распоряжении Игоря Александровича ни пера, ни бумаги. В том смысле, что работать (то есть творить!) он уже успел привыкнуть на компьютере и древний процесс выведения слов на бумаге стал для него абсолютно невозможным. Все равно как добывание, скажем, огня с помощью огнива. Брать же дорогостоящий электронный агрегат на отдых, разумеется, никто не будет. Мэтр ездил не в дом творчества, даже не в дом отдыха, а в санаторий. Что подразумевало восстановление слегка пошатнувшегося за полвека здоровья. И желание творить как раз и появилось потому, что окрепший организм перестал отвлекать на себя основное внимание хозяина. И тот, понятливый, начал перестраиваться на трудовой ритм.

Даже в поезде, отнюдь не предназначенном для полноценного ночного отдыха, Игорь Александрович отлично выспался. Во-первых, потому, что не поскупился взять билет в СВ — спальный то есть вагон. Название, конечно, еще ни о чем не говорит: по российским дорогам можно пустить что угодно, обозвав это как угодно, и все равно поездка от этого приятнее не станет. Но на сей раз имело место приятное исключение: вагон шел полупустым, в девяти двухместных купе пребывало от силы восемь человек. Отсюда — покой, тишина и комфорт. Плюс сравнительно вежливая проводница. Чего же боле?

В санаторий Игоря Александровича собирала жена. Поэтому вопроса о хлебе насущном по дороге туда просто не могло возникнуть. Скорее возникал вопрос, успеет ли съесть такое количество высококачественных продуктов. Но вот обратный путь… Посетив сгоряча вагон-ресторан, на который, собственно, и возлагались основные надежды, Игорь Александрович понял, что есть два варианта. Попоститься до Москвы, что хоть и не очень приятно, но зато полезно. Или все-таки воспользоваться «рестораном», робко надеясь на благополучный для организма исход. Судя по внешнему виду предлагавшихся яств и запаху, исход очень даже свободно мог оказаться роковым. Таким образом, как говорится в популярной рекламе неизвестно чего: «При всем богатстве выбора другой альтернативы нет».

Поезд стал тормозить и замер. Игорь Александрович выглянул из окна. На здании вокзала красовались угольно-черные буквы «ГОРОДИЩИ». А на перроне происходила суета, обычная для тех случаев, когда на все про все отведено пять минут. Бежали какие-то тетки с узлами, корзинами, ведрами. Курили мужики, вышедшие из вагонов размяться.

«Ничего себе названьице, — подумалось Игорю Александровичу. — Как же себя называют жители этого города? Городяне? Городищенки? И кто вообще может здесь жить, не впадая в дикую, беспробудную тоску? Тут ведь через месяц сопьешься. Или повесишься прямо на светофоре или водокачке».

В эту минуту из коридора в полуоткрытую дверь купе заглянула какая-то женщина.

— Картошечки вареной не желаете? С укропом, теплая.

Пахло действительно очень аппетитно. И снедь в корзине выглядела чистенько. Вот и альтернатива. А цена была, что называется, божеская. Но пока довольный Игорь Александрович доставал бумажник и приговаривал слова «благодетельница», «вдвое подает тот, кто подает вовремя», «прямо скатерть-самобранка» — ну и прочее, что можно было вспомнить из былинно-фольклорных фраз, поезд, как оказалось, плавно набрал ход. Хозяйка картошки тоже спохватилась поздновато:

— Ой, как же теперь? До Скуратова часа четыре без остановок…

В голосе ее подозрительно слышались близкие слезы, чего Игорь Александрович вообще не выносил. Равно как и внезапных житейских коллизий, осложнявших течение его жизни. Нужно было что-то делать. А нежданная попутчица, похоже, вообще слабо соображала, как ей быть.

Игорь Александрович наконец-то глянул на нее — и окончательно расстроился. Перед ним была не провинциальная тетка, которая нигде не пропадет, хоть паши на ней, а худенькая, невысокая девушка. Почти девчонка. Голова туго повязана нейлоновой косынкой, выгоревшей до непонятно какого цвета, верхняя одежда (а другим словом туалет незнакомки и определить было невозможно: ни «платье», ни «сарафан», ни что-либо еще он не напоминал) тоже не поражала ни кроем, ни расцветкой. Нос покраснел от близких слез, губы дрожат… Сиротка казанская, Золушка российская. Сандрильона из Городищ, проще говоря.

— Ну, ладно, ладно, не надо плакать. Ничего страшного, по-моему, не произошло. Вернетесь домой на автобусе или на электричке. Ходит же тут какой-нибудь транспорт, кроме скорых поездов. Денег на билет я дам, да и за картошку расплачусь. Только перестаньте плакать, ради Бога! К вечеру будете дома…

— К ве-е-ечеру! — простонала сиротка. — Да меня мама убьет, если к обеду не вернусь. Она ни за что не поверит, что я случайно… Да и не знает она, что я к поезду выхожу с картошкой.

— Здрасьте вам! Это что — тайна? Вы же картошку продаете, а не… гм, да… не водкой спекулируете.

— А ей все равно, какие деньги отбирать. Узнает, что у меня свои появились, — отберет. Да еще и побьет…

— Да что вы мне страшные сказки рассказываете?! Побьет, убьет, отберет… У вас что — мачеха? Как в сказке? Знаете что: сядьте для начала. Не будем же мы с вами четыре часа стоя общаться. Сядьте, давайте вместе поедим, и вы мне все толком расскажете…

И тут Игорь Александрович осекся. Полноценный отдых плюс фактор внезапности сыграли с ним злую шутку. Он, пуще огня боявшийся «разговора по душам» и с наиближайшими-то людьми, включая жену и сына, вдруг влезает в затянутую беседу, душеспасительную к тому же, с абсолютно незнакомой деревенской девчонкой. Да какое ему в конце концов до нее дело? Совершеннолетняя, надо думать, вот пусть и выметается из купе в коридор, а еще лучше — в тамбур. И там решает свои проблемы. Сама ведь зазевалась, не он ее завлекал…

Появление проводницы в свете этих размышлений показалось Игорю Александровичу перстом Божьим. Сейчас все и решится, к обоюдному удовольствию, а он останется один и спокойно доедет до Москвы. Картошки поест, чаю попьет. В окошко, наконец, посмотрит на Россию-матушку.

Но проводница ожидавшейся от нее гармонии не внесла, а наоборот, начала прямо с верхнего «ля» и дальше пошла по всем октавам вверх.

— Ага! Со всеми удобствами, значит, поедем? Если койка свободная, то сразу нужно бабу затащить? У меня тут вагон СВ, а не бардак, гражданин!

— Но я, собственно говоря, не…

— Собственник выискался! А еще интеллигент, очки, глянь, золотые. Бригадир придет, с кого спросит? С этой лахудры? С нее, кроме вшей, и взять нечего. Постыдились бы связываться! До Москвы недалеко, а там такой швали у трех вокзалов на рубль — дюжина. На все вкусы.

Игорь Александрович растерянно взглянул сначала на проводницу, потом — на объект ее суровой критики. И — обомлел. Девушка даже не пыталась оправдаться, вообще, похоже, не собиралась открывать рот. Она и глаза закрыла, а по щекам из-под ресниц катились огромные, самые что ни на есть настоящие слезы. Первый раз в жизни мэтр, маститый сценарист и «инженер человеческих душ» видел, как плачут не от боли и даже не от обиды, а от стыда. До сей минуты он читал об этом в романах, преимущественно дореволюционных, так называемых «бульварных». А тут — на тебе: в реальной жизни, в купе скорого поезда от стыда рыдает почти ребенок. По его, между прочим, вине, хотя и косвенной.

Игорь Александрович кротко осведомился у грозной хранительницы моральных устоев МПС:

— А если я заплачу за ее билет до ближайшей станции?

— А если заплатите — везите хоть до Москвы, мне без разницы. Только ежели из вещей у вас что пропадет — мое дело десятое. А мужики, смотрю, все на один манер: что наши, что столичные…

— То есть? — все еще кротко поинтересовался Игорь Александрович, доставая деньги.

— А то и есть, чтоб было на кого залезть! — подарила его чеканным афоризмом проводница. И, спрятав деньги неуловимым, почти цирковым движением руки, добавила: — Чаю не будет, у меня титан сломался. Водки, если хотите, могу принести.

Лишний раз подивившись про себя волшебной силе денег, Игорь Александрович от водки отказался, но попросил принести из вагона-ресторана минеральной воды и начал кое-как накрывать импровизированный стол. Его попутчица, похоже, все еще пребывала в шоке. Забилась в уголок купе и не подавала признаков жизни.

— Ну вот что, милая девушка, — позвал ее Игорь Александрович с нарочитой бодростью. — Хватит переживать, давайте поедим. Садитесь сюда, поближе… Да не ко мне, господи, к столу! Вот так. А теперь скажите, почему ваша невинная коммерция является тайной от матушки?

— Я хочу уехать. В большой город, где есть институт. А для этого нужны деньги на приличные туфли, на платье, на сумочку. Ну, и на билет, конечно. Вот потихонечку и коплю. А тайна потому, что… Ну, в общем, мама меня не отпустит. Одна она с детьми не справится. Да еще коза, куры…

— С какими детьми? Вашими?

— Почему — моими? Ее. У меня три сестры и брат. Все — младшие, братишке вообще три годика.

— Простите, ваши родители так любят детей? Двое — трое я понимаю, но пятеро…

— Папа сына очень хотел. А рождались все девчонки. Зато и обрадовался же, когда Колька появился! Неделю праздновали…

— И кем трудится ваш батюшка?

— Никем не трудится, умер он. Как раз через неделю после рождения Кольки. Решил на тракторе покататься, да и заехал с моста прямо в реку. Трактор потом долго не могли вытащить. Вот мама и осталась с нами пятерыми. Мне пятнадцать было.

Игорь Александрович чуть не подавился:

— То есть как было? Вам сейчас от силы — шестнадцать!

— Это я просто худая да маленькая, а мне скоро девятнадцать исполнится. У меня все подруги уже замужем. У кого и дети есть. А я лучше в город уеду, чем за кого-нибудь из местных замуж пойду. Одна водка на уме, слаще моркови ничего не пробовали, книжек в руках не держали! Папа у меня хоть с горя запил, когда ему за тридцать было. А эти с пеленок поддают.

— А отец почему?

— Его у нас Кулибиным звали. Вечно что-то чертил, изобретал, какие-то приборы мастерил. А потом поехал в город показывать все какому-то большому ученому. Недели две не было. А потом приехал — черный, как головешка, и все свои чертежи и модели во дворе спалил. Мать — кричать в голос, ведь сколько он на это времени да денег перевел! А он сказал, что все это уже лет триста как изобретено и устарело и напрасно он со свиным рылом в калашный ряд полез. Учиться ему надо было, а он все сам хотел постичь. Да еще научную фантастику читал. Вот и дочитался…

— Вы-то где учиться собираетесь?

— Не знаю еще. А посоветоваться не с кем. Я хочу — где потом больше платят…

— Ну, милочка, так профессию не выбирают! Устройтесь секретаршей на фирму — без всякого института будете больше профессора получать. А если дворником — так и комнату казенную дадут.

— Шутите? — не без интереса спросила его собеседница и в первый раз за все время глянула ему прямо в глаза. И Игорь Александрович внезапно ощутил что-то вроде головокружения: такие необычные глаза оказались у этой замарашки… Нет, не глаза, а очи, вот именно! Зеленые… Нет, цвета морской волны… Нет, все-таки зеленые, большие, чуть приподнятые к вискам. Русалочьи. Мгновение — и видение исчезло, девушка снова уставилась в пол.

— Шучу, — неожиданно для себя согласился Игорь Александрович. — А в школе вам что больше всего нравилось?

— Астрономия. Нам ее учитель физики преподавал, на общественных началах. Да и у отца много было фантастики — про космос, про звезды. Но вообще-то у меня все пятерки были, даже по пению.

— Вы что — золотая медалистка?

— Какая разница! Пока деньги скоплю, все, наверное, забуду. Так, придумала себе сказку, а кто меня ждет в городе-то? Те же парни, водка да мат… Или опять одной сидеть, книжки читать и полоумной числиться…

Игорь Александрович заметил, что в девушке есть какое-то врожденное воспитание. Если судить по речи. Или это феноменальная память плюс начитанность? И еще с удивлением почувствовал абсолютно несвойственное ему желание благотворить. В конце концов при его связях можно устроить эту Золушку в приличный институт с общежитием. Помочь ей из гадкого утенка превратиться в лебедя, пардон за банальность. А если себе самому не врать — иметь возможность хоть иногда заглядывать в эти невероятные глаза.

— Знаете что, — брякнул он неожиданно для себя. — Поедем ко мне. Квартира большая, нас трое — я, жена да сын. Подберем подходящий институт, поселитесь в общежитии и будете сама себе хозяйкой. Такой вариант вам подходит?

Девушка молчала так долго, что Игорь Александрович даже ощутил некоторое облегчение. Сейчас она скажет «нет» и через пару часов навсегда исчезнет из его жизни. Оттого, что «навсегда», вопреки всякой логике стало неуютно и тоскливо. Но тут она подняла голову и снова посмотрела ему в глаза:

— Такой вариант мне подходит, спасибо. А деньги отработаю…

— Ну вот и прекрасно! — воскликнул он, не в силах оторваться от русалочьих очей. — Меня, кстати, зовут Игорь Александрович. А вас как звать-величать?

— Аэлита, — спокойно ответила она, как если бы звалась, скажем, Машей. — Но все зовут меня Алей. Имя действительно дурацкое… для Городищ.

Игорь Александрович уже ничему не удивлялся. Разве что единственному: что он такое сделал сию минуту! И еще: что скажет жена?!

Глава вторая

Муж и жена — одна сатана

Нина Филипповна Бережко ждала возвращения мужа из отпуска почти с нетерпением. Впрочем, не более сильным, чем то, с которым она ожидала его отъезда в этот самый отпуск. За четверть века совместной жизни так получилось, что они порой безумно раздражали друг друга, но… Но и скучали, расставаясь даже на неделю. Тем более на месяц. «Вместе тесно, а врозь скучно» — все это встречается куда чаще, чем может показаться, русские пословицы не врут.

Да и привычка — великое дело! Нина Филипповна привыкла к тому, что ее сильный, излучавший уверенность в себе и житейскую мудрость Игорь (в дому — Гоша), на самом деле избалованный и непрактичный ребенок, по-настоящему увлеченный только своими выдуманными персонажами и их переживаниями. Гениальный мастер интриги на бумаге становился в тупик, столкнувшись с незамысловатой житейской подлостью коллеги или приятеля, да и сам порой давал такие обещания, которые выполнить не смог бы даже под угрозой немедленного расстрела.

Нина Филипповна вмешивалась, наводила порядок, успокаивала, убеждала пережить обиду и несправедливость, деликатно отказаться от невозможного. Через несколько дней Игорь все начисто забывал. Она же не забывала ничего и никогда. «Я не злопамятная, а памятливая», — любила напомнить иной раз.

О подлинном распределении ролей в этой довольно известной семье мало кто знал, а глухим слухам мало кто верил. Настолько комичным все это представлялось. Высокий — почти метр восемьдесят, в меру упитанный — девяносто кг (не слишком, однако, заметные при таком-то росте), абсолютно седой (но с густой, ухоженной «гривой»), Игорь Александрович своими повадками барина и манерой над всем подтрунивать производил на окружающих впечатление безусловного и безоговорочного лидера. И, конечно же, главы семьи пресловутой каменной стены, за которой так и тянет спрятаться…

И внешняя противоположность ему — Нина Филипповна, едва достававшая супругу до плеча, по-девичьи стройная, молчаливая, никогда в жизни ни на кого голоса не повысившая. В отличие от своей «лучшей половины», который обожал «брать на горло», благо голосом Бог не обидел. А супруга даже бесспорные вещи произносила с некоторыми вопросительными интонациями. Как бы сомневаясь в том, что ее мнение может кого-то заинтересовать. Как бы извиняясь за то, что напомнила.

«Я — человек трезвый», — говорила Нина Филипповна. А иногда, в редком порыве откровенности, добавляла: «У меня и выбора-то нет. Два мечтателя в одной семье — это сумасшедший дом в миниатюре. Спаси и сохрани». И хотя профессию ее трудно было назвать прозаической (Нина Филипповна была профессором консерватории по классу фортепиано), но внутренней одухотворенности, по ее собственному глубокому убеждению, музыка не придавала. Просто работа такая.

Но в поговорке «муж и жена — одна сатана» опять же есть немалая доля сермяжной правды. При одном-единственном условии: супруги должны идеально дополнять друг друга. Вот тогда даже при абсолютном, казалось бы, несходстве характеров получается идеальная пара. Сплав такой твердости, что разрушить его может только прямое попадание ядерной бомбы. А это, согласитесь, явление достаточно редкое даже в наш сугубо атомный век.

Потому семейная жизнь четы Бережко протекала на редкость мирно, к немалому удивлению окружающих. Даже самый пристрастный недоброжелатель констатировал: никакие «безумства» Игоря Александровича всерьез его супругу не волновали. Более того, не афишируя своей роли по причинам вполне понятным, она не раз выручала своего мужа из положении, мягко говоря, щекотливых, свято веруя в старую истину: «В семейной жизни нужно чуть-чуть любви и бездна терпения». То есть никогда и ничего не делала под влиянием минуты. Но — выжидала или, когда супруг начинал «повышать голос» (проще говоря, орать), пережидала. Ожидание было, как правило, не слишком долгим. Ибо в ветреном, шумном и склонном к сиюминутным восторгам мэтре была одна, но пламенная страсть: его собственный дом. Который — крепость и без которого он себя просто не мыслил.

Есть, конечно, люди, наделенные пылким воображением и благодаря этому свойству способные превратить любую развалюху в крепость и держаться за нее до последнего. Будь то восьмиметровка в коммуналке или двухкомнатная смежная на пятом этаже «хрущобы». И они правы, поскольку не в метраже дело, а в Духе, который эту крепость оберегает. Но Игорю-то Александровичу свою фантазию в этом направлении эксплуатировать не было решительно никакой необходимости. Владел он — и уже не формально, как прежде бывало, а на основе таинственного процесса приватизации — генеральской квартирой из четырех комнат в центре столицы. С ванной, гостиной, кабинетом, супружеской спальней и бывшей детской, где счастливо жил сын Антон двадцати двух лет от роду. Плюс кухня с примыкающей к ней комнаткой неизвестного ныне назначения и посему пустовавшей. Плюс решительно все удобства, которые мог предложить московский быт конца текущего столетия.

Так что стены у крепости были вполне достойны, но и убранство им соответствовало. Частично фамильное наследство, частично благоприобретенное движимое имущество привязывало Игоря Александровича к родному дому практически намертво. Никакая женщина не компенсировала бы утраты любимого вольтеровского кресла со специальным столиком для книг, пепельницы и прочих милых мужскому сердцу пустяков. Никакая страсть не выдерживала соперничества со сладким утренним ритуалом: полчаса гимнастических упражнений в специально оборудованном углу спальни, прохладный душ и утренний кофе из любимой музыкальной чашки, трогательно наигрывавшей «Аве Мария» при отрывании от стола…

Конечно, случалось увлечься дамой настолько, что ночь-другая под благовидным предлогом проводилась вне родной спальни. Но, Боже мой, каким упоительным было возвращение из объятий какой-нибудь феи в объятия… любимого кресла. Пожертвовать всем этим? Да лучше умереть! Женщины приходят и уходят, налаженный комфорт остается, и вообще «гусары ночуют дома». Эгоистично, конечно, зато удобно. И не мешает творческому процессу.

Единожды подметив у мужа страсть к комфорту и «неохоту к перемене мест» (загранпоездки и санатории не в счет), Нина Филипповна, как истинный музыкант, сделала эту тему ведущей и исполняла все остальные «мотивы» в качестве побочных. Перед самым отъездом Игоря Александровича в санаторий была отпразднована серебряная свадьба. Нина Филипповна про себя наслаждалась наконец пришедшим ощущением покоя: четверть века вместе, годы идут, здоровье, конечно, уже не то, но, может, оно и к лучшему. Муж вечерами все чаще благодушествовал дома, отказываясь от большинства приглашений «в свет». Интрижки с прекрасными дамами если и были, то уж очень эфемерные и скоротечные: последние лет пять супруг ни разу не покаялся в «дурацком ослеплении» и не попросил «оградить от назойливой нахалки». Да-да, в девяти случаях из десяти именно жена помогала ему положить конец прискучившему роману. Не без тайного удовольствия, надо сказать. Утешая себя тем, что муж-ребенок куда удобнее, нежели… Ну, в общем, удобнее. И все тут!

До прихода поезда оставался еще час, и Нина Филипповна произвела генеральную инспекцию — как «крепости», так и себя. Ужин предполагался легкий, но изысканный, пыли на видных местах не наблюдалось. Запас сигарет пополнен, минеральная вода — на утро — в холодильнике, любимый халат тщательно отглажен. И то, что отражалось в зеркале, настроения не портило. Наоборот, в свои сорок пять лет Нина Филипповна была не столько худощава, сколько стройна, неизбежные морщинки были видны лишь на расстоянии вытянутой руки (а так близко не всякого допускают!), цвет лица достаточно свеж. А если учесть, что никакой косметикой, кроме импортной, Нина Филипповна никогда не пользовалась, то результаты были налицо. Или на лице, пардон за каламбур.

И все-таки звонок прозвенел неожиданно, она невольно вздрогнула. Зато, распахнув дверь, столь же непроизвольно застыла от изумления. Позади знакомой фигуры горячо любимого мужа виднелось маленькое, тщедушное, совершенно неизвестное существо. Неопределенного к тому же пола.

— Здравствуй, Ниночка! Это я! — сообщил супруг. — Как хорошо вернуться! Выглядишь замечательно!!! Познакомься, это Аля…

— Очень приятно, — машинально отозвалась Нина Филипповна, даже не пытаясь подкрепить смысл фразы соответствующей интонацией. — А вы, собственно… То есть здравствуйте. В общем, заходите. Гоша, я ни-че-го не понимаю!

Классическая фраза «Я тебе сейчас все объясню» положения не улучшила. Даже многолетний опыт и незаурядная выдержка Нины Филипповны не могли сгладить более чем очевидной неловкости происходящего. Ах, если бы супруг привел в дом одну из роковых красоток или изысканных интеллектуалок, каковых Нина Филипповна навидалась предостаточно! Как просто и привычно было бы указать пришелице ее настоящее место!.. Но на лестничной площадке стоял, в общем-то, ребенок. То ли потерявшийся, то ли просто глупый, если считает, что взрослый этот дядя, седой и элегантный, может чем-то ему, ребенку, помочь.

— Да проходите же! — взмолилась она. — Нельзя же так… Вас зовут Аля? Прекрасно. Гоша, будь добр, встань как-нибудь поинтереснее. Тебя слишком много, невозможно маневрировать!

Выразительно поглядев на супруга, Нина Филипповна окончательно взяла ход событий под контроль. Минут через пятнадцать, уже сидя за столом, она постепенно начала понимать, какой сюрприз приготовил ей муж на сей раз. Сбежавшая из дома провинциалочка должна была, по его «гениальному» замыслу, «пожить тут какое-то время, поступить в институт, получить место в общежитии, ну и так далее…». Нет ничего проще, не так ли? Молчание Нины Филипповны, довольно, кстати, выразительное, было прервано тихим-тихим голоском:

— Я же говорила… Зря вы все это. Спасибо за ужин, пойду. Доберусь, не маленькая. А вы — вы такая добрая, прямо как в кино. Другая бы сразу выгнала — и правильно. Вот. Спасибо. До свидания.

Супруги молчали. Муж смотрел на жену — то ли ожидал немедленного расстрела, то ли с некой подспудной надеждой, что она, то есть жена, скажет, и Аля все-таки уйдет. И Игорь Александрович в том виноват не будет! И Аля молчала: ждала чего-то. И тут Нина Филипповна прервала затянувшееся молчание:

— Никуда вы, Аля, на ночь глядя не пойдете. Утро вечера мудренее, завтра разберемся. Квартира большая, никого вы не стесните. Только уж ты, Игорь, больше ничего не предпринимай, давай сначала поэтапно расплетать твои кружева. Потом ты на эту тему напишешь гениальный сценарий, можешь мне поверить. А теперь, Аля, мыться и спать. Ваша комната рядом с кухней, а все нужное я вам сейчас дам…

Глава третья

Золушка и наследный принц

Десять дней спустя Нина Филипповна не без удивления призналась мужу, что в его последнем сумасбродстве (такое название получило водворение в дом Аэлиты) определенно есть оттенок осмысленности. То есть плюсы от пребывания в доме нового лица неоспоримы. Ну, а ежели со временем появятся минусы, то тогда и будем производить переоценку ценностей.

— Я, как тебе известно, человек трезвый, — заключила анализ ситуации Нина Филипповна, — посему могу достаточно объективно оценивать людей. Аля — чистая страница, мягкая глина. Можно сотворить шедевр, а можно безнадежно испортить. Шансы — пятьдесят на пятьдесят, и если она окажется в общежитии, то ничего хорошего для нее я лично не ожидаю.

В подтексте же явственно значилось: «Я действительно хочу, чтобы Аля осталась у нас в доме».

Пришелица в противоположность традиционному образчику «лимитчицы» и «провинциалки» была молчалива и ненавязчива, благодарность за свершившееся в ее жизни чудо выражала конкретными действиями, все делала бесшумно, тщательно и молниеносно. А когда «хозяева» выразили бурный восторг тем, что за несколько дней квартира оказалась «вылизанной» до блеска, залежи белья постираны и поглажены и даже Монблан бутылок, уродовавший лоджию, исчез, последовал четкий и вразумительный ответ:

— Вода прямо в доме, машина стиральная все сама делает, пылесос, полотер… Посмотрели бы, как у нас в Городищах со всем этим…

— Да, великое дело молодость! — философски изрек Игорь Александрович. — Сил много, энергия кипит… завидую!

— Жаль только, что все эти преимущества молодости иной раз направляются не туда, — сухо заметила Нина Филипповна. — Про бутылки, например, я твоему сыну больше года твержу…

Молчание, последовавшее за этой репликой и позволившее Але незаметно ускользнуть к себе, было вызвано тем, что супруги Бережко синхронно подумали об одном и том же. Как отреагирует их единственный сын и наследник, в данный момент гостивший на хате у приятеля, на появление в доме «дальней родственницы» Нины Филипповны. Именно так было решено рекомендовать Алю всем без исключения, дабы не вызывать лишних разговоров. Да и Антону незачем создавать комплекс превосходства и предоставлять в его распоряжение услуги горничной. Мальчик он, конечно, добрый, воспитанный, интеллигентный, но ведь мальчик же еще!

…Встреча «наследного принца» и «Золушки» состоялась совсем не так, как было запланировано родителями. Антон вернулся на день раньше, чем намеревался. Ни Нины Филипповны, ни Игоря Александровича дома не случилось. И Антон испытал некоторый шок, обнаружив на родимой кухне абсолютно незнакомую девчонку в дешевеньких, но чистых джинсиках и его, Антона, старенькой майке. Старенькой, но фирменной, настоящей «харлеевской».

— И откуда ж ты, дитятко? — спросил Антон весело.

Несколько даже излишне весело, поскольку экспроприация майки радостных чувств не вызвала.

— Из Городищ, — ответило «дитятко», упорно глядя на пряжку ремня своего собеседника. — Я троюродная племянница вашей мамы. Хотела жить в общежитии, но пока живу здесь. А майку мне разрешила взять Нина Филипповна, — продемонстрировала напоследок маленькое чудо телепатии новообретенная родственница.

— Ё-мата… — великодушно сказал Антон, — да мне по фигу, выкинуть сто лет как пора. Я тебе другую подарю. Не знаешь, мои что-нибудь пожрать оставили?

Девчонка молча полезла в холодильник, и через две минуты слегка обалдевший Антон обозревал расставленные на столе тарелки, тарелочки и мисочки. Такое изобилие ему доводилось видеть только у бабушки по праздникам. Мама же кормила строго по часам да еще с оглядкой на «интересы папиной фигуры». Антон же фигурой пошел не в папу, а как раз в маму, а вот ростом превосходил батюшку. И съесть мог столько, сколько стояло на столе. Если, конечно, не давали еще и добавки.

— Слушай, все хай-фай! — оценил он перемену обстановки, когда его рот на секунду освободился. — Что же такое происходит в нашем доме? Кормят, как в гостях!

— Это остатки сегодняшнего обеда. Мне сказали, что вы должны приехать завтра утром, поэтому…

Он с интересом посмотрел на нее:

— Ты так прикалываешься? Или меня совсем в старики записала? Мы, похоже, ровесники или где-то рядом… Впрочем, как вам угодно-с… мисс. Или — мадемуазель? Как прикажете обращаться?

— Можете называть меня Алей. А вы — Антон, я знаю. Мне уже показывали все ваши фотографии: Антон в коляске, Антон в первом классе, Антон в растрепанных чувствах…

— Вот торчат они от этого, — поморщился Антон. — Кретинизм, выпендривание — нет, все равно всем и каждому мой фейс демонстрируют.

— Сочувствую, — тон реплики не оставлял сомнений в том, что беседа в таком ключе Алю не устраивает. К тому же она повернулась к «кузену» спиной и принялась мыть посуду. Наследник решил было обидеться, потом передумал, поискал новую тему для разговора, но…

Но тут вернулись родители, и Антон даже не заметил, как и когда исчезла из кухни Аля. А обнаружив ее отсутствие, услышал от родителей массу лестных характеристик новообретенной родственницы.

— Удивительно тактичная девочка, — вздохнула Нина Филипповна. Вздохом она давала понять любимому сыну, как огорчает отсутствие у него аналогичного качества. — И далеко не глупая. Все схватывает на лету. Ни единого жаргонного словечка от нее не слышала, хотя, по-моему, она никакого воспитания практически не получила.

— А главное, очень организованный человек, — подхватил Игорь Александрович, намекая тоном, что вышеозначенным качеством также обладают далеко не все. — Ни одной минуты не тратит зря, в доме идеальный порядок, а между тем все вещи там, где должны находиться. И тишина полная.

— Я просто свет увидела с ее появлением. Столько времени освободилось, даже не верится. И уже начала подумывать, как приступать к диссертации…

Антон с интересом глянул на мать:

— А что, Аля всю домработу на себя взяла? Не много ли?..

— Она станет помогать маме в свободное время. А его будет не так уж много, — приземлил замечтавшегося сына отец. — Твои обязанности по дому, равно как и мои, останутся при нас. Времена домработниц давно миновали, мой друг. А Але нужно учиться. Да, кстати! Аля!

Золушка, как в кино, словно бы воплотилась из воздуха прямо на пороге кухни. Шагов ее никто не слышал.

— Тебе можно поступить на вечернее отделение педагогического института. Нет, кажется, теперь это университет. На отделение, где готовят преподавателей физики и астрономии. Экзамены через две недели, завтра поезжай, возьми программу, расписание и начинай готовиться. Ты написала матери, чтобы прислала документы?

— Спасибо. Да, написала.

— Но ведь для вечернего отделения, кажется, нужна справка с места работы? — слегка обеспокоилась Нина Филипповна.

— Ерунда! — отмахнулся мэтр. — Я таких справок могу достать хоть сотню. Главное, не засыпаться на экзаменах. Правильно, Аля?

— Конечно. Вы не волнуйтесь, Нина Филипповна, на работу я уже почти устроилась. Вот получу из дома документы…

— Куда устроилась?! — хором изумились Бережко. Все трое.

— На почту. Утром газеты разносить. К девяти утра уже свободна, и платят целых семьдесят пять тысяч.

— Партизанка Иванова забыла дома автомат! — не удержался Антон. И смутился. Не свойственную ему эмоцию вызвали отнюдь не скорбно-укоряющие взгляды родителей, а полное отсутствие всякой реакции со стороны Али. Она пропустила его реплику мимо ушей без какой-либо нарочитости. Ждала реакции своих «крестных», а его мнение, по-видимому, было просто безразлично.

Как ни странно, они восприняли это известие спокойно. По-видимому, определенное мнение о ее характере уже сложилось. Наверное, любые возражения в этой ситуации были бы бессмысленны. Только Нина Филипповна, свято блюдя свою репутацию «трезвого человека», заметила:

— Не вздумай вкладывать эти деньги в «общий котел». Иначе я начну платить тебе за каждый твой чих в этом доме. Твоя зарплата — это «на булавки»…

— На булавки? — переспросила Аля, и Антон понял, что кое-чего и эта девица не понимает. А воображает о себе!

— На булавки, дорогая моя, — весело вмешался он, — это старорежимное выражение. Перевожу на наш, расхожий: тачки, выпивку, курево, мейк-ап.

— Не курю, не пью, остальное — непонятно, — равнодушно уронила Аля.

— Поступишь в институт — поймешь. И закуришь. У нас все телки смолят нехило. Опять непонятно? Ладно, могу и литературно. Половина красивых девушек в Москве еще и поддает. Лично я предпочитаю другую половину… Понятно?

— Вполне. Цитата из Оскара Уайльда, пьеса «Идеальный муж», — как бы про себя, почти шепотом отметила Аля к вящему удовольствию Бережко-старших.

Антон собирался сказать еще что-то «отпадное», но в этот момент Аля взглянула ему прямо в глаза…

В принципе он относился к девушкам ничуть не более легкомысленно, чем большинство его сверстников. Но и не менее. Бывали у него мимолетные увлечения, бывали довольно прочные привязанности. Четвертый курс! (Сам-то он полагал, что в жизни уже изведал все, и если вовремя об этом вспоминал, то поддерживал репутацию пресыщенного человека).

И вот оказалось, что ничего-то он не пережил. А только начал жить и хоть что-то чувствовать после того, как на него взглянула обыкновенная девчонка. Кой черт взглянула! «И загадочных, древних ликов на меня посмотрели очи…» Эта откуда-то пришедшая в голову строчка и еще какие-то обрывки полузабытых за ненадобностью стихов крутились у него в голове. А он стоял и не мог отвести глаз… Со стороны выглядело странновато, но родители его не слишком удивились. Знали склонность сыночка к некоей театральности, даже фиглярству, если уж честно оценивать родное дитя.

— Тебе нехорошо, Тоша? — для проформы поинтересовалась Нина Филипповна.

— Ты как-то странно притих…

— Я не ранен, мой генерал, я убит, — пробормотал он, адресуясь не столько к родимой матушке, сколько к фее. И тут же перепугался. Совсем спятил, нормально говорить разучился, стихи какие-то вспомнил! Сейчас она начнет «светский разговор», на фиг ему надо! Но она просто повернулась и ушла. Будто не слышала. А может, действительно не слышала — поди, разбери ее!

— Жалко, что ее зовут Аля, — заметил Антон уже позже, в гостиной, куда зашел пожелать своим спокойной ночи. — Как ее полностью-то? Алина? Алевтина?

— Аэлита, — абсолютно серьезно ответила ему мать. — Трудно найти что-нибудь менее подходящее, правда?

— Это почему? — искренне изумился сын. Он плохо помнил одноименное произведение Алексея Толстого, но что-то там о глазах марсианской принцессы было. — По-моему, хай-фай…

— Да? Ну, может, я чего недопонимаю. Ей бы подошло что-то русское, основательное. Елизавета, например. Да хоть Татьяна. Кстати, одну-единственную вещь я в Але не понимаю. Даже побаиваюсь, что ли… Она еще ни разу не посмотрела мне в глаза. Точно знаю, что в глаза собеседникам избегают смотреть люди, у которых с головой не все в порядке. Хотя она, скорее всего, не виновата. Трудное детство, выпивки отца, потом его нелепая гибель…

— Ты знакома с ее родителями, ма? — задал вполне уместный вопрос Антон.

— Ни разу в жизни не видела. Более того, не подозревала об их существовании. А тут — как снег на голову. Но могло быть и хуже. Она на редкость тактична да и не очень, по-моему, жаждет частого общения с близкой родней.

— Как она тебя нашла?

— Твой папа достаточно известен, чуда в этом никакого нет. Ну, все, сын, спокойной ночи. Или садись, смотри с нами про любовь.

— Нетушки! Предпочитаю практику теории. Правильно, папа? — тонкое ехидство было в этой фразе, а не сыновняя почтительность.

— Спроси у мамы, сынок. Она у нас женщина трезвая, все понимает, все видит, все знает.

— А если чего-то и не видит, то это только к лучшему, — добавил Антон.

— Например? — с вызовом спросила Нина Филипповна.

— Жизнь покажет и поправит, — ответил сын.

Как ни странно, он окажется прав. Хотя и не во всем, не во всем…

Глава четвертая

Дела семейные

Нина Филипповна недолго размышляла о странной фразе, вырвавшейся у мужа и сына. Мужчины, как известно, существа увлекающиеся, склонные выдавать желаемое за действительное и норовящие видеть прекрасных незнакомок там, где их быть не может. Ну и пусть помечтают.

Другое заботило ее. Аля-Аэлита, похоже, прижилась в доме Бережко. Во всяком случае разговоров о переезде в общежитие не возникало. И, положа руку на сердце, такой расклад более чем устраивал Нину Филипповну, всю жизнь тихо ненавидевшую «святые домашние обязанности». А они постепенно переходили к Але — Нине Филипповне оставалось лишь общее руководство.

Но это, так сказать, дела семейные. А помимо узкого круга, существовал еще другой, куда более широкий. Круг знакомых, друзей, коллег, подруг Нины Филипповны, приятелей Игоря Александровича и компании Антона. Дом Бережко был исключительно гостеприимным, гости призывались или являлись экспромтом несколько раз в неделю.

С приготовлением импровизированного или тщательно обдуманного стола теперь проблем не возникало. Але достаточно было прочесть рецепт — и блюдо через какое-то время являлось, удовлетворяя не только вкусовыми качествами, но и внешним видом. Поначалу это было объявлено чудом, над чем сама Аэлита откровенно потешалась:

— Какое же это чудо? Прочитал — приготовил, было бы из чего.

— Как у тебя все просто, Аля! Еще и умение нужно.

— Зачем? До приезда сюда я стиральную машину только по телевизору видела. А прочитала инструкцию — и все, стираю.

В конце концов Нина Филипповна махнула рукой. Может, талант у человека к домашнему хозяйству. Сама она в принципе тоже умела неплохо стряпать, но конечный выход продукции никак не компенсировал ни физических, ни даже моральных затрат на этот процесс. Каждому — свое.

Зато приглашенные теперь неизменно, прежде чем сесть за стол, ахали и делали хозяйке дома комплименты. Она же, скромничая, указывала на Алю:

— Вот кто старался. Я — так, на подхвате.

— Боже мой, кто же научил вас так готовить?! — восклицала какая-нибудь наиболее экспансивная гостья.

— Бабушка, — отвечала Аля всегда одно и то же.

— Ну, конечно, семейная черта Шуваловых, — подводили итог гости, помня, что Аля — родственница Нины Филипповны. — Кровь, знаете ли, великая сила, даже в мелочах проявляется.

А поскольку на протяжении вечера Алю не было ни слышно, ни видно, то гости приходили к выводу: Нине Филипповне решительно во всем и всегда везет. Даже провинциальная родственница оказалась кладом.

Впрочем, вскоре выяснилось, что далеко не все настроены столь доброжелательно. Откровенно высказалась давняя и ближайшая подруга Нины Филипповны:

— Нина, я тебя не понимаю. Ты, женщина со вкусом, терпишь у себя в доме какое-то бесполое существо, да еще одетое, как огородное пугало. Родственники не должны компрометировать, иначе от них просто избавляются.

— Но ведь я же не…

— Понимаю, что ты не можешь бросить на произвол судьбы эту несчастную. Благое дело, на небесах зачтется, да и помощь по дому в нашем с тобой возрасте никогда не помешает… особенно бесплатно. Но ты хотя бы приведи племянницу, или кто она там тебе, в пристойный вид. Да и Антону такая кузина, извини, украшением не служит.

— Вот как раз Антон… — начала было Нина Филипповна, но фразу оставила незаконченной. По целому ряду причин.

Упомянув об Антоне, приятельница попала в одну из немногих болезненных точек. Было похоже, что тот свою новоявленную кузину просто терпел, не более того. То, что мать в несколько раз меньше занимается хозяйством, а отец при этом не лишается ни грамма драгоценного комфорта, отпрыску их, по его собственному выражению, было «по фигу». Вкусно и много поесть, конечно, приятно, но кто сказал, что при этом кухарку нужно воспринимать как родного и равного тебе человека?

Пикантность ситуации заключалась еще и в том, что Антон, будучи в сущности добрым малым, поначалу вознамерился «кузину» опекать и даже развлекать. Но столкнулся с молчаливым сопротивлением со стороны этой пигалицы. Она и впрямь не была ему ровней — она была выше него: по запросам, по способностям. А такое простить сложно, понять же — вообще невыносимо.

Один-единственный раз удалось ему затащить Алю на вечеринку, происходившую в его собственной комнате. Девчонка просидела полчаса, а потом исчезла. Когда же Антон, находясь в уже достаточно веселом состоянии, ввалился в ее комнатенку при кухне и добродушно осведомился: «Какого, этого самого, слиняла?», то в ответ услышал:

— Извини, Антон, мне стало скучно.

— Прикалываешься? — не поверил тот.

— Нет. Просто не люблю пустого времяпрепровождения.

Антон повторной попытки приобщить Аэлиту к своей компании не сделал. А Нина Филипповна не придала событию особого значения, полагая, что девочка просто стесняется своей провинциальности. Поскольку допустить мысль о том, что ее единственный ненаглядный сыночек кому-то неинтересен, мама просто не могла. На чем и успокоилась.

Но ядовитые реплики подруги заставили Нину Филипповну взглянуть на ситуацию заново, со стороны. И… строго осудить себя.

В самом деле, она поневоле в какой-то степени заменяла Аэлите мать. И в любом случае должна была подумать о том, чтобы девочке в ее доме было уютно. Да, крыша над головой, сыта, поступила в институт. Одета-обута, но так, как если бы была детдомовкой. На свои почтальонские копейки — во что попало.

«Дочери у меня не было, — продолжала мысленно укорять себя Нина Филипповна. — А как сама была девчонкой — забыла. Конечно, Аля не заикнется о том, что чувствует себя бедной родственницей. Слишком гордая. Могу себе представить, каково ей было в компании Антона!»

Будучи человеком действительно трезвым, она, впрочем, недолго предавалась самобичеванию. Виновата — значит, нужно исправлять свои ошибки. И первым делом поговорить с девочкой откровенно, именно как с дочерью.

Сказано — сделано, и на следующий день Нина Филипповна постаралась посмотреть на Алю глазами приятельницы. Прическа «лошадиный хвост», давно немодная, волосы тусклые. Мордашка бледная, даже бесцветная какая-то, невыразительная. Фигура — почти мальчишеская, особенно в этой излюбленной ее «униформе»: джинсы и старая мужская рубашка. Н-да, права приятельница.

— Аля, а тебе не приходило в голову, что можно одеваться как-то по-другому?

— Зачем? Мне так удобно.

— Но тебе же девятнадцать! Неужели не хочется быть понаряднее?

— Зачем?

— Ну, чтобы нравиться… молодым людям. Да просто чтобы быть интересной!

— Нина Филипповна, я же дурнушка. Как у нас говорят, ни рожи, ни кожи. Отец, когда был жив, все твердил: с твоим-то портретом, Алька, только киномехаником работать, чтобы никто в темноте не видел.

— Ну, знаешь ли! — слегка вспылила Нина Филипповна, забыв и о ядовитых репликах приятельницы, и о необходимости «эстетической целостности дома». В ней заговорила просто женская солидарность. — Конечно, ты не красавица с конфетной коробки. Но ведь и от одежды многое зависит. Посмотри на красоток по телевизору: если с них смыть грим и одеть так, как ты одеваешься…

— Понимаю, без слез не взглянешь. Вот и я о том же. По телевизору выступать не собираюсь, а дома и в институте — и так нормально.

— Нет, не нормально! Значит, ты ни меня, ни Игоря Александровича не считаешь достойными того, чтобы при нас выглядеть красиво?

Похоже, на сей раз Аля слегка смутилась.

— Почему же? Я просто не думала… Да и как-то непривычно: дома… наряжаться… Жалко.

— Денег жалко? Глупости! Ты мне так помогаешь, столько сил и времени экономишь, что это никакими деньгами не окупишь. Конечно, некоторые шьют сами, но это нужно уметь…

— И иметь швейную машинку. На руках очень долго…

— Пожалуйста, машинка стоит на антресолях. Ею никто не пользуется: мне некогда, да и не очень-то люблю… Позволь-позволь, а ты разве умеешь шить?

— Мне кажется, да. Только нужны картинки, выкройки. Вообще-то я видела, как шьют, и думаю, что справлюсь. Чувствую, что получится, честное слово!

— Аля, ты словно ребенок! Ты что — всю жизнь собираешься прожить «по инструкции»? Прочитала — сделала — осваиваем следующее дело? И семейную жизнь тоже будешь строить «по рецептам»?

— Какие же рецепты? Нужно просто, чтобы двое любили друг друга и были здоровы. А все остальное…

— Ладно, о семейной жизни как-нибудь отдельно. А вот о твоем гардеробе… Сейчас достану тебе последние журналы мод. Посмотришь, почитаешь. Дам пару старых платьев — потренируйся.

На этом разговор и закончился. Нина Филипповна выдала Але обещанное и отправилась по своим делам с приятным сознанием исполненного долга. А потом закрутилась, завертелась и… забыла.

Где-то через неделю, однако, во время очередного приема гостей, кто-то из присутствовавших обратил внимание на «премилую блузку» «Ниночкиной племянницы». Всмотревшись, Нина Филипповна узнала одно из своих платьев, преображенное в модную и элегантную кофточку. Но при посторонних беседовать не стала — отложила на следующий день.

Аэлита действительно умела шить. Во всяком случае то, что она продемонстрировала «тетушке», отличалось хорошим вкусом и прекрасным исполнением. Но… вещи были отдельно, Аэлита — отдельно. Полное впечатление манекена, на котором демонстрируют образчики модной одежды. И никакой личности.

«Не личности — лица не видно! — вдруг осенило Нину Филипповну. — Нужно просто научить девочку примитивным женским секретам. Попробуем превратить Золушку в принцессу. Вдруг получится?»

— Аля, — осторожно начала разговор Нина Филипповна. — Все совершенно замечательно, ты действительно умеешь шить. Пожалуй, еще лучше, чем готовить. Но ведь есть еще кое-какие важные мелочи…

Ни слова, ни движения. Аэлита внимательно слушала, изучая узор ковра в гостиной.

— Видишь ли, нужно еще уметь «подавать себя». Подчеркивать достоинства и скрывать недостатки. Вот, например, твоя прическа. Зачем ты так стягиваешь волосы?

Девушка по-прежнему сидела неподвижно, только в позе появилась смутная отстраненность. Нина Филипповна заговорила мягче:

— Боже упаси, я тебе ничего не навязываю, поступай, как знаешь. Но своей дочери я ни за что бы не позволила так себя уродовать. Ну, сними, пожалуйста, эту резинку аптекарскую. В любом случае есть специальные заколки, завязки, бантики.

На сей раз она послушалась, распустила «лошадиный хвост». Волосы упали на плечи, закрыли спину до середины. Густые, но… тускловатые, неравномерной длины. Неухоженные — вот лучшее определение. И Нина Филипповна вновь испытала острый укол — укор совести. Аля вся была такая неприбранная, невзрачная, запущенная. А кто виноват? Она, Нина Шувалова, в замужестве Бережко.

— Чем ты моешь голову? — спросила она так строго, что Аля растерялась, перестала походить на статую и чуть слышно ответила:

— Мылом…

— Надеюсь, не хозяйственным. В ближайшие дни отведу тебя к своей парикмахерше — подровнять волосы. А сегодня покажу, как нужно за собой ухаживать, — не удержалась, уколола! — Ты девочка сообразительная, тебе только один раз увидеть…

И дело закипело. Аля покорно снесла сложную процедуру мытья и сушки волос, укладки их на фен, опрыскивания лаком. Потом действо из ванной перенеслось в спальню — к огромному старинному трюмо, где Нина Филипповна проделала кропотливую и тонкую работу над лицом Аэлиты.

— А теперь посмотрим, что получилось, — с некоторой торжественностью провозгласила «художница».

И отошла в сторону, чтобы посмотреть на свое творение из-за спины, в зеркало. Глянула — и села прямо на кровать. То есть не столько даже села, сколько не слишком элегантно плюхнулась.

В зеркале отражалась абсолютно незнакомая девушка. Девчонкой ее назвать было уже решительно невозможно. Пышные, чуть подвитые на концах волосы были небрежно откинуты со лба и эффектно оттеняли лицо — тонкое, с чуть заметным румянцем и невыразимой красоты глазами. Изумрудные, влажные, чуть приподнятые к вискам, обрамленные длинными ресницами. И эти самые глаза смотрели прямо в зеркало, не мигая. Но не на себя — на Нину Филипповну.

«Ведьма!» — едва не вскрикнула она, поскольку у обыкновенных, нормальных женщин ни таких глаз, ни такого взгляда быть просто не могло. Но сдержалась, явно чудом. Сознает ли эта девица, чем обладает? Не была ли ее маска «серой мышки» просто хорошо рассчитанной игрой? С прической, допустим, дело ясное. Но не знать, что у тебя фигура манекенщицы — тонкая талия, узкие бедра, маленькая, но прекрасной формы грудь? Не замечать стройных, длинных ног, изящных — любой принцессе годятся! — рук с тонкими пальцами? В наше время такая наивность — нечто невозможное.

Но искать ответа на все эти вопросы не пришлось: Аля отвела глаза от Нины Филипповны, взглянула на себя самое и… вспыхнула ярчайшим румянцем:

— Как вы это сделали? Это — не я! Я такой быть не смогу! Вы надо мной пошутили, да? Это ведь все смывается?

В голосе ее слышался чуть ли не ужас. Польщенная Нина Филипповна с облегчением обозвала себя суеверной идиоткой.

«Новый лик» не остался незамеченным. Мэтр выразил свое восхищение для человека творческого несколько примитивно:

— Никогда не понимал, как женщинам удается так меняться за несколько часов! — несколько патетично произнес он, с трудом оторвав глаза от Аэлиты.

Гораздо более естественной была реакция Антона. Первая часть фразы, однако, не подходит для печати, а вторая звучала так:

— Заторчать можно, до чего крутая телка…

Дальнейшему помешала реакция Аэлиты. Она — смеялась! А ведь до сих пор ее даже улыбающейся никто не видел. Причем смеялась красавица.

— Аэлита, — выдавил из себя Антон, — «телкой» тебя мог назвать только полный дебил… Гарантирую первое место на любом конкурсе красоты.

— Ты сам говорил, что у тебя плохой вкус, — неожиданно легко отозвалась она. — А вообще все восторги — к Нине Филипповне, это всецело произведение ее рук.

Каждый человек любит, когда его хвалят. И теплое чувство к девочке, которой она лишь немного помогла выявить то, что дала природа, заглушило в Нине Филипповне невнятное чувство тревоги, появившееся под пристальным взглядом Аэлиты. Тем, единственным, который она уловила в зеркале. Тщеславен человек. И в тщеславии своем не чувствует возможной опасности. А зря. Опасность-то рядом.

Глава пятая

Балы, обеды, маскарады…

К хорошему привыкают быстро. Превращение Аэлиты из замарашки в принцессу постепенно перестало занимать все внимание семейства Бережко и по-прежнему многочисленных гостей. Единственная перемена в связи с этим превращением произошла… с Антоном.

Принц-наследник вовсе не был законченным лоботрясом, как это могло показаться. Скорее такового изображал — и не без успеха. А на самом деле Антон заканчивал высшее образование, довольно исправно посещая пятый курс института восточных языков. И, помимо английского, уже владел языком фарси (в просторечье — персидским), более или менее постиг арабский и готовился пару лет поработать в какой-нибудь соответствующей его специальности стране. Переводчиком при посольстве для начала. А там, глядишь, третьим секретарем или каким-нибудь атташе. Чем плохо?

Неувязочка с этими планами могла произойти лишь в том случае, если бы будущий дипломат не позаботился обзавестись законной подругой жизни. Момент, служивший темой бесконечных семейных бесед и главной заботой бабки-генеральши. Та на протяжении пяти лет пребывания внука в высшем учебном заведении исправно знакомила его с «подходящими девушками». Но толку от этого было чуть. Внук успешно, как Колобок из русской народной сказки, уходил из самых хитроумных брачных ловушек.

Нина Филипповна тревожилась умеренно: молодо-зелено, погулять велено, еще успеет, дело нехитрое. Понадобится за два дня оженится, хотя скоропалительный брак по служебной необходимости — не подарок. Но вот когда сыночек стал чаще бывать вечерами дома и явно «положил глаз» на как бы родственницу из провинции… О таком браке поначалу и думать было смешно, но…

Но чем ярче проявлялись многочисленные таланты Аэлиты, чем больше она хорошела, тем менее дикой казалась Нине Филипповне подобная идея. Мезальянс? Безусловно. Но ведь и ее собственный предок во времена оные женился на гувернантке…

Но вот бабушка-генеральша даже помыслить не могла о подобном браке. Кстати, она оказалась, пожалуй, единственным человеком, абсолютно равнодушным к чарам новой «родственницы». Даже не равнодушной, а откровенно-враждебной. Ее не трогали ни хозяйственные и прочие способности, ни тактичность, ни «русалочьи очи».

— Ох, Нина, девка эта непростая. Добра от нее не жди, а вот беду навлечь может. Глаза у нее — ведьминские, кошачьи. Смотрит — не сморгнет. И зрачки — не вдоль, как у всех добрых людей, а поперек. Ну чисто кошка.

— Мама, — отбивалась Нина Филипповна, — ну вы же не деревенская бабка! Что плохого мне может сделать Аля? Порчу навести? Отравить? Нечистую, силу приманить?

— Не знаю, не знаю. Антошенька уже на себя не похож. Приворожила его эта кошка зеленоглазая. Вот уж будет тебе невестушка — без роду, без племени, седьмая вода на киселе, да неизвестно, с какой наследственностью — схватишься за голову.

— Но ведь и меня Гоша в свое время из общежития взял, девочку провинциальную…

— Э, милая, сравнила ты! Шуваловы! Да и в людях я, уж не обессудь, получше тебя разбираюсь. Тебя тогда сразу приняла, а эту вашу принцессу марсианскую — ну хоть убей, не могу. Плохое чувствую, ненастоящее…

Упрямство свекрови Нине Филипповне было известно лучше, чем кому бы то ни было. Но в одном она была абсолютно права: Антон переменился настолько, насколько это вообще позволяла его непостоянная натура. Прежнюю компанию, которая в свое время так не понравилась Аэлите, почти оставил, да и друзья и подружки у него дома собирались значительно реже. Он же, наоборот, чаще оставался дома, стремясь быть полезным по хозяйству. Точнее, иметь предлог почаще общаться с «кузиной». Общаться он пробовал по-своему, стандартно. И прижаться невзначай в узком коридоре, и в неурочное время в «светелку» при кухне заглянуть как бы по делу. Много чего пробовал. Да все попытки разбивались об абсолютное равнодушие Аэлиты. Она не отшатывалась, не возмущалась, она просто не замечала Антона-поклонника. А что может быть обиднее для мужских чести и достоинства? Приятней в морду получить.

А венцом всему стало празднование Нового года. Бережко-старшие традиционно отмечали этот праздник с родителями на генеральской даче. Генеральша же недвусмысленно дала понять, что вовсе не горит желанием видеть у себя «зеленоглазую кошку». Та, впрочем, отвечала полной взаимностью, так что вопрос о том, поедет Аэлита на дачу или не поедет, даже и не поднимался.

Собственной компании у Аэлиты так и не образовалось. Антон же, естественно, планировал встретить Новый год в собственной хате, благо «шнурки», вопреки обыкновению, были не «в стакане». Но назревавшая проблема решилась очень просто, к огромному облегчению Антона.

— Ты не волнуйся, Антон, — сказала ему Аэлита дня за три до праздника. — Я вам не помешаю. Помогу приготовить стол, а потом посижу у себя.

— Подохнешь от тоски, — честно предупредил Антон.

— Не волнуйся. Мне Игорь Александрович разрешил на компьютере поиграть. Не подохну.

Действительно, Игорь Александрович не только обучил Аэлиту пользоваться компьютером, но и заразил ее своей невинной страстишкой — играми. В последнее время они вообще полюбили играть вдвоем, с полного одобрения Нины Филипповны. Муж дома, все время на глазах, да и девочка хоть как-то развлекается.

«Вот бы это была наша дочка, — думала иной раз Нина Филипповна, глядя на мужа и Аэлиту через открытую дверь кабинета. — Просто идиллия бы вышла. Ну, а не дочка, так пусть хоть и невестка. Не самый худший вариант, кстати».

Действительно, как ни странно, перспектива получить Аэлиту в законные невестки Нину Филипповну уже не только не пугала, но даже, наоборот, начала манить. В конце концов абсолютно неизвестно, кого ненаглядный принц приведет в дом в качестве молодой хозяйки, наследницы и продолжательницы рода. Особенно если сделает это, как у него скорее всего и выйдет, в последнюю минуту и под влиянием момента. А Золушка — прекрасный вариант, поскольку все равно будет помнить, кто — она и кто — они. И уж если всего за полгода замарашка из Городищ превратилась в почти настоящую леди (с точки зрения Нины Филипповны), то еще пара-тройка годков, и все образуется. Тем более если молодые будут жить за границей.

Самое же главное опасение — возможность вторжения провинции в отлаженный и комфортный быт — Нину Филипповну давно покинуло. Сама Аэлита о своем прошлом говорить не любила. Писем родным не писала, соответственно и от них ничего не получала. В конце концов Нину Филипповну начало беспокоить это странное равнодушие девушки к корням своим. Мать есть мать, да еще осталась с четырьмя ребятишками мал мала меньше. Но ведь чужая душа — потемки, в каждой избушке — свои игрушки, и нечего соваться, куда не просят.

Итак, Новый год Антон и Аэлита встречали под одной крышей. Он — с компанией, она — с компьютером. И первоначально все были довольны, пока шампанское (лившееся рекой) и другие более крепкие напитки не сыграли с Антоном шутку и не подсказали ему «отпадную идею».

— Счас телку приведу — офигительную, — доверительно сообщил он приятелям.

И отправился в отцовский кабинет, где был встречен, мягко говоря, прохладно. Но этот прием лишь подстегнул упрямца:

— Пошли, там нормальные же люди, не с улицы. В конце концов Новый год, а не пьянка. Пошли, не бойся.

— Ты считаешь, что я чего-то могу бояться? — хмыкнула Аэлита. — Хорошо, я приду минут через десять. Переоденусь, причешусь. Ты правильно сказал: все-таки Новый год…

И минут через десять она действительно пришла, хотя это слово меньше всего передает само событие. Произошло Явление. В дверях гостиной возникла настоящая принцесса, одетая во что-то наподобие белой туники. Высоко подобранные волосы открывали стройную, высокую шею, а крохотные, почти детские ножки были обуты в то, что в полутьме да под воздействием горячительных напитков и впрямь показалось хрустальными туфельками.

— Ерш твою двадцать! — выразил, по-видимому, общее мнение один из юношей. — Парни, я торчу!

Дальше праздник продолжал набирать обороты, но присутствие Аэлиты, так вдохновившее сильную половину, на прекрасной половине сказалось прямо противоположным образом. В присутствии новенькой девицы все до единой стали казаться потрепанными и изрядно уставшими от жизни особами, беспощадно размалеванными и безвкусно одетыми. Хотя двадцати двух лет никому из них еще не минуло и они до сих пор казались всем очаровательными и даже красивыми. Но все, как известно, познается в сравнении.

На сей раз Аэлита не дичилась, не сидела молча в углу, а принимала участие в общем веселье. Тем более что оно как-то само по себе вокруг нее и сконцентрировалось. Последним, кстати, к нему примкнул Антон, больше остальных ошарашенный очередным перевоплощением своей «кузины». И тут же недвумысленно дал понять остальным: «Ежели что — клешни пообломаю».

Когда же компания постепенно разбилась на парочки и предалась более интимным развлечениям, Антон обнаружил, что Аэлита исчезла. Он выскочил в коридор и заметил скрывшееся за поворотом в кухню белое платье. Недолго думая, бросился следом и догнал девушку на самом пороге ее комнаты.

— Ты куда?

— К себе. Спать пора.

— Молоток. Я с тобой.

— Что-о?

— То самое. Ты — самая крутая телка, какую я встречал. Ну ладно, не ломайся, не маленькая.

— А ты — самый тупой козел, какого я видела.

Антон вспыхнул от злости и, наклонившись над девушкой (благо рост позволял), поймал ее в кольцо рук и прижал к стене.

— Пока не поцелуешь — не отпущу. Еще обзывается.

И, не дожидаясь «милостей от природы», сам поцеловал Аэлиту. А секунду спустя обнаружил, что она каким-то чудом выкрутилась от него и стоит уже за порогом своей комнаты. Хотел шагнуть за ней, но замер. Не столько от слов, сколько от бешеного взгляда в упор. Хотя и слова были «нехилые»:

— Ненавижу пьяных мужиков! Терпеть не могу, когда меня слюнявят! И вообще, иди ты со своими чуваками и телками…

И объяснила, куда именно должна направиться вся компания. Антон онемел. Такого он не слышал даже в пивных барах. По-видимому, то окружение, в котором выросла Аэлита, виртуозно владело русским народным фольклором да еще искусно возводило из него многоэтажные конструкции.

«В гробу я видел эту…» — было вынесено на следующее утро однозначное решение. Но через несколько дней в уже достаточно трезвую голову пришла новая мысль: «А если вот взять и на ней жениться? Бабка, конечно, психанет, ну и черт с ней. Родители даже, может, рады будут… А Аля…»

А Аля думала совсем иначе и об ином. Но об этом — дальше.

Глава шестая

Крушение основ

Скоро, как известно, только сказка сказывается. Жизнь движется гораздо медленнее. Но и в неспешности событий есть своя прелесть, особенно когда все здоровы, благополучны и даже в меру удачливы. Чему и соответствовало счастливое семейство Бережко. После успешно сданной зимней сессии умная вечерница Аэлита, вняв увещеваниям «дяди» и «тети», перевелась на дневное отделение.

Главную роль в этом переходе сыграл аргумент Нины Филипповны, что деньги, получаемые на почте за месяц, Аэлита может заработать шитьем блузки. Или юбки. Понятно, что она не горит желанием становиться швеей-надомницей, так и не надо. Но ведь и для того, чтобы работать «почтаркой», тоже было совершенно необязательно уезжать из Городищ. Слово «почтарка», похоже, подействовало. Тем более что авторство принадлежало Игорю Александровичу, мастеру художественного слова.

Вопреки ожиданиям Антона, его внезапное сообщение о том, что он намерен с фиктивной своей кузиной сочетаться вполне законным браком и жить в любви и согласии, особого шока у родителей не вызвало. Наоборот, было принято более чем благосклонно.

Причин было несколько. Во-первых, бракосочетание предполагалось не завтра, а лишь после того, как Антон отбудет полугодовую обязательную военную подготовку в качестве офицера-переводчика при Генштабе. Разумеется, не в захолустном гарнизоне, а в стране под названием Иран.

Нина Филипповна сообщение восприняла более чем спокойно и даже с некоторым облегчением: на работу за границу сынок поедет с вполне надежной спутницей, а загадывать дальше ни один трезвый человек не будет. Стерпится — слюбится, и вообще браки совершаются на небесах. Вопрос к сыну был только один:

— А как на твою женитьбу посмотрят бабушка с дедушкой? Тебе ведь известно, как они относятся…

Антон прервал ее на полуслове и заявил, что бабку с дедом-генералом берет на себя: поворчат и перестанут. Должны же они понять, что речь идет о счастье единственного внука!

— А Аэлита согласна с таким сценарием? — для проформы поинтересовался присутствующий тут же Игорь Александрович. — Или ты намерен ее просто поставить перед фактом? Это было бы очень в твоем стиле, сын. Не взыщи за прямоту, я по-отцовски, любя.

— Ну, па, ты даешь! Хочу видеть Аэлиту, которая делает что-то по принуждению. Спорим, ты бы тоже этого хотел?

Спорить Игорь Александрович, естественно, не стал. На возникшее позже у Нины Филипповны подозрение в том, что женитьба сыночка может оказаться некоторым образом вынужденной, привел разумные контрдоводы, а именно: ежели бы понадобилось, как в старину говаривали, «покрыть грех», то свадебку-то сыграли бы до Антоновой практики, а уж никак не после. Потом поздновато получается. И вообще, лично он ни одного представителя сильного пола рядом с Алей не замечал. Равно как и ее хотя бы минимального интереса к оным представителям. Антон в этом плане не исключение, так что, возможно, фантазия сыночка дала очередной бурный всплеск, и он просто выдал свое желаемое за девушкино действительное. Вот так.

Игорь Александрович, будучи инженером человеческих душ, почти угадал истину. Устав намекать на пылкие чувства, желание провести вечер «вдвоем, по-человечески», взывать под запертой дверью к девичьей жалостливости и прочей романтической чепухе, Антон в конце концов спросил, что называется, в лоб:

— А замуж за меня пойдешь?

Тут, по его понятиям, кузина должна была пасть к нему на грудь и разразиться счастливыми слезами. Или хотя бы сказать: «Да, замуж — выйду» и перейти к практической части ритуала. То есть хотя бы к первому поцелую.

Но он и тут ошибся, поскольку ответ был вот каков:

— Я выйду замуж за того, кого полюблю.

— А меня сможешь? — задал Антон совсем уж глупый вопрос.

Впрочем, стоит ли ждать умных изречений от мужчины, предложившего девушке самое дорогое, что у него есть, — свободу, и получившего в ответ этакий ушат холодной воды на голову?

— Любовь зла… — усмехнулась младая дева.

— Но ты выйдешь за меня, если полюбишь?

— Если полюблю — выйду.

— Клянешься? — Антон явно где-то обронил свое чувство юмора и не способен был оценить ситуацию со стороны.

— Век свободы не видать, — услышал он иронический ответ и невольно рассмеялся. Что несколько снизило пафос сцены, зато дало ему возможность достойно ретироваться. И… предупредить родителей о том, что невеста уже имеется.

Зачем? А затем, что был Антон не совсем уж прост и справедливо надеялся, что предупрежденные родители невесту для него поберегут. Полгодика. А там видно будет.

С тем и отбыл за рубежи Отечества.

А она как жила, так и продолжала жить. Училась, шила, играла с Игорем Александровичем в компьютерные игры, помогала Нине Филипповне принимать гостей. Сдала экзамены, перешла на второй курс. И все хорошела…

— Гоша, — спросила как-то Нина Филипповна мужа, уже отойдя ко сну, — сдается мне, что Аля все-таки не вполне нормальна. Ей скоро двадцать лет, а она еще ни на одно свидание не ходила.

— Откуда ты знаешь? Не обязательно же вечерами встречаться. Переспать можно и днем, — легкомысленно отреагировал супруг.

— Тебе лучше знать, — отпарировала его жена. — Нет, она вообще какая-то холодная. Женское начало в ней, по-моему, крепко спит.

— Как я ему завидую, — вздохнул муж.

— Кому?!

— Алиному женскому началу. Оно крепко спит, а ты мне даже слегка уснуть не даешь. Ниночка, не бери в голову. Темпераменты бывают разные…

— Опять тебе виднее, — повторилась супруга, но дискуссию о женских темпераментах благоразумно прекратила. Неизвестно, что может ляпнуть мужик в полусне, потом обоим будет неловко.

Так или иначе семейных проблем, требовавших немедленного разрешения, не существовало. А посему Нина Филипповна со спокойной душой отправилась на отдых. К излюбленному россиянами Черному морю. Но поскольку Крым из-за некоторых политических событий уже был несколько заграничным и как бы в дыму, хотя войны как таковой в нем и не происходило (тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить), то путевка была взята на Золотые Пески в другую заграницу — в бывшую братскую Болгарию. Благо по деньгам выходило примерно так на так.

А Игорь Александрович великодушно от своего законного вояжа на отдых отказался. Сказал, что поживет на даче у родителей.

— Вот придется через полгода свадьбу играть, а у нас денег — шиш. Как ты будешь смотреть в глаза своим приятельницам? На маму у меня надежда слабая, она еще долго дуться будет.

Практичность мужа приятно поразила Нину Филипповну, и возражала она уже больше для проформы:

— Но не можешь же ты все лето просидеть в Москве!

— А я и не собираюсь. Сказал же: поеду к родителям, устрою себе клубнично-малиновый месяц. Заодно и стариков развлеку.

На том и порешили.

Заметим в скобках, что лукавил Игорь Александрович, когда пугал супругу возможной нехваткой финансов. В отличие от многих и многих собратьев по перу и профессии в новых «рыночных условиях» мэтр не мог пожаловаться на жизнь. Ибо не гнушался ни сценарий для рекламы какого-нибудь фонда создать, ни текст-завлекаловку сочинить для анонса, скажем, телепередачи. Но все это было супруге известно, и хватало на хлеб с маслом. Ну, с копченой колбаской.

А вот главный доход — сценарии для радиостанции «Би-би-си» — Игорь Бережко держал в секрете. Не от налоговой инспекции, разумеется, она как раз работников умственного труда жестко контролирует. А от родных и близких. Имеет мужик право на заначку? Имеет. Только кто-то сотню в стельку прячет, а кто-то поболее и в твердой валюте. И не в одежде или обуви, а в местах гораздо более надежных. Лишние деньги не помешают: хоть на свадьбу сыну, хоть на подарок… ну даже самому себе. Логично?

Об Аэлите разговора не было не потому, что о ней забыли или намеренно ущемляли в законном праве на отпуск. Еще за месяц до этого разговора она сказала, что отдыхают пусть те, кто устал, а она лично с удовольствием посторожит квартиру и почитает художественную литературу. Сказала — как отрезала, и, наученные уже опытом ежедневного общения, больше к этой теме Бережко не возвращались. Не хочет — не надо, вольному воля. Свободный человек в свободной стране.

Итак, Нина Филипповна отбыла в Болгарию, а ее супруг, соблюдая данное обещание, отъехал в «поместье», как неофициально называлась генеральская дача в историческом подмосковном месте Архангельское. На клубнику, малину и прочие парниковые огурцы. Дышать деревенским воздухом, словом. Но, как говорится, «суждены нам благие порывы». Выдержав ровно неделю, Игорь Александрович под предлогом «предельно важной деловой встречи» сбежал в город.

В квартире было чисто, тихо и пусто. Позвав Аэлиту и не получив ответа, Игорь Александрович по причине прямо тропической для московских широт жары решил ополоснуться с дороги. Разоблачился в спальне и отправился в ванную. Открыв же дверь в сие помещение, окаменел, онемел, обронзовел и вообще временно как бы превратился в памятник самому себе.

Лицом к нему, спиною к зеркалу стояла Аэлита, по деликатному выражению наших предков, «в костюме Евы».

Нужно отдать должное Игорю Александровичу: если бы нагая девица ойкнула хотя бы (а тем паче — завопила), если бы она стала делать судорожные движения, пытаясь полотенцем, халатиком или просто ручками тонкими прикрыться, все бы обошлось. Ретировался бы в свою комнату, а погодя и извинился бы за неловкость. Но она стояла совершенно неподвижно, молча и в упор глядела на Игоря Александровича своими «русалочьими очами». Поставьте себя на его место. «Бес в ребро», «бес попутал» — тьма определений, все подходят. И настолько Игорь Александрович себя не помнил, что самое, пожалуй, страшное для себя обнаружил уже, как говорится, задним числом. В супружеской постели, доселе месте абсолютно святом, с ним оказалась девственница, чего в нашей нынешней жизни решительно не бывает, а ежели и случается, то в сентиментальных романах. Обычно эту самую уникальность современные девицы теряют в несколько менее респектабельных местах. И несколько в другой обстановке. И куда раньше.

А Игорь Александрович ожидал слез, упреков, заламывания рук — словом, более чем уместных в этом случае эмоций. Не дождался. Аэлита лежала рядом с ним ничуть не более взволнованная, чем обычно. Только глаза были закрыты.

— Аля, — жалобно сказал Игорь Александрович. — Аля, прости меня. Ну почему ты не сказала? Я бы никогда, ни за что… Девочка, прости меня…

— Простить? — от удара ее распахнувшихся зеленых глаз он даже вздрогнул. — За что?

— Ну, как за что… За… Ну…

— Мне вас прощать не за что. Вы ведь меня любите?

— Конечно! То есть я хотел сказать… Разумеется… Господи, а как же Антон?

— А при чем тут он? Я-то не его люблю. И замуж за него не собираюсь.

— Но он говорил…

— Я ему сказала, что выйду замуж за того, кого полюблю. Он почему-то решил, что это о нем. А я люблю вас. Вот за вас замуж и вышла.

— То есть как? Я женат.

— Ну и что? Любите-то вы меня. И сейчас — со мной. А если захотите, со мной и останетесь.

— Но…

— А если не захотите, уйду. Не волнуйтесь, навязываться не буду. Год ждала — дождалась. Еще подожду, я терпеливая.

Аэлита, не торопясь, встала, потянулась так, что у Игоря Александровича снова все перед глазами поплыло и в висках застучало. И тихо добавила:

— Все будет так, как вы решите. Нужна вам — буду у себя в комнате. До завтрашнего утра. Не нужна — уйду. А за то, что было, спасибо.

И исчезла. Как обычно растворялась, если в ней не было необходимости.

На рассвете Игорь Александрович тихонько приоткрыл дверь в ее комнату. Девушка сидела на кушетке, поджав под себя ноги, глядя куда-то в стену. Он сделал шаг и, встретив уже знакомый взгляд, сделал еще два шага вперед. Всего лишь.

Комната-то была совсем крохотная…

Глава седьмая

Время выбирать

Сказать, что Игорь Александрович недолго выбирал между любовью и долгом, значило бы погрешить против истины. Во-первых, потому, что «любовь» нагрянула более чем внезапно, если, конечно, считать любовью проведенные — не без приятности! — часы в постели. И, во-вторых, выбирать отнюдь не было любимым занятием мэтра. Обычно выбор за него делали другие, чаще всего — жена. А он мог принять или отказаться.

Если предположить, что Игорь Александрович вообще ни о чем не думал, даже после того, как все произошло, тоже значило бы погрешить против истины. Думать-то он, конечно, думал, но вовсе не о том, что теперь должен жениться, как честный человек. А о том, поиграть ли еще немного в эту, прямо скажем, азартную и затягивающую игру под названием «внезапная страсть», или — ну ее совсем. Второй вариант был весьма разумен, но тогда нужно было решать, что же делать с Аэлитой дальше, ибо совершенно неизвестно, что сотворит с собой «соблазненная и покинутая» юная девица, а взять такой грех на душу… увольте! Первый же вариант был хорош еще и тем, что позволял оттянуть время выбора и поступка на какое-то время, за которое — не исключено! — все само собой решится, устаканится, рассосется и отшелушится. Или, наконец, приедет Нина Филипповна и… А пока — пока можно позволить себе юную любовницу, не слишком к тому же дорогостоящую. Увы, увы и еще раз увы, но Игорь Александрович во многих отношениях был очень далек от идеала. Как и большинство мужчин, впрочем.

Поэтому, то есть по вышеизложенным причинам, а вовсе не потому, что оказался внезапно охваченным большим и светлым чувством, перешагнул в рассветный час Игорь Александрович порог комнаты Аэлиты. И последующие две недели пребывал в эйфории внезапного «медового месяца» и был просто счастлив, обретя, простите за банальность, вторую молодость. Не случайно, по-видимому, наши предки норовили жениться не на ровесницах, а на значительно более молодых особах. Если, конечно, позволяло материальное и социальное положение. И, по-видимому, получали мало кому нынче доступное удовольствие обучить юную партнершу всем премудростям плотской любви. Впрочем, об этом достаточно написано у классиков, которых сейчас, к сожалению, мало кто читает.

Первый весьма болезненный щелчок Игорь Александрович ощутил тогда, когда на один день оторвался от Аэлиты и отправился к своим родителям. Объяснить, какие-такие неотложные и предельно важные дела удерживают его в городе и не дают отдохнуть по-человечески. Ехать, естественно, не хотелось, но увиливать от визита и дальше возможности не было: мама начинала сердиться, а до крайностей этого состояния ее допускать не следовало. Поэтому поехал.

То ли жара была тому причиной, то ли взаимное раздражение, но разговор «отцов и детей», то есть в данном случае сыночка с мамочкой, как не заладился с первого казенно-прохладного поцелуя, так дальше и шел через пень-колоду. Тем более что мама интуитивно чувствовала: женщина! И ослиное упрямство сыночка, не желавшего признаваться в очередном — котором по счету? — романчике, бесило до крайности.

— Гоша, ты можешь морочить голову кому угодно, даже Нине, но со мной этот номер у тебя не пройдет. Какая «доработка сценария», какая «озвучка ролика», какие «переговоры с партнерами»?! Сезон отпусков, все поразъехались, а вокруг тебя кипит деловая жизнь? Не смеши меня, умоляю!!!

— Мамуля, ты живешь представлениями эпохи застоя, — с нарастающим раздражением отбивался сыночек. — Сейчас деловая жизнь, как ты выражаешься, не замирает ни на минуту. Нет такого понятия «сезон отпусков», ну нету, понимаешь! А я — человек гонорарный, и твое желание видеть меня привязанным к колышку около куста малины в саду может мне дорого стоить — в прямом и переносном смысле слова. И вообще, я не маленький мальчик, кажется, могу поступать по своему усмотрению…

— Если бы по своему! Уверена, что в данном случае ты как раз поступаешь по чьему-то еще усмотрению… Все-таки у Нины — ангельское терпение! Я бы такого… мужа, как ты, действительно держала на привязи.

— Что ты имеешь в виду, Бога ради?!

— Ничего особенного, кроме того, что ты опять спутался с какой-то юбкой…

— Мамуля, — вооружась дополнительным запасом терпения, попытался «покачать права» Игорь Александрович, — не все мужчины похожи на твоего мужа и моего отца. Некоторые, представь себе, увлекаются иногда другими женщинами. И на их семейной жизни это никак не отражается…

— Ты несешь чушь! То есть, конечно, не в том, что касается твоего отца: он действительно святой человек, жаль, что ты не унаследовал от него некоторые черты характера…

— Да, упрямство — это от тебя, родная. Но я не в претензии, виртуозное владение словом — это тоже твое наследие. Папа у нас молчун.

Последнее было абсолютной истиной. Папа-генерал и в эту перепалку вступать не собирался, причем не только из-за нелюбви к лишним разговорам. Непорочным ангелом он не был и в свое время погулял вполне достаточно, но семья — это дело святое. Тем более что во времена не столь отдаленные за слишком бурный роман могли наказать, что называется, не посмотрев на должности и чин. Плюс энергичная и ревнивая супруга, не обладавшая терпением и терпимостью, свойственными невестке — Нине Филипповне. Плюс мужская солидарность, которую тоже со счетов не сбросишь. Ну, подфартило мужику: жена уехала, сам себе хозяин, завел интрижку… В угол его поставить? За ремень взяться? Глупо. Вот позавидовать, пожалуй, можно. Но, естественно, молча.

Однако скандал набирал обороты, а этого генерал не любил. Поэтому на каком-то этапе все-таки счел необходимым вмешаться:

— Да будет тебе, мать. У тебя только одно на уме. А может, просто решил с друзьями пообщаться, в преферанс перекинуться, на рыбалку съездить. Большой грех — взрослый мужик отказался со стариками-родителями на даче сидеть! Да меня бы кто попробовал заставить…

— А тебя и заставлять не надо было! Тебя от дома всю жизнь только вместе с половицами отодрать можно было! Я не говорю о гарнизонном жилье, на то и армия. Но вот ты же от меня никуда не рвешься… А этот…

— А я, мамуля, между прочим, из своего дома тоже никуда не рвусь. Каждую ночь там ночую — можешь проверить. Пора бы тебе знать, что для меня дом важнее любой, как ты изволишь выражаться, юбки. И отец прав — эка невидаль, взрослый мужик в кои веки раз решил пожить в свое удовольствие. Интересно, что бы ты запела, если бы я поступил, как сейчас принято: взял бы да и женился на молоденькой?

Вопрос вырвался у Игоря Александровича исключительно в приступе раздражения на неуместную материнскую нотацию. Но вырвался — и обратно его уже было не вернуть. Хотя в какой-то степени, возможно, подсознательно, мэтр и забросил этакий «пробный шар», на всякий, как говорится, случай. Хотя жениться в данный конкретный момент ни на ком, в том числе и на Аэлите, не собирался. А если бы?

Реакция мамы на возможный экстравагантный поступок испугала Игоря Александровича не на шутку. Хотя бы потому, что отреагировала мадам генеральша лишь на предположение. Неожиданно даже для собственного супруга она превратилась в разъяренную тигрицу. И набросилась на «противника» так, как если бы это был не родной сын, кровиночка, плоть от плоти, а зять-нахлебник, нагло бросающий любимую и ненаглядную дочь:

— Ты с ума сошел?!! — заорала она, даже не заботясь о том, что соседи все это могут услышать. Слава Богу, размеры участка давали хоть какую-то гарантию секретности. — Тебе шестой десяток, вся голова седая, о внуках пора думать, а у тебя вон что на уме! Если какая-то девка собирается тебя окрутить, то имей в виду, она просто зарится на твою квартиру, деньги и все остальное…

— Что — остальное? — надеясь еще услышать что-то для себя лестное, спросил Игорь Александрович. Как тут же выяснилось — на свою же голову.

— Да уж, конечно, не на твои стать и красоту! Просто рассуждает: нашелся старый дурак, который будет прыгать вокруг на задних лапках и исполнять все прихоти. Если уж ты так любишь молоденьких — найми себе секретаршу. Только с медицинским образованием, потому что через год тебе понадобится сиделка. И не говори мне о любви, это просто смешно в твоем возрасте!

— Здрасьте! — не на шутку оскорбился мэтр. — А когда ты в твоем возрасте твердишь о вашей с отцом любви — это нормально, да? Вы не сумасшедшие?

— Нашей с отцом любви, слава Богу, шестой десяток, как и тебе. И я выходила замуж по любви не за сценариста с почти мировым именем и неплохими заработками, а за нищего младшего лейтенанта. И полстраны за ним вслед объехала, в таких халупах жили — тебе во сне не приснится. Это — любовь. И то до свадьбы я к нему в постель не лезла. А современные девицы, которые женатому человеку в жены набиваются, — это ведь уму непостижимо! Дурь, блажь и распущенность!

— Мама, мама, уймись! — затрубил отбой Игорь Александрович. — Никто ни на ком не собирается жениться, и вообще ты абсолютно права. Но дай же мне хоть иногда свободно вздохнуть. Что ты меня опекаешь, как… грудного ребенка. Ей-Богу, смешно.

— Никто тебя не опекает, — пошла было на попятную и мама, но тут же снова вспылила, поскольку «заводилась быстро», а остывала медленно. — Но на будущее, чисто теоретически, запомни: если выкинешь такой дикий номер, можешь здесь больше не появляться! Живи со своей голубкой хоть на чердаке — костьми лягу, но квартиру разменивать не дам. Антону понадобится, да и тебе будет куда вернуться, когда там надоешь. Не я твоя жена! А Нина — ангел, в обиду ее не дам, учти.

— Все, — решил нужным вмешаться снова папа, — маневры закончили, отбой. Ни вару, ни товару, он тебя дразнит, ты поддаешься. Хватит, давайте чай пить. Иначе черт знает до чего договоритесь…

Так что визит во второй его части сошел благополучно, но в Игоре Александровиче прочно угнездился червячок сомнения, который и начал его грызть уже на обратном пути в Москву. Мамулины вопли относительно нравственности и безнравственности в принципе были просто сотрясением воздуха. Не для нее, конечно, — для сыночка, жившего совсем в иных моральных параметрах. Но вот недвусмысленное предложение в случае чего выметаться из до боли родного дома… Об этом мэтр в своем любовном упоении как-то не задумывался. А тут — задумался. И пришел в ужас.

Снимать за бешеные деньги однокомнатную панельную конуру где-нибудь у черта на куличках? Завтракать в пятиметровой кухоньке с тараканами и видом на помойку? А как же любимое кресло? Обжитая кровать с немецким фирменным матрасом? Ночник в виде розового бутона? Да если перечислять все то, с чем придется — в случае чего! — расстаться, то на эту тему вообще можно написать отдельный роман!

Беспринципный человек мог бы, разумеется, поместить опостылевшую супругу в комнатенку при кухне, а молодую жену — в комфортабельную супружескую опочивальню. Произвести такую, с позволения сказать, рокировку — и пусть победит сильнейший. Но и такого сценария Игорь Александрович применительно к себе вообразить не мог. Равно как и сохранения прежнего порядка с регулярным воровским проникновением в комнатку к юной возлюбленной, пока законная супруга спит сном праведницы.

И уже подъезжая к дому, Игорь Александрович решил: «Хорошенького понемножку. Завтра, пожалуй, поговорю с закадычным другом, попробуем решить, как выпутываться. В конце концов можно для Али квартирку снять… А там видно будет. Одна голова хорошо, а две — больше».

Вот с этими благими намерениями мэтр и вступил под сень родного дома. И тут же о них забыл, равно как и обо всем остальном. Потому что в этом доме была Она, юная, прелестная, соблазнительная, выбежавшая ему навстречу так стремительно, как если бы прошло не несколько часов, а годы и годы, и она истосковалась, изнылась в разлуке. Потому что были ее руки, губы и… вкусный ужин в уютной, любимой кухне. И ночь впереди, сулившая новые радости…

Положа руку на сердце, стали ли бы вы на месте Игоря Бережко вообще о чем-то думать? Наверное, нет. Вот и он не стал. Тем более что умница Аэлита ни о чем не спросила, никаких вопросов не задала, а с ходу создала вокруг любимого мужчины обстановку покоя и комфорта, щедро приправленную светившимся в ее глазах обожанием.

— А это еще что такое? — осведомился поздно вечером мэтр, обнаружив на письменном столе узкий и длинный конверт явно «не нашего» исполнения. — По почте пришло? Почему без штемпеля?

— Курьер принес, — ответила Аэлита, не без основания ожидая разъяснений.

И они последовали. Игорь Александрович вскрыл конверт и поморщился:

— О Господи, опять прием в посольстве… Каждый год одно и то же. И ведь не хожу туда давно, так нет — все равно шлют…

— В какое посольство?

— Какая разница? Ну, во французское. Национальный праздник у них завтра. День падения Бастилии. Представляешь, если бы мы каждую снесенную церковь или замок так отмечали?

Но Аэлита улыбнулась шутке лишь из вежливости. Для нее, по-видимому, прием в посольстве отнюдь не был докукой и лишней головной болью. Но…

— Ты не пойдешь? — спросила она с некоторым сомнением в голосе.

— А что я там забыл? — искренне удивился Игорь Александрович. — Солидные люди на такие приемы не ходят. Толпа народу, всякие халявщики, дешевенькие вина, бр-р-р!

— Как бы я хотела хоть разочек на это посмотреть! — вырвалось у Аэлиты.

— Девочка моя, но ведь это — скучища жуткая…

И тут мэтр примолк. У него мелькнула идея. Серьезные люди на такие приемы действительно не ходят, значит, шанс встретить друзей и близких знакомых — минимальный. А возможность доставить Аэлите удовольствие, причем бесплатное…

Заметим в скобках, Игорь Александрович отнюдь не был скуп. Но, зарабатывая денежки собственным трудом, счет им хорошо знал. Поэтому и не упускал никогда шанс навести здоровую экономию. Как обычно и поступают все нормальные мужчины не только у нас, но и на Западе.

— Знаешь что, пожалуй, мы туда завтра сходим, — сказал он, любуясь собственным благородством. — Ну, поскучаю вечерок, зато тебе будет интересно. Хочешь?

Ответом ему был — как вы думаете, что? Правильно, поцелуй. И не один. И не только поцелуй. А ради всего этого можно было бы пойти не то что на прием во французское посольство — на лекцию общества «Знания» о способах разведения непарного шелкопряда.

Мэтр не учел только одного: для Аэлиты этот первый совместный выход в свет означал куда больше, чем думал он сам. Для нее это было своего рода признанием серьезности намерений, первым шагом на пути к…

При всех своих талантах и незаурядном уме Аэлита все-таки была еще и очень юной провинциалкой. Причем склонной к романтике.

Впрочем, мэтр не учел и второго: ныняшняя Москва сильно полюбила светские тусовки, и кто мог встретиться паре тайных любовников, один Бог знал. А бес, как обычно, был склонен к недобрым шуткам…

Глава восьмая

Каждому — свое

Откровенный восторг Аэлиты от предвкушения визита в посольство, да не какое-нибудь, а французское, не просто умилил, но несколько даже и заразил, в общем-то, пресыщенного светской жизнью Игоря Александровича. Поэтому он с удовольствием помог своей юной возлюбленной усесться в машину (а при длинном вечернем платье это требует определенной сноровки) и с чувством почти законной гордости повел ее под руку к дверям здания из красного кирпича на улице Димитрова. Впрочем, теперь улица, кажется, снова называется Якиманкой. Но это неважно.

Гораздо важнее было то, что их приход не остался незамеченным. Дежурная улыбка стоявшего у входа в зал посла при появлении Аэлиты сменилась откровенным восхищением. А его в высшей степени подтянутая и светская супруга вместо дежурного же «Счастлива видеть вас», пропела: «Ваша дочь — само очарование, мсье».

И тут же кто-то из стоявших во втором ряду наклонился к уху мадам. Два слова — и улыбка супруги посла стала более чем казенной: «Простите, мсье, я хотела сказать — ваша супруга».

И Игорь Александрович почувствовал первый тревожный укол. Не в сердце, а скорее в душу, которая начала уходить в пятки.

«Действительно, старый дурак», — еще успел подумать он, когда его ослепила вспышка фотоаппарата.

Когда несколько дней спустя мэтр увидел злополучное фото в одной из очень популярных газет, то даже застонал от досады — настолько явственно на его лице отразилась эта самая мысль. И похож он был не на солидного, респектабельного мужчину, а на мальчишку, которого застали с поличным у запретной банки варенья. Одним словом, без слез не взглянешь.

Но это было уже потом, через несколько дней. А тут Игорь Александрович постарался выбросить из головы дурацкие страхи и внешне уверенно повел Аэлиту внутрь помещения к длинным столам с угощением. Отмечая боковым зрением, что никого из знакомых в зале вроде бы нет.

Увы, мир, как известно, тесен! Хотя некоторые считают, что не мир тесен, а прослойка узкая. Та самая прослойка, к которой принадлежали супруги Бережко. Посему через пятнадцать минут кто-то легонько похлопал Игоря Александровича по плечу.

Как выяснилось, довольно близкий приятель, неоднократно бывавший в их доме и прекрасно знавший Аэлиту. Тем не менее приятель ограничился легким кивком в ее сторону и попросил мэтра «на пару слов».

— Старичок, ты не заболел? — с показным участием спросил приятель. — Все мы люди, все человеки, но сюда-то зачем было тащить малышку? Меня уже человек восемь спросили, кем она тебе приходится…

— А ты не знаешь, кем? Племянницей.

Приятель коротко хохотнул:

— Нет, ты определенно нездоров. Племянниц так под ручку не поддерживают, на племянниц — даже жены — так не смотрят. На вас же крупными буквами написано, в каких отношениях вы состоите.

— Иди к черту! — обозлился Игорь Александрович, всегда гордившийся своим умением сохранять непроницаемое выражение лица.

— Я-то пойду и даже не обижусь. И Нине ничего не скажу, люблю ее почти как тебя. Но как отреагируют остальные — ума не приложу. Бывай, старичок.

И отошел. Разгневанный мэтр хотел вернуться к Аэлите, но около нее уже стояла какая-то дама с бокалом в руках. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что дама была не просто дамой, а когда-то состоявшей с Игорем Бережко в очень неформальных отношениях и не слишком корректно им отстраненная. Проще говоря, одна из мимолетных отставных любовниц. Только этого и не хватало!

— О, милый, — проворковала дама, схвативши «милого» за рукав пиджака. — Говорят, ты женился? Вот на этой очаровательной крошке, не так ли? И давно? Судя по вашим лицам, у вас все еще медовый месяц? Теперь понимаю, почему я тебя не устроила: тридцать пять лет. Женщина такого возраста для тебя, конечно, глубокая старуха. А вы довольны своим мужем, милочка? Или для вас возраст не имеет значения, главное, чтобы человек был… хороший?

Аэлита не проронила ни слова. Но в какой-то момент подняла глаза и в упор посмотрела на резвящуюся даму. Та поперхнулась на полуслове:

— Боже мой, у меня от этой духоты разболелась голова. Простите…

Повернулась, чтобы уйти, но так неловко, что зацепилась каблуком за какую-то микроскопическую выемку в паркете и упала. Да так неловко, что красное вино из бокала вылилось прямо на светло-голубое платье. Судя по всему, немалой стоимости. Половина присутствовавших на приеме повернула головы на шум, произошедший в связи с этим инцидентом. Игорь Александрович чувствовал себя, простите за очередную банальность, как на раскаленной сковороде. И надо же было, чтобы в этот момент к нему подошла одна из близких подруг Нины Филипповны — та самая, которая в свое время раскритиковала внешность Аэлиты.

— Вот приятный сюрприз, Игорь! Вдвойне приятный, коль скоро ты не переживаешь, а ведешь себя как настоящий мужчина.

— Что я должен переживать? — окончательно ошалел Игорь Александрович.

Подруга Нины Филипповны старательно округлила глаза:

— Как, ты не знаешь? Прости, ради Бога, но ты с такой красоткой… Я и решила… Прости…

— Не тяни кота за хвост! — рявкнул мэтр, перекрывая звучавший в зале аккордеон. — Чего я не знаю? При чем тут красотка?

— Ох, Игорь, не кричи так… Просто мне рассказали, что за твоей Ниной в Болгарии начал ухаживать такой немец… Моя приятельница позавчера вернулась, видела их там в баре. Рост под два метра, плечи — во, морда — застрелись… Ну я и подумала…

— Ты лучше не думай, у женщин от этого лишние морщины появляются, — совсем уже «завелся» Игорь Александрович. — Что вы ко мне прицепились все?! Раз в жизни пришел на прием не с женой, а с племянницей жены…

— Вот именно, — сухо подвела итог подруга. — Раньше ты таких проколов не допускал.

И ушла, оставив мэтра в состоянии, описать которое можно было бы двумя не совсем сочетающимися словами: ожесточенная паника. Посему на приеме он с Аэлитой не задержался и вскоре отбыл домой.

По дороге Игорь Александрович был серьезен и мрачен. Паника, правда, прошла: ну, скажут Нине, что он был в посольстве с Аэлитой, ну и что? Ответит, что хотел доставить девочке удовольствие — и это будет абсолютной правдой. Но вот то, что он услышал о самой Нине…

Безусловно, неверная жена заслуживала сурового и примерного наказания. Но — какого? Устроить семейный скандал, потом простить? Чего ради? Да и к тому же она ему напомнит не меньше дюжины случаев его сидения в баре, причем не в далекой Болгарии, а в самой Москве. Получится тупая супружеская перебранка, которую оба они не выносили, как говорится, на дух. Значит, сделать вид, что ни о чем не подозревает? И это глупо, поскольку в руки сам собой попал довольно сильный козырь, побивающий возможные обвинения его самого в легкомысленном поведении. Впрочем, это еще надо доказать. А выражение лица не есть доказательство. Один знаменитый сыщик, например, заподозрил женщину ни больше ни меньше, как в убийстве, а она всего-навсего волновалась, что у нее блестит нос. Факт, отраженный в литературе. Так что прямых улик супружеской измены нет.

А косвенных? Одно подозрение в том, что супруга ему изменила, отравляло существование уже сейчас. А жить с женщиной, не будучи уверенным в ее верности? Кошмар, кошмар и еще раз кошмар! И она хороша: взрослая, трезвая, видите ли, женщина, не могла оглянуться и проверить, нет ли знакомых в том баре, где она воркует со своим ухажером. Просто глупо!

Домой Игорь Александрович вернулся в более чем поганом настроении. И как назло Аэлита еще и усугубила это состояние, сообщив, что нездорова, и посему будет спать в своей комнате. Дабы не дразнить никого напрасно. Неизвестно, имела она в виду себя или своего возлюбленного, но факт оставался фактом: ночь они провели врозь. И, ворочаясь без сна, мэтр осознал: Аэлита стала для него не менее необходимой, чем… Да-да, музыкальная чашка, пушистый плед, настольная зажигалка — уж простите за цинизм сравнений. Стала частью дома, а это вам не какая-нибудь любовь, это — для Игоря Александровича — было куда серьезнее.

В связи с этим отпал последний выход из положения: объяснить Аэлите, что погорячился, что семейные узы, положение, привычки и т. д. и т. п. значат гораздо больше, чем большое и светлое чувство, и — достойно расстаться, обеспечив девушке дальнейшее нормальное существование где-нибудь. Без нее дом терял значительную часть своей притягательности, во всяком случае на неопределенно длительный срок, пока не исчезнет чувство утраты.

Да, Игорь Бережко хотел получить сразу все: и дом, и любимую девушку, и надежную, привычную Нину Филипповну. А поскольку так не бывает, то нужно было выбирать, чего, повторюсь, мэтр не любил. Заколдованный круг.

Последней каплей в этой чаше горечи оказалось то, что, написавший тысячи диалогов и сотни самых разнообразных сцен, Игорь Александрович решительно не мог представить себе даже приблизительного конспекта объяснения с супругой. То есть идея, генеральная, так сказать, линия, разумеется, была: прости, но поскольку ты поступила так-то и так-то, а у меня произошло то-то и то-то, то давай… А вот что давай, вообразить знаменитый сценарист Игорь Бережко не мог, хоть застрелись. В голову лезли исключительно всякие пошлости и банальности с неизменным, впрочем, рефреном: «Только я останусь в этой квартире». То есть, если называть вещи своими именами, Игорю Александровичу было скорее все равно, с кем остаться. Лишь бы в своей крепости и любимом кресле.

Словом, неделя до приезда Нины Филипповны была далеко не самой приятной в его жизни. Тем не менее Судный день настал, Игорь Александрович отправился в аэропорт встречать Нину Филипповну, унося в памяти абсолютно безжизненное, застывшее лицо Аэлиты (не задавшую, кстати, за ту же неделю ни единого «наводящего» вопроса и вообще, как всегда, удивительно тактичную) и так и не приняв никакого конкретного решения. Традиционное российское «авось» и подсознательная вера в умение жены улаживать самые сложные коллизии.

Супругу он встретил — загоревшую, посвежевшую, похорошевшую. А поскольку определенную вину перед нею за собой все-таки ощущал, то по дороге приобрел роскошный букет роз. Каковой и преподнес оторопевшей супруге. Пока еще супруге.

Почему оторопевшей? Да потому, что не в привычках Игоря Александровича было дарить жене цветы чаще раза в год — на день рождения. Как, правда, не в привычках это и у девяноста девяти из ста вполне нормальных мужей. В том числе и абсолютно верных своим женам.

— Что случилось? — спросила она, глядя то на букет, то на мужа. — Соскучился? Что-то натворил? Выглядишь, кстати, усталым…

— Нина, нам надо поговорить, — услышала она в ответ.

Увы, даже гениальные люди в экстремальных ситуациях, как правило, говорят все-таки штампами из художественных произведений.

— Прямо сейчас? Может, дома поговорим, если что-то серьезное?

— Можно и дома, — обрадовался отсрочке Игорь Александрович, начисто забыв, что существует такое явление, как женское любопытство.

— Нет уж, выкладывай. Опять обещал кому-нибудь роль в несуществующем фильме? Залез в долги? Соблазнил чужую жену?

Последний вопрос должен был, по замыслу Нины Филипповны, несколько разрядить обстановку и напомнить мужу о ее, урожденной Шуваловой, знаменитой терпимости к его шалостям. Но ответ оказался несколько иным:

— Нам нужно расстаться!

Хорошо, что к этому моменту Нина Филипповна уже села в машину. Человека, находящегося в вертикальном положении, такой новостью вполне можно сбить с ног. Если еще учитывать фактор внезапности.

— Ты сошел с ума, — пролепетала она, тоже, кстати, не слишком оригинально. — Не знаю, что тебе такого наговорили, но у меня с этим немцем ничего не было. Посидели два раза в баре, он меня проводил до пансионата…

«Ах, даже два раза! — мысленно взревел ее супруг. — И, главное, сама же и признается, каково! Хоть бы для приличия отпираться начала. Ну, милая!..»

— Нина, мы ведь интеллигентные люди, в личную жизнь друг друга никогда не лезли. Ты взрослый человек, прекрасно знала, что можешь себе позволить, а что нет. Но пойми и меня…

Надо отдать должное Игорю Александровичу: благоприятный для него поворот событий он уловил. И намеревался им воспользоваться. Некрасиво, конечно, ловить на слове захваченного врасплох человека, тем более — слабую женщину. Но — на войне, как на войне, не уверен — не обгоняй, провинился — не проговаривайся. Такова се ля ви.

Получив драгоценное преимущество, Игорь Александрович умудрился прямо по дороге изложить суть дела. При этом ни правил дорожного движения не нарушив, ни в излишнюю суетливую мелодраматичность не впадая. Мол, так и так: у тебя с немцем то ли было, то ли нет, у меня с Аэлитой то-то и то-то, ты, как хочешь, а мне нужен развод. И дело не в том, что ты — легкомысленная женщина, и не в том, что я — старый ловелас. Просто так сложились обстоятельства. Вот так: чей сюрприз эффектней, дорогая?

Но надо отдать должное и жене, обреченной на поражение. Во всяком случае в первом раунде. От аэропорта Шереметьево до центра столицы путь неблизкий, сообразить некоторые моменты отставленная супруга успела. Равно как и выбрать единственную приемлемую, с ее точки зрения, линию поведения. А засим перешла в глухую оборону, что иногда дает потрясающие результаты. Особенно если противник намерен сыграть партию в шахматы, а его партнер в то же время и на той же доске играет с ним в… поддавки.

— Хорошо, — услышал изумленный Игорь Александрович, — если ты так настаиваешь, мы разведемся. Но пока никаких квартирных вопросов я решать не намерена. Во всяком случае до возвращения Антона. А до этого еще почти полгода — самое маленькое. Надеюсь, твои родители не откажут мне в гостеприимстве, так что это время как-нибудь перетерплю. Все остальное — твои проблемы, включая объяснение с сыном. Прошу тебя только об одном: избавь меня от встречи с этой… твоей пассией. Либо отвези меня сразу в Архангельское, за вещами я приеду позже, либо позвони ей, попроси пару часов погулять.

Совершенно потрясенный Игорь Александрович выбрал второй вариант. И, как выяснилось, поступил с максимальной для себя выгодой. Поскольку, собрав все необходимые вещи, Нина Филипповна просто вызвала такси, великодушно избавив супруга от необходимости провести с ней еще как минимум час. Да и от встречи с родителями — тоже.

Только напоследок сказала:

— А что ты, вернее, что мы о ней знаем? Мне-то уже все равно, а на твоем месте я бы поинтересовалась: кто она, Аэлита наша распрекрасная? Вдруг да не та, за кого мы, то есть ты, ее держишь… Не страшно, а?..

Глава девятая

Загадочная русская душа

А теперь давайте ненадолго вернемся к прошлому. Во всем том, что в начале нашего повествования рассказала Игорю Александровичу о себе Аэлита в спальном вагоне скорого поезда, правды было процентов тридцать. Ну, тридцать три, максимум. Об отце — тут все правда. Остальное — легенда. Не такая, как о Ромео и Джульетте, к примеру, а такая, какую придумывают для разведчиков, забрасывая их во вражеский тыл.

Никаких трех сестер-малолеток не было, равно как и трехлетнего братика. То есть брат имелся, но старший, отслуживший в доблестной — еще тогда советской — армии и осевший где-то в Сибири по месту прохождения срочной службы. Отец действительно погиб в результате несчастного случая и трезвым при этом отнюдь не был. Обнаружив, что все его «изобретения» годятся разве что для научной фантастики, да и то варианта 50-х годов, Иван Николаевич Семенов крепко запил. И уже, как говорится, «не просыхал». Чем, впрочем, из ряда его знакомых, соседей и коллег никак не выделялся.

Аэлита помнила отца другим. Пусть мать тогда и ворчала, что все свободное время здоровенный мужик торчит в сарае и чертит невесть что, да еще пишет и пишет. Но мужа своего любила и претензии выражала для порядка. Непьющий, небьющий мужик, с золотыми руками и светлой головой — да ей, по понятиям местных баб, следовало ему ноги мыть и воду пить. Дал же Бог счастья!

Аэлита родилась как раз тогда, когда отец особенно активно посещал местную библиотеку. Читать, читать, не подумайте чего дурного: библиотекаршей служила женщина сильно пожилая… И, помимо прочих книг, прочитал классика отечественной литературы Алексея Толстого. Причем не избранное, а полное собрание сочинений. А поскольку одновременно конструировал очередной летательный аппарат, то имя Аэлита было просто предопределено новорожденной.

Вместе со странным именем девочка получила и не слишком стандартную наследственность. От отца — невероятную тягу к знаниям и потрясающую фантазию. От матери — воловье терпение и недюжинную силу воли. А уж откуда взялись глаза, те самые «русалочьи очи» — никто внятно объяснить не мог. Версий об инопланетянах тогда еще слыхом не слыхивали.

Училась Аэлита превосходно. Зато в остальных сферах жизни постоянно были проблемы, и немалые. Мать рассчитала, что дочь постепенно возьмет на себя часть домашней работы — не тут-то было. То есть прикажут — выполнит, причем быстро, аккуратно, не придерешься. Но по собственной инициативе пальцем не шевельнет и, если не позаботиться заранее, — исчезнет с книжкой на целый день.

Со сверстниками же отношения вообще никак не вытанцовывались. Мода на заморские фотомодели с ногами «от шеи» и явными признаками недокормленности до Городищ так и не добралась. Парни предпочитали девчат «пофигуристее»: чтобы ноги — как кегли, зад — усадистый, фасад — монументальный. А Аэлита этим критериям решительно не соответствовала, то есть выглядела как раз наоборот. Что, естественно, если и привлекало к ней внимание, то только насмешливое.

И развлечения местной молодежи Аэлиту не устраивали. То ли она перечитала книжек про великосветскую жизнь и бессознательно сравнивала ее с местными танцульками и их продолжением — не в пользу, разумеется, танцулек. То ли не хотела стоять в сторонке, пока какой-нибудь особенно жалостливый кавалер с «бычком» в зубах и ароматом «принятого на грудь» не потянет за руку: «Да ладно, цапля, пошли, спляшем». В общем, после двух коротких выходов в местный «бомонд» она все вечера просиживала дома. Нелепая гибель отца как-то помогла объяснить эту тягу к одиночеству, но ближе от этого бывшим одноклассникам Аэлита не стала.

И вот тогда — исподволь, постепенно, стал зарождаться план. Скопить денег. Уехать в большой город. Выйти замуж так, чтобы будущий муж был значительно старше ее и неплохо устроен в жизни. И уж под его крылом получить образование, профессию и жить спокойно, забыв Городищи как кошмарный сон.

Первая часть плана была достаточно реальной. Но куда бы она ни устроилась работать, размеры доходов были бы известны матери до копейки. А при тех грошах, которые получала мама-стрелочница, много не «заначишь». Следовательно, нужно было найти какой-то тайный источник. И он образовался в виде ежедневных выходов к поездам дальнего следования с продуктами питания. Прибыль, конечно, небольшая, но относительно стабильная. Аэлита определила себе год на подготовку и, как человек целенаправленный, в этот срок наверняка бы уложилась. Но тут вмешался Его Величество Случай. Поезд тронулся раньше времени, и она осталась в купе с элегантным, пожилым мужчиной, источавшим дружелюбие и благожелательность.

Молчание во время стычки с проводницей и горькие слезы были экспромтом, но также сработали блистательно. Конечно, Игорь Александрович не знал (да и никто не знал), что плакать «взаправдашними слезами» Аэлита могла в любой момент. Каким образом ей это удавалось, она вряд ли сумела бы объяснить, но способности свои знала прекрасно. Так же, как и возможность добиться от человека чего угодно, пристально посмотрев ему в глаза.

Умный читатель, ориентирующийся в окружающем нас мире, тут же смекнет: «А девчонка-то просто экстрасенс. Эка невидаль!»

Ну и слава Богу! Такое решение вопроса вполне устраивает и нас, поскольку не нужно пускаться в сложное анализирование человеческих чувств, природы так называемой любви и прочей романтической чепухи, до которой так охочи были предыдущие поколения. Экстрасенс — вот и все дела!

А раз так, то становится заодно понятным, почему Аэлита из всех возможных ответов на заданный ей вопрос и из всех возможных реплик выбирала именно те, которые оказывали наиболее благоприятное впечатление на ее собеседников. Примеры? Сколько угодно.

Ни словом не обмолвилась Игорю Александровичу (а впоследствии вообще никому) о своей мечте стать стюардессой. Ей бы помогли, устроили — подумаешь, проблема! — но это значительно сократило бы срок ее пребывания в респектабельном семейном доме. Поэтому пришлось «бить на жалость» и основной акцент ставить на чисто материальном аспекте: «Работать там, где больше платят». Будь на месте Игоря Александровича другой человек, никогда бы Аэлита этих слов не сказала, поскольку рисковала нарваться на не слишком благопристойное предложение. И прекрасно отдавала себе в этом отчет.

Другой — не менее эффектный — трюк был проделан при знакомстве с Ниной Филипповной. Гениальная тактика: поддержать ошарашенную глупостью мужа женщину, подчеркнуть неуместность своего появления в таком доме, никого ни в чем не обвинять и не напоминать обещанное. Умная, повторяю, тактика принесла планируемые результаты. У кого поднимется рука выкинуть на ночь глядя из дома беспомощного, обманутого ребенка? А дальше уже было проще: стать незаменимой и не путаться при этом под ногами. Терпеть. Ждать. Это она умела.

Матери Аэлита написала, что выходит замуж за дипломата и на долгий срок покидает страну. Пусть только вышлет ей — до востребования! — нижеперечисленные документы и ждет возвращения дочери из дальних странствий. Зная стальную волю любимой доченьки, мать выполнила все беспрекословно и даже во сне запретила себе видеть нескорое свидание с дочуркой. Лишь бы дал Бог счастья, а с ее головой не пропадешь.

Конечно, на один простенький вопросик читатель ответа так и не получил, хотя вопрос этот и напрашивается сам собой. Как при нынешнем повсеместном распространении средств массовой информации и популяризации таких профессий, как фотомодель, девочка из эскорта, путана и т. п., юная провинциалка не размечталась о подобной карьере? С ее-то способностями экстрасенса и актрисы, не считая некоторых телепатических навыков, она бы уже через год стала первой леди российского полусвета. А там и до мирового уровня рукой подать. Почему вместо этого — полудомработница, полубедная родственница? Золушка, одним словом?

Смешно, но причиной всему было чувство, преодолеть которое Аэлита была не в состоянии. Чувство брезгливости. Одного-единственного раза хватило за глаза: когда не слишком трезвый партнер по танцам попытался на ощупь проверить свои, так сказать, визуальные впечатления от некоторых особенностей ее фигуры. А не слишком удачная интимная жизнь сверстниц, которую и интимной-то можно было назвать с большой натяжкой, коль скоро все соседи были в курсе, отвратила ее от физической стороны любви раз и… Ну, положим, не навсегда, а до тех пор, пока это нельзя будет «обменять» на что-нибудь достаточно серьезное.

Возможно, Аэлита и нашла бы себе мужа среди друзей-приятелей Антона, даже если бы он сам не захотел осчастливить современную Золушку. Но все молодые люди непременно хотели сначала «попробовать», а там видно будет. Антон, вон, первоначально шел тем же незатейливым путем и, лишь проколовшись, задумал жениться. Но результат оказался прямо противоположным тому, на который рассчитывал «наследный принц». «Муж-мальчик», ничем себя не проявивший, всего только чей-то сын — это Аэлите было неинтересно. И если уж выходить замуж по расчету, то такому, чтобы сразу получить все. Чтобы окружающие говорили: «Она такая молодая, а он такой талантливый, знаменитый, необыкновенный» (ненужное зачеркнуть).

Тем не менее стать женой Игоря Александровича в планы Аэлиты никаким боком не вписывалось. При всей рациональности и расчетливости — в голову не приходило. Во-первых, не хуже Нины Филипповны знала, насколько привязан мэтр к своему дому — своей крепости. Знала и о том, что нынешняя жена устраивала его чрезвычайно и менять он ничего не собирался. Знала — и собиралась постепенно навести его на мысль о том, что неплохо бы поискать для нее, Аэлиты, мужа среди мужчин его круга и его возраста. То есть выдать бедную сиротку за богатого графа. Ну, просто за знаменитого художника, композитора, писателя, режиссера, наконец! А таковые в кругу супругов Бережко водились, причем некоторые даже были на данный момент свободными от очередных супружеских уз. Так что оставалось запастись терпением — и все бы получилось, как задумывалось.

Но… опять вмешался Его Величество Случай. Интуиция заставила Аэлиту не откликнуться, когда неожиданно вернувшийся с дачи Игорь Александрович позвал ее. Интуиция заставила затаить дыхание и замереть, когда его шаги стали приближаться к двери ванной комнаты. Она же, родимая, заставила пустить в ход самое сильное оружие — взгляд. А уж какое-такое желание при этом девушка загадала, допытываться нескромно. Тем более что с результатом все знакомы по предыдущей главе.

А вот дальше было самое сложное и самое тонкое звено. Главное — не пережать, не изображать из себя жертву. Пусть мужик сам соображает, как выпутываться из положения. За год характер изучен предостаточно: на подлость не способен, значит, что-то предпримет. В идеальном варианте — сделает предложение. В самом худшем случае — устроит ничуть не хуже, и никто ничего не узнает. Да еще и жена ему поможет.

И на этот раз интуиция не подвела. Оставалось терпеливо ждать возвращения пока еще законной супруги и расставлять последние точки. А дальше все будет прекрасно и удивительно: хрустальная туфелька пришлась точно по ноге, а что вместо принца бывшая Золушка пойдет под венец с королем — так еще лучше. Короли ведь, как в песне поется, все могут.

Ожидая приезда Нины Филипповны, Аэлита готовилась к любым вариантам, кроме… того, который в результате получился. То есть собиралась сражаться до последнего вздоха, преодолевать рвы, карабкаться на стены, взламывать замки и засовы — и на тебе. Противник отступил без боя. Именно это Аэлиту и напугало больше всего.

Значит, думалось ей, у мадам есть какие-то особые причины не устраивать скандалов и не пытаться немедленно вернуть заблудшего мужа в лоно семьи. Ловушка, по-видимому, приготовлена где-то дальше. Зная характер Игоря Александровича лучше, чем кто бы то ни было, Нина Филипповна наверняка рассчитывала на что-то такое, чего молодая соперница даже не представляла себе.

Уже те несколько часов, которые Аэлите пришлось «погулять», ожидая, пока Нина Филипповна соберет вещи и уедет, были проведены в напряженном размышлении: откуда ожидать удара, если его не последовало сейчас, немедленно? То есть, образно говоря, наша Золушка вдруг оказалась в положении Наполеона, без единого выстрела вошедшего в оставленную жителями Москву. Цель вроде бы достигнута, а — страшно.

К тому же Аэлита не слишком уповала на силу чувств своего возлюбленного. Трезво отдавала себе отчет, что он остался не столько с ней, сколько с любимым домом. И снова упиралась в задачку со многими неизвестными: почему отставленная супруга не воспользовалась этим — самым сильным — козырем и не поставила мэтра перед выбором: дом или новая любовь?

Кое-что прояснилось, когда Аэлита поняла: развода придется подождать. Нина Филипповна не спешила, Игорь Александрович не настаивал. Но в качестве компенсации довольно часто вывозил Аэлиту «в свет», представляя супругой. И, заметим, не послушался Нину Филипповну: не стал интересоваться правдой о новоиспеченной «супруге». Хоть этим воспользоваться — пока! Плюс, разумеется, оставаться незаменимой и единственной.

И Аэлита сперва робко, а потом с нарастающим пылом бросилась в эту жизнь, перестав, наконец, рассчитывать каждый свой шаг. Месяц спустя уже почти каждый вечер Игорь Александрович, хотелось того ему или нет, «надевал фрак и соответствовал». Театральные премьеры, просмотры кинофильмов, вошедшие недавно в моду и вызывавшие тихую ненависть у мэтра «презентации» чего угодно — посещалось все. Редкий вечер Игорь Александрович мог провести в любимом кабинете, в привычном кресле под тихий лепет телевизора. А уж ночью…

Впрочем, сам виноват. Аэлита была девушкой сугубо неопытной, приступами головной боли, дикой усталости и прочими «уважительными причинами» увиливания от исполнения супружеских обязанностей не пользовалась. Во-первых, не знала, что так можно поступать, а во-вторых, не испытывала в этом необходимости. Первые не слишком приятные ощущения быстро забылись и стерлись, а на новые она пожаловаться не могла.

Мэтр же испытывал не многим ведомое сладостное чувство Первого Наставника и Единственного Учителя. Все, что Аэлита умела, — она узнала от него. Все, что узнавала, — было его заслугой. Ну и так далее, пусть опять-таки каждый домысливает в меру своей начитанности.

А между тем кульминация истории свершилась и пора переходить к тому, что называется развязкой. Мы давным-давно знаем, что все самое интересное начинается только после свадьбы. Самое интересное для читателей и порой самое страшное — для героев.

Так и случилось.

Глава десятая

Его пример — другим наука

В одно далеко не прекрасное утро, месяца три спустя после самоустранения Нины Филипповны из генеральской квартиры, Аэлита проснулась от легкого прикосновения к плечу и, полусонная, потянулась навстречу любимому. Уже давно он не будил ее на заре, а в таких пробуждениях было нечто неуловимое.

Но ее порыв оказался прерванным в самом начале. Ибо это движение было последним, которое смог сделать Игорь Александрович перед тем, как потерять сознание. Сказать что-либо у него уже не было ни сил, ни времени.

Первоначально Аэлита сама чуть не лишилась сознания от испуга. Вот так, на ровном, что называется, месте человек бледнеет, синеет и практически перестает дышать… Так что несколько драгоценных минут было потеряно вовсе не из-за злого умысла, как потом кое-кто утверждал, а исключительно из-за шокового состояния молодой женщины, которая, как это ни странно, впервые в жизни увидела тяжело больного человека вообще. Тем более — умирающего.

Потом, конечно, всплыл в памяти спасительный пароль «03», начались бессмысленные переговоры с диспетчером, на вопросы которого Аэлита была не в состоянии толково ответить, мучительное ожидание машины и, наконец, приезд врачей в черной, по чьему-то изысканно-садистскому повелению, униформе. Выговор за то, что не обрисовала четкой картины приступа, и поэтому приехала не «кардиологическая», а обыкновенная «скорая». И приговор: «Обширный инфаркт. Госпитализация без вопроса, хотя можем и не довезти».

В отделение реанимации Аэлиту, естественно, не пустили. И ее заявление о том, что она жена, не вызвало ничего, кроме скептических усмешек. В конце концов главный из врачей, оглядев Аэлиту с ног до головы, изрек: «Вы его жена? Тогда тем более не пущу. Больному нужен полный покой и минимум острых ощущений».

Несколько часов болталась она по больничному вестибюлю, пока, наконец, не увидела снова того самого «главного» врача и не бросилась к нему с немым вопросом. А тот, уже порядком уставший, на ходу бросил:

— Если у больного, кроме вас, есть близкие родственники, лучше им сообщить. Детям там, внукам. Он может не дожить до завтра.

Аэлита, как сомнамбула, направилась к телефонной будке во дворе и набрала тот номер, по которому никогда не звонила, но тем не менее знала наизусть — номер генеральской дачи в Архангельском.

— Нина Филипповна, не кладите трубку. Игорь Александрович в больнице, если вы поторопитесь, то можете успеть…

— Так я и знала! — услышала она в ответ то, что могла предсказать заранее. Но только эту фразу. Дальнейший текст она предположить не могла:

— Что с ним? Сердце? Сию минуту выезжаю. Сиди в больнице, никуда не уходи, можешь понадобиться. Все, пока.

Аэлита вернулась в вестибюль, уселась в самом дальнем углу и мрачно задумалась — не столько о настоящем, сколько о будущем.

К роли молодой безутешной вдовы, тем более незаконной, она была решительно не готова. Хотя бы потому, что никаких ощутимых выгод ей эта роль не давала. Мэтра она по-своему, но любила, других мужчин замечала лишь постольку поскольку. И вообще рассчитывала лет двадцать как минимум прожить полноценной, обеспеченной жизнью. Потом, конечно, все возможно, но что с ней будет после сорока лет, Аэлиту пока не волновало. Этот возраст казался ей таким же далеким и нереальным, как полеты на Марс. Хотя, казалось бы, прекрасно видела, что и сорокалетним, и пятидесяти-с-лишним-летним людям ничто человеческое не чуждо и от жизни нужно ой как много. Но это — другие, а то — она.

О завещаниях и прочих «прелестях» послепохоронных будней Аэлита знала только из книг. В том кругу, в котором она выросла, о завещаниях слыхом не слыхивали хотя бы потому, что вещь это была сугубо бесполезной. А то, что разыгрывалось вокруг фамильных поместий, драгоценностей и солидных денежных сумм в романах из «ихней» жизни… Так и это — не для нее. Хотя бы потому, что никакого завещания Игорь Александрович, естественно, не писал и не мог писать. Да и свадьбы-то пока не было.

Из квартиры выкинут, благопристойно, с соблюдением правил хорошего тона, но выкинут. И если Нина Филипповна может снова поиграть в благородство и какое-то время потерпеть, то мама-генеральша, женщина изначально простая и незатейливая, таких тонкостей не поймет и не одобрит.

Обратно — в Городищи? Да лучше сразу — под тот же скорый фирменный поезд, на котором она когда-то приехала покорять столицу. Покорила…

И ведь что особенно смешно: с московской пропиской, которую ей, кстати, «сделала» Нина Филипповна, никто в студенческое общежитие не возьмет. Даже в гостиницу не пустит. Вот уж воистину «ловушка для Золушки»!

За невеселыми размышлениями Аэлита пропустила появление Нины Филипповны и очнулась только тогда, когда ее окликнули вполголоса:

— Аля, поезжай… поезжайте домой. Здесь вам делать нечего, он по-прежнему без сознания. Скоро приедут его родители… я думаю, вам с ними лучше пока не встречаться.

Подмечено было абсолютно точно: такой встречи Аэлите хотелось меньше всего. Поэтому она покорно поднялась и пошла к выходу. Ссутулившаяся, потерянная… И вопреки всякой логике, Нина Филипповна ее пожалела. Правда, лишь на какое-то мгновение. Поскольку растрачивать время на подобные эмоции было непозволительно.

Ровно через час после ее приезда у постели больного собрался консилиум в составе таких медицинских светил, которые соответствовали бы генеральному секретарю, если бы подобные должности не вышли из моды.

Стоит ли говорить о том, что все закончилось благополучно? Лечение пошло, и двое суток спустя врачи объявили, что жить пациент будет, но лишь в том случае, если будет жить по-другому. То есть никаких перегрузок, волнений, спиртного, сигарет, острого, жирного, соленого, сладкого… Из напитков желательны минеральная вода и некрепкий чай. Соки, естественно, поскольку — витамины. И главное — свежий воздух и покой, покой и свежий воздух. Медицина же сделала все, что было в ее силах. В общем, как говорится, «извините за внимание, спасибо за беспокойство».

Когда Нина Филипповна наконец была допущена в палату, то неизвестно, кто выглядел более бледным и обессилевшим: она или ее все еще муж. Но если последний выглядел не блестяще по вполне понятным причинам, то она-то вынуждена была решать одновременно две задачи. Предложить свою кандидатуру в качестве сиделки и медсестры и по возможности деликатно сообщить: Аэлиту он больше не увидит. Не потому, что это его взволнует, или она, Нина Филипповна, этого не допустит. А потому, что этого не захотела сама Аэлита.

Не стоит искать злого умысла в поведении Нины Бережко. Уж если она нашла в себе силы без борьбы уступить вполне здорового мужа молодой сопернице, то больным-то наверняка поделилась бы, что называется, от чистого сердца. Да если честно, и рассчитывала на то, что уход за Игорем Александровичем будет обеспечиваться, так сказать, «в четыре руки» и в существовании второй женщины появится какой-то оттенок осмысленности. Но ее расчеты не оправдались.

— Нина Филипповна, — сказала Аэлита, услышав о том, какую жизнь предлагается отныне вести ее любимому, — простите, но я тут явно лишняя. Ухаживать за больными, честно говоря, не умею. Если мы обе будем топтаться около Игоря, то, кроме лишних волнений, для него это ничего не даст. Так что третий, по-моему, должен уйти, третий — лишний. В данном случае уйду я. Вы женщина трезвая, тактичная, постарайтесь объяснить это Игорю. А я завтра… Ну, в самом скором времени… В общем, искать меня не надо, я все равно не вернусь.

Когда мэтр открыл глаза, Нина Филипповна уже кое-что придумала.

— Нина? Вот уж не ожидал… Значит, мои дела настолько плохи…

— Твои дела настолько хороши, что я решила не доверяться случайным людям, а самой довести все до ума. Не веришь мне — спроси врачей. Мне показалось, что лучше меня за тобой никто ухаживать не сможет, просто из-за отсутствия достаточных знаний о твоем организме. А тебе нужно пока смирно лежать, выполнять все указания врачей и поправляться. Ты был на волосок, если честно…

— Знаешь, ничего не помню. Заснул дома, проснулся — черт знает где. Белые халаты, уколы… Ниночка, а домой мне нельзя? Ты же знаешь, терпеть не могу больницы.

Нина Филипповна несколько растерялась. То ли инфаркт дал осложнение в виде потери памяти — по-научному амнезии, как говорит их сын, то ли супруг таким вот нестандартным образом пытается объяснить, что все возвращается на круги своя. Погусарил, погулял — и довольно, а супруга, как в старые добрые времена, пусть улаживает конфликты, смягчает удары и сглаживает всевозможные острые углы. От Игоря Александровича можно было ждать чего угодно.

— Чем благоразумнее ты будешь, тем скорее окажешься дома, — осторожно вступила она в следующий этап беседы. (А вдруг спросит, дома ли Аэлита, да почему не приходит? А волноваться нельзя). — Давай договоримся так: ты делаешь все, что я тебе говорю, а я делаю все возможное, чтобы ты скорее оказался дома. Такой вариант тебя устраивает?

Такой вариант его, видно, устраивал, потому что он закрыл глаза и, похоже, задремал. И в дальнейшем, на протяжении почти двух недель, вел себя кротко, послушно, волнительных разговоров не заводил, лишних вопросов не задавал. То есть свою часть договора выполнял неукоснительно.

Выполнила свою часть и Нина Филипповна, забрав мужа домой при первой же возможности, под расписку. И уже дома, в окружении привычных предметов, то есть там, где и стены, как принято считать, помогают, задал наконец Игорь Александрович тот самый вопрос, которого так боялись все его близкие. То есть смысл был тот — опасный. Сформулирован же вопрос был совершенно по-другому и весьма нестандартно. Недаром столько лет Игорь Александрович оттачивал в своих сценариях мастерство интриги и блеск диалогов. Ох, недаром!

А спросил он вот что:

— Нина, ты ко мне совсем вернулась?

Вдумайтесь в формулировку и отметьте для себя, что вопрос был задан виртуозно. То есть позволял получить вполне однозначный ответ на все недоуменные вопросы разом. Может, Игорь Александрович был человеком легкомысленным, увлекающимся, склонным к авантюрам. Все может быть, а кто из нас без греха — пусть бросает камень. Но вот глупым Игорь Бережко не был никогда. И даже после инфаркта не стал, несмотря на обширность оного.

— Если ты не возражаешь, совсем, — столь же удачно ответила Нина Филипповна. — А остальное пусть тебя не заботит.

В общем-то, излюбленная Ниной Бережко тактика выжидания принесла блестящие плоды — хотя инфаркт мужа в ее планы, разумеется, не входил, — ну не чуда, конечно, а просто того, что сила привычки возьмет верх над внезапным и, скорее всего, не слишком глубоким увлечением. И тогда можно будет вернуться домой и в очередной раз все простить.

Как человек трезвый, она предусмотрела даже несколько вариантов дальнейшего устройства судьбы Аэлиты. Например, как более приемлемый для самой Нины Филипповны: продажа фамильного кольца и покупка небольшой комнаты для российской Золушки. Было еще несколько промежуточных вариантов, но жизнь распорядилась по-своему, и в кои веки раз Нине Бережко не пришлось ничего делать самой — все решилось без нее.

Когда Антон два месяца спустя благополучно вернулся в родные пенаты, то обнаружил лишь то, что папа медленно поправляется после инфаркта, а мама его оберегает и опекает. Картина абсолютно нормальная, хотя и не очень веселая. Но, слава Богу, хоть так обошлось.

Естественно, Антон спросил:

— А где же Аля? Куда подевалась моя нареченная?

— Уехала, — честно ответила его мать. — Как раз тогда, когда случилось это несчастье. Адреса не оставила, а мне было не до того…

Замечу, что впоследствии ту же версию изложила Антону и бабка, хотя ей куда труднее было удержаться и промолчать.

Так что Антон оказался, пожалуй, единственным человеком в Москве, так и не узнавшим о романе собственного отца. Конечно, такое неведение — из разряда чудес, но и они ведь иногда случаются, хотя значительно реже, чем хотелось бы.

* * *

А что же Аэлита? Какой конец может быть, если не сообщить, что же произошло с российской Золушкой? Так вот, прежде всего существует масса слухов, один другого «достовернее». Судите сами.

Говорят, например, что Аэлита вышла замуж за какого-то очень богатого шведа и теперь процветает в Скандинавии. Но потом выяснилось, что все сторонники этой версии в свое время посмотрели кинофильм «Интердевочка» с аналогичным финалом.

Говорят еще, что Аэлиту видели в какой-то загородной резиденции «крутых людей», где она играла роль хозяйки дома или главной дамы в этом самом доме. Но кто же пустит посторонних свидетелей в такую резиденцию?

А еще говорят, что Аэлита все-таки уехала к себе в Городищи и открыла там модный салон. Теперь в эти самые Городищи ездят все те, кому некогда ждать очереди у Славы Зайцева, а в Париж по каким-то причинам ехать не с руки.

Но все эти слухи на самом деле достоверны только в одном пункте: Аэлита уехала. Уехала, не предъявив ни малейших претензий на какую-то там жилплощадь или материальные блага. Даже простенького колечка из фамильных ценностей не прихватила. Взяла только подарки бывшего мужа да личные вещи.

Звучит, конечно, как «очевидное — невероятное», и верится с трудом. Тем не менее это так. Не нужна Аэлите московская жилплощадь и семейные бриллианты и изумруды Бережко ни к чему. Наоборот — помешали бы воплотить в жизнь следующий этап.

Аэлита не стала менять ни образа жизни, ни рода занятий. Только переехала в Санкт-Петербург, где поселилась у вдовы всемирно известного музыканта, бывшего друга-соперника Нины Филипповны по консерватории. Фамилия нам ни к чему, а зовут почтенную даму Стелла Станиславовна. Она-то и приняла беглянку с распростертыми объятиями, измучившись вдовьим одиночеством и устав единолично нести тяжкое бремя хозяйки элегантного и респектабельного «открытого дома». Великосветского салона, если хотите. Да и получить компаньонку, экономку, стряпуху и горничную в одном лице за «стол и кров» — плохо ли? Тем более такую, которая привлекает в дом самое изысканное общество? И которая так крепко насолила задавакам Бережко?

Аэлита и цели своей не поменяла. По-прежнему ищет мужа, способного создать для нее достойные условия жизни. Лучше всего, конечно, в заграничной командировке. Но можно и на родине. Главное, чтобы был не слишком молод, недурен собой, умен и хорошо обеспечен. Ну и, конечно, холост. В крайнем случае уже давно разведен. Дважды наступать на одни и те же грабли — не в характере нашей героини.

Стелла Станиславовна души в ней не чает, одобряет все ее планы и просит только об одном: не покидать ее до конца. Прописка в городе на Неве у Аэлиты уже есть, да и завещать немалое состояние, в том числе и огромную квартиру на Малой Морской улице, одинокая вдова собирается именно ей. Так что Аэлита подумывает: а нужен ли ей при этом муж вообще?

Что ж, поживем — посмотрим.

Проклятая квартира

Глава первая

Наследники и подселенцы

История, которую я хочу вам рассказать, началась давным-давно, когда москвичей еще не испортил квартирный вопрос, а в центре столицы находились не офисы и фирмы, а жилые дома: одно-, двухэтажные особняки и четырех-пятиэтажные «высотки», так называемые доходные дома. Такой четырехэтажный дом, построенный в самом начале нашего века, стоит в одном из арбатских переулков — Чистом, который выходит на улицу Пречистенка (в советское время — Кропоткинскую). Дом, в общем-то, ничем не примечательный, поскольку никто из революционных деятелей и даже крупных ученых или там архитекторов в нем не живал. Посему мемориальной доски нет и теперь уже, конечно, не будет. А жаль.

Ибо в этом доме, в бельэтаже (по-современному — на втором этаже), до прошлого года находилась квартира, которую в свое время обессмертил Михаил Булгаков в повести «Собачье сердце». Легенда гласит: где-то в середине 20-х годов писатель пришел в гости к каким-то своим родственникам в эту самую квартиру. И она произвела на него такое впечатление своей планировкой и размерами, что Мастер поселил в ней одного из своих литературных героев — профессора Преображенского, который превратил собаку в человека и обратно. А еще профессор успешно отбивался от притязаний «жилтоварищества», пытавшегося превратить его «отдельную семикомнатную» в коммунальную…

Настоящая история квартиры куда более драматична, хотя обходилось все без чудесных превращений и прочих бесовских штучек, от которых ум за разум заходит. До пятидесятых годов, то есть почти тридцать лет, квартира «выбирала» себе жильцов. Похоже было на конкурсный отбор в труппу, призванную сыграть в стенах оной квартиры коммунальную драму: жестокую, нелепую, сентиментальную, временами поднимавшуюся до трагедии, а временами смахивавшую на балаган. Но — все по порядку.

* * *

Я, Регина Белосельская, оказалась кем-то вроде заведующей литературной частью этого «театра». Многие события происходили при мне, даже, можно сказать, на моих глазах. О многих мне рассказывали соседи по квартире. Кое о чем догадалась самостоятельно. Благо времени на размышление у меня хватает. И все услышанное, увиденное, обдуманное я едва ли не с семнадцати лет приучилась записывать в дневник. Я не графоманка, нет, просто для меня эти записи долгое время были одной из форм самовыражения. А кроме того, склоки, дрязги и драмы лично меня по ряду причин не задевали. Ну, не по ряду — по одной-единственной причине, но об этом чуть позже. А для начала могу лишь сказать, что достаточно объективно отношусь почти ко всем своим соседям — и к ныне здравствующим, и уже покойным.

Отца за год до моего рождения, в апреле 1954 года, перевели из Воронежа в Москву. Мама говорила, что в тамошнем гарнизоне им все завидовали. Как же, столица, не провинциальное захолустье! Театры, концерты, магазины, тряпки… Только маме моей не до того было: она работала. И никак не могла привыкнуть к коммунальному житью-бытью первопрестольной после «провинциальной глуши». Там, в воронежском гарнизоне, отцу, подполковнику инженерных войск, полагалась отдельная двухкомнатная квартирка в двухэтажном особнячке: таком, какие во множестве понастроили после войны пленные немцы. В той квартирке все было крохотное, но — свое.

А здесь на одной кухне — громадной, метров тридцать, не меньше — четыре газовые плиты и восемь столов. И очередь к единственной раковине с холодной водой. По утрам и вечерам — хвост в туалет и в ванную. Это уже потом, когда я подросла, в квартире стало поменьше народу. А в пятидесятых годах…

Хотя, слышала от соседей, до войны еще «веселее» было. Началось все с того, что в двадцатых годах изначальных хозяев квартиры, родственников Булгакова, разумеется, «уплотнили». Сам хозяин, присяжный поверенный Степан Иванович Лоскутов, к счастью для себя, этого не увидел: скончался от удара на втором году революции, оставив вдову и двух дочерей без средств к существованию. Во внезапное-исчезновение многолетних сбережений Степана Ивановича долго не могли поверить не только «компетентные органы», несколько раз устраивавшие обыск в квартире, но и убитые горем домочадцы. Деньги, по тем временам немалые, однако, пропали бесследно. А вдове и двум дочерям удалось сохранить за собой три комнаты и вообще выжить только благодаря своей бывшей прислуге Фросе — Евфросинье Прохоровне Ивановой.

Фрося, устроившись посудомойкой в общепитовской столовой, кормила «барыню» и «барышень», совершенно не приспособленных к жизни вообще, а к наступившей тем более. Она держала в страхе «товарищей-подселенцев», непрестанно сменявших друг друга в трех остальных комнатах. И именно она после смерти «барыни» заменила сестрам Лоскутовым мать. Хотя, собственно, тогда «барышни» уже давно вышли из отроческого возраста: старшей, Анне, было сорок, младшей, Марии, тридцать пять. Обе были «совслужащими», но все, на что их хватало, — приносить домой крохотное жалованье. Остальным занималась Фрося, по каким-то одной ей ведомым причинам не пожелавшая «устраивать личную жизнь», то есть выходить замуж.

И вдруг все резко переменилось В один прекрасный день Анна вдруг привела домой молодого представительного мужчину и объявила: «Это мой муж». В середине 30-х годов это было несложно: дошли до ближайшего загса, расписались — и, пожалуйста, создана новая ячейка общества. Правда, от сорокадвухлетней старой девы никто уже ничего подобного не ожидал. Но ведь сердцу, как известно, не прикажешь. Да и супруг, лет на пятнадцать ее моложе, вполне мог полюбить сухопарую, сутулую, с жидким «кукишем» на затылке, очкастую библиотекаршу. Ничего сверхъестественного в этом не было, коль скоро невеста обладала бесценным по тем временам приданым — шестнадцатиметровой комнатой в центре Москвы.

Многомудрая Фрося предпочла промолчать и не вмешиваться. Зато сестры разругались вдрызг. Мария пыталась объяснить Анне легкомысленность такого поступка. Познакомиться с молодым провинциалом и за неделю настолько потерять голову, чтобы не только расписаться с ним, но и прописать у себя…

— Неужели ты не понимаешь, что нужна этому типу только как приложение к жилплощади?! — кричала Маша прямо в присутствии новоявленного зятя. — Он ведь выкинет тебя из комнаты и глазом не моргнет. Куда ты тогда денешься, дура несчастная?!

— Не твоя печаль! — отрезала Анна. — К тебе не попрошусь, не беспокойся. Просто ты мне завидуешь…

Завидовать, однако, было нечему. Семейная жизнь у Анны явно не складывалась. Супруг ее, Яков Петрович Романов, правда, не пил и жену не бил. Но и внимания на нее не обращал. Мог неделями не появляться дома, а мог заявиться совершенно неожиданно и устроить скандал за невкусную еду, неубранную комнату и вообще, как говорится, «на ровном месте». А спустя полгода после свадьбы Анна Степановна, вернувшись со службы, обнаружила в супружеской постели не только мужа, но и довольно смазливую девицу лет двадцати, не больше.

Последовавшая за этим сцена была ужасна. Нет, не криками или, сохрани Господи, рукоприкладством. Анна Степановна в принципе была, что называется, «овцой» и постоять за себя не умела. Ужасно было то, что Яков Петрович спокойно сообщил: они уже неделю как состоят в разводе. И он вправе жить так, как ему заблагорассудится. Если это Анну Степановну не устраивает, пусть ищет размен. Ему лично она не мешает, а ночевать может на раскладушке, за ширмой.

Три дня спустя Фросе, вообще-то не жаловавшейся на плохой сон, послышались глубокой ночью какие-то стоны на кухне. Когда она вышла из своей комнатенки и зажгла электричество, то в тусклом свете 15-свечовой лампочки увидела Анну Степановну, корчившуюся в углу, перед дверью на черный ход. На истошные Фросины вопли сбежалась вся квартира, но ни сестра, ни соседи, ни вызванная карета «скорой помощи» ничем помочь не могли. Анна Степановна отравилась крысиным ядом, и причина ее самоубийства была ясна абсолютно всем.

Тем не менее Яков Петрович отделался лишь легким испугом. С покойной он официально состоял в разводе, поэтому не нес никакой ответственности за то, что спокойному разделу-размену жилплощади та предпочла мучительную смерть. И на угрозу Маши, Марии Степановны, младшей сестры: «Ну, смотри, Яков, тебе это даром не пройдет!» — лишь пожал плечами. Но, как оказалось, кое-какие выводы для себя сделал.

Комнаты, которые занимали сестры, бывшую спальню и бывшую детскую, соединяла общая дверь. После замужества Анны дверь, естественно, заперли, а со стороны «молодых» задрапировали каким-то ковром. Ключ же был только у Анны Степановны, поскольку инициатива полного размежевания с сестрой исходила от нее. Маша успела забыть о злополучной двери, поэтому ночной визит бывшего зятя застал ее врасплох. Кричать, сопротивляться было стыдно, хотя расставаться с невинностью в тридцать восемь лет — не самое приятное занятие для женщины. А Яков Петрович, уходя, посулил:

— Проболтаешься — посажу. Скажу, что ты фамильные драгоценности прячешь, вместо того чтобы государству нашему сдать. Поняла?

Шел страшный, 1937-й год. Так что Маша прекрасно поняла, что если захочет, непременно посадит. Тем более что доля правды в его словах была. Небольшие фамильные драгоценности мать-покойница действительно куда-то запрятала. Но умерла так внезапно, что не успела показать дочерям тайник. А последующее уплотнение квартиры сделало поиски невозможными. В том же, что во время обыска тайник безусловно найдут, Маша не сомневалась…

Несколько недель терпела она периодические ночные визиты Якова Петровича. Тому, по-видимому, доставляло какое-то садистское удовольствие издеваться над безответной и беспомощной женщиной. А через два месяца Маша поняла, что беременна.

Если кто не знает или забыл, напомним: аборты в Стране Советов были официально запрещены с 1936 года. За аборт же криминальный женщина получала срок: три года тюремного заключения. Это считалось уголовным преступлением, предусмотренным статьей 140 «б». В просторечье статью так и называли — «букашка», и о ней прекрасно знала каждая совгражданочка.

То ли от безысходности, то ли от неутоленной жажды мести за все, что Яков Романов сделал с ее сестрой и с ней самой, Маша пошла на поступок, о котором совсем недавно и помыслить не могла. Она написала донос на Якова Петровича «куда следует». Наверное, написала убедительно, поскольку через какое-то время обитатели квартиры были разбужены среди ночи повелительным звонком в дверь. Кто мог так звонить, было ясно.

Но одна Маша знала, за кем пришли. Остальные могли только гадать и с одинаково бледными, неживыми лицами застыли у дверей своих комнат. Прийти могли за кем угодно. Открыла входную дверь, конечно же, Фрося, по привычке клявшая вполголоса «бессовестных паразитов, которые шляются по ночам и не дают людям спать». По привычке потому, что за три года раза четыре звонили вот так, ночью, в их квартиру. Да и не только в их. На Арбате доживало в переулочках в домиках и в многоэтажных домах немало «осколков» прошлого, которые власть методически вычищала из «исторического центра сердца нашей Родины». А на их место приезжали новые люди. Кто — ненадолго, а кто — навсегда.

Итак, вошли трое в форме и дворник Григорий — бессменный понятой. И спросили гражданина Романова Якова Петровича. После чего не то стон, не то вздох глубочайшего облегчения пронесся по квартире, и все остальные двери бесшумно и быстро закрылись изнутри. Темнота воцарилась за ними, темнота и тишина. Хотя никто, разумеется, не спал.

Два часа спустя гражданина Романова увели, а на дверь его комнаты повесили сургучную печать. Как только хлопнула входная дверь, Маша кинулась к Фросе.

— Фросенька, милая, что же теперь будет? Ведь это я его…

Всякого насмотрелась Фрося за тридцать шесть лет, проведенных в семье Лоскутовых, но тут даже она, многоопытная Евфросинья Прохоровна, была потрясена. Настолько, что забыла, какая власть на дворе, и обратилась к Маше по-старорежимному:

— Что же вы, барышня, дите малое? Да кричать надо было на всю Пречистенку, рожу ему, подлецу, исцарапать, нос расквасить! Стыдно ей, вишь, было. А сейчас не стыдно? Куда одна с дитем? Лучше б вы на этого кобеля в суд подали, на алименты. А теперь что? Да еще, неровен час, он вас за собой потянет, подлец этакий.

— Но ведь я действительно не знаю, куда мама драгоценности спрятала.

— И я не знаю. Но это — дело десятое. А сейчас вам нужно о себе подумать. Поезжайте-ка вы в деревню, к моей сеструхе. Денег немного наберем, а там и копейка — капитал. Бог даст, родите спокойно, запишете ребеночка в сельсовете, никто ничего и знать не будет. А как все стихнет — вернетесь.

Маша послушалась и как-то незаметно для соседей исчезла из квартиры. Фрося же открыто перебралась в ее комнату. Собственно, она никого и не интересовала: после ареста Якова Романова еще два раза приходили ночью в «окаянную квартиру», еще две двери украсились печатями. А потом появился какой-то неприметный, словно бы линялый тип и начал задавать вопросы: где, мол, находится Мария Степановна Лоскутова и отчего не сдала свою комнату. Евфросинья Прохоровна отвечала так, как испокон веков отвечали на подобные вопросы люди на Руси:

— Знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю. Нужна комната — так их еще три штуки опечатанных, выбирайте любую. А мое дело маленькое, мне не докладывают.

Выбирать комнату, однако, посетитель не стал и ушел, предупредив на прощание о том, что «молчание — золото». Из чего Евфросинья Прохоровна сделала свои выводы.

Всю ночь после этого в комнате Маши шла какая-то возня, стук, иногда даже грохот. Но соседние комнаты были пусты, а капитальные стены хорошо гасили звуки. Наутро же Фрося отправилась к дворнику Григорию, с которым ее связывала едва ли не сорокалетняя дружба. К тому же Фрося осталась единственной из прежних, дореволюционных жильцов дома. Да еще и такой, которая не брезговала «покалякать» с дворником по душам и вспомнить добрые старые времена.

Они вдвоем наглухо замуровали дверь между комнатами сестер. Конечно, Григорий заметил, что из опечатанной снаружи комнаты покойницы Анны в комнату Маши перекочевала почти вся мебель. Но промолчал и только понимающе ухмыльнулся. Оно и понятно: комнату не сегодня-завтра займут чужие люди, а вещей, конечно, жалко. Да еще подивился (тоже про себя), как это Фросе удалось в одиночку перетащить тяжелую, старинную мебель красного дерева. Вот уж действительно — охота пуще неволи.

Новых жильцов, однако, подселять не спешили. Пусто и тихо стало в квартире, за которой как-то исподволь укрепилась слава «недоброй»…

В конце июня 1941 года в квартиру позвонили. Евфросинья Прохоровна открыла дверь — и ахнула. На пороге стояла Маша, похудевшая, побледневшая. А рядом с ней — малышка, похожая на куколку.

— Ну, здравствуй, Фросенька, — сказала Маша. — Вот мы и вернулись. Это моя дочка, Оленька, ей скоро три годика будет. А больше ничего хорошего тебе сказать не могу. Выбрались мы из деревни чудом, а сестра твоя старшая со всей семьей… Война.

* * *

Все это я узнала от бабы Фроси постепенно. Она вообще была не слишком разговорчивой. Кое о чем рассказывала мне и Мария Степановна, баба Маня. Оленьку я не знала: она погибла вскоре после моего рождения. Но это уже другая история из другого времени.

— Баба Фрося, — приставала я, — а чего ты все вздыхаешь: «Раньше-то лучше жили, раньше-то лучше было…»? Тебя же революция от эксплуататоров освободила, комнату тебе дала…

— Комната у меня и так была. При кухне, где сейчас кладовку устроили. И в квартире, кроме меня, четверо жили, а не сорок четыре.

— А баба Маня богатая была, да?

— Глупая ты все-таки, Регина. Богатые в особняках да дворцах жили. И вообще, спроси лучше у Лидии Эдуардовны. Она образованная, не мне чета. Да еще баронесса фон Кнорре.

Да-да, в нашей квартире жильцы в конце концов подобрались по принципу «каждой твари — по паре». Кроме баронессы, была семья рабочего с Дорогомиловского завода, полусумасшедшая вдова репрессированного военного, еврейская семья с сыном-диссидентом и дочерью-эмигранткой. Баба Маня с внучкой Ириной, моей ровесницей, молочной сестрой и единственной подругой. Ну, и мои родители со мною, долгожданным, единственным ребенком, наследной принцессой (Регина — значит «царица»), получившей в конце концов свой «трон»… Нет, об этом позже. В общем, веселее, чем в нашей коммуналке, было, наверное, только в Ноевом ковчеге. Хотя… У Ноя не было ни алкоголиков, ни антисемитов. Да и перспектив у обитателей нашего «ковчега» не было никаких. В том числе и получить отдельную квартиру — слишком большие комнаты раньше были. С жилплощадью таких размеров в «очередники» не записывали.

Глава вторая

До и после детства

Помимо всех «радостей» перенаселенной квартиры, мою маму угнетало еще и то, что оба окна большой, двадцатиметровой, комнаты выходили в узкий переулок, на стену соседнего дома — Главного пожарного управления. Солнце в окно не заглядывало никогда. Впоследствии и я «оценила» это качество: было зябко, сыро, и только зимой, когда включали центральное отопление, жизнь становилась сносной…

Единственное, что примирило маму с Москвой, — мое рождение. До этого у них с отцом детей не было. Пятнадцать лет прожили, папа всю войну прошел почти невредимым (легкие ранения не в счет), десять лет потом ждали, ждали… И вот, наконец! Трое суток мама мучилась — и родила меня как раз к началу общенародной демонстрации в День международной солидарности трудящихся. То есть 1 мая. В детстве я полагала, что красивые флаги, музыка и вообще праздник — это в честь моего дня рождения. Когда объяснили, наконец, что не совсем так, долго плакала.

В тот же день и в том же роддоме, знаменитом, имени Грауэрмана, на Арбате, родилась Ирина. Внучка Марии Степановны Лоскутовой, нашей соседки по квартире. А вот семнадцатилетняя Ольга, Иринина мама, умерла через несколько дней после родов. Врачи сказали: слишком молода, неокрепший организм, тяжелое детство. У Ольги оно действительно было тяжелое — военное: родилась в 1938 году. Да и юность, судя по всему, нелегкая. Мать воспитывала ее в такой строгости, что даже Евфросинья Прохоровна, баба Фрося, иной раз сердилась:

— Маша, погубишь девку. Для нее чужое слово — закон, она за себя постоять не сможет.

— Береженого Бог бережет, — огрызалась Мария Степановна. — Может, хоть она свое счастье найдет.

Не нашла… Как в воду смотрела баба Фрося: кто-то из «крутых», как сказали бы сейчас, парней с Арбата воспользовался Ольгиной безответностью и безропотностью. Поняла она, что дело неладно, лишь через четыре месяца, когда поздно было принимать меры. Да хоть бы и не поздно: аборты официально разрешили делать лишь через год после моего рождения. А мы с Ириной родились в 1955 году.

И росли мы как сестры-близняшки. О декретных отпусках на год, а тем более на три тогда никто слыхом не слыхивал. Два месяца после родов — и на работу, если не хочешь потерять место. А маме повезло, она работала машинисткой в Генштабе. Пятнадцать минут ходьбы от дома. Так что со мной и с Иркой нянчилась баба Фрося, а моя мама оставляла для нас сцеженное молоко в бутылочках, благо его на двоих хватало и еще оставалось.

А потом у нас появилась… гувернантка. Соседка наша, Лидия Эдуардовна, пенсию получала по старости — копейки, лишь бы с голоду не помереть. До пятьдесят шестого года она еще каким-то чудом ухитрялась подрабатывать чтением лекций. Учила хорошим манерам и этикету студентов Института международных отношений. А потом понемногу стали возвращаться эмигранты из Харбина. И как-то вытеснили ее. Вот моя мама и придумала: пусть Лидия Эдуардовна за мной присматривает и одновременно учит иностранным языкам и хорошим манерам. Не бесплатно, разумеется. Папа у меня по тем временам достаточно зарабатывал.

Наверное, такого воспитания, как мы с Иркой (а без нее я вообще ничему учиться не желала), никто в нашей стране тогда не получал. Уже и Лидии Эдуардовны нет на свете, а я и в инвалидном кресле сижу прямо, не разваливаюсь, и хлеб не откусываю, а отламываю, и владею французским и немецким абсолютно свободно. Английским — чуть хуже, но я учила его уже в школе, и самостоятельно. В общем, тем, что я не оказалась в специальном интернате для инвалидов, а способна самостоятельно зарабатывать на жизнь переводами, я обязана своей «гувернантке».

Она же, кстати, давала нам с Иркой первые уроки рисования. У меня как-то не пошло, хотя мельницу на пригорке изображать и научилась. А Ирина поступила в Суриковское училище и стала довольно известной художницей.

Баба Фрося занималась сугубо хозяйственными делами: готовила, стирала, убиралась. А ведь ей уже было за семьдесят — и хоть бы что. Еще одна наша соседка — Елена Николаевна Шацкая, вдова репрессированного военного, была лет на двадцать моложе бабы Фроси, а смотрелась ровесницей. Впрочем, тут были свои причины.

Мужа Елены Николаевны посадили и, по всей вероятности, расстреляли в страшном 1937 году. Она от мужа отреклась: тогда и такое делали, пытаясь выжить. Только не всегда это спасало. И не только отреклась, но и заставила сделать то же самое единственного сына. Константин был ребенок «домашний» и маму послушался. А в сорок первом году в первые же дни войны был призван и отправлен на передовую. Оттуда мать получила первое и единственное письмо, в котором сын писал, что проклинает тот день и час, когда отказался от родного отца, и винит в своем предательстве только ее — Елену Николаевну.

Больше писем не было. Через полгода пришло казенное извещение — «пропал без вести». А у Елены Николаевны произошел своего рода «сдвиг по фазе». Она решила, что Бог покарал ее за предательство, отняв сына. И в то же время была уверена, что сын жив, просто теперь уже он от нее отрекся таким хитрым способом. Помешательство ее было вполне безвредно для окружающих. Просто каждого незнакомого мужчину, попадавшего в квартиру, Елена Николаевна встречала воплем «Костенька!», а потом, кое-как осознав ошибку, запиралась у себя в комнате на несколько суток. А время от времени устраивала то, что Ирка впоследствии метко окрестила «сеансами покаяния»: становилась на колени посреди кухни и начинала умолять всех присутствующих молиться за нее и за Иуду. В остальном — старушка как старушка. Только очень молчаливая.

Разговаривала она с одним-единственным человеком в квартире — Лидией Эдуардовной. Чем она руководствовалась в своем выборе — Бог ее знает. Но если «сеансы покаяния» оказывались слишком затяжными или Елену Николаевну никак не удавалось убедить в том, что пришедший по вызову монтер или сантехник — не Костенька, шли за Лидией Эдуардовной. «Баронесса» несколькими словами меняла обстановку коренным образом и уводила несчастную помешанную в свою комнату — отпаивать валерьянкой.

«Баронесса» вообще была в нашей квартире чем-то вроде ООН, тогда как баба Фрося представляла собой нечто вроде НАТО. Лидия Эдуардовна убеждала — Евфросинья Прохоровна действовала. Но работали они, как говорится, «в паре», и удивительно слаженно.

Единственной «горячей точкой» в квартире было семейство Сергеевых с безупречно пролетарским происхождением и главой — профессиональным алкоголиком. Пил Иван Ильич, правда, «с умом»: чекушку после смены на Дорогомиловском химзаводе, чекушку — дома после обеда, после чего ложился спать до следующей смены. Но иногда на него «накатывало», и он пару дней пребывал в состоянии, которое сам же кратко характеризовал — «ухрюкаться в…». Жена его, Клавдия Ивановна, торговала пивом возле метро «Кропоткинская» и пыталась воспитывать двух сыновей: Илью, 46-го года рождения («дитя Победы», как говорил мой отец), и Ивана, 47-го года рождения («результат отмены карточной системы», опять же, по выражению моего папы). Когда Ивану было уже двадцать лет, у Сергеевых родилась еще и дочка Верочка, цветик запоздалый. По-моему, тетя Клава так и не поняла, откуда у нее в пятьдесят с лишним лет да от почти семидесятилетнего мужа появилось такое сокровище. И баловала ее отчаянно, преодолев даже свой панический страх перед грозным «повелителем».

А муж, Иван Ильич, и в трезвом, и в пьяном виде был неизменен в двух вещах. Во-первых, являлся убежденным и непоколебимым сталинистом, а во-вторых, таким же беззаветным антисемитом. Но если его первая заповедь никого в квартире особо не волновала, то со второй оказалось сложнее. Ибо в одной из комнат проживало семейство, которому для полноты картины в жизни не хватало только старика Сергеева.

Моисею Семеновичу и Ревекке Яковлевне Френкелям чудом удалось выбраться во время войны из Киева с последним поездом и даже не попасть под бомбежку. В Москве повезло получить комнату в центре — и на этом период удач в их жизни надолго завершился. Семен Моисеевич ушел в ополчение и пропал без вести во время битвы под Москвой. А Ревекка Яковлевна осталась с полуторагодовалыми близнецами Софьей и Семеном. Работала она врачом в госпитале, сутками там пропадала, и если бы не баба Фрося и тогда еще относительно вменяемая Елена Николаевна, семейство не вынесло бы и первой военной зимы. А так — ничего, выжили.

После войны Ревекка Яковлевна хотела вернуться в Киев. Даже съездила туда «на разведку», но через неделю вернулась, постарев лет на двадцать. Все родственники — и ее, и мужа — погибли. Кто в Бабьем Яре, кто в концлагерях. Квартира на Крещатике превратилась в руины, как и весь проспект, впрочем. Так что возвращаться было некуда.

Госпиталь, где она работала, закрыли. С большим трудом удалось устроиться участковым врачом в районной поликлинике. И то лишь потому, что в анкете она написала, что ни сама, ни ее родственники на временно оккупированных территориях не проживали. И это было почти правдой: они там умирали. Причем очень быстро.

Софе и Семе исполнилось по двенадцать лет, когда началась очередная антисемитская кампания в стране — «Дело врачей». Каким-то чудом Ревекка Яковлевна, еврейка-врач и жена пропавшего без вести врача-еврея, не пострадала. Но атмосфера удушливого страха, в котором она и ее дети прожили целый год, сделала из Софы и Семы не забитых обывателей, а яростных борцов. Заводилой, правда, был Семен. Софа лишь слепо копировала обожаемого брата. Чем бы это кончилось, неизвестно, но как раз в год моего рождения вернулся их отец. Живой, хотя порядком измочаленный пленом, концлагерем у немцев, фильтрационным лагерем в Сибири. На его беду, освободили от немцев его не советские солдаты, а американские союзники. И компетентные органы, разумеется, решили, что врача-ополченца Моисея Френкеля, безусловно, завербовали в шпионы. Да и вообще подозрителен был сам факт того, что он, пленный, да еще и еврей, остался в живых. За это он десять лет и провел в «фильтрации». Домой вернулся отфильтрованным настолько, что в свои сорок пять выглядел ровесником семидесятилетнего соседа.

С возвращением отца Семен несколько притих. Они с сестрой закончили десятый класс, оба с золотыми медалями, и собрались поступать в институт. Разумеется, медицинский. И тут уже совсем некстати состоялся Международный фестиваль молодежи и студентов в Москве. И красавица Софа (до недавнего времени я могла судить об этом лишь по фотографиям) без памяти влюбилась в одного из иностранцев. Чувство оказалось взаимным, и после недолгой, но отчаянной борьбы с властями Софа вышла замуж и уехала вместе с мужем в Америку, создав тем самым совершенно кошмарную жизнь и для родителей, и для брата.

Больше всех пострадал, разумеется, Семен. Ни в какой институт его, золотого медалиста, не приняли. И вообще намекнули, что высшего образования не видать ни ему, ни его детям. Участковый же регулярно напоминал, что за тунеядство можно быстро оказаться за 101-м километром. Пришлось устроиться санитаром в больнице, где-то на окраине Москвы в Кузьминках, два часа езды в один конец.

Родителей же Софкино замужество просто добило. Ревекка Яковлевна кое-как дотянула три года до пенсии, после чего и она сама, и ее муж выходили из дома только в случае крайней необходимости. Боялись всего и всех. А самым страшным был тот день в году, когда приходило письмо «оттуда». От Софы. Месяц после этого старики спали одетыми, с готовыми узелками в головах. Ждали ареста. Потом Софка поумнела и письма стала присылать «с оказией».

Вот такой семье «повезло» попасть в одну квартиру с Сергеевыми. Воинствующий антисемитизм старика Сергеева сам по себе был крестной мукой. Но глупость его супруги, полжизни проводившей в очередях «за дефицитом» и приносившей из этих очередей самые невероятные слухи и сплетни, могла доконать и куда менее робких людей, чем Френкели-старшие. Кроме того, Сергеев был абсолютно убежден в том, что «у нас зря никого не сажают», и десять лет, проведенные соседом, бывшим военнопленным, да еще и «лицом еврейской национальности», считал заслуженным наказанием. Сыновья Сергеевы воплощали теорию в практику, причем методы их день ото дня становились все изощреннее. Дошло до того, что Ревекка Яковлевна выходила на кухню только тогда, когда убеждалась, что молодых соседей нет дома. Или в присутствии Семена, которого «братья-разбойники» немного побаивались.

По иронии судьбы оба брата Сергеевых один за другим оказались в тюрьме: старший, кажется, за фарцовку, младший — за банальную квартирную кражу. По этому поводу отец семейства разразился на кухне пламенной обличительной речью против подлецов-судей, которым бы только выполнить план и засадить за решетку побольше народу. А виноватых или невинных — дело десятое. Присутствовавшая при сем баба Фрося негромко обронила:

— Ты же сам говорил, Иван Ильич, что у нас зря никого не сажают. Или ошиблась я?

Иван Ильич запнулся, будто налетел на невидимую стену. Но потом все-таки нашелся.

— Это раньше, при товарище Сталине, все было по справедливости. Порядок был. А теперь распустили всех, сукины дети, хрущевские выкормыши! Из тюрем врагов повыпускали, хороших людей грязью замазали, мелят языками что ни попадя. Иностранцев полна Москва, ихние фильмы о красивой жизни крутят. Конечно, молодым манко. А все эти, евреи!

— Ты, Иван, на старости лет да от водки совсем рехнулся, — отмахнулась от него баба Фрося. — Софка, что ли, твоего парня на чужую квартиру навела? Или Моисей Семенович постарался?

— Все равно от них все зло! — продолжал бушевать старик.

— Твоя Клавка сядет за недолив — тоже они виноваты будут? У моих хозяев, царствие им небесное, евреи в гостях бывали, точно помню. Культурные люди, обходительные, воспитанные. А тебя, хама, дальше кухни не пустили бы.

— А может, твои хозяева тоже евреями были, почем я знаю! — не желал сдавать позиции старик.

Тут подоспела Лидия Эдуардовна.

— С таким именем, как у вашего отца, милейший, я бы помалкивала. Самое что ни на есть еврейское имя — Илья. Хоть кого спросите.

С двумя «миротворческими силами» Ивану Ильичу было уже не справиться, и он убрался с кухни, бормоча себе под нос что-то о сионистском логове и мировой заразе. А баба Фрося, увидев меня в дверях кухни, погрозила пальцем:

— Нечего тут подслушивать! Старые — что малые, несут невесть что. Лучше пойди скажи тете Риве, чтобы шла стряпать. Теперь он не скоро выйдет, да и мы тут.

Такой была наша квартира в самый ее расцвет. Смешно, но иногда я скучаю о том времени. Конечно, в основном потому, что тогда мне можно было носиться по всей Москве, ходить с подружками в кино, бегать на свидания. Мне было всего пятнадцать лет, жизнь только-только начиналась, и для меня она была прекрасна. Другой я не знала и не хотела.

Тогда было безумно модным фигурное катание. Соревнования фигуристов показывали по телевидению, имена чемпионов были известны всем не хуже, чем имена первых космонавтов. Мои родители хотели, чтобы у меня было все. Поэтому я ходила в музыкальную школу и занималась в секции фигурного катания. И если успехи в игре на рояле у меня были, мягко говоря, посредственными, то на катке мне кое-что удавалось. Печально было только то, что наши с Иркой увлечения перестали совпадать. Ей, что называется, «медведь на ухо наступил», поэтому она сразу отказалась от всего, что связано с музыкой. Зато не пропускала ни единой выставки живописи, в которой я не понимала абсолютно ничего.

Разделял нас еще один момент. Ирка была круглой сиротой, а я — любимой дочкой обеспеченных родителей. Не отличавшейся, кстати, особой тактичностью. Потому и услышала как-то от ближайшей подруги и молочной сестры вполне заслуженный упрек: «Конечно, тебе все на блюдечке преподносят! Несправедливо это. Нужно, чтобы все было поровну».

Присутствовавшая при этом баба Фрося резко оборвала Ирку. Будто чувствовала, что по большому счету нам все поровну и достанется… со временем. А пока… пока, засыпая, я видела себя на льду катка под ослепительным светом прожекторов, в костюме, расшитом блестками, и слышала, как диктор объявляет:

— Первое место и золотую медаль завоевала спортсменка из Советского Союза Регина Белосельская!

Эти мечты оборвались в тот день, когда во время одного из сложных упражнений я упала и сильно ударилась спиной. Год после этого прошел в самых разных больницах и мучительных процедурах. Наконец, врачи вынесли окончательный приговор:

— Ходить не сможет никогда. Но все остальное в принципе не заказано…

Интересно, что они имели в виду под «остальным»?

Свое шестнадцатилетие я встретила в инвалидной коляске.

Глава третья

Каждой коммуналке — своего сумасшедшего

Все мы в свое время читали «Повесть о настоящем человеке». Так что напомню только один эпизод из этой книги. Когда в госпитале, уже лишившись ног, Алексей Маресьев сомневается, сможет ли он не только ходить на протезах, но и управлять боевым самолетом, комиссар Воробьев развеивает все его сомнения одним-единственным аргументом: «Но ты же советский человек!».

К счастью, мне никто не предлагал подобных утешений. Никто не напоминал о том, что я — комсомолка, что Николай Островский создавал шедевры, будучи вообще прикованным к постели да еще и слепым. К счастью, потому что это меня бы не утешило. Создавать шедевры я не собиралась, управлять самолетом — тем более. Да и протезы мне были ни к чему — ноги-то сохранились. Правда, неподвижные, зато по-прежнему длинные и стройные. Хорошо хоть мини-юбку успела поносить.

Это сейчас я в состоянии шутить над собственной беспомощностью. Тогда же находилась на один шаг от самоубийства. Родители пытались меня ободрить, но и сами были в отчаянии. Столько надежд возлагали на единственную дочь — и на тебе, инвалид на всю оставшуюся жизнь. В общем-то — тяжкий крест для немолодых людей.

Первые крохи утешения, как ни странно, получила от… Семы Френкеля. К семьдесят первому году он уже вернулся в столицу из очередной поездки «за романтикой» и продолжал расшатывать нервную систему родителей. Одно время он развлекался тем, что сутками напролет перепечатывал на старенькой портативной машинке произведения «самиздата». Как только он отлучался из дома, Ревекка Яковлевна сгребала в охапку его продукцию и… не знала, что с ней делать. Сжечь? Когда-то на кухне стояла большая печь, но ее давно разломали и провели газ. Выбросить? А если кто-то найдет это в мусорном баке? В конце концов она робко стучалась ко мне:

— Региночка, деточка, можно это у тебя полежит? Я боюсь…

Потом приходил Семка и забирал свои сокровища обратно. Так продолжалось до тех пор, пока мое терпение не иссякло.

— Слушай, Сема, перестань мучить своих родителей. Они же не перенесут, если с тобой что-нибудь случится.

— Ничего со мной не случится! — легкомысленно отмахнулся Семка. — Впрочем, мне самому надоело. Тюкаешь по клавишам, тюкаешь, а результатов никаких. Десять человек прочитают, десять миллионов по-прежнему будут считать вершиной человеческой мысли передовицу в «Правде». Тебе-то понравилось?

— Я не читала, — сухо ответила я.

— Напрасно. Будь я на твоем месте, я бы читал сутками. Особенно это.

— Давай поменяемся местами, — уже со слезой в голосе ответила я. Но Семку бесполезно было даже пытаться разжалобить.

— Не ной, моя милая. Голова на месте, руки в порядке, мозги варят. Сидишь в тепле, мама с папой рядом. А в брезентовую палатку на сорокаградусный мороз не угодно? Или шпалы поворочать на ветру? Я ведь на стройке санитаром был. Такого насмотрелся — во сне не приснится. Там десятки человек лишались рук и ног просто потому, что отмораживали их. При скольких ампутациях я присутствовал…

— Это, конечно, очень утешает: другим еще хуже, чем мне.

— Нет, иначе: тебе лучше, чем другим. А вместо того, чтобы оплакивать себя, научись на машинке печатать. И готовься поступать в институт. Заочный, разумеется. Программы я тебе на днях принесу, выберешь. Ты не еврейка, тебя примут.

И исчез на несколько дней. На меня же его смешочки подействовали, как оплеуха на истеричку. Правда, и потом случались срывы, но о самоубийстве думалось значительно реже.

Лидия Эдуардовна приходила каждый день. Она как нечто само собой разумеющееся возобновила занятия со мной. Один день мы говорили по-немецки, другой — по-французски. Как будто вместе со мной готовилась поступать на заочное отделение исторического факультета. Всегда была ровна, улыбчива, выдержанна. Если же у меня начинали дрожать губы, а глаза становились подозрительно влажными, пресекала эмоции в зародыше:

— Слезами горю не поможешь. Пережить можно все, кроме собственной смерти.

А однажды рассказала мне, что в самом начале войны ее арестовали и забрали на Лубянку. Просидела она там ровно сутки, по-видимому, в сорочке родилась. Тем более что именно за эти сутки одна из двух немецких бомб, упавших на Арбат, сровняла с землей тот дом, где жила Лидия Эдуардовна. Погибло все, кроме иконы Николая-угодника. Зато, возвращаясь домой пешком по бульварам, нашла она золотое колечко с изумрудом и по сей день хранит, как талисман. Да еще ее, как погорелицу, поселили в хорошую квартиру, в большую — аж четырнадцать метров — комнату. А если бы не арестовали? Так что во всем нужно искать положительные стороны.

Я не могла найти ничего положительного в том, что в пятнадцать лет стала калекой. Наоборот, все больше ожесточалась. Все раздражало, все, казалось, делалось специально для того, чтобы я острее чувствовала свою ущербность. Школьные друзья понемногу исчезали из моей жизни, а новых, разумеется, не было. На заочное отделение истфака меня приняли, но я не видела смысла в учебе. А тут еще произошло событие, надолго выбившее из колеи не только меня — всю квартиру.

В семьдесят втором году Семена арестовали. Пришли ночью, перерыли всю комнату и увели с собой. В ту же ночь его отца разбил паралич. Первой — и весьма своеобразно — отреагировала на это Елена Николаевна, которая внезапно ворвалась ко мне в комнату и закричала во весь голос:

— Из этой проклятой квартиры исчезают все сыновья! Но они вернутся! Все вернутся, нужно только вымолить у Бога прощение.

Зато откровенно радовался старик Сергеев:

— Я же говорил, что у нас зря никого не сажают. Доигрался, щенок, в свои игры. Вот ведь народец: живут, понимаешь, на всем готовом, комнату им государство предоставило, пенсию платит, а они только и думают, как бы ему нагадить да в свой Израиль удрать. Вот и уезжали бы, освободили рабочим людям комнату.

На его беду, в кухне в этот момент находилась Мария Степановна, органически не переносившая «митинги»:

— Вы бы сократились, Иван Ильич, не на собрании. Тесно вам? А ведь эта квартира вся принадлежала нашей семье, когда я родилась. И живете вы, между прочим, в кабинете моего покойного отца. И я уже полвека терплю всевозможных «товарищей», вплоть до, извините, уголовников. Так что и вы потерпите, невелики баре!

— Ах ты, буржуйка недорезанная! — взвился было тот, но тут в дверях кухни возникла баба Фрося, и Иван Ильич предпочел ретироваться.

Понять раздражение Марии Степановны было можно. Ирка, моя подруга и ее внучка, вступила в «опасный возраст» первых влюбленностей и свиданий, и не было никакой уверенности в том, что она не пойдет по стопам своей несчастной матери (да и бабки, если уж на то пошло) и не принесет кого-нибудь в подоле. На Фросю надежды уже не было: старуха разменяла восьмой десяток. И квартира эта проклятая, в которой вечно что-нибудь случается…

Но бывали и радостные события. Например, однажды отец пришел домой и торжественно объявил:

— В будущем году определенно переезжаем! Квартиру мне обещали твердо. Три комнаты, большая кухня, лоджия. И никаких соседей!

Только отец так и не дождался переезда — умер прямо в своем служебном кабинете от инфаркта. И остались мы с мамой в коммуналке пожизненно: двадцать пять метров на двоих исключали даже призрачные надежды на отдельную квартиру.

Когда мне в 1976 году исполнился 21 год, вернулся Семен. С целым букетом хронических заболеваний, растерявший половину роскошных кудрей, но оптимизма отнюдь не утративший. Вернулись и сыновья Ивана Ильича, здоровье сохранившие, но вместо прежних хулиганских замашек приобретшие повадки настоящих хищников.

Возвращение их ознаменовалось грандиозной пьянкой. А на следующий день Лидия Эдуардовна хватилась своей старинной иконы. При всех конфликтах и скандалах в нашей квартире ни одна дверь в ней никогда не запиралась. Кроме входной, разумеется.

Лидия Эдуардовна от огорчения слегла. А баба Фрося попыталась навести порядок.

— Взял кто-то из своих. Извини, Иван Ильич, но на твоих орлов прежде всего думается. Может, по-доброму вернут, без милиции.

Старик замельтешился, надулся, но молодое поколение, позабыв характер бабы Фроси, вообразило, что имеет дело с выжившей из ума древней старухой.

— Давай, бабка, ползи в свою щель! — отрезал ей младшенький Сергеев, Илья. — А будешь много выступать, и до твоего барахла доберемся. Поглядим, не завалялось ли там чего от проклятого царизма…

— Что, гегемон, воспитал достойную смену? — не без ехидства спросила баба Фрося. Но дальше разговаривать не стала, ушла к себе.

А вещи из нашей квартиры стали пропадать регулярно. Практически у всех жильцов. Только меня братцы не трогали, наверное, считали, что и так Богом обижена. Да и я все время торчала дома — это, наверное, было важнее. В общем, наконец та же баба Фрося поставила братцам ультиматум:

— Или вы перестанете пакостить в собственном доме, или через неделю оба сядете по новой. Я разговоры разговаривать не буду. Я враз делом займусь.

Вспомнивши о том, что у старухи слова действительно с делом не расходятся, братья унялись. А потом, по-видимому, поняли, имеются вполне законные способы зарабатывать на хлеб с маслом. Иван пошел в официанты, Илья стал… сутенером.

Соседи — не правоохранительные органы, от них трудно что-либо скрыть. Когда выяснилось, чем занимается младшенький Сергеев, все дружно ахнули, а старик отец стал помаленьку заговариваться. Но еще пытался как-то повлиять на непутевого сыночка:

— Тебя же опять посадят, дурья твоя голова. Я за всю жизнь копейки чужой не взял, герой соцтруда, а ты меня теперь позоришь…

— Не герой вы у меня, батя, а дурак, — получил он в ответ. — Вы, папаша, отстали от жизни, не понимаете требований времени. И не посадят меня, потому как в нашей стране проституции нету. Не существует такого явления. А раз нет явления, то нет и статьи. А без статьи никто не посадит. Что я плохого делаю? Знакомлю девушек с мужчинами. Может, они сами стесняются первыми подойти. А я — тут как тут, помогаю. И не платят они мне — благодарят. За помощь в устройстве личной жизни. Поняли, папаша?

Пока Илья пытался втолковать отсталому родителю благородную цель своих занятий, его брат Иван без особого шума и сравнительно быстро накопил денег на кооператив. И переехал туда, заявив ошеломленному отцу:

— Деньги заработаны, не украдены. Ордер выписан честь по чести, на, полюбуйся. А тебе, как герою и ветерану труда, квартиру дадут бесплатно. Лет через тридцать, если очередь подойдет.

Ивана не видела после этого лет пятнадцать. Даже на похороны отца он не приехал. Как, впрочем, и Илья, который в скором времени женился на одной из своих «подопечных» и, не получив родительского благословения, отряс с ног прах родного очага и прописался у молодой супруги.

В одну из последних ночей, которые Илья провел дома, мне, как со мной часто бывает, не спалось. Я сидела в своем кресле, не зажигая света, чтобы не беспокоить маму, и вдруг услышала какой-то шорох в коридоре. Открылась и закрылась входная дверь. Послышался громкий шепот:

— Достал ты эту доску?

Голос принадлежал Ивану.

— Не, не успел. Все время народ колготился, то в кухне, то в ванной. Мне не с руки было.

— Дурак! Заперся бы, пустил воду, а сам вытащил бы иконку, да и вынес бы под полой… Крутишь ты что-то. Не иначе, все себе хочешь забрать.

— Может, и хочу. Только у меня надежных покупателей нет пока.

— Завтра приду в это же время. Чтобы все сделал.

— Сделаю, не волнуйся.

Дверь снова открылась и закрылась. Послышались удаляющиеся по коридору шаги Ильи. А я все еще сидела в оцепенении и мучительно размышляла: о какой иконе шла речь? Что на сей раз затеяли «братья-разбойники». И вдруг меня осенило: это же икона Лидии Эдуардовны. Они ее прятали прямо в квартире, до лучших времен. А теперь, видно, нашли хорошего покупателя, вот и торопятся вынести. А Илья, хоть и ловкий парень, но соображает туговато. Не нашел времени, чтобы без свидетелей в ванную зайти. Ничего, зато я найду.

Я сползла со своей коляски и по-пластунски двинулась в коридор. Добралась до комнаты Френкелей, поскреблась в нее. Семен спал чутко, сам жаловался. Поэтому через минуту он открыл дверь и в недоумении замер на пороге. Потом глянул вниз.

Я приложила палец к губам, потом сделала знак рукой и поползла в сторону кухни. Ошалевший Семен крался за мной, даже не пытаясь помочь.

В кухне я шепотом велела ему закрыть обе двери, в коридорчик и в саму кухню. А потом также шепотом сказала:

— Иди в ванную, там, в старой трубе, должен быть сверток. Достань его, пожалуйста.

— Ты в своем уме? — обозлился Семен.

— В своем, в своем, — успокоила его я и быстро посвятила в суть дела. Семен слегка свистнул и кошкой метнулся в ванную. Там когда-то, еще до войны, стояла дровяная колонка. Потом провели газ, колонку убрали, а отверстие для трубы осталось. При желании там можно было спрятать средних размеров радиоприемник.

Через минуту Семка вернулся с газетным свертком в руках. Я тем временем не без труда перебралась на табуретку у окна. Мы развернули бумагу и в тусклом свете уличного фонаря увидели знакомую нам обоим икону. Бесценный Николай-угодник, единственная ценность Лидии Эдуардовны.

— Что это вы тут затеяли? — негромкий голос бабы Фроси заставил меня подскочить от неожиданности.

— Да вот Регинка икону нашла, — как нечто само собой разумеющееся объяснил Семен. — То-то наша баронесса обрадуется.

Пришлось коротко объяснить все и бабе Фросе. Она выслушала — и протянула руку.

— Пока этот ирод не съехал, я это у себя спрячу. Ко мне не сунется. А то, чего доброго, он со зла такого наворочает, сам не рад будет…

Что ж, она была права. Мы с Семеном разошлись по своим комнатам. Точнее, он отнес меня на руках в мою коляску, а уж потом проскользнул к себе. Весь следующий день я не без удовольствия наблюдала ошарашенную физиономию Ильи. Ночного разговора с Иваном, правда, не слышала — спала. Но об итогах догадалась сразу, едва увидела роскошный, новенький, отливавший перламутром синяк под глазом у соседа. С этим украшением он из родительского дома, наконец, убрался. А мы с бабой Фросей отправились к Лидии Эдуардовне и без лишних слов вернули ей икону. Чем, в полном смысле слова, вернули к жизни: почти не поднимавшаяся с постели со времени пропажи своей реликвии наша баронесса уже на следующий день самостоятельно вышла на кухню, а потом вообще вернулась к прежнему образу жизни.

И я — тоже. А в моей обычной жизни никаких ярких событий не происходило. На машинке печатать я в свое время выучилась и теперь зарабатывала себе на жизнь переводами для одного научного журнала. Тексты были скучными, платили до обидного мало, но все-таки эти деньги составляли довольно ощутимую прибавку к моей инвалидской пенсии. А после папиной смерти мы с мамой считали не рубли — копейки. Сбережений мои родители отродясь не делали, да и моя болезнь стоила им, прямо скажем, немало. По меркам нашей квартиры мы, правда, жили средне. По меркам более общим — ниже среднего уровня. Но ведь мне были не нужны ни обувь, ни новые тряпки. Тем более что я и из дома-то выходила в исключительных случаях.

Точнее сказать, не выходила, а меня выносили и усаживали на лавочку во дворе. Потом следом вытаскивали коляску и пересаживали меня в нее. Для всех этих сложных манипуляций был необходим мужчина, плюс теплая и сухая погода. Сначала этим занимался папа, а когда его не стало — Семка. Но уж тут, ко всему прочему, он должен был находиться дома в дневное время — редкость чрезвычайная. Так что после папиной смерти я бывала на воздухе в среднем три-четыре раза в год. И если честно — не очень-то любила эти «выходы в свет»: терпеть не могу, когда меня жалеют.

В восьмидесятом году, как раз перед Олимпиадой, слегла баба Фрося, никогда и ничем не болевшая. Слегла — и уже не встала. А за два дня до смерти, когда я заехала в своем кресле к ней проведать, шепнула мне:

— Боюсь, что умру и все прахом пойдет. Ты девка разумная, да и из квартиры, почитай, не уходишь. Так вот, на самый-самый крайний случай, если с кем из вас большая беда будет, запомни: в чулане при кухне, в том углу, где железный лист прибит, я еще в семнадцатом году спрятала пять тысяч царских золотых. Покойный хозяин мне их отдал, когда обыски начались. Прислугу-то не трогали. Да и потом… любили мы с ним друг друга. Сильно любили, потому я в девках и осталась, его помнила. Я спрятала, конечно, а он через месяц после этого умер. Только помни: в самом крайнем случае. И никому ничего не говори. А в мою комнату теперь уже никого не поселят, точно знаю. Все, устала я. Иди с Богом, ты ведь мне тоже как внучка была.

Баба Фрося умерла так же, как и жила: думая о других. С вечера оделась во все новое, приготовила свечку и снова легла в постель. Утром мы нашли ее уже без дыхания.

Глава четвертая

Раз покойник, два покойник

Несмотря на все эти малоприятные происшествия, я до поры до времени считала, что ничего сверхъестественного в нашей квартире не происходило. Так, коловращение жизни, смена поколений. Но вот Ирина категорически утверждала: квартира, мягко говоря, нехорошая. И, едва выйдя из отроческого возраста, поставила себе цель: любой ценой выбраться из нашей коммуналки.

Ребенком-то она наше жилище воспринимала спокойно: почти все наши школьные подружки жили в таких же арбатских коммуналках. У нас еще было, пожалуй, потише, чем у других. Но чем старше она становилась, тем тяжелее переносила домашний очаг. Особенно болезненно она воспринимала мою скрюченную фигуру в коляске. Если бы я не знала Ирину так хорошо, то, пожалуй бы, решила, что она мною брезгует. Как раздавленной кошкой на мостовой.

Конечно, это было не так. Просто жизнь у самой Ирины с каждым днем становилась… не труднее, нет, но ожесточеннее, что ли. А когда умерла баба Фрося, то моей подруге стало просто невмоготу. Старуха еще как-то разряжала атмосферу, а без нее стало нечем дышать. Баба Маша, родная бабка Ирины, никогда не отличалась легким характером, но с возрастом начала терять чувство меры вообще.

Во сколько бы ни вернулась Ирина домой, она тут же попадала под перекрестный допрос: «Где была?», «С кем была?», «Надеюсь, глупостей не наделала?» А заканчивалось все одинаково: «Принесешь в подоле, как твоя мать, — выгоню из дома!»

Надо отдать должное Ирке: она терпела, сколько могла. Даже тогда, когда бабка залепила ей в моем присутствии: «Лучше бы тебя парализовало, как Регину, все спокойнее бы мне было!», даже тогда, повторяю, наорала на Марию Степановну я, а не Ирина. Она просто молча повернулась и ушла. Вернулась через несколько дней, что, естественно, ее отношений с бабкой не улучшило никоим образом.

— Ты бы вышла замуж, — посоветовала я ей как-то в один из тех редких вечеров, когда она сидела дома и была расположена со мною беседовать. — Нельзя же жить в такой атмосфере — так и спятить недолго. У тебя же поклонников полно. Олег, например, просто сохнет по тебе уже который год. Чем не жених?

— Он-то жених, только я пока не невеста, — вздохнула Ирина. — Понимаешь, у меня с ним уже все было и… Ну. Не нравится мне это, хоть убей. Кто придумал, что женщина от этого удовольствие получает? Сейчас немного притерпелась, а вначале… б-р-р! Сплошной ужас! А Олег, конечно, хочет жениться — он же у меня первый. Я не готова. Не люблю его по-настоящему.

— Не мое дело советы давать, но можешь человека сделать абсолютно счастливым. Как в одной из кинокомедий говорили: «Жениться нужно на сироте». На мне, как ты понимаешь, никто не женится. А на тебе — сию же минуту.

— Перестань ерничать! У меня бабка есть, забыла? Впрочем, если я соглашусь выйти замуж за Олега, он должен будет благодарить за это в первую очередь ее. Достанет она меня окончательно — уйду замуж. Не в петлю же лезть?

Мария Степановна Ирку в конце концов «достала», и свадьба, таким образом, состоялась. Ирина переехала к мужу в мастерскую. Но, по-видимому, в чем-то она оказалась права, приписывая нашей коммуналке магические свойства. Квартира «не захотела» ее отпустить: через два года первое замужество Ирины закончилось, и она вернулась в ненавистные ей стены. А куда еще было деваться?

Потом, много позже, Ирина мне кое-что рассказала о своей семейной жизни. Не хочу вдаваться в подробности, но причиной разрыва оказалась Иркина беременность. Ее муж, как и она, художник, но в отличие от нее гениальный, вечно сидел без денег, так как считал ниже своего достоинства «работать», а не «творить». Деньги зарабатывала Ирка — художник-иллюстратор в одном из крупных издательств. На жизнь хватало, но не более. А тут — ребенок.

Ирка пропустила, то есть просто проворонила по темноте своей все признаки «интересного положения», а когда спохватилась, то денег на нелегальный аборт у специалиста не нашлось. Хватило на криминальный, в результате которого она чуть не отдала Богу душу, после чего попала в больницу с заражением крови. Ее спасли чудом и… дали стопроцентную гарантию того, что детей у нее уже не будет никогда и ни при каких условиях. А ее прекрасный муженек ни разу не выбрал времени ее навестить. К Ирине ездили Лидия Эдуардовна и Семен Френкель. Родная же бабка наотрез отказалась даже слышать о внучке и встретила ее дома одним-единственным словом:

— Детоубийца!

В результате Ирка перетащила кое-какие пожитки в опустевшую комнату бабы Фроси, а с Марией Степановной просто перестала разговаривать. По правде сказать, и та не стремилась помириться:

— Я свою жизнь прожила. Думала, понадоблюсь правнуков нянчить, так откуда же они теперь возьмутся? Ты, Регина, вообще невинная девушка, как ты с этой распутницей разговариваешь? Это надо придумать — аборт делать!

В общем, без мужа рожать — грех, аборт делать — преступление, а я — «голубица непорочная». Я плюнула и перестала вмешиваться. У бабки явно поехала крыша, а Ирину мне было безумно жаль.

Самое забавное заключалось в том, что баба Маша в пику родной внучке начала привечать соседскую девочку — Верочку. Забавно это было потому, что хорошенькая, как куколка, Верочка была отнюдь не безгрешна, скорее наоборот. Ее мама тихо скончалась во сне, братцы давно жили своими домами, а отец по старости уже начинал заговариваться. Поэтому Верочка вытворяла все, что ей приходило в прелестную голову. К тому же не училась и не работала.

Помимо Ирины, мне, честно говоря, было жаль и себя. Когда я только-только притерпелась к своему калечеству, закончила институт и получила надомную работу, стала прихварывать моя мама. Сначала мы с ней все списывали на усталость — уставала она каждый вечер смертельно. Потом начались всякие недомогания. Но, как это у нас водится, к врачам мама до самого последнего момента обращаться не желала. А когда наконец обратилась…

В общем, в больницу ее положили просто для соблюдения формальностей: рак крови неизлечим. Да еще потому, что «вошли в положение»: сиделка из полупарализованной дочери — из рук вон. Но перед самой смертью все-таки выписали. И две недели мама пролежала дома, угасая у меня на глазах. Беспокоилась она только об одном: что будет со мной после ее смерти. Хотя, в общем-то, оставляла не маленького ребенка, а женщину «за тридцать». И все же, все же…

И в эти же страшные две недели я совершила смертный грех. Возроптала. Маме только-только исполнилось шестьдесят семь — и она умирала. А Елена Николаевна — безумная, одинокая, никому не нужная в семьдесят с лишним — жила. Две другие старухи — «ровесницы века» — на моей памяти ничем серьезным никогда не болели и в свои восемьдесят с бо-о-льшим хвостиком могли дать фору любой пятидесятилетней тетке. Почему мама, а не они, свое уже отжившие? Да, это были жестокие мысли, но и ко мне ведь жизнь была не слишком ласкова.

В один из вечеров мы курили с Ирой на кухне, и я призналась ей в своих мысленных жалобах. Та фыркнула:

— Велик грех, подумаешь! Но я тебе скажу: это поколение особой закалки. Тройной. Они столько вынесли, что у них, наверное, особый иммунитет выработался. Мы с тобой из другого теста. Пожиже.

— Можно подумать, ты живешь в Калифорнии и получаешь от жизни только наслаждение! О себе вообще молчу.

— Мы с тобой войну не переживали и того, что до нее, тоже. А наше личное… Это для нас трагедия, а с точки зрения истории — так, плевок из космоса.

На скромных поминках Лидия Эдуардовна неожиданно произнесла вслух то, о чем я думала и за что себя упрекала:

— Несправедливо. Обо мне смерть забыла, молодых подбирает. Ну, да с Господом судиться не будешь, он знает, что делает.

— Да, зажились мы с тобой, — поддержала ее Мария Степановна. — Хотя у нас теперь Регина — как оставишь? Придется, видно, тянуть…

— Я могу переселиться в интернат, — неизвестно на что обиделась я.

— Туда, как и на кладбище, всегда успеешь, — отмахнулась Лидия Эдуардовна. — Жизнь, Региночка, — штука сложная, никогда не знаешь, что завтрашний день принесет.

Вот это было правильно, хотя завтрашний день ничего не принес. Но через неделю после этого семья Френкелей получила разрешение на эмиграцию, которого они дожидались всего-навсего десять лет.

Возможно, их давно бы выпустили, если бы не Семка. Мало того, что он успел отбыть срок в лагере, так не было ни одной диссидентской акции, в которой бы он не принимал самого деятельного участия. За что его регулярно задерживала милиция и, похоже, избивала. Почему не посадили снова — загадка. Или просто недосмотр.

Когда же разрешение было наконец получено, его мать Ревекка Яковлевна, боявшаяся всего на свете, вдруг наотрез отказалась уезжать, намереваясь умереть на Родине. Семен терпеливо уговаривал ее, пока не взорвался:

— Или мы едем все вместе, или вообще не едем! Как ты будешь одна с отцом, подумай? Дом расселят, через пару лет ты очутишься одна на последнем этаже где-нибудь у черта на рогах и никому до тебя не будет никакого дела. Последний шанс — дожить остаток дней по-человечески. Там ты спокойно сможешь поставить чайник на плиту и никто тебя за это не обзовет «жидовской мордой».

Тетя Рива сдалась и начала готовиться к отъезду, то есть перебирать свои нищенские «сокровища» и размышлять, что брать, а что оставить. Размышления эти прерывал тот же Семен, который просто сгребал в охапку содержимое очередной коробки или узла и молча тащил все это на помойку. Одним словом, не соскучишься.

Меня он развеселил тоже: предложил руку и сердце. Наверное, следовало согласиться, но здравый смысл удержал. Кому я там нужна — калека?

— А кому ты нужна здесь? — резонно спросил Семен. — Елене Николаевне? Марии Степановне? Или нашему передовику-антисемиту?

— Не знаю. Знаю только, что с таким «обозом» — парализованный отец и полупарализованная жена — тебе там не обрадуются. И вообще не дури. Что тебе приспичило тащить за собой жену местного изготовления? Да еще русскую. Женишься там на своей…

— А я, может, патриот! И потом лучше русских женщин не бывает, это уж ты мне поверь. Когда-то я это на практике проверил. А теперь, Региночка, мне никакой женщины уже не нужно — охранники в лагере постарались, соседи по нарам добавили, родная милиция в Москве завершила.

— Не сходи с ума. Спасибо, конечно, за заботу, но никуда я не поеду. Женись на Ирине, она не чает отсюда выбраться.

— Ладно, — покладисто согласился Семен, — посиди пока здесь. А когда надоест — напиши. Я тебе оттуда жениха пришлю. Настоящего.

— Договорились. Только чтобы брюнета, с голубыми глазами, не старше тридцати пяти, рост — метр девяносто, вес — девяносто, плечи широкие, пальцы — тонкие. Я девушка привередливая, с моей красотой можно и повыпендриваться.

— Не ерничай, терпеть этого не могу! Это у нас, если в кресле, то инвалид и должен плести авоськи. А там — просто немного ограниченный в передвижении человек. А вообще ты довольно красивая, особенно если причешешься…

Я запустила в Семку подушкой. А он в тот же вечер сделал предложение Ирке. Если Семеном овладевала идея — средства против нее не было.

Ирина тоже отказала: она все еще надеялась на брак по любви. Так что Семену и во второй раз не удалось никого осчастливить. А вот третья попытка была успешной.

Верочка Сергеева, к неописуемому ужасу своего одряхлевшего отца-антисемита, оказалась, как тогда говорили, «девицей легкого поведения». «Интердевочка» еще не была написана, посему профессия путаны в моду не вошла. Верочка была одной из первых, так сказать «легальных», то есть не слишком маскирующих свое занятие от общественности. Отец, разумеется, все узнал последним. И то когда чисто случайно уронил дочкину сумочку на пол и оттуда выпала пачечка «не наших» денег.

Сцена, разыгравшаяся вслед за этим, была чудовищной. Иван Ильич кричал так, что слышно было не только по всей квартире, но, наверное, и в доме напротив. Слов, разумеется, не выбирал, говорил те, которые хорошо усвоил с детства. Верочка отвечала тише, но лексикон у нее был примерно такой же. Самым приличным выражением в устах отца было «шлюха», у дочери — «старый идейный козел». Старик посулил проклясть родное дитятко, но это не произвело на юную деву решительно никакого впечатления. Она только фыркнула:

— Ты уже двоих проклял, так они как сыр в масле катаются да еще тебя не видят, как я, каждый божий день. Прокляни — может, и мне повезет.

И Иван Ильич действительно проклял Верочку.

Я напомню: Вера говорила сравнительно тихо. Поэтому Семен, вообще глуховатый, расслышал только ругань старика. И, одержимый своей навязчивой идеей спасти кого-нибудь еще из этого совкового кошмара, предложил Верочке стать его женой. И уехать за границу. А там она сама будет решать, что ей делать.

С моей точки зрения, Верочка была вполне нормальной и неплохой девочкой. Просто ею некому было заняться. Поздний ребенок, предмет слепого обожания отца и матери, она была, безусловно, страшно избалована. А ее «валютные занятия»… Я лично о них догадалась довольно быстро, потому что поздно вечером или даже ночью частенько видела, как ее подвозят к дому на роскошных машинах. Окна мои прямо над подъездом, бессонница давно стала неотъемлемой частью жизни, так что и не захотела бы — так увидела. Да и она сама от меня особенно не таилась.

Так уж вышло, что о своем первом «любовном» опыте — а было ей лет шестнадцать — Верочка рассказала именно мне: больше было некому, а выговориться хотелось. Собственно, любовь там была ни при чем: любопытство и легкомыслие с ее стороны, плюс несколько бокалов шампанского. Было их в компании шестеро — три девочки и три мальчика. Как потом выяснилось, более опытные подружки просто решили «сделать Верку бабой», чтобы была, как все. И с интересом наблюдали за процессом со стороны да еще советы давали…

Ни матери, ни тем более отцу Верочка ничего не сказала. Я утешала ее, как могла, говорила, что бывает хуже. Самого страшного, к счастью, не произошло: девочка ничем не заразилась и не забеременела. Но зато озлобилась. И мне как-то сказала:

— Теперь ни одному мужику не разрешу себя даже пальцем бесплатно коснуться. Пусть платят за удовольствие!

И программу эту стала воплощать с железной выдержкой. У нее появились дорогие вещи, украшения, она не нуждалась в деньгах и уже собиралась снимать квартиру: совместная жизнь с отцом становилась все кошмарнее. Тем более что призванные в качестве арбитров старшие братцы, сами отнюдь не святые, дружно осудили сестру за «развратный образ жизни».

— Чья бы корова мычала… — прокомментировала мнение братьев Вера. И вычеркнула их из своей жизни. Оставалось разъехаться с отцом, когда на Верочку точно с неба свалилось брачное предложение Семена. Разумеется, она согласилась.

Все держали в строжайшем секрете не только от Ивана Ильича, но и от Семкиных родителей. В курсе были только я да Лидия Эдуардовна, с которой Верочка все-таки посоветовалась. Советов «баронесса» давать не стала, сказала только, что Семен, по ее мнению, горячится. На что он ответил страстным монологом о Раскольникове, Сонечке Мармеладовой, Катюше Масловой и исторической роли российских интеллигентов-подвижников, после чего Лидия Эдуардовна махнула рукой и сказала:

— Мало тебя жизнь учила.

А дальше все пошло своим чередом, и в один прекрасный день Семен с Верой явились домой рука об руку и объявили родным, что отныне они суть муж и жена, а посему Верочка едет вместе с ними.

Ревекка Яковлевна восприняла это на удивление спокойно. Значит, так ее Бог наказывает за строптивого сына. Впрочем, никакой неприязни лично к Верочке она не испытывала, будучи вообще человеком фантастической доброты. Моисея Семеновича мало что волновало. А вот когда новость сообщили Ивану Ильичу — произошел взрыв.

Дочь-шлюху старик еще как-то пережил, утешая себя тем, что и сыновья у него не герои соцтруда. Но зять-еврей для него, потомственного, можно сказать, и убежденного антисемита, было уже чересчур. Да еще Верочка заявила, что ему нужно подписать бумагу — согласие на ее отъезд с семьей мужа в Израиль. То есть в самое логово…

— Не дождешься, подстилка жидовская! — взревел старик. — Сдохну, никакой бумаги не подпишу! Сиди здесь, в дерьме…

И, нелепо дернувшись, вскрикнул и стал оседать на пол. Вызванная «скорая» установила смерть от обширного инфаркта. Через два дня Ивана Ильича похоронили. Он до конца остался верен своим идеям: умер — не подписал.

А Френкели всем семейством вместе с молодой невесткой через какое-то время уехали. И по странному совпадению в ночь после их отъезда в их почти пустой комнате провалился пол. Проклятая квартира жила своей, только ей ведомой жизнью.

Глава пятая

Тайник в буфете

Возможно, для нормального человека наша квартира — не самое лучшее место для жизни. И я могу понять Ирку, которая задыхалась в этих стенах. Но для меня это был весь мир. А сто пятьдесят метров — это, согласитесь, значительно больше, чем, скажем, тридцать пять. Или даже пятьдесят.

К тому же я притерпелась. Научилась сносно пользоваться костылями, габариты квартиры позволяли почти везде проехать на коляске. И, главное, соседи. Все без исключения прекрасно относились ко мне, какие бы склоки ни происходили между ними.

Но постепенно квартира стала умирать. В буквальном и переносном смысле слова. Умерла баба Фрося, уехали Френкели, скончался Иван Ильич Сергеев. Приходили какие-то люди со смотровыми ордерами, но заселиться никто не спешил: в квартире остались две глубокие старухи, полоумная и тоже очень пожилая женщина плюс я — инвалид в коляске. Состав «труппы», прямо скажем, не для слабонервных. Единственный полноценный человек — Ирина — домой приходила только ночевать.

Помимо потенциальных жильцов постоянно наведывались какие-то странные личности. То нам предлагали расселиться на сверхвыгодных условиях, то написать дарственную на комнату в обмен на пожизненный уход, то совершенно официально предупреждали, что не сегодня-завтра дом пойдет на капитальный ремонт, а нас то ли временно, то ли навсегда переселят в коммуналки по соседству. Разобраться во всем этом не было никакой возможности, потому что и три наши старухи, и я одинаково плохо ориентировались в непрерывно менявшейся обстановке. Впрочем, как и большинство наших сограждан в то время.

С экрана телевизора преподносилось такое, за что еще не так давно могли «дать срок», причем вполне приличный. Поскольку у двух старух — Лидии Эдуардовны и Марии Степановны — давно вошло в привычку смотреть телевизор в моей комнате (одна своего не нажила, а вторая жалела денег), то я могла наблюдать за реакцией обеих. Мария Степановна постепенно доходила до белого каления и начинала ругательски ругать всех: и правых, и левых, и коммунистов, и беспартийных. Лидия Эдуардовна, похоже, получала какое-то мстительное удовольствие от того, что система, искорежившая столько жизней, в том числе и ее собственную, оказалась не такой уж несокрушимой. Я все больше помалкивала, однако надеялась на какие-то перемены к лучшему. Только никак не могла понять, каким образом эти перемены свершатся.

Ирина, которая телевизор в принципе не терпела, приговор свой относительно происходящего вынесла сразу: «Ерунда!» А когда я пристала за разъяснениями, только хмыкнула:

— Ты чудачка, Регина. Что может измениться в стране, где всегда признавали только одно — силу? К тому же перемены тебе сулят те же самые люди, которые совсем недавно разъясняли тебе же, что светлое будущее человечества — это коммунизм. А-а, какая разница! Мы с тобой вообще лишние на этом празднике жизни.

— Я — безусловно. Но ты-то почему?

— Потому, что моя мечта исполнилась. Сейчас поймешь. Когда-то я хотела, чтобы у меня было все, как у тебя. Завидовала. А Бог правду видит, сказала бы Лидия Эдуардовна. Теперь мы с тобой обе — сироты, и обе — калеки. Все поровну, все справедливо.

— Ты можешь вылечиться, — робко сказала я, подавленная Иркиным ожесточением. — Или взять ребеночка из детского дома и воспитать его…

— Теоретически ты тоже можешь вылечиться, — огрызнулась моя подруга. — Можешь ходить на костылях, чем не ноги, только приемные?

Мы обе помолчали. Потом Ирина, уже явно остывая, добавила:

— Ни ты, ни я никогда не станем полноценными в этом обществе, где инвалиды и калеки не люди даже, а досадная помеха на пути к любому будущему, хоть к коммунистическому, хоть к капиталистическому.

— Две злюки-гадюки в одной квартире — не много ли? — попыталась я перевести разговор в шутку.

Ирина, однако, шутки не приняла.

— Какова квартира, таковы и жильцы. Да-да, я опять со своей навязчивой идеей — «проклятая квартира»!

— Далась тебе эта квартира! Хоть бы объяснила по-человечески, почему ты ее так ненавидишь? Ну, соседки с приветом — так ведь не алкоголики и не бандиты. Ну, ремонт нужен основательный — так давай хоть обои новые попросим кого-нибудь поклеить. На это у нас с тобой средств хватит. В чем дело?

— Это трудно объяснить, Регинка, просто до этого нужно дойти самой. Только не спрашивай меня больше, почему умерла твоя мама, а не наша «придворная сумасшедшая». И не сердись на меня. Иногда кажется, что все зря, никому ничего не нужно, и что закончу я свои дни в этой вот развалюхе… если она раньше не обвалится и не похоронит нас всех сразу.

— Это только если землетрясение будет, — уточнила я.

— Для того чтобы рухнул один дом, совершенно необязательно устраивать такие катаклизмы, — на полном серьезе ответила Ирина.

К счастью, бабки, во-первых, довольно скоро пресытились политикой и приходили смотреть только выпуски новостей. А во-вторых, кто-то умный придумал показывать по нашему телевидению латиноамериканские телесериалы. Вот где начался цирк!

Старухи смотрели все подряд, приоткрыв от волнения рот, а потом долго обсуждали на кухне содержание очередной серии и моральный облик героев. Первоначально и я заинтересовалась: другая, яркая жизнь, красивая сказка. Но когда этих сериалов стало по три штуки на день… Во-первых, у меня практически не выключался телевизор, а во-вторых, мне было некогда работать. К тому же все сериалы слились у меня в голове в какой-то невообразимый салат. Как в них разбирались старухи, ума не приложу. При их склерозе они могли забыть что угодно, включая и мое имя, но события на телеэкране помнили, как «Отче наш».

Ирина, гордившаяся тем, что не посмотрела ни единого кадра из этих сериалов, тем не менее поняла, что еще немного, и в нашей квартире будет не одна, а две патентованных сумасшедших. Как она это устроила, не знаю, но в один прекрасный день какие-то ее знакомые, собиравшиеся уезжать за границу, приволокли к нам в квартиру чудовищных размера и веса телевизор — цветной «Рубин» двадцатилетнего возраста. Для антикварного магазина он еще не годился, а в комиссионный его уже не брали. Выбрасывать, естественно, было жалко — в свое время деньги на него копили чуть ли не год.

Этого монстра установили в одной из пустующих комнат, и на нашу квартиру в кои-то веки снизошла благодать. Старухи перенесли свои «тусовки» из моей комнаты в «телевизионную», а я вздохнула с облегчением. Все это было тем более кстати, что Ирина нашла мне временную, но довольно интересную работу: редактировать перевод текстов одного из этих самых сериалов.

— Понимаешь, в таком виде это никуда не годится. А дать переводить другому нельзя, потому что сейчас это делает одна дама, супруга очень-очень важного человека. Да, она не знает ни испанского, ни русского, но она Жена, и ей скучно. В общем, эту «рыбу» нужно изложить нормальным и грамотным языком. Деньги за это платят не бог весть какие, но все же деньги.

Разумеется, я согласилась. Это было куда интереснее, чем занудные научные тексты, над которыми я трудилась много лет. Жаль только, что даме довольно быстро надоела ее игрушка, и переводы отдали специалисту.

Сериалы внесли в жизнь нашей квартиры еще одну неожиданную черту: выяснилось, что они оказывают прямо-таки магическое действие на Елену Николаевну. Она просиживала у телевизора часами, смотрела все по два раза: и утром, и вечером, и значительно реже устраивала «сеансы покаяния». По-моему, этой проблемой надо бы заняться психиатрам, особенно у нас, при постоянной нехватке лекарств и медицинского персонала в дурдомах.

К сожалению, они никак не действовали — в плане успокоения — на бабу Маню. Она чудила все больше и больше, причем специального повода для очередного припадка раздражения даже не требовалось. То разговаривала сама с собой на кухне, причем темой разговоров неизменно было резкое падение нравов у современной молодежи. То пыталась устроить Ирке громкий скандал, поскольку та целые дни пропадает невесть где, да и ночевать домой не всегда приходит, а старухе бабушке, которая ей жизнь посвятила, некому подать стакан воды. И так далее, и тому подобное.

В какой-то степени утихомирить ее могла только Лидия Эдуардовна, но и та не молодела. Посему предпочитала иной раз не выходить из комнаты и не трепать себе зря нервы. Тогда я выезжала, как танк, на своей коляске и начинала «отвлекать противника» на себя. Как правило, мне это удавалось: по каким-то одной ей ведомым причинам Мария Степановна, баба Маня, меня обижать не решалась. Даже голоса на меня ни разу не повысила, что бы я ей ни говорила. Родную внучку костерила в хвост и в гриву, а меня только жалела. Возможно, считала, что грех обижать убогую — Бог накажет. Как бы то ни было, мое вмешательство всегда оказывалось действенным.

К сожалению, иногда в наш чересчур замкнутый мирок вторгалась настоящая жизнь. И каждое такое вторжение было, мягко говоря, болезненным. Например, безумная «павловская» денежная реформа. Отлично помню тот зимний вечер, когда об этом мероприятии впервые официально заявили по телевизору. Меня лично все это никаким боком не затрагивало: больше двадцати пяти рублей одновременно я за свою работу не получала. А моя ежемесячная пенсия до пятидесяти рублей тоже не дотягивала. Но Мария Степановна и Лидия Эдуардовна ударились в настоящую панику — первый раз в жизни. Оказывается, обе десятилетиями откладывали по рублику «похоронных», а для удобства хранения постепенно переводили их в крупные купюры. Кто забыл, напомню: самой крупной тогда была сторублевая бумажка — «грузинский рубль». У одной этих «рублей» было восемь, а у другой — целых десять.

На следующее утро обе помчались в сберкассу и вернулись через несколько часов в шоке: очередь собралась чуть ли не с вечера, и уже записывались на три дня вперед. Все арбатские старухи и немногочисленные уцелевшие старики вспомнили многолетний опыт очередей. Ирина опять исчезла на несколько дней, а я была бессильна помочь. Разве что валерианки накапать.

К счастью, этот кошмар продолжался всего сутки. Потом объявилась Ирка и прекратила панику. Сказала, что ни в каких очередях стоять не нужно: у нее в издательстве все сделают «чохом». Лидия Эдуардовна вздохнула с облегчением и тут же передала Ирине деньги. А родная бабка заявила:

— Морочь голову кому-нибудь другому. Ты все это придумала, чтобы присвоить мои деньги. Не выйдет, моя милая. Ни копейки ты не получишь даже после моей смерти. Я все завещаю Регине. При свидетелях говорю.

— Маша, — воскликнула Лидия Эдуардовна, — опомнись, что ты несешь? Кому нужны твои деньги? Да и что ты собираешься, как ты изволишь выражаться, «завещать»?

— Мебель. Одежду. Украшения, — отчеканила Мария Степановна.

Ирка за ее спиной покрутила пальцем у виска. В данном случае я с ней была совершенно солидарна:

— Баба Маня, о завещании мы поговорим отдельно, — начала я привычные маневры, — но зачем же деньгам пропадать? Вы их сначала обменяйте. А Ирина вам даст расписку, что получила такую-то сумму…

Мария Степановна продолжала стоять с поджатыми губами, но хотя бы не спорила.

— Значит, договорились, — поспешила я укрепиться на захваченных позициях. — Ирина обменяет деньги, а вы передадите их мне. Или, лучше, спрячете у себя до поры до времени.

— Регина права, Маша, — поддержала меня «баронесса». — Обменяют тебе деньги, а там делай, что хочешь. Хочешь — дари, хочешь — завещай, хочешь — в тайник закладывай.

— В нашей семье уже такое было, — вздохнула Мария Степановна. — Мамочка-покойница куда-то спрятала свои украшения, а нам сказать не успела. Уж мы с сестрой искали-искали… Ладно, если вы ручаетесь за то, что деньги не пропадут…

Я умоляюще взглянула на Ирину: не дай Бог, взовьется. Но она, похоже, думала совершенно о другом, причем скорее приятном. Во всяком случае, на бабкины фокусы она не обратила особого внимания. Почти машинально написала эту филькину грамоту-расписку и ушла к себе в комнату. Мы тоже разбрелись по своим. Тем дело и кончилось. Через какое-то время Ирина принесла старухам их сбережения в новом типографском исполнении, и инцидент с деньгами безвозвратно канул в прошлое. Жизнь продолжалась.

Нет худа без добра: на фоне этого потрясения переломный для страны 1991 год для нашей квартиры прошел почти незамеченным. Политикой наши старухи давно уже не интересовались, я — тем более. А Ирина вообще интересовалась совсем другим.

К осени я заметила, что Ирка стала следить за своей внешностью и проявлять активный интерес к телефонным звонкам. И, что самое интересное, перестала выключать телевизор, как только переступала порог моей комнаты. Наоборот, кое-что внимательно смотрела: в основном передачи, от которых лично меня клонило в сон, — беседы с так называемыми «интересными людьми». Вывод можно было сделать только один, и я его сделала: у Ирины завелся поклонник, скорее всего, серьезный, который имеет какое-то отношение к телевидению. Дальнейшие события показали, что «метод дедукции» в данном случае сработал со стопроцентной точностью.

Но до того, как моя догадка подтвердилась, произошло еще одно событие из разряда тех, на которые была так богата наша квартира. Незадолго до Нового, 1992 года раздался звонок во входную дверь. Как всегда, когда она бывала дома, Елена Николаевна с диким криком «Сыночек!» помчалась открывать. Несчастная помешанная все ждала своего без вести пропавшего на войне сына. И от каждого нового разочарования становилась все менее нормальной.

Разумеется, это был не ее Костя. В квартиру вошел высокий, худой старик с массивной тростью в руках. Быстро отвязался от Елены Николаевны и обратился ко мне:

— Скажите, здесь жила Мария Степановна Лоскутова?

— Почему «жила», — поразилась я. — Она здесь живет. Последняя дверь по коридору налево.

— Я помню, — усмехнулся странный посетитель. — А она как? В здравом уме? Или тоже, как эта?

Он кивнул вслед Елене Николаевне, семенившей к себе в комнату.

— Пока — да, — осторожно сказала я. — А вы по какому делу?

— По личному, — усмехнулся старик и пошел к бабе Маше. А я, выждав какое-то время, покатила следом. Подслушивать хотя и стыдно, но иногда просто необходимо.

— Честно говоря, Маша, я думал, что ты уже того… померла, — услышала я голос старика за дверью.

— Да и я тебя, Яков, считала покойником. Оба ошиблись. Зачем пожаловал?

— Кое-что из вещей забрать хочу. Понадобилось.

— Твои вещи остались после ареста в запечатанной комнате.

— А ты, умница, их забрала. Буфет сама передвигала или кто помог? У меня там сверточек…

Тут в коридор вышла Лидия Эдуардовна и застала меня на «месте преступления». Но сделать выговор не успела.

— Ничего твоего здесь не осталось. Уходи.

— Возьму свое и уйду. Меня ведь по твоему доносу посадили. А доносчиков сейчас не жалуют…

Неожиданно для меня Лидия Эдуардовна распахнула дверь и вошла в комнату. Такой разгневанной я ее никогда не видела.

— Машенька, что здесь происходит? Чего от тебя хочет этот тип? Кто он вообще?

— Это отец Ольги, — прошептала Мария Степановна. — Он хочет забрать какой-то сверток из буфета.

— Через полвека? Опомнитесь, милейший. Я сейчас милицию вызову.

— Я тебе вызову, старая ведьма! — заорал старик и поднял свою палку. Мария Степановна кинулась к нему, а я метнулась, если можно так сказать, к телефону и вызвала милицию. Отперла дверь на лестницу и стала звать на помощь. Из соседней пожарной охраны прибежали два солдата. Они поймали старика уже в коридоре и держали до прихода милиции. А Лидия Эдуардовна беспомощно хлопотала вокруг Марии Степановны, навзничь лежавшей на полу.

Старика увели, но баба Маша в себя так и не пришла, скончалась через несколько минут после приезда «скорой». Нервное потрясение, удар палкой по голове, падение — в восемьдесят восемь лет этого более чем достаточно.

— Я же говорю: проклятая квартира! — сказала Ирина, вернувшись вечером домой. — Новое дело: чуть ли не с того света за какими-то свертками из буфета приходят. Только тайника в этом гробу и не хватало. Что еще за фокусы, черт побери?

Я только пожала плечами.

Глава шестая

Сокровища с Пречистенки

— Проклятая квартира! — повторила Ирина и повернулась к своему спутнику, все время державшемуся в стороне. — Раз в жизни собралась пригласить к себе гостя, прекрасно зная, что после десяти вечера здесь всегда сонное царство, — и вот вам, пожалуйста. Очередной труп, остальные — в экстазе.

— Ира, прекрати! — одернула ее Лидия Эдуардовна. — Твоя бабушка погибла, а ты говоришь такое, да еще при посторонних. Кстати, ты нас не познакомила…

— Ах, ну да, конечно! Цинизм здесь неуместен, необходимо проявить подобающую скорбь и не забывать о хороших манерах. Лидия Эдуардовна, позвольте представить вам Никиту Сергеевича Трубникова. Никита Сергеевич, это — ее сиятельство баронесса фон Кнорре. Регина, позволь тебя познакомить… Да ну вас, в самом деле! Мне только интересно, кто следующий?

Неожиданно вмешался Никита Сергеевич, мужчина лет сорока пяти, относящийся к тому типу, который обычно называют «представительный». Или «вальяжный».

— Насколько я понял ситуацию — следующим может быть кто угодно. То есть любой, кто встанет между этим загадочным старцем и буфетом.

— Старика милиция увела, — робко заметила я. В отличие от Ирины я видела, как убили бабу Машу, и меня все еще била дрожь.

— Он вернется, — уверенно сказал Никита. — И вернется скоро, потому что предложит властям долю от того, что находится в буфете. Они посчитают его ненормальным, но все-таки проверят. И если ничего не найдут — упекут всерьез и надолго, а если найдут, то отберут все, а он явится сюда выяснять отношения со всеми вами. Таков примерный сценарий.

— Вы из органов? — спросила Лидия Эдуардовна.

Никита неопределенно хмыкнул:

— В данном случае это неважно. Считайте, что я — журналист. Тележурналист. А сейчас покажите мне этот самый буфет.

Произведение мебельного дизайна прошлого века было сделано из красного дерева и занимало едва ли не четверть комнаты и без того забитой. Двуспальная кровать черного дерева, комод, два резных кресла и несметное количество всевозможных старинных и старых вещей. Единственной современной вещью была кушетка за ширмой, на которой спала Ирина, пока жила с бабушкой.

— Н-да, — крякнул Никита. — Лавка древностей. Для любителя — просто находка, но милиция, слава Богу, пока в таких тонкостях не разбирается. Так что посмотрим буфетик изнутри…

Никита возился полчаса, предварительно попросив у Ирины какой-нибудь тонкий и острый нож. И наконец с возгласом «Эврика!» поддел какую-то балясину, украшавшую верхнее отделение, и достал оттуда небольшой, с папиросную коробку, туго перевязанный пакет.

— Прошу вас, сударыня, — протянул он его с полупоклоном Лидии Эдуардовне. — Если сочтете нужным, разверните.

Та слегка пожала плечами и принялась разматывать бечевку, стягивавшую сверточек. Под пожелтевшей и пропылившейся бумагой находилась еще более старая папиросная коробка явно дореволюционного происхождения. А в этой небольшой жестянке лежали… драгоценности: три золотых кольца — два обручальных и одно с небольшим блестящим камешком, нитка жемчуга и сережки, судя по всему — бриллиантовые.

— Господи, что это? — ахнула Ирина.

— Скорее всего, драгоценности семьи Лоскутовых, те самые, которые старуха-профессорша спрятала от обыска да не успела сказать дочерям — куда. Эту историю я знаю и от Фроси, и от Маши, царствие им обеим небесное. А этот тип, значит, нашел. Но не успел или не сумел сбыть — его арестовали…

— Прямо роман! — восхитился Никита. — Только давайте вот что сделаем сначала…

Он открыл верхний ящик комода, вынул оттуда какие-то дешевые побрякушки и сложил в коробку из-под папирос. А потом чрезвычайно ловко запаковал сверток так, как было. И положил его на прежнее место — в тайник. Мы с недоумением смотрели на него.

— А теперь быстро уходим отсюда. Хоть на кухню. Если верить моей интуиции, гости могут пожаловать с минуты на минуту.

— А драгоценности куда же? Они способны обыскать всю квартиру, — обеспокоилась Лидия Эдуардовна.

— Вряд ли, — усомнился Никита. — Времена не те… Однако… Береженого, как говорится, и Бог бережет. Пусть кто-нибудь из дам спрячет пока в… то есть, пардон, за корсаж! Туда-то уж точно не полезут.

Лидия Эдуардовна так и поступила. Но потом почему-то раздумала и передала маленький сверток мне:

— Спрячь ты, деточка, ты помоложе и в эту стародавнюю историю никаким боком не замешана.

Ирина наблюдала за происходящим с какой-то неприязнью. Не без определенного, правда, интереса.

— И только подумать, что именно эту квартиру описывал Булгаков!

— Где? — встрепенулся Никита.

— В «Собачьем сердце». Ну, пойдем наконец ко мне! Я устала, а тут еще эти вечные детективы…

— Почему вечные? — не унимался Никита, но Ирина не ответила и пошла по коридору к себе. Никите ничего не оставалось, как сделать общий полупоклон и отправиться вслед за нею.

Пришли через два дня, но не с обыском, а как бы для беседы, — двое в штатском с соответствующими удостоверениями. Дома были только мы с Лидией Эдуардовной. Вежливые до приторности мужчины объяснили, что «поступило заявление» от находящегося в данный момент под стражей гражданина Пименова о том, что он желает сдать государству ценности, оставленные им в данной квартире. Тайник он указал, так что…

Лидия Эдуардовна только покачала головой:

— По-видимому, он, если и жил здесь, то до войны. Я в этой квартире с 1941 года. А покойная хозяйка той комнаты, где стоит буфет, всю жизнь прожила в бедности, так что, скорее всего старик по старости лет несет ахинею. Впрочем, проверяйте, господа, работа ваша такая.

«Господа» проверили. Тайник открыли мгновенно, распаковали сверточек и явно огорчились. То, что им, судя по всему, описывалось как «драгоценности», оказалось дешевейшей бижутерией, да еще чуть ли не полувековой давности.

— Я же говорил — врет, — вполголоса заметил один из визитеров.

— Проверить все равно надо было, — так же вполголоса отозвался другой. — В этих дореволюционных домах то и дело сокровища находят…

Вечером Ирина снова пришла с Никитой. Выслушав наш рассказ, он необыкновенно воодушевился.

— Вот и все, теперь вас никто не тронет. Живите спокойно, милые дамы. А чтобы вас и в дальнейшем ничто не тревожило, хочу сообщить: сегодня я сделал предложение Ире, и мы с ней теперь — жених и невеста. Надеюсь, вы разрешите мне переехать сюда до свадьбы. А то прописка есть, квартира есть, а жить негде.

Возражений, разумеется, не было, поздравлений же посыпалось множество. Но они быстро прекратились: Елена Николаевна, последнюю неделю переживавшая «тихий период» и безвылазно сидевшая в своей комнате, вдруг распахнула дверь и с воплем «Костенька!» кинулась к ошеломленному Никите.

— Я не Костя, вы обознались, — попытался он освободиться из цепких объятий. — Я вообще только родился в тот год, когда ваш сын пропал без вести…

Но безумная женщина его явно не слышала. Она обнимала Никиту, гладила его по голове, плакала, шептала какие-то молитвы. И наконец обессиленная сползла на пол в глубоком обмороке.

— Надо бы «скорую» вызвать, — отдышавшись, сказал Никита. — Похоже, Ира, ты верно оценила свою квартиру. Скучно здесь во всяком случае не будет!

На следующее утро Елена Николаевна подкараулила несчастного Никиту в коридоре, затащила к себе в комнату и там довольно громким шепотом сообщила, что все поняла. Конечно, нельзя было возвращаться на Родину под своим именем: НКВД тут же обнаружило бы его и отправило в застенки. Она мать, она понимает, что он вернулся, несмотря на смертельную опасность, только чтобы увидеться с нею. Для этого он и придумал жениться на соседке. Умно, никто ничего не заподозрит. Она, Елена Николаевна, никому ничего не скажет, ей только видеть его и знать, что он жив-здоров. И еще — она за эти годы скопила для него немножко денег, пусть возьмет. На свадьбу понадобится да и вообще… А она теперь может спокойно умереть, наглядевшись на своего любимого сыночка.

Финал разговора оказался вообще потрясающим. Елена Николаевна полезла под кровать и выползла оттуда с каким-то газетным свертком. Уже в своей комнате окончательно обалдевший Никита развернул бумагу и увидел… пачку денег. Пятьдесят тысяч, как выяснилось, причем дореформенных, имевших хождение в стране с 1947 по 1961 годы.

Ирина была просто в шоке. Если до сих пор, в общем-то, совершенно безобидная сумасшедшая начнет откалывать такие номера, то на семейной и личной жизни можно поставить большой и красивый крест. Ни один нормальный мужчина не выдержит такого «приданого» и, разумеется, сбежит.

— Понимаешь, — шепотом жаловалась она, сидя как-то вечером у меня в комнате, — Никита вообще человек непредсказуемый. Он может сорваться в командировку, о которой еще два часа тому назад и речи не было, и пропасть на неделю, а то и две. А может сутками сидеть над каким-нибудь сценарием или статьей, и тут его лучше не отвлекать и вообще не мешать ему. В личной жизни — полная неразбериха: от первой жены он ушел давно, но развелся только что. Там остался сын, второй сын у него от женщины, которая замужем за другим. Квартиру он оставил первой жене, прописан у матери, ждет свою квартиру. И еще — только это, Регинка, никому — он только формально работает на телевидении, а фактически он — контрразведчик. Подполковник. Поэтому с отпусками всегда безумные сложности: то там не отпускают, то здесь отпуска не дают.

— Семейная жизнь у тебя, похоже, будет интересная, — хмыкнула я. — Ты просто какой-то специалист по незаурядным личностям. А попроще тебя не устраивает?

— Где же на всех простых взять, нужно кому-то и со сложными жить, — отшутилась Ирина. — Зато он прекрасно чувствует живопись, вообще хорошо разбирается в искусстве. А главное — я его люблю.

— А он тебя?

— А он мне в любви признался при первой встрече.

— Прямо подошел к тебе на улице и сказал: «Девушка, я вас люблю. Как вас зовут, кстати?» Да?

— Не язви. Мы познакомились в мастерской у моей приятельницы-скульптора. Она — ученица Эрнста Неизвестного, феноменальной красоты женщина. Настоящая персидская княжна. И, по-моему, к Никите неровно дышит. А он весь вечер от меня не отходил, потом пошел провожать и у самых дверей сказал: «Я вас люблю»…

— И прослезился…

— Да что ты сегодня такая злая? Он тебе не нравится?

— Может, потому и злая, что немного нравится. Не сердись, Ирка. Просто иногда обидно, что меня никто не пойдет провожать и никто не скажет, что любит. Даже не при первой, а при сто первой встрече. Зависть это, подруга, зависть. И не к тебе, а к здоровым людям.

— Я понимаю, — тихо сказала Ирина. — Я иногда тоже это чувствую, когда вижу женщин с детьми…

Однако при всей непредсказуемости и таинственности Никита, похоже, не собирался бежать из «странной квартиры». Наоборот, начал обустраиваться в ней всерьез. Несмотря на ожесточенные протесты будущей жены перетащил в ее комнату практически всю обстановку из комнаты покойной Марии Степановны, а перед этим сделал там косметический ремонт. То есть не сам, конечно, а нанял двух мастеров, которые за несколько дней превратили огромную, запущенную комнату во вполне приличное жилье. Перевез откуда-то несколько ящиков книг. И наконец повесил на стену картину — черно-белый печальный Арлекин, — про которую небрежно сказал:

— Малоизвестный художник, но талантливый. И создает настроение…

Потихоньку решился вопрос и с найденными драгоценностями. Их поделили не столько по справедливости, сколько по соображениям практичности. Обручальные кольца — жениху и невесте, жемчужное ожерелье — тоже Ирине, как «коллективный подарок соседок» на свадьбу. Колечко с бриллиантиком — мне, а серьги — Лидии Эдуардовне, несмотря на ее протесты.

— Нужда заставит, не дай Бог, будет на что прожить, — сказал Никита, закрывая «дискуссии». — Надо что-то иметь про запас на черный день.

— На черный день у меня есть колечко с изумрудом, — неожиданно для себя самой сказала Лидия Эдуардовна.

И рассказала, как ранним октябрьским утром сорок первого года, возвращаясь с Лубянки после чудесного избавления от ареста, нашла на Тверском бульваре колечко и посчитала это счастливым предзнаменованием. И как потом обнаружила вместо дома, где жила, — руины от бомбежки…

— А моя мама потеряла колечко в октябре того же года, — задумчиво сказал Никита, выслушав рассказ «княжны». — А где, как — сама не помнит. Ночь, спешила в бомбоубежище, я у нее на руках, годовалый…

— А где вы тогда жили?

— На углу Качалова и Алексея Толстого, такой дом-утюг.

— А вдруг это ее?!

— Маловероятно, — пожал плечами Никита. — Я в такие совпадения не очень-то верю.

— А вы спросите ее, как кольцо выглядело.

— Да она уж, наверное, и не помнит. Золотое кольцо, скорее тонкое, с небольшим изумрудиком.

— Так покажите ей как-нибудь. Вы же часто у нее бываете.

— Реже, чем хотелось бы, но… Да и зачем, собственно? Она уже давно привыкла, что кольца нет, вы — что кольцо у вас есть.

— Да ведь я его так ни разу и не надела. И меня всю жизнь мучила мысль, что для кого-то это кольцо очень дорого. А на черный день теперь вот — серьги. Кстати, без вас, Никита, мы бы ничего не нашли…

— Ну, хорошо, — сдался Никита, — давайте попробуем. Но я почти уверен, что это — не ее.

Однако он ошибся. Несколько дней спустя его мать позвонила и долго благодарила Лидию Эдуардовну за то, что та вернула ей свадебный подарок мужа, единственную по сути память о нем. Отец Никиты погиб в сорок третьем году на войне, и она так и осталась вдовой: достойнее его никого потом не нашла.

— Только я вас попрошу, Лидия Эдуардовна, не говорите об этом Ирине. Женщины — странный народ, она может обидеться, что старухе отдают кольцо, отобранное вроде бы у другой старухи… ой, извините! Ну, в общем, невестка — свекровь, сами понимаете…

Свадьбу Никита с Ириной справили очень скромную — только свидетели и несколько друзей. Накануне этого события Елена Николаевна вручила «Костеньке» очередной сверток — на сей раз облигации денежных займов, скопившиеся у нее за тридцать лет. Но, кроме этих «наскоков», она, в общем-то, держала свое обещание и не нарушала «конспирации».

Через месяц после свадьбы Ирине пришлось срочно уехать — в Ленинграде ей предложили проиллюстрировать одну книгу. А через несколько дней после ее отъезда мы с Лидией Эдуардовной забеспокоились: Елена Николаевна перестала выходить из своей комнаты. Н-да, квартирка наша «шалила»: безумная женщина повесилась на крюке от лампы, по-видимому, почти сразу после отъезда Ирины. Никита тоже отсутствовал — проводил жену и сам уехал в срочную командировку.

Было у меня смутное подозрение, что в какую-то из минувших ночей я слышала странные звуки и шорохи из комнаты соседки. И еще мне мерещилось, что кто-то той ночью приходил в квартиру, а потом неслышно вышел из нее. Мою разыгравшуюся фантазию, однако, охладило твердое заявление следователя, что Елена Николаевна безусловно собственноручно свела счеты с жизнью — следов насилия не было ни малейших. По-видимому, произошло это в очередном припадке безумия, а поводом могло послужить что угодно — хоть отъезд мнимого сына в командировку.

Узнав по возвращении новость, Ирина не побледнела — посерела. Заглохшая было ненависть к «нехорошей квартире» вспыхнула в ней с новой силой. Никита кое-как успокоил ее, твердо обещав: как только он получает квартиру, они немедленно переезжают туда, а потом меняют ее комнату и его квартиру на что-то приличное.

Похоже, не только Ирина считала квартиру «нехорошей». Шло время, а желающих поселиться в комнате, где произошло убийство, или в комнате, где жиличка повесилась, не находилось. Комната Френкелей стояла пустой из-за провалившегося пола. Пустую комнату Сергеевых, а заодно и кухню с чуланом залило при очередной аварии системы отопления. Похоже, сам дом не желал новых жильцов, избавившись от старых.

Глава седьмая

Подруги и друзья

Конечно, с появлением у нас в квартире Никиты жить стало если не лучше, то уж, по крайней мере, веселее. Все-таки жилище наше теперь чуть меньше походило на склеп или на филиал психбольницы. Но ведь сказано же где-то: погибнет человек от разума своего. Или, точнее: «Умножая мудрость свою, умножает человек печаль в сердце своем».

Ко всему прочему, с легкой руки того же Никиты, я пристрастилась к детективам. Он же сам мне их и приносил: прочтет — и отдает. А читал он в основном именно детективы, причем в невероятных количествах. Где только доставал? И в какой-то момент у меня, наверное, количество перешло в качество: я вдруг поняла, что все рассказы Никиты о его собственной жизни — это капелька факта, щедро разбавленная талантливо сваренным компотом из нескольких историй, написанных и опубликованных разными людьми и в разное время.

А собственная жизнь Никиты получалась — в его изложении! — чрезвычайно яркой, интересной и насыщенной невероятным количеством приключений. Со стрельбой, драками, гонками на машинах и роковыми красавицами, желавшими во что бы то ни стало заманить его в свои сети. Брачные, разумеется. Но, насколько я могла судить, удалось это пока только двум: его первой жене, которая, судя по рассказам, красотой отнюдь не ослепляла, и Ирине — женщине, безусловно, интересной, но даже в моих пристрастных глазах подруги детства — не красавицы.

Но о личной жизни Никиты чуть позже, тем более что я потом невольно оказалась в самом центре ее событий. А детективы произвели на меня еще и вот какое воздействие: я стала подмечать загадочное и странное едва ли не во всем. В том числе и в поступках моих соседей. А в первую очередь задумалась над одним совпадением: через какое-то время после самоубийства Елены Николаевны было объявлено о погашении всех облигаций внутреннего займа чуть ли не до прошлого года включительно. И получилось так, что за кипу казавшихся бросовыми бумажек Никита получил в общей сложности около трех тысяч рублей. Что в ценах 1990 года было значительной суммой.

О чем сам же Никита с милой непосредственностью всем и доложил. Лидия Эдуардовна чужие деньги считать не любила, поэтому отнеслась к сообщению равнодушно. Ирка обрадовалась — денег вечно не хватало. А я задумалась.

Показалось мне или действительно так было, что в ночь, когда произошла трагедия, Елена Николаевна была в своей комнате не одна? Кто-то, похоже, приходил к ней, причем знакомый. Чужих она боялась панически. А с этим «кем-то» чуть слышно шепталась, вроде бы передвигала какие-то вещи, но провожать не вышла. Конечно, мне все могло и почудиться: стена между нашими комнатами была хоть и треснувшая, но все-таки капитальная. Хотя… слух у меня за годы вынужденного сидения взаперти стал, как у кошки. Или как у тюремного заключенного: слышу все шорохи, а уж в бессонницу — тем более.

Масла в огонь нечаянно подлила Лидия Эдуардовна, которая как-то сказала мне, когда мы вместе пили чай:

— Не пойму я Никиту Сергеевича. Солидный человек, дает понять, что работает в секретном учреждении. А по мелочам — врет. Я тут увидела у него портсигар — не из дорогих, но и не безвкусица: карельской березы с инкрустацией. И уголок один со щербинкой.

— Купил у кого-нибудь? — предположила я, опасаясь снова заняться «сбором улик».

— Да нет. Это портсигар мужа Лены Шацкой, единственная его вещь, которая у нее сохранилась. Она же после ареста отреклась от него, все продала или выбросила. А портсигар сохранился. Потом, когда она уже совсем не в себе была, она с этой деревяшкой разговаривала, как с живым существом, Витей называла. То есть именем мужа…

— Наверное, она его Никите подарила.

— То-то и оно, что он мне сказал: «Фамильная вещица, еще моему деду принадлежала». Врет. А зачем?

Действительно — зачем? Тем более что я своими ушами слышала, что ни дед, ни отец Никиты не пили и не курили, а он вот — неизвестно в кого пошел. Зачем некурящему портсигар? И почему не признаться, что никакая это не фамильная вещица, а очередной подарок покойной Елены Николаевны?

Кстати, в ее комнате Никита устроил себе что-то вроде кабинета, где проводил «деловые встречи» и иногда работал. Ирка по-прежнему трудилась в издательстве и приходила домой только к вечеру. А на «деловых встречах» очень мало говорили о делах в моем понимании. Все больше «сделать», «толкнуть», «наварить», «дать на лапу». О трещине в стене между комнатами никто, кроме меня, не знал, поэтому разговоры велись в полный голос.

Впрочем, я не совсем справедлива к Никите. Благодаря ему у меня появились две вещи, очень украсившие жизнь: телефонный аппарат в комнате и импортная инвалидная коляска — очень легкая, с почти бесшумным ходом, и умеющая чуть ли не подниматься по лестнице. Этого я пока не пробовала — страшно было.

Продуктами меня теперь снабжал Никита и делал это, что называется, «по первому классу». Правда, не за мои прекрасные глаза и не из сострадания, а за то, что выполняла обязанности его секретаря. В основном на телефоне, но иногда приходилось перепечатывать кое-какие бумаги. Довольно, кстати, скучные. Договор, субдоговор, протокол о намерениях и всякая прочая абракадабра, вошедшая в нашу жизнь вместе с перестройкой и рыночными отношениями. Меня, правда, эти рыночные отношения мало касались. Разве что в случае с коляской.

Как мне объяснили, такую коляску у нас раньше купить было абсолютно нереально. Стоила она дорого, но дело было даже не в этом, а в том, что уж если они к нам и попадали, то только по спецзаказам. И распределялись строго среди своих, привилегированных убогих. Инвалиду местного масштаба, вроде меня, не светило абсолютно ничего.

А рынок есть рынок. Никита взял у меня кольцо с бриллиантиком, которое мне досталось «по наследству» от Марии Степановны, а спустя какое-то время притащил коляску. Одно продал, другое купил. И спасибо ему огромное, и нечего придираться к странностям поведения. У каждого барона свои фантазии.

Вон Лидию Эдуардовну почти силком заставил переселиться из ее клетушки в бывшую комнату Лоскутовых. И мебель туда собрал — все приличное, что еще оставалось в квартире. Так что в нашем житье-бытье стали появляться какие-то даже черточки семейного уклада. Во всяком случае это мало походило на обычную коммуналку.

В освободившейся же комнатенке устроили «телефонную». Поставили туда столик, кресло и пепельницу. Закрой дверь и болтай сколько угодно, никому никто не мешает. Удобно! С моим же аппаратом получилась некоторая накладка.

То есть работал он вполне нормально. Но если я, например, поднимала трубку в своей комнате, а Никита, Ира или Лидия Эдуардовна подходили говорить в «телефонную», то я слышала все от слова до слова. Притом что трубка у меня уже была положена. Такой вот странный телефон-репродуктор. Но об этом я не сказала никому. По целому ряду причин. Главная же была — нежелание огорчать Ирку.

Дело в том, что Никите звонило множество людей. В основном женщины. Большая часть разговоров была невинно-деловая. Однако некоторые… То, что отвечал Никита своему абоненту, не всегда соответствовало тому, что говорил этот самый абонент.

Например, вечером приятный женский голос просит Никиту Сергеевича. Он подходит, я «отключаюсь». И слышу:

— Ника, «мой» уехал до утра, я свободна. Приедешь?

— К сожалению, мой друг, завален работой, сижу сейчас с автором, и сидеть нам не меньше трех суток. Так что с вашим предложением придется подождать до более удобного случая.

— Но, Ника, ты же обещал…

— К сожалению, обстоятельства успели перемениться. Я вам позвоню, когда что-то прояснится.

Никакой автор у Никиты не сидит, я точно знаю. Он валяется на диване, читает газеты и поддерживает видимость разговора с Иркой. Минут через пятнадцать — еще один звонок, еще один приятный женский голос:

— Никита, я могла бы освободиться через полчаса…

— Да? Ну что ж, примерно этого я и ждал. Встретимся…

— У меня есть ключи от квартиры брата.

— Встретимся там через час.

После его ухода Ира заходила ко мне и жаловалась:

— И опять, наверное, на всю ночь. Ну что за проклятая работа! Собирались вечер провести спокойно, вдвоем — опять эти его агенты. Зла не хватает, ей-богу! Скорей бы уж в отставку уходил.

— Да уж… — неопределенно мямлила я. — Работа… Но ведь кому-то надо…

— Он просто безотказный, поэтому на него все и валят!

— Ну, не расстраивайся. Работает ведь человек, а не шедевры творит…

В общем, было довольно противно. И вмешиваться я не имела права: подруга любила своего мужа совершенно слепо. Доставала лекарства для его матери, выслушивала бесконечные жалобы по телефону от первой жены, как тяжело одной воспитывать сына, ходила на цыпочках, если супруг работал за письменным столом или спал после утомительных контактов с «агентами». Открыть ей глаза? Сама не маленькая, поймет когда-нибудь.

Да и потом, положение у меня было дурацкое. Помимо своей воли, я оказалась как бы сообщницей Никиты. Уходя из дома днем, он давал мне детальные инструкции, кому, что и как отвечать по телефону. Если позвонит такая-то, сказать, что уехал на месяц в командировку. Снимать восстановление Армении после землетрясения. Если позвонит такой-то, то попросить перезвонить через неделю, потому что еще не все готово. Маме сказать, что монтирует передачу и сам позвонит, когда освободится. А если позвонит закадычный друг Слава, то дать такой-то номер телефона. Но больше — никому.

Этот самый Слава был, кстати, совершенно не похож на своего дружка. В отличие от Никиты, всегда несколько излишне эмоционального (чтобы не сказать — суетливого), Слава был замедленно спокоен и немногословен. О себе говорить не любил. Как-то в ожидании Иры и Никиты он просидел у меня в комнате около часа. И очень мне понравился. От него исходило обаяние мужественности. Не накачанных бицепсов или физической притягательности, а чувство, так сказать, защиты и опоры. Каменной стены, за которую с восторгом спрячется любая женщина. Но говорили, в общем, ни о чем. О погоде, о политике, о детективах. Ничего личного.

Потом Слава стал приходить чаще. Иногда даже в отсутствие Никиты. Не ко мне, разумеется, — к Ирине. Помогал делать какие-то мелочи по дому: укрепить полку, починить протекающий кран в кухне, заменить перегоревшие пробки. Никита в этом плане был пустое место. Ни гвоздя забить, ни чашку склеить.

— Вот бы тебе какого мужа надо! — не удержалась я как-то. — Хозяйственный, спокойный, по командировкам не мотается, с агентами не контактирует. И собою хорош.

— Может, и надо было бы, да не будет. Слава женат, у него сын, а слово «развод» в лексикон не входит. Нет для него такого понятия.

— Почему же он никогда с женой не приходит?

— Она была дружна с первой женой Никиты и меня принимать не желает. В общем, женская солидарность. И еще страх, что дурные примеры заразительны.

— Судя по тому, как часто Слава у вас бывает и сколько времени тут проводит, домой он не торопится.

— Никита говорит, у них все не так гладко.

— А что говорит Слава?

— Слава вообще ничего о себе не говорит. И о Никите тоже. Когда я попыталась спросить о какой-то ерунде, просто хотела понять причину некоторых поступков, он мне ничего не сказал. А ведь они дружат больше сорока лет. В одном роддоме родились, в один и тот же месяц, в одном доме жили после войны, в эвакуации вместе были — не они, конечно, а их матери, — с августа сорок первого и до сорок третьего…

— Никита никогда не говорил, что был в эвакуации, — медленно проговорила я. Что-то мешало мне просто пропустить эту информацию.

— Да его же туда годовалым увезли, что он может помнить?

И тут я вспомнила:

«А моя мама потеряла колечко в октябре этого же года… Ночь, спешила в бомбоубежище, я у нее на руках годовалый…» Как могла мать Никиты потерять в октябре колечко в центре Москвы, если уже в конце августа эвакуировалась на Урал, в Златоуст? И эта просьба — не говорить Ире… Я затрясла головой.

— Что с тобой? — удивилась моя подруга.

— Нервный тик, не обращай внимания. Квартиру твоему супругу все еще обещают?

— А вот и нет, — рассмеялась Ирина. — Самое позднее через полгода переедем. Стены уже стоят. Однокомнатная прелесть, двенадцатый этаж башни, до Останкино — рукой подать. Поживем там, пока не найдем хороший вариант обмена. Господи, как я мечтаю вырваться из этой развалюхи!

И я оставила все невысказанное при себе. Не так много радости было в жизни Ирки, чтобы обращать ее внимание на какие-то несуразности в поведении супруга и лишать мечты всей жизни.

В конце года случилось сразу два события, причем оба радостные. Что для нашей квартиры нехарактерно. Во-первых, Никита действительно получил ордер на квартиру. А во-вторых, годовщина их свадьбы совпала с его юбилеем: полтинник. Оба события предполагалось отметить с размахом и одновременно.

И меня, и Лидию Эдуардовну тоже пригласили. Однако моя радость была омрачена, в общем-то, пустяком. Когда почти все гости уже собрались, но еще не расселись, я услышала, как Никита тихонько сказал одному из приятелей:

— А вон там моя дальняя родственница, баронесса фон Кнорре. Настоящая, а не самозваная. Квартира большая — пусть живет, а то ведь совсем одинокая старуха…

«Мама дорогая! — мысленно ахнула я. — Да он просто пижон! Он себя придумывает и потом убеждает остальных. Показушник…»

Слава, как всегда, пришел один. И не столько сидел за столом, сколько помогал Ирке на кухне. И потом, когда гости разошлись, помог убрать и вымыть посуду, навести порядок в комнатах. Ночевать домой вообще не пошел, ему постелили в «кабинете». Ничего себе, семейная жизнь!

А неделю спустя Ирка пришла ко мне среди ночи с совершенно перевернутым лицом и сказала, что они разводятся. Долго не хотела говорить, почему, но потом разрыдалась и призналась:

— Не могу я больше жить в этом вранье! Уехал на три дня «в командировку», а мне коллега говорит: «Видела твоего драгоценного в нашем доме: шел под ручку с одной актриской, этажом ниже живет». Он «вернулся», я, конечно, спросила: правда? Вертелся, крутился, потом, наверное, надоело, сказал: да, правда. Я и раньше догадывалась… Ну, я сказала: «Уезжай к себе, квартира есть». А он, а он…

У Ирины началась истерика. Я кое-как привела ее в чувство и узнала то, о чем могла бы догадаться. Потому что и так много знала.

Никита сказал, что никуда из этой квартиры уезжать не собирается. Что если Ире приспичило разводиться и разбегаться — пусть едет в эту панельную хрущобу и живет там. А он, Никита, с места не сдвинется. Он и женился на ней по двум причинам: знал, что не будет хлопот с детьми и родственниками и что жить будет в центре, в настоящей квартире, а не собачьей конуре. Со временем здесь все его будет, ходы он уже ищет. И вообще у него нет денег на такие причуды, как переезды и покупка современной мебели. Пусть продаст жемчужное ожерелье, все равно, считай, краденое, на все хватит и еще на жизнь останется. С покупателем он поможет. А менять образ жизни не собирается: одной женщины ему мало, и он еще не старик. Впрочем, если Ира передумает, он не против: будут жить, как жили, а свою квартиру он отдаст сыну — мальчик уже подрос.

— Нет, я решила — уеду. Я ведь уже даже не жена — так, обслуга. Забыла, когда у нас последний раз что-то было. Он же так устает! И про контрразведку все наврал, «полковник». Он и в армии-то никогда не служил, здоровье не позволило. А когда я ему и это сказала, он мне очень спокойно заявил: «Не переношу истеричек. Одна мне уже пыталась испортить жизнь — пришлось уговорить повеситься. Да-да, я вашу Елену Прекрасную убедил в том, что она должна покончить с собой, если не хочет, чтобы меня арестовали и расстреляли. Она послушалась, как миленькая. И не смотри на меня так: меня в это время в Москве не было. Официально. И нет ни следов, ни свидетелей».

Значит, мне не почудилось! Это был Никита. Лгун, воришка, убийца… И я осталась в полной зависимости от него, когда Ирина уехала. Может, он и подождет, пока девяностолетняя Лидия Эдуардовна сама отойдет в лучший мир. Но мне-то всего тридцать шесть! И ради осуществления мечты — получить всю квартиру, меня можно и «поторопить»… Проклятая квартира!

Глава восьмая

Скажи мне, кто твой друг

Тысяча девятьсот девяносто второй год ознаменовался для дома в Чистом переулке состоянием «повышенной тревожности». Никто ничего не знал, никто ничего не понимал. Новых жильцов в постепенно освобождавшиеся комнаты не подселяли, но и занимать эти комнаты никому официально не разрешали. Загадочное тогда еще явление «приватизации» тоже не имело к старому московскому дому никакого отношения — он этой самой приватизации не подлежал по причине «крайней ветхости и аварийного состояния». Хотя «аварийного состояния», как такового, не наблюдалось, дом просто требовал капитального ремонта. Как, впрочем, больше половины домов в первопрестольной.

Никита предупредил меня и Лидию Эдуардовну, чтобы мы без него не предпринимали никаких шагов по изменению жилищных условий, даже если нам предложат по отдельному особняку каждой.

— В лучшем случае получите по однокомнатной хрущобе у черта на куличках. В худшем — по комнате в коммуналке же, но тоже не в центре. И в любом случае вас обманут.

Лидия Эдуардовна иронически усмехнулась:

— Если бы мне предложили тот особняк, где я родилась, тогда, пожалуй, согласилась бы. Сейчас это становится модным — возвращать отобранное когда-то. К сожалению, на месте моего дома — цековские хоромы о двенадцати этажах.

Я промолчала. Для меня любой переезд представлялся трагедией. Одна я не выживу — избаловалась, а какие соседи попадутся, неизвестно. Оставалось только молиться, чтобы «баронесса» прожила подольше. При ней я, как ни странно, ощущала себя в относительной безопасности.

Ибо от того, что происходило в нашей квартире, мы обе были, мягко говоря, не в восторге. Подруги Никиты менялись чуть ли не еженедельно, причем критерий отбора был достаточно загадочен. Изысканную интеллектуалку-филолога сменяла приемщица из районной прачечной, а среди бела дня, дыша духами и туманами, на пару часов заезжала роскошно одетая и увешанная драгоценностями дама со смутно знакомым по теле- и киноэкрану лицом. Телефон звонил практически круглосуточно, причем отличить деловые звонки от личных было невозможно. В общем, жизнь била ключом.

— Никита, — спросила я как-то своего беспокойного соседа, — скажи мне все-таки, зачем тебе столько женщин? Ты что, решил побить рекорд Казановы? Или это у тебя спорт такой?

Ответ оказался несколько неожиданным:

— Милая моя, рекорд Казановы я, как ты изволишь выражаться, «побил» давным-давно. У меня в жизни было уже больше тысячи женщин. И, надеюсь, будет еще несколько… десятков.

— Зачем столько?

Никита был в прекрасном настроении: то ли какая-то сделка удалась, то ли удалось без особых хлопот избавиться от очередной партнерши. И поэтому был разговорчив больше, чем обычно.

— Видишь ли, девочка, для меня интересен сам факт победы. И чем неприступнее кажется женщина, тем слаще миг торжества. Дай мне двадцать четыре часа и возможность уединиться — и любая, понимаешь, любая будет моей. И никогда от меня не уйдет, если я сам этого не захочу…

— Значит, ты хотел избавиться от Иры?

— Скажем так: я ее не удерживал. Во многих отношениях она меня устраивала, но это ее навязчивое желание во что бы то ни стало уехать из прекрасной квартиры в центре, в общем-то, раздражало. А со временем я здесь устрою квартирку по европейским стандартам: со спальней, кабинетом, столовой, гостиной, спальней для гостей. Кухню отделаю, как картинку, ванную комнату переоборудую. Дворец!

— А мы с Лидией Эдуардовной?

Никита слегка замялся. Я поднажала:

— Ну «баронесса», допустим, может не дожить до этого светлого будущего. Но я-то, скорее всего, доживу. И — что?

— Ну ты же в какой-то степени мой секретарь… И есть комната в квартире… поменьше, чем эта твоя, конечно, но зато практически с отдельным выходом…

— Ты имеешь в виду бывшую комнату для прислуги? То есть нынешнюю кладовку?

— Но ты же будешь там только спать. А работать — в кабинете. В общем, мы же не сегодня этот вопрос будем решать. И вообще, сегодня у меня одна встреча… Я как раз хотел тебя попросить. Мне нужно отбежать на пару часов, а должна позвонить одна женщина…

— Только одна? Что-то мало для одного дня.

— Не вредничай, пожалуйста. Может, их десяток позвонит, но одна из них обещала сегодня прийти ко мне в гости. Ее зовут Наташей, Натальей Алексеевной. Скажи ей, что я с пяти вечера буду ее ждать, что я все дела отложил…

— Даже по контрразведке? — съехидничала я.

— Я же сказал: все дела! А для остальных я на срочном задании и раньше завтрашнего вечера меня не будет. Чтобы не трезвонили понапрасну.

— Двадцать четыре часа и возможность уединиться?

— Вот именно. Я ее целый месяц обхаживаю.

— Красавица?

— Увидишь. Ее называют «Снежной королевой» или «Миледи». За три года работы никому не позволила кончики пальцев поцеловать…

— Сладость неприступности?

— Ну ты же умница, Регина. Все понимаешь.

Никита убежал по своим делам, а я осталась отвечать на телефонные звонки и с длинным списком других поручений: найти в газете нужную статью, перепечатать набело пару страниц, перевести свою «норму» для научного журнала.

Голос «Снежной королевы» «вычислила» как-то сразу. Надменный, но с оттенком паники, как если бы женщина делала что-то опасное, непривычное, но пыталась убедить самое себя, что все в порядке, просто деловой звонок знакомому человеку.

— Никиты Сергеевича сейчас нет дома, — вежливо ответила я. — А кто его спрашивает?

— Наталья Алексеевна, — оттенок паники в голосе стал яснее, но и надменность соответственно увеличилась.

— Он просил вам передать, что с пяти часов ждет вас и отложил все дела.

— С пяти?

— Что-нибудь не так? — спросила я, глянув на будильник. Было ровно четыре.

— Просто оказалась рядом и думала… В общем, еще позвоню.

— Лучше заходите и дождитесь здесь. Сегодня холодно?

— Да… Нет… Не знаю. Но это же неудобно!

— Неудобно болтаться час по улицам. Заходите, попьем чаю, побеседуем…

— А вы его?..

— Нет, не жена, — рассмеялась я. — Соседка и секретарь по совместительству. Сами увидите.

Через минуту раздался звонок в дверь. «Она от подъезда, что ли, звонила?» — удивилась я и отправилась отпирать дверь. Но это оказалась не таинственная незнакомка, а Слава.

— Сам-то дома? — спросил он, поздоровавшись.

— И самого нет, и дама сейчас пожалует, так что заходи, поможешь вести светскую беседу.

— Лучше бы с тобой одной посидеть. Или вообще пойду, если у Никиты свидание. Помешаю.

— Да она, может, и не придет, какая-то пугливая.

Слава по-хозяйски направился на кухню, поставил чайник на плиту и стал готовить какую-то закуску. Очевидно, опять что-то произошло у него в семье, а в таких случаях он «просил политического убежища» у Никиты. И когда почти все было готово, в дверь робко позвонили.

— Сам открою, — поднялся Слава. — Отдыхай.

Но меня распирало от любопытства, и я выехала в коридор следом за Славой. Там стояла худенькая женщина, среднего роста, в черном пальто и черном же бархатном берете. Она смотрела на Славу с тем же смешанным выражением надменности и испуга, которые были и в ее голосе. А когда перевела взгляд на меня, то я ахнула:

— Наташа! Наташа Трегубова из девятого «А»! Ты меня не узнаешь?

— Регина? Господи, теперь узнала, конечно. Двадцать лет прошло… То-то мне номер телефона показался знакомым. Как же тесен мир!

— Ну, не зря, значит, я тебя пригласила зайти. Да, познакомьтесь: Наталья Алексеевна — Станислав… ха, Алексеевич!

— Нет уж, никаких отчеств! А то потом до скончания века так и будем церемонии разводить! — возмутился Слава. — Вы вместе с Региной в школе учились, Наташа, да? Да вы снимайте пальто, проходите, мы как раз собирались чай пить. А то вы вся дрожите.

Наташу действительно била дрожь, но не от холода, а от волнения. Первый раз в жизни она по собственной воле ввязывалась в какой-то сомнительный роман. Хотя о собственной воле можно было говорить с большой натяжкой. Никита ворвался в ее жизнь, размеренную, отлаженную, без особых страстей и горестей, как торпеда в бок пассажирского судна. Месяц назад ей, старшему преподавателю на кафедре истории одного из московских вузов, замужней женщине, матери четырнадцатилетней дочери, и в голову не могло прийти, что она будет после работы встречаться с мужчиной, старше ее на пятнадцать лет, ждать его звонков, непрестанно о нем думать. И бороться с собой не ежечасно — ежеминутно, чтобы не сорваться, не бросить все и не отправиться с ним… да куда угодно! Но месяц прошел в невинных прогулках, посиделках в кафе и, в общем-то, тоже невинных поцелуях в подъезде при расставании.

И вот «Снежная королева», похоже, растаяла. Муж повез дочку на весенние каникулы к друзьям в Ригу, сама же она освободиться на работе не могла. Но не смогла и умолчать о том, что осталась одна в Москве на десять дней. Пригласить Никиту к себе? Нет уж, достаточно она слышала анекдотов о том, как муж не вовремя возвращается домой из командировки. Пойти к нему в гости? Да, пожалуй, но только днем, только днем! На чашку чая. На час, не больше.

И вот не выдержала, примчалась раньше срока, позвонила, пришла. Теперь не он ее ждет, а она его, да еще оказалось, что соседка по квартире — знакомая школьных лет. Не близкая подруга, но гуляли в одной девчоночьей компании, ходили вместе на лыжах, бегали на коньках. И смотрит на нее Регина как-то странно: не то осуждающе, не то с сочувствием. И еще этот седой красавец, то ли друг ее, то ли родственник.

Зазвонил телефон, и я сняла трубку:

— Да? Ах, это ты… Звонила. Баранки гну, сколько раз просить тебя не нукать. Через полчаса? Прекрасно. Здесь Слава, будешь говорить?

И, повернувшись к Славе, сказала:

— Пойди, возьми трубку там, в телефонной. Наташа, Никита Сергеевич будет через полчаса, ты, конечно, подождешь?

Наташа неуверенно кивнула, а Слава вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Я подождала, прислушиваясь к звукам в трубке, потом аккуратно положила ее на рычаг.

Наташа открыла рот, чтобы о чем-то спросить, но тут из телефона отчетливо, хотя и тихо, донесся разговор двух друзей.

— Никита, я, похоже, приперся не вовремя, но могу и с Региной посидеть, не помешаю.

— Ты извини, Слава, но эту девушку я месяц обхаживал, причем пока почти на чистой платонике. Как-нибудь, со временем познакомлю. Из таких ледышек получаются настоящие Мессалины, уж поверь моему опыту.

— Она, кстати, уже здесь, и мы познакомились. Мила, очень мила, и если бы не ты…

— Подожди, если хочешь, потом уступлю. Как обычно. Когда ты научишься сам с женщинами знакомиться?

— У тебя это лучше получается. Значит, мне можно остаться?

— С Региной — безусловно. А я сегодня…

— Все понял, приезжай.

В комнате у меня Наташа словно оцепенела. И смотрела на школьную подругу с немым вопросом.

— Если ты скажешь, что здесь слышно каждое слово, произнесенное по телефону там, мне будет плохо, — быстрым шепотом произнесла я. — Но мой тебе совет — уноси ноги. Или настройся на то, что тебя ждет захватывающее, но короткое — поняла, короткое! — приключение. Тогда оставайся и поступай, как считаешь нужным. А я… я, как видишь, слишком завишу от своего соседа, чтобы портить с ним отношения.

— Я ничего не поняла, — жалобно сказала Наташа. — Ледышка, Мессалина, кого-то кому-то уступят, кто-то с кем-то познакомится. О чем они говорили?

«О тебе, дуреха!» — хотела я сказать, но передумала. Ну, спасу эту наивную до неприличия женщину, та убежит и больше не вернется. Или… или Никита, уязвленный нечаянной неудачей, убедит ее в кристальной чистоте своих намерений и… все равно добьется своего, только позже. И в любом случае она непременно расскажет ему о том, что в моей комнате слышно каждое слово, произнесенное по телефону на другом конце квартиры. Предсказать свою судьбу в этом случае — легче легкого. Нет уж! Пусть решают свои проблемы сами — взрослые, здоровые люди, у которых ноги ходят нормально, и поэтому они ходят по одиноким мужикам и ищут приключений на свою голову. А я, запертая в четырех стенах мрачного, запущенного дома, буду наблюдать за всем этим со стороны — как по телевизору.

— Я не слышала ничего, Наташа, извини, задумалась. Наверное, обсуждали очередной сценарий Никиты Сергеевича. Только прошу тебя, не говори о телефоне ничего, иначе затеют менять аппарат, а у меня нет таких денег, да и растянется все на полгода как минимум: Никита страшно занят, а больше этим никто заниматься не будет.

— Раз ты просишь, конечно, не скажу, — уже спокойнее отозвалась Наташа. — А этот Слава, значит, друг Никиты? Очень интересный мужчина.

— Да уж точно интереснее, чем мой сосед!

— Он тебе нравится? Слава, я имею в виду.

— Наташа, посмотри на меня, — усмехнулась я. — Даже если мне кто-то и нравится, лучше держать это при себе и не смешить людей. Я же калека, подружка, ты что, не видишь?

Наташа, которая была вся в своих переживаниях, страшно смутилась, залепетала что-то о душевной красоте и духовной близости, поняла, что говорит, в общем-то, ерунду, совсем смешалась. И тут вернулся Слава.

— Ну, милые дамы, сейчас придет наш гостеприимный хозяин. Регина, тебе придется сегодня поскучать в моем обществе: Никита мне объяснил, что им с Наташей нужно обсудить массу деловых вопросов…

— Я, правда, собиралась вечером на танцы, — недобро хохотнула я, — но раз ты сегодня одинок и заброшен, так и быть, посижу дома, поскучаю, как ты говоришь, с тобой. Главное, чтобы тебе со мной было не слишком тоскливо…

Никита ворвался в квартиру, как вихрь, нагруженный свертками и пакетами. Они со Славой в четыре руки мгновенно соорудили импровизированный банкет («За знакомство, Наташенька, за ваш первый приход сюда, за праздник, который вы нам подарили»), открыли шампанское и за час уболтали «прекрасных дам» до полуобморока. А потом Никита увлек Наташу в свою комнату, что-то нашептывая ей на ухо. Та лишь один раз беспомощно оглянулась на меня, но Никита пресек эту робкую попытку замедлить естественный ход событий:

— Все нас поймут и простят, Наташенька, мы же с вами первый раз можем спокойно посидеть и поговорить вдвоем. Здесь только свои, все всё понимают…

Оставшись наедине со Славой, я разрыдалась.

— Да что с тобой? — опешил он. — Болит что-нибудь? Нервы разгулялись?

— Нет! Просто я поступила, как последняя дрянь, и не предупредила Наташку, во что она лезет.

— А во что, собственно, она лезет? — искренне изумился Слава. — Не девочка, слава Богу, замужняя женщина. Надеюсь, предохраняться она умеет, а все остальное…

— Я думала, ты другой, Слава. А ты…

— А что я? Детей ем? Малолетних совращаю?

— Ты же женат!

— Более того, не собираюсь разводиться. Ну и что дальше?

— Ничего. Еще одной иллюзией меньше, вот и все. В общем, все, как в пословице: «Скажи мне, кто твой друг, и я тебе скажу, кто ты». Я же видела, как ты смотрел на эту Наташу. Она тебе понравилась!

— И что в этом плохого? Как ты могла заметить, она понравилась не только мне. Но мы с Никитой женщин друг у друга не отбираем.

— О да, вы же друзья! Вы ими просто меняетесь. Смотри, не надорвись в этой гонке за лидером. Никита мне как-то рассказывал, что у него было больше тысячи женщин. А у тебя?

— А у меня меньше, — усмехнулся Слава. — И вот что я тебе скажу, малыш, не трави ты себе душу понапрасну. Честное слово, я к тебе отношусь гораздо лучше, чем ты думаешь. Просто…

— Просто я — урод и калека, да?!

— Нет. Просто тебя нельзя обижать. И не плачь, прошу.

Слава подошел, приподнял мое лицо за подбородок и очень нежно поцеловал сначала в лоб, как ребенка. А потом — в губы.

Глава девятая

О маленькой лжи и большом вранье

Слава, разумеется, нашел совершенно беспроигрышный ход: первый в моей, так сказать, второй жизни поцелуй (школьные романчики не в счет) потряс меня так, что я ослепла, оглохла и онемела. Ибо даже самой себе боялась признаться в том, что влюблена. По-видимому, я плохая актриса, если Слава прекрасно все понял.

Нет, он меня не пожалел и не делал над собой титанических усилий, чтобы поцеловать. Я ему нравилась, хотя верится в это, конечно, с трудом. И, как ни парадоксально все это звучит, если бы я была не калекой, а нормальной женщиной, у нас бы состоялся нормальный роман. А потом бы мы расстались. Никаких других вариантов не предусматривалось.

— Малыш, — сказал мне тогда Слава, — пойми, я не могу поступить с тобою, как с другими. Так же, как, например, не могу развестись. Напрасно ты сравниваешь меня с Никитой, мы совершенно разные. Мне с тобой уютно, спокойно, легко. И не думай, что если бы мы стали любовниками, наши отношения улучшились бы.

— Ну, конечно! Со мною ты станешь дружить и отдыхать, а когда Никите надоест его новая игрушка…

Слава рассмеялся:

— Слушай, нельзя быть такой ревнивой! Ну, пожалуйста, я Наташу никогда пальцем не трону, если именно это тебя так волнует. С Ириной же у меня были нормальные отношения, никогда я с ней не спал, даже не целовался. Кстати, мы до сих пор время от времени общаемся, именно потому, что… никогда особенно не сближались. Ты мне не веришь?

Тут как раз я ему верила. С Иркой мы довольно часто болтали по телефону, она рассказывала мне, что Слава у нее время от времени бывает и что это ее одновременно успокаивает и волнует. Успокаивает потому, что можно просто сидеть и разговаривать обо всем и ничего из себя не изображать. А волнует потому, что каждый Славин приход напоминает ей про Никиту, а рана еще слишком свежая, болит… Так что Слава мне не врал, и это было приятно. Действительно, похожи с Никитой они были далеко не во всем.

— Что же теперь будет? — неожиданно для себя самой спросила я.

— Ничего не будет, все останется по-прежнему. Просто ты перестанешь забивать себе голову глупостями и не будешь такой ревнивой злючкой. А я буду знать, что здесь мне рады и здесь я могу отдохнуть и успокоиться.

— У тебя так плохо с женой? — осторожно спросила я.

Слава нахмурился:

— Эту проблему я не обсуждаю даже с Никитой. Извини.

— Это ты меня извини. Но я спрашивала не о нас, а о Наташе…

— У меня с ней ничего не будет, наши с тобой добрые отношения для меня важнее мимолетного романчика. А что у нее будет с Никитой, ты, наверное, знаешь лучше меня. Месяц, в лучшем случае, неземной жаркой страсти и очередная длительная и важная «командировка» в район Северного полюса.

Я тоже так думала, но время показало, что мы оба ошиблись. То есть неземная страсть продолжалась не месяц, а три недели, после чего Никита дал мне очередную инструкцию: для Наташи его нет вообще в Москве. Он в командировке, в Нагорном Карабахе, и если вернется живым и здоровым, то тут же ей позвонит. Но лгать на сей раз не пришлось: Наташа не звонила и не проверяла, а также не дежурила под окнами, как некоторые ее предшественницы. Чем, по-видимому, задела самолюбие Никиты, потому что ровно через месяц я услышала по своему телефону-транслятору такой диалог:

— Здравствуй, это я.

— Господи, ты вернулся? Откуда ты?

— От верблюда. Из дома, разумеется. Только что вернулся. Хочешь меня видеть?

— Буду через полчаса…

Я подкараулила Никиту в коридоре и сердито спросила:

— Предупредить о том, что ты вернулся из Карабаха, ты не мог? А если бы я случайно не оказалась в коридоре и не услышала твоего разговора? Как врать — так я, а как…

— Не заводись, подруга, — отмахнулся Никита. — Честно говоря, сам не понимаю, зачем мне понадобилось разогревать вчерашний суп. Ну, захотелось, каприз такой пришел…

«Каприз», однако, оказался затяжным. В тот день Наташа примчалась даже быстрее, чем через полчаса, и оставалась до позднего вечера. На следующий день выяснилось, что Никита дал ей запасной ключ от двери, и уже в два часа она наводила порядок в его комнате, мыла полы и окна, что-то стирала, а к его возвращению приготовила ужин. И осталась ночевать.

Со мною и с Лидией Эдуардовной она разговаривала как-то униженно-подобострастно, точно боялась, что мы чем-то можем ей повредить. Практически она переселилась к Никите, хотя понятия не имею, что она при этом рассказывала своему законному мужу. Позже выяснилось — рассказала все. И даже подала на развод, поскольку ее обожаемый возлюбленный обещал на ней жениться.

— Неужели действительно женится? — спросила я Славу при его очередном появлении. — Ты-то должен знать.

— Если бы Никита женился на всех, кому он это обещал, то ни на что другое у него бы просто не хватило времени, — засмеялся в ответ Слава. — Но вполне может и жениться, с него станется. Ты в любом случае можешь быть спокойна: жена друга для меня особа священная и неприкосновенная.

Слава погладил меня по голове, а я прижалась щекой к его руке. Эти крохи для меня были важнее всех Никитиных любовных похождений, вместе взятых.

Лидия Эдуардовна, однако, была настроена менее благодушно, чем я. Для нее, кроме постороннего человека в квартире, вся эта история ровно ничего не значила. А Наташу, которая должна была заменить Ирину, признавать наша «баронесса» не желала. И даже не пыталась это скрыть, как ни уговаривала я ее сменить гнев на милость и стать чуть более приветливой.

— Лично против нее я ничего не имею, — неизменно отвечала мне Лидия Эдуардовна. — Но чует мое сердце, что ничего хорошего из всей этой истории не выйдет. Ты, деточка, еще молодая и совершенно не знаешь жизни. А я предчувствую трагедию, поверь моему опыту. И не хочу больше ни к кому привязываться, потому что не хочу испытывать лишней боли. С меня ее хватит.

С моей точки зрения, старуха просто посильно мстила за Иру, а заодно сводила с Никитой и другие счеты. Как-то она случайно узнала, что он всем и каждому представляет ее как дальнюю родственницу по материнской линии, да еще живущую у него, то есть в лично его квартире. В этом случае привычное уже для нас постоянное вранье соседа переставало быть безобидным и больно ударяло по дворянской гордости старухи. И эта же гордость мешала ей объясниться напрямик с самозваным «родственником». Это было ниже ее достоинства.

К сожалению, открылось еще одно вранье Никиты, куда менее безобидное. Я имею в виду колечко с изумрудом, найденное давным-давно Лидией Эдуардовной и якобы потерянное матерью Никиты во время ночной бомбежки Москвы. Беда Никиты состояла в том, что он не умел врать «прогнозирование», то есть с долгосрочной перспективой. Он и думать забыл о своей сказочке, когда на его день рождения приехала мать. А Лидия Эдуардовна, обещавшая не говорить о кольце Ирине, заговорила о нем с «законной хозяйкой». И по ее округлившимся глазам поняла, что сосед ее в свое время просто-напросто обманул. О чем и сказала ему сразу после ухода гостей.

Это был один из тех редких случаев, когда Никиту Сергеевича «ловили за руку» на вранье, и, не имея возможности выкрутиться, он становился не просто грубым — цинично грубым. Так было при его разрыве с Ириной, так произошло и в этот раз. Никита налился кровью и начал орать, что Лидии Эдуардовне кольцо нужно, как зайцу насморк, что нужды она ни в чем не испытывает, а если испытывает, то пусть скажет ему, и он даст, сколько нужно. А если ее волнует мысль о том, на какие деньги ее будут хоронить, то и в этом он ей с удовольствием поможет, пусть только намекнет.

Словом, вышел большой и грязный скандал, правда, только с одной стороны. Старая аристократка, конечно, в него не вступила и выслушала все в ледяном молчании. Потом повернулась, ушла к себе и заперлась на ключ. С тех пор ее общение с Никитой стало сухо официальным, что злило его до чрезвычайности. А Слава, в общем-то, осудив друга за не очень красивый поступок, не упускал случая подпустить шпильку:

— Значит, все-таки есть хоть одна женщина, на которую твои чары не действуют!

Никита, разумеется, заводился с пол-оборота и начинал ругаться, а я всякий раз с наслаждением добавляла (как только он начинал слегка остывать):

— Не одна, Славочка, а целых две. На меня Никитины пассы тоже не действуют.

Но если для нас это были игры, жестокие, конечно, но игры, то для Лидии Эдуардовны все было гораздо серьезнее. Как и много лет тому назад, когда у нее исчезла фамильная икона, украденная соседями, она буквально слегла. И все реже выходила из своей комнаты, даже со мной разговаривала явно через силу. И не было уже в квартире Семы Френкеля, который помог бы мне найти украденную вещь и вернуть ее хозяйке. Каюсь, тайком обыскала Никитины апартаменты. Но кольца, естественно, не нашла: то ли он его кому-то подарил, то ли, что более вероятно, давно продал.

А девяносто третий день рождения Лидии Эдуардовны запомнился мне надолго. По моей просьбе Слава купил ей от меня коробку конфет. И когда я утром, устав ждать ее выхода, постучала к ней в комнату и не услышала ответа, то, заподозрив неладное, толкнула дверь, к счастью, незапертую и увидела, что старуха неподвижно лежит на кровати.

Лидия Эдуардовна была еще жива и жестом остановила меня, когда я рванулась вызывать «скорую». И жестом же подозвала меня поближе. Я подъехала к ней почти вплотную и разобрала чуть слышный шепот:

— Не надо никого звать, деточка, не продлевай моих мучений. Мне недолго осталось, да и пожила достаточно.

Я хотела возразить, но она снова сделала нетерпеливый жест:

— Никите придется выполнить свое обещание и похоронить меня за свой счет. У меня пропали бриллиантовые сережки. Те самые, помнишь?

Еще бы не помнить! Фамильные драгоценности Лоскутовых, похоже, приносили несчастье. Я посмотрела в глаза Лидии Эдуардовне, и мы поняли друг друга:

— Не поднимай шума, деточка. Я почти год их не доставала из шкатулки. А вчера вечером вдруг решила посмотреть…

Я посмотрела на тумбочку около кровати. «Шкатулка», то есть жестяная коробка из-под печенья, стояла там открытой. И в ней среди нищенских безделушек и документов лежала… пачка снотворного.

— Не говори ему ничего. Намек поняла, но греха на душу не возьму. Умру своей смертью. Икону возьми себе. Все. Оставь меня.

Последняя фраза была сказана так твердо, что я машинально подчинилась. И только минут пятнадцать спустя до меня дошло, что надо что-то делать, а не потакать старческим причудам. Серьги я из Никиты выну, хватит с меня его фокусов, и все наладится. Я вернулась к «баронессе». Но опоздала: она уже не дышала.

Ирина сказала бы: «Проклятая квартира!» Но при чем тут квартира?

Слава воспринял мой рассказ скептически:

— Старуха где-нибудь их потеряла и забыла. Или отдала кому-нибудь. Не станет Никита красть драгоценности у бабки. Не его стиль.

— А колечко?

— Колечко, согласись, он выманил, а не украл. Так что не переживай, малыш. В конце концов она же была очень старая. Отмучилась.

Конечно, он меня не убедил, но Никите я ничего не сказала. Мне вообще не хотелось с ним разговаривать. Ни его деятельное участие в организации похорон, ни те немалые деньги, которые он за это заплатил, меня не смягчили. За такие серьги можно было похоронить десяток старушек, да еще осталось бы кое-что на жизнь.

Но и порывать отношения с соседом было страшно. Тогда я действительно оставалась совершенно одна. Я зависела от Никиты целиком и полностью, а если не от него, то от Наташи, которая, стремясь угодить своему возлюбленному, и продукты для меня покупала, и помогала справляться с другими бытовыми сложностями. На меня ей, естественно, было наплевать, но так велел Никита. А то, чего хотел ее драгоценный Никита, было законом и не подлежало даже обсуждению. Вторая женщина — милая, добрая, умная, заслуживающая гораздо большего — на моих глазах превратилась в покорную, влюбленную рабыню этого пижона. Я могла только поражаться: что они в нем находят?

А он делал все, что хотел. Например, строго-настрого запретил Наташе подходить к телефону. Звонить самой — пожалуйста, отвечать на звонки — ни в коем случае. Даже если его не было дома сутками, телефонную трубку могла снимать только я. И неудивительно: после полугода абсолютной идиллии начались неизбежные у Никиты штучки: мнимые командировки, работа по ночам и даже встречи с женщинами прямо у нас в квартире, когда Наташа была на работе. Меня просто распирало от возмущения — она терпела. Хотя разговора о женитьбе уже и не заходило. На что она надеялась, один Бог знает.

Все чаще, выбираясь поздним вечером на кухню за водой или чем-нибудь еще, я заставала одну и ту же картину: Наташа сидела за столом и раскладывала пасьянс. Один и тот же, до бесконечности, как автомат. И один и тот же вопрос был в ее глазах, когда она поворачивалась ко мне.

Я качала головой. Нет, он не звонил. И она возвращалась к своему механическому занятию. Почему в кухне? Потому что комната была слишком далеко от входной двери, и там она не слышала шагов на лестнице, звука ключа, поворачивающегося в замке. А здесь все было слышно.

Никита злился, заставая ее там ночью, устраивал скандалы — ничего не помогало. Тогда он запретил ей раскладывать на кухне пасьянсы. Нарушить запрет она, естественно, не могла, поэтому стала сидеть в темноте у входной двери и ждать его там. А услышав знакомые шаги, бежала в комнату, ложилась в постель и притворялась спящей. Чтобы все выглядело правдоподобно, в прихожей она сидела в одной ночной рубашке. Кончилось это, разумеется, воспалением легких и больницей. Навещал ее там время от времени отнюдь не Никита, а Слава, который Наташу искренне жалел. Я даже не ревновала.

Вернулась Наташа из больницы на два дня раньше, чем ожидалось. Не пустить ее в квартиру я, естественно, не могла. Хотя прекрасно знала, что лучше бы мне этого не делать: Никита был дома и, разумеется, не один. А по Славиной версии, за три дня до этого изложенной им Наташе, ее возлюбленный срочно уехал в командировку.

Я услышала только ее короткий, какой-то заячий вскрик. И тут же она, в чем пришла, не выпуская из рук сумки, пробежала мимо меня на лестницу. Спустилась на один пролет вниз, повернула обратно и снова вошла в квартиру. Но это уже была другая женщина, с совершенно безумным лицом. Она бросила сумку на пол, вбежала в кухню и тут же стремительно бросилась в спальню Никиты.

Я открыла рот, но не смогла издать ни звука. Мне стало безумно страшно, как тогда, когда Никита признался мне в своем косвенном участии в гибели Елены Николаевны. Я даже не могла заставить себя двинуться к той комнате, куда ворвалась Наташа, меня словно парализовало. И тут я услышала крик — не Наташи, а той девицы, которая ночевала у Никиты. Она кричала страшно, даже не кричала — выла. А сам Никита выскочил из комнаты полуголый и бросился к телефону…

«Скорая» и милиция приехали почти одновременно по слишком хорошо знакомому адресу. В одну машину погрузили случайную подругу Никиты, которую Наташа ударила кухонным ножом в спину. Она была жива, но без сознания. Никита отделался дешево — нож только скользнул ему по груди, оставив, правда, весьма болезненную царапину. Третий же удар ножом Наташа оставила для себя — и не промахнулась. Как потом прокомментировала это Ирина, которой я, разумеется, все рассказала по телефону: «В сердце попасть очень легко, если оно болит». И, разумеется, добавила свое любимое определение нашей с ней когда-то общей квартиры. И на этот раз мне почему-то не захотелось ей возражать.

После этого события Слава провел у нас трое суток, поскольку Никита был совершенно невменяем. До сих пор его забавы с женщинами проходили не только безнаказанно, но и бескровно. Но «повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить», сказала бы Лидия Эдуардовна, доживи она до этого времени. В эти бесконечные трое суток, сидя около Никиты, мы со Славой не один раз выразили надежду, что уж теперь-то его друг и мой сосед хоть немного остепенится и перестанет доводить число своих женщин до второй тысячи с такой безумной скоростью.

К сожалению, мы оба ошиблись и на этот раз. Потому что не догадывались о том, что нас ждет в ближайшем будущем.

Глава десятая

Превратности любви

В январе, сразу после рождественских праздников, в квартиру позвонили. Я была дома одна и потащилась отпирать дверь, проклиная Никиту за то, что он сделал из квартиры проходной двор. Но, справившись с замком, я решила, что ошиблись дверью. На лестничной площадке стояла такая дама, каких не бывало даже у великого знатока женщин Никиты. В собольей шубе, немыслимой красоты сапогах на высоком и тонком каблуке и с роскошной сумкой через плечо. У ног дамы стояли два чемодана, тоже не из дешевых, а за нею маячила мужская фигура. Как потом выяснилось — шофера.

— Здравствуй, Регина, — сказала дама, — ты совершенно не изменилась. Не узнаешь?

И тут я узнала свою бывшую соседку Верочку Сергееву, ставшую по безумно-благотворительной прихоти Семена Френкеля его женой и уехавшей с ним и с его родителями из России. Но вместо прежней юной и чуть вульгарной красотки вернулась ухоженная, уверенная в себе молодая красавица. Пребывание в цивилизованных странах явно пошло ей на пользу.

— Надеюсь, мою комнату не заняли? — как ни в чем не бывало осведомилась она, жестом указав шоферу внести чемоданы. — Ни от подданства, ни от жилплощади я не отказывалась, так что решила обойтись без гостиницы. Ностальгия, наверное. Потянуло в этот сарай — и все тут.

Я, наконец, обрела дар речи:

— Вера, как ты изменилась! Я бы тебя первая ни за что не узнала. Как у нас говорится, богатая будешь. Впрочем…

Верочка довольно рассмеялась:

— Я и сейчас не жалуюсь. Комната-то действительно свободна?

— Нас в квартире вообще двое осталось — бывший муж Ирины да я. Так что можешь даже выбирать, где… поменьше грязи. Сказать, «где почище», не могу: мой сосед уборку делает только по настроению и в жилых помещениях. Остальное…

Я махнула рукой. Впрочем, Вера все и так видела: пыльную лампочку без абажура в коридоре, затоптанный пол, захламленные углы. Она заглянула в свою комнату, где на потолке сохранились темные разводы от протечки, потом в комнату Френкелей, так и оставшуюся с проломанным полом. Увиденное ее мало устроило, зато комната Елены Николаевны, где Никита оборудовал себе что-то вроде кабинета и где обычно ночевал Слава, если задерживался допоздна, понравилась:

— Может, здесь?

— Тут живет Никита Сергеевич. У него две комнаты.

— Тогда — к бабе Маше. Там, помню, комната побольше.

— Там, кстати, стоит часть вашей мебели. Перетащили после потопа.

Вера посмотрела на не слишком шикарную обстановку и передернула плечами:

— Ладно, для начала сойдет, да, собственно, и не имеет значения. Ты на сегодня свободен, — обратилась она к шоферу, — а завтра, часиков в одиннадцать, позвонишь мне сюда. Может быть, понадобишься. Запиши номер телефона.

Когда шофер ушел, Вера скинула наконец шубку и осталась в черном платье из тонкой шерсти. Таком простом, что даже мне, неискушенной, стало ясно: за такую простоту заплачены немалые деньги. А Вера раскрыла один из чемоданов и начала доставать оттуда какие-то вещи, переодеваться и одновременно задавать мне бесчисленные вопросы. Оно и понятно: за пять лет ее отсутствия в квартире, мягко говоря, многое переменилось.

— Ох, я тебя заболтала! — спохватилась она наконец. — Давай я поставлю чайник, попьем кофейку, перекусим, а потом буду дальше устраиваться. Жаль, что наши бабки не дожили, я ведь им кое-что привезла. Ну да ничего не поделаешь, все мы там будем. А вот это — тебе.

Она положила мне на колени большой пластиковый пакет. Конечно, я была похожа на бедную родственницу, но прослезилась я не из-за восторга от заграничных сувениров. Просто после смерти мамы мне никто не делал никаких подарков.

— От Семена тебе привет. Мы с ним, правда, в разводе, но лучшие друзья. Второй муж — американец, но такой сволочью оказался — не лучше наших мужиков. Спасибо Семе — он тоже, кстати, в Штаты перебрался, — надоумил меня перед свадьбой брачный контракт составить, как это там принято. А по нему я в том случае, если развод произойдет не по моей вине, кое-что получала. Да и свое дело у меня там есть, небольшое, но… Называется «Магазин маленькой Веры». Скупаю и продаю всякие ювелирные изделия. Ну, это неинтересно.

Я слушала и машинально рассматривала вещи из пакета. Таких я не то что в руках никогда не держала, даже по телевизору не видела. Красивое длинное платье-халат из какой-то мягкой, нежной материи, тонкое белье, крохотный кассетный магнитофон с приемником, какие-то флаконы, коробочки, сверточки. Толком я рассмотреть ничего не могла, слезы продолжали капать.

— Что с тобой? — испугалась Вера. — Я тебя чем-то расстроила?

— Ну что ты, это я от неожиданности, наверное. Не думала, что вы там обо мне помните.

— Это я от тети Ривы и от Семена научилась. Они вечно о ком-то беспокоятся, кто-то у них под опекой. И Софа, Семкина сестра, точь-в-точь такая же. Красивая, ей уже за пятьдесят, а больше сорока никогда в жизни не дашь, трое детей, куча внуков. И все равно своих забот мало, обязательно чужими делами надо заниматься. Со мной она несколько месяцев возилась, пока из арбатской «прости господи» человека сделала. Они с мужем оба врачи, причем такие, что к ним в клинику за деньги очередь чугь ли не на полгода. Жаль только, что Моисей Семенович быстро умер — всего полгода пожил, как человек… Магнитофон, кстати, тебе от Семки.

За чашкой кофе с импровизированной закуской Вера постепенно узнала от меня все, что случилось в нашей квартире за последнее время. Разумеется, некоторые особенно мрачные подробности я опустила, но и без того картина получалась невеселая. Правда, гибель Марии Степановны и самоубийство Елены Николаевны особого впечатления на Веру не произвели: они никогда не были в добрых отношениях. Но смерть Лидии Эдуардовны, история неудачного замужества Ирины и трагедия с Наташей привели в ярость.

— Ну, я ему устрою, этому красавцу, он у меня за все заплатит!

— Верочка, ради Бога, не надо! — взмолилась я. — Если он узнает, что я тебе рассказала…

— А ты мне ничего и не рассказывала. Ты ведь не знаешь, зачем я приехала. Я хочу купить этот дом. И не просто хочу, а куплю, в принципе уже все решено и нужно только уладить формальности. Так что получит твой Никита вместо этой квартиры в лучшем случае двухкомнатную. И то, если доплатит и будет хорошо себя вести. А за Ирку я с ним рассчитаюсь, есть способы.

— Зачем тебе это старье? Если есть деньги, купи себе квартиру или особняк в Подмосковье.

— Милая, мне нужно не жилье покупать, а капитал вложить, причем не только мой. Эти развалины выпотрошим и сделаем отличную гостиницу. А еще тут будет магазин со всякими штучками из Америки. Поняла? Кстати, и Ирине можно будет помочь, если захочет заработать.

— Захочет, наверное, — машинально отозвалась я. — Ты лучше скажи, что же будет со мной?

— С тобой? — словно бы растерялась Вера. — А что с тобой может быть? Я же тебе все написала…

— Я не получала никаких писем очень давно. У нас это бывает.

Вера всплеснула руками и за несколько минут пересказала мне содержание недошедшего письма. Оказывается, Семен поднял волну на полстраны и добился того, что за счет какой-то благотворительной организации меня поместят в американскую клинику. Вера тоже поможет. Вероятность излечения достаточно высокая, но даже если ничего нельзя будет сделать — случай-то запущенный! — то я останусь жить там, где инвалидная коляска никого не удивляет и не пугает и где инвалидов считают обычными людьми, а не «убогими».

— А если ты вылечишься, — закончила Вера, — и захочешь вернуться сюда, то квартирка у тебя будет, обещаю. И работу найду — хоть администратором в моем отеле. Только вот что я тебе скажу. Во-первых, перестань реветь, это глупо. А во-вторых, поклянись, что ничего никому не скажешь о моих планах. Да и о себе тоже.

— Хорошо, не скажу. Но почему?

— Ты мне так обрисовала своего соседа, что хочется обрадовать его по полной программе. Чтобы он меня на всю жизнь запомнил.

В этот момент в замке повернулся ключ, и появился сам Никита. Я выехала в коридор: конечно, он был не один. Но, к сожалению, не со Славой, а с дамой, которую тут же и представил:

— Это Катя, прошу любить и жаловать.

Высокая, щедро накрашенная Катя небрежно кивнула мне и потянула воздух носиком:

— Дорогими духами пахнет.

И тут Никита заметил, что в кухне кто-то есть. Он вошел и самым натуральным образом остолбенел, увидев Веру. А та не спешила представляться, от души наслаждаясь произведенным эффектом.

— Здравствуй… те, — наконец выдавил из себя Никита. — Вы к кому?

Соотнести появление этой красавицы со мною он просто не мог.

— Я ни к кому, — мило улыбнулась Вера. — Я здесь жила когда-то и вот вернулась домой. Так что я ваша старая новая соседка. Прошу любить и жаловать.

На лице Никиты так ясно отразилась готовность немедленно полюбить и всячески жаловать, что я сочла нужным вмешаться:

— Никита, ты забыл о своей гостье. А мы с Верой и без тебя разберемся, она у себя дома.

— Ах, ну да, конечно, — спохватился Никита. — Но мы, собственно, пришли просто посидеть, поболтать, чаю попить. А то на улице холодно. Может быть, составите компанию, милые дамы?

— Спасибо, как-нибудь в другой раз, — самым светским тоном ответила ему Вера. — Мы только что пили кофе, и потом нам с Региной так много нужно друг другу рассказать…

— Разумеется, разумеется, — заторопился исправить положение Никита. — Вам нужно отдохнуть с дороги, устроиться. Если что-то нужно, то я…

— Благодарю вас, у меня все есть, — тон Веры явно давал понять, что разговор закончен.

И Никита нехотя убрался из кухни, прихватив разобиженную Катю, которая начала опасаться, что вечер закончится совсем не так, как предполагалось еще пять минут тому назад.

Как выяснилось, не напрасно опасалась. Как только зазвонил телефон, Никита коршуном бросился к нему и после короткого разговора вернулся в комнату. Десять минут спустя он уже помогал Кате надеть дубленку и одевался сам.

— Регина! — крикнул он. — Будь добра, если мне будут звонить, то я буду только завтра, и неизвестно когда.

— Он вернется самое позднее через полчаса, — сказала я Вере. — Избавится от своей Дульцинеи и прибежит совершать вокруг тебя свои пассы.

— Тем хуже для него, — пожала плечами Вера. — Для начала он поможет мне вымыть в комнате полы и переставить мебель. Потом приготовит нам с тобой ужин. А я ему, так и быть, разрешу тоже поесть за компанию с нами. Моя комната запирается изнутри? Дивно.

Я хорошо изучила своего соседа. Двадцать восемь минут спустя он вернулся. А еще через десять минут я с тихим злорадством наблюдала, как Никита выполняет Верину программу.

Свою же партию Вера разыгрывала просто виртуозно. Чуть-чуть кокетства, но самого невинного, ни к чему не обязывающего. Откровенное равнодушие к авансам и комплиментам Никиты. Никакой информации ни о своем прошлом, ни о своей нынешней деятельности. Для чего она приехала в Москву и чем занимается целыми днями, до последней минуты оставалось для Никиты загадкой.

Мне было очень трудно удержаться и не рассказать обо всем Славе, когда тот после довольно долгого перерыва появился у нас в квартире. Но я прекрасно понимала: понятие дружбы перевесит все клятвы и все морально-этические соображения, и Слава все расскажет Никите. Так что сообщила только одно: Вера и ее друзья приглашают меня, Регину, в Америку, чтобы попробовать вылечить и поставить на ноги.

— Но ведь это, наверное, страшно дорого? — засомневался Слава. — Они что, миллионеры, эти самые друзья?

— Нет, просто хотят мне помочь. Вера сказала, что через месяц я уже смогу уехать. Раньше не получится из-за паспорта.

— Эта твоя Вера — просто добрая фея какая-то. Значит, уедешь?

— У тебя есть другой вариант?

Слава покачал головой.

— Просто думаю, что скоро здесь никого не останется. Хорошо бы, конечно, чтобы Вера вышла замуж за Никиту. Он о такой женщине всю жизнь мечтал.

Я от души расхохоталась:

— Да она ему в дочери годится! И вообще, по-моему, наш Дон Жуан зря старается. Этот орешек ему не по зубам.

— На моей памяти не было случая, чтобы какая-то женщина отказала Никите во взаимности. Разве что Лидия Эдуардовна.

А Вера, похоже, получала настоящее наслаждение от затеянной ею игры в кошки-мышки. Причем мышка не подозревала об этом и вела себя так, будто кошка — это как раз она. То есть, конечно, кот. Никита приглашал Веру в ресторан — она отвечала, что кабаки ей осточертели в Америке и она предпочитает домашнюю еду. Никита покупал продукты, готовил, мыл после ужина посуду, получал за это милое «спасибо», но не более того. Приносил цветы — Вера говорила, что от их запаха у нее болит голова и оставляла дорогие букеты на кухне. От попыток перейти к менее платоническим отношениям уворачивалась блистательно, как бы не понимая, чего добивается потерявший голову пятидесятилетний мужик. Через три недели такой политики из Никиты можно было вить веревки.

Слава наблюдал за происходившим с сочувствием, но посоветовать мог только одно: сделать официальное предложение руки и сердца. Тем более что для Никиты ничего нового и необычного в этом не было. По-видимому, он внял совету приятеля, да и влюбился не на шутку, потому что в один прекрасный вечер постучал в дверь Веры, и его, наконец, впустили. Разговор был недолгим, и после него Никита, сияя и прямо-таки ликуя и трубя, понесся за шампанским, каковое и было распито в тот же вечер.

Во время его недолгого отсутствия я спросила у Веры:

— Сделал предложение?

— Обязательно.

— А ты?

— А я не маленькая девочка. Сказала, что сначала нужно попробовать, подходим ли мы друг другу…

— И что теперь?

— Теперь наберись терпения. Уже скоро.

И действительно, несколько часов спустя, поздно вечером, Вера проскользнула в мою комнату, заходясь от тихого хохота. А отсмеявшись, сказала:

— Запоминай, пригодится, когда вылечишься. Отличный способ дать любому мужику не только по мозгам, но и… В общем, мой потенциальный жених старался, как мог. Выложился до предела. Честно говоря, мне даже трудно было сдерживаться и притворяться, что я ничего не испытываю. Два часа это продолжалось. Наконец он рухнул без сил, а я его спрашиваю: «Как, и это все?!!» Абзац. Теперь он к женщине полгода близко не подойдет. Может, для разнообразия еще его друга соблазнить? И потом сказать Никите, что вот это класс…

— Не надо, — тихо сказала я, разом перестав смеяться.

Вера внимательно взглянула и кивнула головой:

— Не буду, поняла. Довольно и этого. Завтра завершаю свои дела, точнее, устраиваю банкет по случаю удачной покупки. Еще один сюрприз твоему соседу. А ты через неделю улетаешь — вот твой паспорт и билет. Начинай собираться.

Я схватила Веру за руку:

— Послушай, мне надо тебе что-то сказать. Точнее, показать или отдать, в общем, не знаю. Сама поймешь. Никита из комнаты не выйдет?

— До утра точно нет.

И тогда я покатила свою коляску в кухню, а оттуда — в комнатку для прислуги, давно заваленную всяким хламом и заставленную пустыми бутылками. А там попросила отодрать от стены железный лист. Вере это удалось не без труда, но наконец усилия увенчались успехом, и из образовавшейся в стене дыры она вытащила большую жестяную банку, залитую воском.

Запершись в моей комнате, мы вскрыли жестянку, и оттуда на кровать посыпались с мягким звоном золотые кружочки. Пять тысяч царских червонцев. Наследство бабы Фроси.

— Милая моя, — потрясенно сказала Вера, — да ты миллионерша! Теперь ты можешь все оплатить сама — и лечение, и свою жизнь здесь, когда вернешься, или там, если останешься. Неужели у тебя не было никого, кому бы ты могла довериться, кто мог бы тебе помочь?

Я покачала головой.

Глава одиннадцатая

Как в кино… не будет

Приезд Веры внес в мою жизнь столько всего нового, что в первые дни я буквально потеряла голову. Мне все казалось, что это сон, сказка, розыгрыш. Словом, что угодно, только не реальность. С какой стати ей хлопотать о давно оставленной в Москве соседке по коммунальной квартире? Любой нормальный человек попытался бы забыть все, связанное с нелегким прошлым, как кошмарный сон. И — на тебе!

В излечение, честно говоря, не очень верилось. Но вырваться на какое-то время из замкнутого пространства, увидеть людей, свет — в прямом и переносном смысле этого слова… Кто бы отказался от этого? Пожалуй, только тот, кто связан обязательствами перед родителями, детьми, близкими. У меня же не было никого, кроме… Славы. Но даже я понимала, насколько это несерьезно в плане будущего. Ирина? Дважды Вера отправляла меня на машине к ней в гости. Этих двух раз оказалось вполне достаточно, чтобы понять: мы отвыкли друг от друга. У Ирины была своя жизнь, работа, любимый…

Я же, наблюдая за Верой, задалась вопросом: что произошло с жестокой, циничной, озлобленной на весь мир девчонкой, которая уехала отсюда? Откуда эта деловая хватка, хорошие манеры, способность думать не только о своих, но и о чужих делах? В ответ на мой прямой вопрос Вера пожала плечами и задумалась. Потом сказала:

— Знаешь, наверное, это в основном пример «гадов-капиталистов». Там, конечно, своего дерьма хватает, но они мне показали, что можно быть добрыми — не добренькими, а именно добрыми! — и милосердными, не впадая при этом в слюнявую сентиментальность. И сочетать это с высоким профессионализмом, прекрасным знанием дела и всем прочим. Они не швыряют деньги на благотворительность вообще, как у нас — нищему в шапку. Просто, например, бесплатно лечат в какой-то клинике вполне определенное число бедных. На это существует специальный фонд. А для людей состоятельных — плата настоящая.

— А как с твоим кредо, что теперь все мужчины будут платить? — не удержалась я. Злая становлюсь, ядовитая. Возраст, наверное. Или комплекс калеки.

Вера, однако, не обиделась:

— А с моим кредо все по-прежнему. Только продаю совершенно другое. Там, в Америке, я поняла, что торговать собою можно только в двух случаях. Если больше ничего не умеешь делать и если иначе можно умереть с голоду: другой работы нет. И еще спасибо Семену, он буквально заставил меня учиться. Сказал, что не даст развода, пока я не начну свободно говорить по-английски и не получу специальность. Вот я и изучила гостиничное дело. А потом встретила своего второго мужа. Он, кстати, до сих пор считает, что отбил меня у Семена. Так что замуж я выходила очень романтично, через неделю после развода. Друзья Софы, юристы, составили мне брачный контракт.

— А почему вы развелись?

— По его глупости. Возможно, я была не очень хорошей женой: меня гораздо больше интересовала работа, чем дом. А он и женился-то на русской, потому что наши бабы, во-первых, влюбляются во все тамошние домашние чудеса и сидят дома, играют в стиральные машины, электроножи, супердуховки. А во-вторых, у нас же положено, чтобы женщина по дому делала все. А там, если муж отказывается, скажем, подстригать газон или оплачивать счета — он уже бездельник и ничем не помогает жене по дому.

— Твой муж не оплачивал счета?

— Нет, страшно злился, если я не ждала его дома с готовым ужином и шлепанцами. Как будто трудно достать из морозилки бифштекс и сунуть его в духовку! Нет, ужин должен быть в столовой, при парадной сервировке, со свечами. Каждый вечер! А мне было интереснее сидеть у него в магазине и учиться коммерции. Так что скандалили каждую неделю. А потом он перебрал лишнего и стукнул меня пару раз. Вот за эти два синяка я и получила почти миллион. Там такие порядки.

Ко всему прочему, Вера обладала фантастической энергией. Устраивая свои дела, она с той же методичностью и упорством занималась моими. Отвезла меня сфотографироваться для заграничного паспорта, купила несколько неброских, но модных нарядов («Даже в инвалидной коляске необязательно выглядеть пугалом»), заставила постричься. Последнему, кстати, я отчаянно сопротивлялась. Перспектива ежедневно торчать у зеркала и делать прическу приводила меня в ужас. Но Вера была непреклонна:

— Во-первых, тебе минимум полгода придется провести в клинике и большую часть этого времени — лежа. Зачем тебе косы? Конечно, там за тобой будут ухаживать и все такое, но если можно избежать каких-то хлопот… И потом, ты сразу помолодеешь. Твой «кукиш» на затылке делает тебя старухой.

— Кого мне обольщать? — огрызнулась я. — С прической или лысая — все равно калека.

Вера присела передо мной на корточки и заглянула мне в глаза:

— Тебе нужно начинать лечение не с операции, а с отношения к себе. Тебе только тридцать девять лет, и пятьдесят шансов из ста, что вторую половину жизни ты проведешь нормальным человеком. Учись им быть. Прямо сейчас, не дожидаясь, пока начнешь ходить.

— А если не начну?

— Представь себе, и в этом случае нужно за собой следить. И в этом случае ты можешь выйти замуж и даже иметь детей, я знаю такие случаи.

— Тоже за инвалида? Две коляски в одной квартире?

— Все, — подвела итог Вера. — Завтра повезу тебя в парикмахерскую. И как бы ты ни верещала, заставлю стать красивой женщиной. Если не получится — значит, и лечиться не нужно, потому что, извини, на тебя без слез не взглянешь.

Спорить с ней было невозможно. Да и соблазн, честно говоря, был велик. Я ведь ни разу в жизни не была в парикмахерской. До того, как получила травму, мне там было просто нечего делать, а после — тем более.

Поэтому, наверное, было достаточно забавно наблюдать за мной со стороны. В небольшом, но изысканном салоне красоты я пялилась на все так, как дикарь из джунглей на современный западный город. Правда, долго таращиться мне не пришлось: меня положили на спину на кушетку, густо намазали чем-то физиономию и велели тихо лежать с закрытыми глазами. А пока я лежала, что-то делали с руками и ногами. Точнее, не с ними, а с ногтями. Я мысленно сказала: «Черт с вами, делайте, что хотите» и попыталась думать о чем-нибудь постороннем.

Потом, слава Богу, первый этап закончился. Крем с лица стерли, посадили перед зеркалом и стали колдовать над головой. Тут уж глаза я закрыла по собственной инициативе.

Открыла я их, когда услышала голос Веры:

— Все, трусишка, разжмуривайся и посмотри, что получилось. Если не понравится, значит, у тебя вообще нет вкуса.

И я осмелилась взглянуть на свое отражение…

Конечно, чуда не произошло: из зеркала на меня не глянула двадцатилетняя блондинка с огромными голубыми глазами и точеным личиком. Но в какой-то степени чудо состоялось. Я увидела действительно молодую женщину, с коротко подстриженными пышными волосами, пепельно-русый цвет которых прекрасно сочетался с темно-карими глазами. Моими глазами, но без морщинок под ними. И лицо было мое, но новое. Как будто взяли старую, запылившуюся, давно немытую чашку и привели ее в порядок. Чашка-то осталась прежней, но выглядела другой. Новой.

Дома Вера заставила меня прослушать краткий курс пользования косметикой и на мне же продемонстрировала ее эффект. Подчернила ресницы, припудрила нос. И, страшно довольная результатом, умчалась по своим делам. А я осталась сидеть перед зеркалом дура дурой, и только чудом не просмотрела в нем дырку.

В тот вечер Никита пришел домой довольно рано, и не с дамой, а со Славой. Это был как раз период активного ухаживания моего соседа за Верой. Славу же он привел, по-видимому, для моральной поддержки: один Никита никак не мог добиться даже микроскопического успеха.

Я все еще сидела перед зеркалом, когда Слава постучал ко мне. И не успела развернуться к двери — наши глаза встретились в зеркале. И обычно невозмутимый и даже флегматичный Слава буквально «уронил челюсть»:

— Что ты с собой сделала? — хрипло спросил он.

Меня охватил страх. Я так и знала, что стану посмешищем в глазах окружающих: паралитик с модной прической и накрашенными губами. Слезы как-то сами полились из глаз — а это вообще был конец: Слава женских слез не выносил органически, о чем меня же неоднократно предупреждал. Кроме того, защипало глаза — я забыла о подкрашенных ресницах, и половина туши с них уже была на щеках.

— Подожди, подожди, прекрати реветь! В чем дело? Почему ты плачешь?

Слава, как ребенку, вытер мне щеки своим платком. Спасибо хоть высморкаться не заставил…

— Ну вот, так даже лучше, а то совсем незнакомая дама была. Что случилось, из-за чего слезы?

— Я себя изуродовала, да?

Слава изумленно вытаращился на меня и расхохотался:

— Дурочка ты, какая же ты, оказывается, дурочка! Изуродовала? Да я дар речи потерял, когда тебя увидел. Ты, оказывается, хорошенькая…

— Шутишь? — не поверила я своим ушам. — Или издеваешься?

— Ни то, ни другое. Я же не сказал что ты — красавица, это было бы неправдой. Но хорошенькая — безусловно. В тебя просто можно влюбиться…

— Вот именно, — с холодным достоинством сказала я. — Что у женщины в голове, что у нее в душе — вас совершенно не интересует. Главное, чтобы была хорошенькая, а еще лучше — красивая.

— Ну, в голове у женщины редко бывает что-нибудь путное, тут ты меня не переубедишь. А в душе… Извини, но когда человек впервые знакомится с женщиной, он не может ей в душу заглянуть, он, представь себе, смотрит на лицо. А некоторые, ты уж извини, даже на фигуру. Безобразие, правда?

— Слава, ты что тут застрял? — заглянул в комнату Никита. На меня он даже не посмотрел — Веры дома не было, остальное его не занимало совершенно.

— Посмотри на это дитя, — предложил Слава. — Девушка переживает, считает, что ее изуродовали.

Никита глянул на меня и вытаращил глаза:

— Интересно, и где все это было до сих пор? Мой старший сын сказал бы: «Классная чувиха!»

Тут хлопнула входная дверь, и Никиту как ветром сдуло: пришла домой Вера. Слава вышел за ним, по-видимому, так было договорено. А я достала подаренную Верой тушь и поправила «фасад». Настроение было прекрасное.

Оно не ухудшилось и в последующие дни. Вера загрузила меня так, что мне некогда было думать. Она устроила так, что удалось продать всю мою мебель, по дешевке, конечно, но и это было не лишним для меня. Помогла раздать одежду, которая мне уже не могла понадобиться, а просто выбросить — рука не поднималась. За всем этим приходили люди, смотрели, приценивались, что-то забирали сразу, что-то оставляли мне до отъезда. Кровать, например. Или мамин трельяж. А я собирала то, с чем ни в коем случае не хотела расставаться: фотографии, кое-какие безделушки, немного книг.

В один прекрасный день Вера вошла ко мне в комнату, держа руки за спиной.

— Угадай, что мне подарил наш великолепный Никита?

Я пожала плечами. Вера протянула мне на ладони небольшую новехонькую коробочку. А в ней были…

— Серьги Лидии Эдуардовны! — ахнула я.

— Я так и думала. Иначе не взяла бы. А теперь мы проделаем маленький фокус…

И Вера быстро вынула у меня из ушей старенькие мамины еще сережки и вдела бриллиантовые.

— Тихо, не возникай! — осадила она меня. — Это не его, правда? Он их не покупал, он их просто спер. Теперь они мои, раз он мне их подарил. А я хочу подарить их тебе, вот и все. Пусть у тебя будет память о старухе. Она же тебя любила, да и ты ее тоже.

Я уже говорила, что спорить с Верой было бесполезно. А потом она жестоко подшутила над Никитой, безошибочно хлестнув по самому уязвимому месту: мужскому самолюбию, и ему уже было не до того, чтобы выяснять судьбу своего подарка.

— Ну вот, — объявила незадолго до моего отъезда Вера, — практически весь дом уже отселен. Как только ты улетишь, перебираюсь в гостиницу и начинаю реконструкцию здесь. Твоя квартира будет на верхнем этаже, рядом с моей. Есть особые пожелания?

Я только махнула рукой. После того, как Вера заставила меня взять официально заверенный документ о том, что мною, Региной Степановной Белосельской, передана Вере Сергеевой-Метс внушительная сумма в долларах для вложения в дело, мне уже желать было нечего. Сокровище старого присяжного поверенного Лоскутова, которого я в глаза не видела, позволило мне перестать терзаться мыслью о том, что меня кто-то будет содержать из милости до конца моих дней. И это ощущение независимости, пожалуй, значило для меня больше, чем изменения в моей внешности или даже перспектива стать полноценным человеком.

— А Никиту ты куда определила? — поинтересовалась я.

— Он получил однокомнатную квартиру… Нет, я гуманнее, чем ты думала: не в Бутово и не в Митино. Здесь, в центре, только вне Садового кольца. На другой его стороне и в обычной девятиэтажной башне. И думала я при этом не о нем, а о тебе.

— Обо мне?

— Да-да, именно о тебе. Знаю, что ты будешь переживать за своего возлюбленного.

— О ком ты? — фальшиво спросила я. Мне и так было ясно, о ком.

— Конечно, о твоем прекрасном Славе. Тем более что я к нему никаких претензий не имею. Так вот, чтобы ему не приходилось мотаться к своему закадычному другу на другой конец Москвы… Нет, не делай вид, что тебе это безразлично. Ты же влюблена в Славу, это только слепой не увидит.

«И он сам», — подумала я, но не стала произносить вслух. Может быть, так даже лучше. Пусть остается в блаженном неведении.

Я не видела Москву двадцать лет и по дороге в аэропорт смотрела из машины на улицы родного города с любопытством иностранки. Было вполне вероятно, что больше я их никогда не увижу. И от этого, разумеется, было грустно, но я помнила про подведенные ресницы и плакать воздержалась.

Таможню прошли мгновенно: у меня был один чемодан и дорожная сумка. Икону Лидии Эдуардовны я оставила Вере — на сохранение. Пусть она ждет меня дома, ведь если я поправлюсь, я вернусь, я непременно вернусь в свой дом в Чистом переулке под защиту Николая-угодника.

Вера поцеловала меня на прощание, и через несколько минут я уже была за границей, куда провожающих не пускали. Самолета я не боялась, хотя летела, понятно, первый раз в жизни. Пересилило любопытство или я была просто взвинчена до предела, так что для других эмоций у меня уже не было сил.

Два часа спустя, когда мои соседи по креслам мирно дремали, я вспомнила наше со Славой прощание. Оно было не слишком долгим, но… Но оно дало мне силы улететь и попытаться начать жить заново.

— Скажи мне, — попросила я, — а если я вылечусь и вернусь сюда, мы будем с тобой иногда видеться?

— Конечно, будем, малыш. И видеться будем, и в театры ходить.

— А может быть, ты в меня тогда влюбишься? И у нас будет настоящий роман, как в кино?

— Как в кино не будет. У нас с тобой будет роман, как в жизни, настоящий. И я буду любить тебя вечно… пока не надоем.

— Нет, — решительно сказала я, приняв его тон и его условия игры. — Если уж у нас будет настоящий роман, то пусть все будет по-настоящему. Сначала бурная страсть, потом я начну устраивать тебе сцены ревности, и ты меня бросишь. Все, как в жизни.

— Малыш, ты прелесть, — засмеялся Слава, — я все сделаю так, как ты захочешь. Только вылечись.

И он опять поцеловал меня в лоб, как ребенка, а потом — в губы. И, уже стоя в дверях, сказал:

— Только вылечись. И возвращайся.

Он уже не смеялся.

«Я вылечусь и вернусь, — подумала я, глядя в иллюминатор на белоснежные облака внизу. — И даже если у нас с тобой не будет вообще никакого романа, я знаю, мы будем видеться, а я буду тебя любить.

Я вылечусь и вернусь — к тебе».

Content

Светлана Игоревна Бестужева-Лада
Проклятая квартира
Авантюрные повести

Женщина в черном

Глава первая Баба Катя

Глава вторая Вера Муратова

Глава третья Павел Шервуд

Глава четвертая Иннокентий Уваров

Глава пятая Снова Иннокентий Уваров

Глава шестая Вера Муратова

Глава седьмая Павел Шервуд

Глава восьмая Снова Павел Шервуд

Глава девятая Вера Муратова

Глава десятая Часть первая Павел Шервуд

Глава десятая Часть вторая Вера Муратова

Глава одиннадцатая Снова Вера Муратова

Глава двенадцатая Павел Шервуд

Глава тринадцатая Документальная

Послесловие автора

Российская Золушка

Глава первая Коварство спальных вагонов

Глава вторая Муж и жена — одна сатана

Глава третья Золушка и наследный принц

Глава четвертая Дела семейные

Глава пятая Балы, обеды, маскарады…

Глава шестая Крушение основ

Глава седьмая Время выбирать

Глава восьмая Каждому — свое

Глава девятая Загадочная русская душа

Глава десятая Его пример — другим наука

Проклятая квартира

Глава первая Наследники и подселенцы

Глава вторая До и после детства

Глава третья Каждой коммуналке — своего сумасшедшего

Глава четвертая Раз покойник, два покойник

Глава пятая Тайник в буфете

Глава шестая Сокровища с Пречистенки

Глава седьмая Подруги и друзья

Глава восьмая Скажи мне, кто твой друг

Глава девятая О маленькой лжи и большом вранье

Глава десятая Превратности любви

Глава одиннадцатая Как в кино… не будет