Анатолий Дроздов

Командировка в ад

Глава 1

Ольга проснулась в седьмом часу утра, услышав плач в детской. Встревожилась: юный Драган с младенчества рос суровым и молчаливым, весь в своего отца Милоша. Вчера гулял с ним и старшим братом, встречали весну, устал, сердешный, должен был спать без задних ног… Что с ним?

Накинув халат, женщина сунула ноги в домашние опанци и устремилась к сыновьям.

Михо, старший сын, тоже проснулся и недовольно смотрел на возмутителя спокойствия.

— Милый! Что с тобой? — спросила Ольга, склонившись над младшим.

— Головка болит…

Ольга положила ему ладонь на лоб — четырехлетний малыш буквально горел огнем.

Внутри женщины что-то сжалось. Огорчаться, паниковать — не время… Их семейное правило — не терять присутствия духа и действовать. Волю чувствам можно дать потом.

Она растолкала мужа.

— Милош! У Драгана сильный жар. Бегом к телефону, звони в «скорую». Я попробую снять температуру, — Ольга с силой встряхнула супруга. — Скорее! И никаких «сейчас, только попью кофе», ма-арш!

Сунув сыну под мышку градусник, она дала ему глотнуть аспирин и положила холодную тряпицу на лоб. Одновременно прислушивалась к происходящему в коридоре, где Милош накручивал диск телефона и непрестанно ругался. Через несколько минут бесплодных попыток он бросил занятие и вошел в детскую с незажженной сигаретой в зубах.

— С ума сойти! Или занято, или вообще трубку не берут. Знаш… давай кафенисати. Все дети болеют, все и выздоравливают. Потом еще наберу.

Ольгу буквально передернуло. Эта вечная сербская неторопливость, размеренность, «давай сначала попьем кофе, потом решим», абсолютно не подходила к критической ситуации. Раз такое случилось с ребенком, она была готова растерзать любого, кто станет на пути к его спасению.

— Ах ты, курац! Звони в скупщину! Или сам беги в больницу! Вытряси бана из постели и спроси: какого… мы его избирали местным главой, если при его власти до «скорой» не дозвониться?! Действуй!

Сербские женщины традиционного воспитания никогда себе такого не позволяли, но Милош знал, на что шел, когда взял в жены черноокую красавицу-беженку из восточной части Славии, когда там началась война. Предлагал уезжать и Марине Мережко, ее овдовевшей двоюродной сестре, нашелся бы и той подходящий сбрский жених, да строптивица отказалась: работала в больнице Царьграда, не захотела бросать раненых.

Поэтому терпел псовку (ругань) Ольги, тем более, взрывалась славка редко, в основном — из-за детей. Откровенно говоря, по делу.

Милош быстро натянул бриджи, высокие гетры, свитер, накинул кожух и водрузил на голову шубару — круглую овечью шапку. Только на улице закурил и втиснулся в старый итальянский внедорожник: на новенький немецкий зарплаты учителя с двумя детьми никак не хватит.

Улицы городка Високи Планины на юге Сербии были еще пустынны. Навстречу промчалась буквально пара машин, разбрызгивая снег вперемешку с грязью. Показалась карета «Скорой помощи», такой же старый итальянский паркетник «турин», как у него, только с удлиненным кузовом. С включенной люстрой на крыше, он тоже куда-то быстро ехал. Но не к дому Милоша и Ольги.

Неподалеку от местной управы (скупщины) движение остановил полицейский. На удостоверение учителя, муниципального служащего, посмотрел косо, без малейшего уважения. С характерным хорватским говорком процедил: в городе вводится чрезвычайное положение, всем надо оставаться по домам.

Хоть жена и упрекала порой в тугодумстве, Милош сообразил — про ситуацию расспрашивать не время. Он напустил на себя важный вид и сообщил хорватскому полицаю: именно потому и едет в скупщину, его туда вызвали, подняв из постели. Заставник ничего не сказал, только отступил на шаг и отвернулся, позволив ехать дальше.

Городок Високи Планины, до прихода немцев насчитывавший около тридцати тысяч жителей, раскинулся, по европейским меркам, чрезвычайно широко. На каждый дом приходилось не менее полгектара земли, на нем — сад, теплицы, огороды, многие прямо здесь держали овец. Даже муниципальным служащим считалось пристойным работать на земле, оттого в провинции граница между городской и сельской жизнью представлялась весьма размытой.

Лишь в центре города плотно соседствовали высокие трех- и четырехэтажные дома: здание скупщины бановины, полицейский околоток, мировой суд, банк, больница, школа, пара училищ. Над всем этим возвышался православный храм. Дальше тянулась торговая улица, упиравшаяся в резиденцию лейтера с казармой его отряда, сейчас это были хорваты, наихудший вариант. Чехи и поляки тоже чужаки, но не ведут себя столь вызывающе, как эти «братья». Почти та же балканская славянская нация, но считающие себя выше, «европеистее», а сербов — унтерменшами, хоть с точки зрения кайзеровских властей сами хорваты ничем не лучше сербов или черногорцев, разве что более лояльны к власти Берлина.

Над управой ветер шевелил кайзеровский флаг. У входа кипела суета. Милош захлопнул дверцу машины и, не успев ступить даже пару шагов, догадался: никакого порядка, хваленого германского ордунга, здесь нет и в помине. Люди мечутся, не зная, что делать.

— Не подходи! — выставил вперед ладонь очередной полицейский, на этот раз местный и знакомый. — Милош Благоевич?

— Да, брате. Что стряслось?

— Эпидемия. У тебя в семье есть заболевшие?

— Сын четырехлетний. Высокая температура, и не могу вызвать «скорую»…

— Больница переполнена. Немедленно уходи! Закрой лицо, брате. Говорят, передается воздушно-капельным. Включи и слушай местное радио. Скажем, что делать. Двигай бре!

В это утро все им помыкали — и жена, и оба встреченных полицая… Закурив вторую сигаретку, не принесшую ожидаемого удовольствия от затяжки, Милош захлопнул дверцу своего «турина» и включил передачу. Проехал мимо аптеки с захлопнутыми ставнями и табличкой «затворено». Наверно, не откроют и днем, если боятся заражения: в первую очередь за лекарствами потянутся из семей, где уже есть инфицированные.

Но что сказать жене? Ждать инструкций по радио — это даже звучит смешно. Вроде тех наставлений — «задржи смиренность», то есть сохраняй спокойствие, повторявшихся рефреном, когда германская армия оккупировала страну. Сербские войники, разгромленные за три дня в пограничном сражении, ничего не могли противопоставить оккупантам.

Дома его встретила необычная тишина. Скинув кожух, шубару и опанки, Милош бросился в спальню к детям.

Кровать Михо пустовала. Ольга недвижно застыла соляным столбом около младшего. На щеке засохла дорожка слезы.

Мальчик лежал лицом вверх, не плакал. Казалось, мирно заснул. В уголке приоткрытого рта белела загустевшая пена.

Но он не дышал.

— Я услала Михо на чердак, изолировала, — деревянным голосом молвила женщина. — Это какая-то очень быстрая инфекция.

Милош выронил сигарету. Диким усилием воли подавил в себе порыв — бросится к сыну, трясти его, умолять очнуться в безумной надежде — начнет дышать, сердце начнет биться… Он еще наверняка теплый, практически как живой…

Глаза покрылись влагой.

Утерев предательские слезы, мужчина выдавил:

— Что делать? Ты же работала в больнице Царицино!

— В бухгалтерии. Открываем все окна. Я мою полы. Драгана придется завернуть в клеенку и вынести на улицу, на холод. Потом сколотишь ему гробик… Сможешь?

Милош кивнул и бросился прочь, чтоб только не видеть мертвенно-бледное личико своего дорогого дечко. Хоть чем-то себя занять.

Ольга, закончив уборку, посмотрела на настенные ходики. Восьмой час. В Царицино — уже девятый. Если Марина не на дежурстве, должна еще быть дома.

Впервые за много месяцев, пожалуй — даже год прошел, как между сестрами пробежала черная кошка, подошла к телефонному аппарату и заказала международный разговор по срочному тарифу, немедленно, назвав нововаряжский телефонный номер. Соединили их быстро.

— Алло? — прозвучал в наушнике родной голос.

— Марина! — закричала Ольга. — У нас беда. Эпидемия. Драган умер. Наша местная власть, смрадна курва, даже не чешется, только заставляет сидеть по домам. Прости, что так вышло в прошлый раз… Но надежда только на вас и, быть может, на Варягию. Если не вмешаетесь, мы — покойники.

Она зарыдала.

— Сделаю, что смогу, — пообещала Марина. — Держись, сестричка! Свяжемся.

В наушнике запипикало. Ольга положила на аппарат трубку, села и стала стирать слезы с лица. Несмотря на весь ужас происшедшего, на душе слегка полегчало. Марина поможет… Сестре повезло выйти замуж во второй раз и чрезвычайно удачно — за молодого князя, волхва, вхожего, как говорят, к самому государю-императору Варягии… Но даже если они согласятся вмешаться, их помощь может оказаться слишком запоздавшей.

Маленькому Драгану уже не помочь….

* * *

Марина отдернула от трубки телефона внезапно похолодевшие пальцы. Казалось, невинный кусок пластика с торчащей антенной таит внутри змею, готовую укусить. Да чего уж там — укусила. С тех пор, как Николай пошел на поправку после облучения, в их дом практически не докатывалось тревожных новостей. Дети росли. Жизнь наладилась, воспоминания о времени, когда всего в нескольких десятках километров проходила линия фронта, кипели бои, а в больницы Царицыно потоком везли раненых, ушли в прошлое как давно пережитый кошмар. Телевизор вещал, что и в воссоединенной с Варягией Славии все понемногу налаживается. Если кто и против новой власти, невозможно отрицать очевидный факт: мир лучше войны. Как минимум, намного комфортнее.

До выхода на работу буквально пара минут… Рискуя опоздать, Марина открыла ноутбук и бегло просмотрела заголовки новостей — местных, столичных, европейских. Об эпидемии в Сербском протекторате Германской империи — ни слова. Вообще.

Что делать?

Значит, не поступило никаких официальных сигналов. Не исключено, в Москве, в Царицыно и в Борисфене еще никто не в курсе случившегося.

А вдруг Ольга наврала? Конечно, она потрясена смертью сынишки, но эпидемия… Как ни горестно сознавать, но маленькие дети умирают и от обычных болезней, того же менингита. Он развивается быстро, с высокой температурой.

Доверия к сестре немного. Прошлой зимой встретились в Борисфене, думали посидеть, наведаться к старым знакомым, посетить могилы родителей… Но Ольге словно шлея под хвост попала. Она помнила город на Днепре в годы юности, когда ходила в свой экономический университет, была молодой, трава была зеленее, вода пожиже, открыты тысячи дорог и любые преграды кажутся пустяковыми. Теперь бывшая столица Славии, ныне — резиденция варяжского генерал-губернатора, пообветшала. За прошедшие после войны месяцы она получила кое-какие инвестиции, но правительство Варягии не спешило обрушить на некогда мятежный регион золотой дождь. Важно было установить порядок, свести безудержную коррупцию до умеренно-терпимого уровня (ни в одном государстве без этой беды не обходится) и только тогда давать деньги, чтоб не разворовали буквально на следующий день. Империя занималась инфраструктурой городов, ремонтировала то, на что бывшее руководство Славии не обращало внимания — электростанции, сети, дороги, мосты. Это не бросалось в глаза. А ночные клубы, рестораны, варьете и прочие развлечения, популярные прежде в Борисфене, варяжских чиновников не волновали. Заодно не стало богатых нуворишей — кто-то уехал за границу, а кто и присел на долгий срок. Заведения стали закрываться. Оттого жизнь в Борисфене показалась Ольге серой.

Ужас первых недель гражданской войны, когда погиб первый муж Марины, а Ольга, закончив заполнять бухгалтерские бумажки, бежала в процедурную помогать в обработке ран, был для младшей двоюродной недолгим. В числе пациентов волей случая оказался красавец-серб, высокий сероглазый мужчина с орлиным профилем и неотразимой улыбкой под коротко стрижеными усами. Он-то и увез Ольгу на Родину — через Варягию, дальше по морю до Румынии.

О расстрелах сербов, чем промышляли хорватские и мадьярские карательные отряды, закатывая в асфальт даже призрачные помыслы о сопротивлении, эмигрантка знала лишь со слов, а свидетельницей их не стала и не приняла близко к сердцу. К ее приезду ситуация устаканилась. Более того, немцы и их ставленники, устранив королевскую власть и государственную скупщину (парламент), позволили сохранить местное выборное самоуправление, в дела вмешивались нечасто и даже с определенной пользой. На смену сербскому анархическому шалтай-болтай, вроде: сначала «идемо да кафенишемо», и только после кофе под сигаретку решим: пора ли тушить пожар, пришел ордунг, оккупанты привили дисциплину. Пусть пока в зачаточном состоянии.

Немного угнетало, что она, имея квалификацию бухгалтера и экономиста, а также оклад в четыреста двадцать экю за должность в скупщине, вынуждена была вести хозяйство как обычная сельская баба. В городке Високи Планины, центре бановины, одноименного административного округа, ее Милош имел дом, оставшийся от родителей, и земельный надел соток в восемьдесят. Супруги возвращались с основной работы и трудились там как на ферме, по-сербски плавно и неторопливо, но упорно.

Привыкла. Вне скупщины, где старалась выглядеть как настоящая фрау в деловом костюме и в туфлях на высоких каблуках, дома набрасывала на себя широкую вязаную либаду, кожушок и шла бросать вилами навоз.

Навестить сестру с новым супругом смогла лишь зимой, в антракт сельскохозяйственного сезона, уговорившись с соседями по заеднице (общине), что в их отсутствие присмотрят за скотом. Марина хоть и двоюродная, но единственная ее сестра, других близких родственников у Ольги нет.

И вот встретились. В ресторане Борисфена на улице Житной, что у самого берега замерзшего Днепра сестры обнялись. Николай пожал Милошу руку. Кто муж Марины, Ольга даже не догадывалась. Вроде как медик в том же госпитале, а там платят не слишком щедро, так что выбор не самый завидный.

Варяжец на фоне ее статного серба смотрелся… никак. Гораздо ниже ростом, с жидкими усиками. Со странным красным следом от ожога на лице. Какой-то неправдоподобно молодой и худой, с грустной всепонимающей улыбкой. Когда разговор нечаянно коснулся его телосложения, прокомментировал:

— Так прозвище у меня было: Ледащий. Это на харчах Марины чуть разъелся. Она у меня молодец.

Старшая сестра, не только не постаревшая, но даже неуловимо помолодевшая за годы разлуки, благодарно кивнула супругу.

Заказали закусить-выпить, славская кухня сильно отличалась от сербской. Милош, больше привыкший к ракии, нежели к горилке, расслабился после трех рюмок и распустил павлиний хвост. И живут они в «цивилизованном» европейском государстве, и ферма у них своя, и большой кусок земли в живописном месте, с видом на реку и на горы, и достаток не тот, что, наверно, у пары докторов в провинциальной варяжской больничке…

— Так в чем дело? Давайте покажу, как живет эта больничка, — не моргнув глазом, предложил Николай, ничуть вроде бы не обидевшись на намек о бедности. — Завтра утром транспортный самолет повезет медикаменты с борисфеновского склада в Царицыно. Тем же бортом вернетесь сюда, если не пожелаете погостить.

И Ольга, не ожидая, что их ждет там, радостно заголосила: а давай!

Они же с Милошем в той больнице познакомились…

Марина потом кусала локти, что поддалась детскому искусу поддеть сестрицу, слишком уж кичившуюся своим балканским красавчиком, превратившим ее в сельскую труженицу. Огромный особняк с припаркованным у дома новеньким внедорожником «Иртыш-200» показался настоящим дворцом по сравнению с домом в Високи Планины. А уж когда выяснилось, что муж Марины — имперский князь, Рюрикович, а сама она, соответственно, княгиня… Дед Николая — вице-адмирал, советник императора, внук вхож к царю… Узнала Ольга, что сестра купается в деньгах. Муж, медицинский волхв и в прошлом подполковник, уйдя в запас после войны, работает в больнице, но заодно чарует воду с плазмой крови для государственных аптек Варягии. В день зарабатывает тысячу ефимков, имперских. Перевести в экю — побольше, чем у Ольги в месяц. Живет Марина, словно барыня. Есть няня для детей, кухарка, горничная…

Тогда-то сестры поругались. Ольга, понимая, что громоздит одну нелепость на другую, но повторила вслух несколько пропагандистких фраз, как молитва повторявшихся в каждой новостной телепередаче из Рейха и волей-неволей выученных наизусть, об агрессии империи в отношении свободных славов.

— А как же атомная бомба, заложенная немцами в Чернохове? — разозлилась Марина. — Могли погибнуть двести тысяч мирных жителей!

— Да это всего лишь провокация варягов, чтоб оправдать аннексию свободной Славии, — отмахнулась Ольга.

Мужчины обменялись взглядами. Оба прекрасно понимали: Ольга просто сорвалась с нарезки. Причина — зависть. Женщина неглупая и волевая, несмотря на сравнительно молодой возраст — около двадцати восьми, сочла себя обиженной от того, что старшая сестра не внесла ясность еще там, на берегу Днепра. Здесь, в этом шикарном доме, Ольга с Милошем попали в неловкое положение. Если мужья были готовы перевести дело в шутку, а приемная дочка Несвицких приняла Михо с Драганом как братиков, то младшая сестра Марины едва не разрыдалась.

— Драга моя, престати бре![1] — пытался урезонить ее серб, но ничто не помогло, и та решительно требовала, чтоб Несвицкий посадил их на ближайший самолет до Борисфена.

Шагая к больнице под резким мартовским ветром, Марина вспоминала глаза сестры при расставании, та словно умоляла: ты же старшая, сделай что-нибудь, чтобы исправить мою глупость…

Она всегда была такой. Рассудительной, собранной, ответственной, в то же время порой срывающейся на дикие, уму непостижимые выходки.

Но — сестра. И она в беде.

Смолчать и обождать, рассчитывая, что ситуация с эпидемией рассосется… Не выход. Если умрет Миха, а то и сама Ольга, Марина себе не простит.

Сняв шубку в своем кабинете, Марина бросила сестре: начало обхода чуть задержится, ждите. Сама же понеслась в процедурный, где Николай, ушедший из дома на полчаса раньше, готовил зачарованный раствор, пополняя больничные запасы.

— Коля?

— Да, дорогая. Уже закончил. Что-то стряслось?

— Возможно — да.

Она не ошиблась в супруге. Выслушав Марину, не размениваясь на вопросы в духе «а ты уверена?», князь опрометью кинулся в приемную главврача и, проигнорировав изумленный взгляд секретарши, принялся набирать междугородний номер. Другие аппараты казенного учреждения давали выход только в местную сеть — из экономии.

— Деду звонишь? — спросила увязавшаяся за ним Марина.

— Бери выше, — сказал муж. — Помнишь Светислава Младеновича? Телохранителя и секретаря императора? Верней, начальника его охраны, генерала. Уж если он не в курсе сербских дел, то даже не знаю… Ваше высокопревосходительство? — заговорил он в трубку. — Николай Михайлович Несвицкий, волхв из Царицино, беспокою по сверхсрочному и серьезному делу. Уделите мне одну минуту? Спасибо. Есть информация, что в бановине Високи Планины на юге Сербии началась эпидемия неизвестной болезни с высокой летальностью. Сообщение поступило от жителя, работника местной администрации. В СМИ нет никаких известий. Так точно, жду у аппарата, — он прикрыл трубку рукой и шепнул: — Генерал встревожился, попробует сам немедленно с кем-то связаться.

Прошло примерно пять минут. Никто не проронил ни слова. В хорошо отапливаемой приемной было тепло, но от слов Несвицкого об эпидемии отчетливо тянуло холодком. Пока далеким.

— Да, господин генерал. Есть! Нахожусь в Царицине и жду дальнейших указаний, — он положил трубку на аппарат, уже кнопочный, но с витым проводом. — Зоя! — посмотрел на секретаршу. — Официально предупреждаю: услышанное вами — государственная тайна. Даже главврач не имеет права знать. Тем более — ваши подруги. Никто! По крайней мере, в течение ближайших суток.

Секретарша испуганно кивнула.

— Что сказал Младенович? — шепнула Марина в коридоре.

— Он пробовал выйти на знакомых в Сербии, но не преуспел. Телефонная связь с бановиной и с соседними районами прервана. Немцы, наверное, сносятся с гауляйтером и полицией по армейским каналам. Боюсь, если бы Ольга решилась позвонить попозже, то вряд ли получилось бы поговорить. Хорошо, что переступила через себя.

— Ты на нее не сердишься?

— Нет, конечно, — Николай буквально летел по коридору, даром что не взмыл к потолку. Никакой необходимости спешить не было, генерал велел ждать и явно кинулся к императору с докладом, а что тот решит — никто не знает. У царя своя обида — почему его дальний родственник Каравладимирович в свое время заискивал перед немцами, не просил помощи у Варягии, а после первых военных неудач покорно снял корону, сдав Сербию новым хозяевам, о чем известно всем. — Тем более сейчас, когда жизнь Ольги и ее семьи в опасности, не время для обид. Под угрозой жизни тысячи людей. То, что немцы предпримут карантинные меры, не сомневаюсь. Организуют их хорошо, они это умеют. Но вот жизни оставшихся в зараженных районах их не интересуют. И сербов, и хорватских полицаев, и прочих недочеловеков. Фашисты!

Это слово в устах Коли, неизвестно откуда им принесенное, звучало как худшее ругательство. Примерно, как «курац» и «пичка»[2] у балканцев.

Оба вернулись к работе, сгорая от нетерпения и напряжения, но никаких звонков от Младеновича не дождались. Зато в третьем часу пополудни внука навестил дед-адмирал, прибывший на самолете спецрейсом из Москвы.

Обнялись. Потом Несвицкий-старший с чувством, но аккуратно стиснул в объятиях невестку. Без предисловий начал:

— Если кратко, то ситуация «алярм». Берлин признает эпидемию, вечером будет во всех газетах. Царь позвонил кайзеру и предложил помощь, тот ответил: найн, эпидемиологическая ситуация под контролем, три бановины оцеплены полицией, посланы войска, комар не вылетит, не извольте волноваться.

— А тем, кто внутри — полный шиздец на букву «пи», — буркнул Николай.

— Похоже, так. Правда, никто точно не знает летальности заболевания. Неясна даже природа — вирусная или бактериальная хворь. Очевидно одно: никто не поможет попавшим в западню. Сомневаюсь, что туда переправляются какие-то медикаменты. Да и что передавать, если нет никаких сведений?

Следующие слова Марина услышать ожидала, и одновременно страшилась их. Но ничего поделать не могла.

— Что касаемо лекарств, то я зачарую им раствор здоровья, — сказал внук. — Но как добраться до зараженных районов… Если оцеплены, то группой волхвов, по воздуху. Ночью, скрытно.

Марина почувствовала, как задрожали пальцы. Конечно, муж обладает уникальными способностями и выпутался из кошмарных передряг, где любой другой бы неминуемо погиб. Но Коля не всесилен. От жесточайшего ионизирующего излучения получил ожоговую метку на лице, которую не в состоянии ни сам свести, ни с помощью раствора излечить. Говорит, что чувствует себя здоровым, да только можно ли этому верить? После ее вопросов немедленно тянет в спальню: мол, у кого проблемы после лучевой болезни, там совершенно не боец. Но тревога не отпускает. И Коля обещал больше не ввязываться в авантюры.

Словно перехватив ее взгляд, адмирал обернулся.

— Отпустишь его, невестушка?

— Ни за что!

— Пожалуй, сам не вызовусь добровольцем, — сказал Несвицкий-младший. — Не обижайся, деда. Мне приключений хватит. Ангел-хранитель подустал.

— И речи не идет, чтобы ты поехал в земли, подконтрольные Германии, — ответил адмирал. — Кайзеровская разведка прекрасно знает о твоей роли в развале всей их комбинации со Славией. И то, что тебя не трогали в Царицыно, не значит, что обиды прощены. В Сербии ты будешь, словно на ладони.

— Тогда зачем вы его уговариваете? — голос Марины дрогнул.

— Речь о другом. Нам нужен опытный советник. Как понял Николай, отправим в Сербию разведгруппу — врачей-эпидемиологов в сопровождении волхвов, способных летать и буксировать неодаренных, а также защитить их от хорватов или немцев. К сожалению, забросить самолетом невозможно: Германия закрывает воздушное пространство над Сербией, чтоб никто не вывез родственников или знакомых из карантина. Министр обороны приказал срочно готовить госпитальный корабль, он отплывет из Тавридского порта и доберется до устья Дуная часов за десять. С болгарами, румынами проблем не видим, а кайзеровскому МИДу заявим ультиматум: мы должны быть убеждены, что карантинные меры достаточны, зараза не перекинется на все Балканы и оттуда — в Славию. Чем добраться от Дуная на юг, командир группы решит на месте.

— Кто этот командир… Я его знаю? — спросил Несвицкий-младший.

— Князь Касаткин-Ростовский.

— Борис?

— Он. Учти, что времени на подготовку крайне мало. Там люди умирают. Поэтому садимся в самолет и отправляемся в Тавриду. Поможешь с отбором кандидатов и инструктажем. Через день вернешься.

— Я с вами! — безапелляционно заявила Марина. — И не смотри так, дорогой. Не забывай: я врач.

— Охотно взял бы, — пожал плечами муж. — Но дома — дети. Ты их оставишь?

Она задумалась.

— Я провожу корабль с командой Бори и вернусь, — добавил Николай.

На том и порешили. Уже в полете старый князь сказал о самом главном.

— Эпидемиологи утверждают: в прохладную погоду да в горах как-то крайне маловероятно, чтобы объявилась новая бактерия или вывелся новый штамм вируса. А это означает, что в Сербию его ввезли. Кто, для чего, откуда, нечаянно или с определенной целью — неизвестно.

— Если умышленно, то — биологическая война, — ответил внук. — Неужто немцы решили геноцидить сербов? Тогда парням не позавидуешь — неласково их примут.

— Есть подозрения, — подтвердил Несвицкий-старший. — Немцы продолжают опыты по созданию бактериологического оружия. Наша разведка об этом неоднократно сообщала, но без конкретики: кто, где, с какими штаммами работает. Вполне возможно, эта эпидемия стала результатом испытаний нового оружия. Для немцев сербы — унтерменши.

— С-суки… — Николай скрипнул зубами, потом добавил несколько ругательств. Отдышался и продолжил, пытаясь осмыслить информацию: — Самое скверное, коль зараза в самом деле рукотворная, нет никакой гарантии, что мой раствор сработает. Радиационный ожог им до конца не вылечил…

— Но все равно ты зачаруешь им раствора до отплытия. Ребята будут осторожны — возьмут защитные костюмы, респираторы. Есть информация: зараза распространяется воздушно-капельным путем.

Николай задумался. Да, вроде бы, задача для группы Касаткина-Ростовского выглядит выполнимой. Но гладко на бумаге, а на деле…

В любом случае он будет переживать за парней и кусать локти, что не смог к ним присоединиться.

* * *

Примечание к гл. 1: современная медицина не рекомендует аспирин для приёма детьми и подростками.

Глава 2

В кают-компанию военно-медицинского судна буквально ворвался радист.

— Господин адмирал! Срочная радиограмма из Главного штаба флота.

Несвицкий-старший просмотрел текст и нахмурился.

— Вот что, мичман. Настраивайся на их волну. Пробуй связаться, — он обернулся к внуку и участникам предстоящего рейда. — Радиостанция муниципальной школы в Високи Планины вышла в эфир на коротких волнах в любительском диапазоне. Каждые пять минут транслирует сигнал бедствия. В городе заражено до трети населения, десятки умерших. Бановина в блокаде, никакой помощи извне не поступает. Хорватская полиция и представитель оккупационной администрации самоизолировались и устранились от решения проблем. Зараженные районы блокированы извне, покинуть их невозможно, как и связаться с внешним миром. Телефонная и телеграфная связь сохранилась только с Беле Планине, но там то же самое. Без внешней поддержки весь округ обречен. Николай, ты говорил, что муж Ольги в этой школе преподает?

Младший Несвицкий вскочил.

— Так точно. Разрешите пройти в радиорубку?

— Штатскому на военном судне? Нарушение правил! Разрешаю.

Отпустив внука, адмирал обвел глазами присутствующих.

Князь Касаткин-Ростовский распределил отобранных кандидатов в рейд по принципу «трижды три», по одному медикусу и два летающих спецназовца в группе. Как бы ни были дефицитны боевые волхвы, а часть из них ушла в запас после войны, Младенович, лично курировавший операцию от имени царя, обеспечил явку в Тавридский порт самых лучших летающих бойцов, благо было из кого выбрать, и адмирал состав команды одобрил.

Николай вернулся буквально минуты через три.

— Школа ответила. Милош Благоевич тяжело болен. Жена и сын тоже, младший умер, впрочем, про смерть Драгана мы и так знаем. Власти проводят политику «спасение утопающих — дело рук самих утопающих», свои руки боятся приложить. Заперли всех в карантине и успокоились.

— Вот если бы ты с нами, Коля… — начал было Касаткин-Ростовский, но его оборвал адмирал:

— Исключено! Земли под германским контролем — ловушка для Николая. Ему припомнят и Славию, и срыв покушения на цесаревну.

— Целью экспедиции является местность, вышедшая из-под контроля Берлина, Николай Иванович, — покачал головой внук. — Но, признаться, я не смогу полноценно зачаровывать раствор сегодня. Утром работал в Царицино, мне бы отдохнуть до завтра.

— Максимум, на что я могу согласиться, это позволить тебе плыть на корабле до высадки команды на сушу, чтобы поработать с раствором, — неохотно кивнул адмирал. — С тем же бортом вернешься в Тавриду. Надеюсь, Марина не оборвет мне усы за разрешение отсутствовать на два дня больше. Но только на два! Не вздумай сам лезть в петлю.

Николай пожал плечами: в конце концов, вся операция рассчитывалась не более чем на десять дней пребывания на территории противника.

Далеко после полуночи судно отшвартовалось и взяло курс в открытое море, навстречу Дунаю и неизвестности.

Перед тем, как разошлись спать, Касаткин-Ростовский осторожно спросил у друга:

— Николай! Стоило бы изменить приказ. Ты — гораздо опытнее в подобных делах. И возглавил бы нашу команду намного эффективнее.

— Зачем? — Несвицкий улыбнулся и пригладил усы. Он отпустил их, чтобы хоть отчасти скрывали след от ожога. — Ты — достаточно опытный офицер, с большой практикой боевых операций. Я не объективен и вынужден буду заботиться о свояках в Сербии.

Несвицкий ухватился двумя руками за леер, глядя в студеные морские волны, мерцающие в слабом ночном свете. Пусть диалог носил приватный характер, приходилось повышать голос, перекрывая ветер.

— В чем-то ты прав, — неохотно согласился Борис. — Двое детей в семье меняют взгляды на жизнь. По себе знаю, хотя у меня единственный сын. Ты достаточно воевал, моя очередь. Понимаю, что плыву защищать и твоих, и своего малыша. Если эпидемия накроет планету, а раствор не поможет… Кто, если не мы, брат?

Они обнялись. Несвицкий пообещал поддерживать связь с Младеновичем и не терять группу смельчаков из виду. Затем отправился в каюту отсыпаться, чтоб завтра зачаровать как можно больше раствора, главное — высокой концентрации. Его же нести по воздуху в самую охраняемую зону Сербского протектората!

Военная неудача в Славии руководством Германии была списана на «рыцарей плаща и кинжала». Недооценили противника, не добыли данные о новой технике и способностях волхвов. Переоценили боевые возможности союзника. По крайней мере, так решила специальная комиссия Рейхстага. Ни кайзер, ни, тем более, министр обороны даже не пытались заступиться. Приговор комиссии прозвучал похоронным маршем для всего командования Гехайдминст-реферата Генерального штаба. Как следствие, генералитет разведки строем отправился на пенсию или в преждевременную отставку. Возглавивший реферат бригадный генерал Вальтер Шваркопф, получивший это звание только при назначении, готов был буквально землю грызть. Его продвижение стало результатом политической борьбы в большей степени, чем заслуги на служебном поприще, достаточно скромные. Обычный клерк, которому повезло, что в самое горячее время не имел отношения к провальному восточному направлению.

Прочитав утреннюю сводку, помеченную грифом streng geheim (совершенно секретно), Шварцкопф вызвал командира особого отряда спецопераций Хельмута Виттенштейна и главу аналитиков Карла Шварценберга.

Оба практически одновременно вошли в кабинет, украшенный самым большим портретом кайзера в реферате, и щелкнули каблуками.

— Господа офицеры, присаживайтесь, — кивнул генерал. — Карл, доложите подробности по сербскому инциденту.

Ставленник политиков, он всегда говорил обтекаемо. Не катастрофа, а инцидент. Не война, а конфликт. И так далее.

Шварценберг, скорее похожий на библиотекаря, по недоразумению натянувшего форму оберст-лейтенанта, достал из папки стопку распечаток.

— На границе административных округов Високи Планины и Беле Планине, в гористой местности, находится лаборатория фармацевтической компании БиоМед Гмбх. При первых сообщениях о начале эпидемии личному персоналу предписано не покидать пределов лаборатории. Продуктами питания и другим необходимым немецкие граждане будут обеспечены вертолетами. К сожалению, иные жители протектората будут вынуждены обходиться своими ресурсами.

Если бы на голове оберст-лейтенанта сидела фуражка, было самое время ее снять — в знак скорби о десятках тысяч сербов и хорватов, обреченных на смерть. Но ни фуражки, ни скорби у офицера в этот момент не наблюдалось.

— Среди германских ученых есть заболевшие? — предположил генерал.

— Да! — подтвердил Шварценберг. — Более десятка. Двое умерли. Из чего напрашивается вероятность, что именно их лаборатория стала рассадником. Оказывается, около двадцати лет назад компания уже выполняла армейский контракт по исследованию эффективности воздействия вирусов на человеческий организм. Тогда, до подписания Московской конвенции о биологическом и химическом оружии, опасались, что возможный противник его применит, — офицер собрался с духом и выпалил самую крамольную часть спича. — Подозреваю, что в Сербии БиоМед Гмбх проводил очередные опыты на свой страх и риск, рассчитывая продать результат Бундесверу.

— Но что-то пошло не по плану… Шайзе! — Шварцкопф на минуту задумался. Услышанное могло означать надвигающуюся катастрофу. Но также предоставляло неожиданный шанс заметно отличиться в самом начале карьеры. — Прижать фирмачей прямо здесь мы не вправе.

— Так точно, герр генерал. Руководство компании прикроется правом на коммерческую тайну. Полицейское расследование, если его начать, привлечет внимание и вызовет шум в СМИ. Особенно судебный ордер на обыски. Журналисты сложат один и один и догадаются о связи БиоМеда с инцидентом в Високи Планины. Если эпидемия распространится, последствия непредсказуемы.

— Вы же аналитик, Карл! И последствия должны предчувствовать не хуже меня. Осенью выборы в Рейхстаг. Понимаете цену скандала?

— Разрешите, господин генерал? — вмешался командир отряда спецопераций. — Год назад мы подавили выступление в Польше. В Богемии справилась местная полиция. Но что касается волнений на Балканах, проще их предупредить, чем гасить. Нужно уничтожить повод в зародыше.

— Верно, Хельмут, — подумав, согласился Шварцкопф. — Поскольку легально действовать мы не имеем права, вам придется провернуть операцию негласно. Сначала поручаю разобраться с руководством компании и вытряхнуть наружу их грязное белье, но чтобы ни одна ниточка не тянулась к Министерству обороны. Потом решим, что предпринять с лабораторией. Свободны!

Виттенштейн действовал с армейской прямолинейностью, решив забыть, что находится на территории обожаемого Рейха, чьих граждан армия обязана защищать, а не ущемлять. Он ввалился к генерал-директору БиоМеда сам, размахивая фальшивым удостоверением комиссара полиции, и бросил ему на стол несколько фотографий, цветных и еще теплых после глянцевателя.

— Школа ваших детей. Авто вашей супруги. Ровно в пятнадцать-тридцать она будет ждать их у школы, чтобы забрать их домой. Осталось двадцать девять минут. Если до этого времени я не получу от вас исчерпывающую информацию о биологических экспериментах в сербской бановине Високи Планины, в момент включения зажигания произойдет взрыв.

— Вы не из полиции! — взвизгнул бизнесмен. — Это не их методы!

— Рад, что между нами возникло взаимопонимание. Конечно — никакая не полиция. Разумеется, я буду вынужден ликвидировать и вас, чтоб подробности нашей беседы вы не прокомментировали прессе. Для полиции уже заготовлена версия о вымогательстве и вашей неуступчивости. Как вы полагаете, члены совета директоров будут сговорчивее после первых похорон?

Оберст распахнул осеннюю куртку, продемонстрировав массивный пистолет в подмышечной кобуре. Но гораздо больше, чем вороненая сталь, генерал-директора пугал взгляд незваного гостя — спокойный и холодный. Этот тип нажмет на спуск без тени сомнения и жалости — просто работа такая. Фирмач, одетый легче, моментально вспотел и протер платком редкие волосики надо лбом.

— Двадцать восемь минут, герр директор, — напомнил страшный посетитель.

— Я все скажу! Да, там разрабатывается биологическое оружие! И произошла немыслимая, невероятная утечка. Но не стоит волноваться, скоро все закончится… Только позвоните об отмене взрыва.

Кивнув, Виттенштейн притянул к себе телефонный аппарат и набрал номер, написанный на его корпусе. Естественно, в трубке запиликали короткие гудки.

— Занято пока. Но вы продолжайте.

— Вирусы должны распространяться насекомыми с коротким сроком жизни… Наберите еще раз, Богом прошу!

— Ладно. Только вы еще слишком мало рассказали.

На самом деле, оберст не отдавал команду минировать автомобиль. Изучив личное дело руководителя фирмы, а такие досье велись на всех генеральных директоров предприятий, имевших оборонное значение, пришел к выводу: расколется. Умный, хитрый, изворотливый, но не орел. Воробушек…

В шестнадцать Виттенштейн уже докладывал Шварцкопфу результаты наезда на БиоФарм.

— Они создали сразу две технологии. Первая — неизвестный ранее вирус, вызывающий острое респираторное заболевание с высокой температурой, отеком легких и высокой летальностью. Не умершие в первые дни долго не могут восстановить здоровье после инфицирования, какая-то часть их умрет впоследствии от общего ослабления организма, не способного бороться с иными болезнями. Что важно, инфекция не передается воздушно-капельным путем. Только через кровь.

— Не верю… — покачал головой начальник. — Я не профессионал в медицине, Хельмут, но все простудные болезни передаются по воздуху. Достаточно мельчайшим капелькам от больного попасть в глаза или на слизистую оболочку другого человека, и вирус начинает внедряться.

— Я тоже усомнился. Но генерал-директор клянется: они многократно проверяли на раковых больных и на туземцах Полинезии. Имеется, правда, вероятность передачи при половом контакте между мужчинами, если в анусе пассивного партнера вирус обнаружит кровящие трещинки. Через сперму и непосредственно в кровь тоже может передаться.

— Голубых мне ничуть не жаль. Человечество только очистится естественным отбором. Но как они собирались предложить армии распространять вирус?

— Второе изобретение еще удивительнее. Они научились внедрять вирус комарам, и он не передается по наследству насекомым. Самка, выпущенная на территории противника, проживет, при наличии доступа к крови жертв, до шестидесяти-семидесяти суток. Потом умрет, отложив яйца, но уже не инфицированные. Представьте, герр генерал, несколько десятков тысяч комаров, распространившихся в Царицыно до наступления. Через семьдесят дней можно начинать атаку, не укрывая наших солдат защитными костюмами, комарихи сдохли. Личный состав их армии сократился на две трети, остальные кашляют, шмыгают носом и не способны сражаться в полную силу.

— Шварценберг поправил бы тебя, — хмыкнул Шваркорпф. — На присоединяемых территориях главный ресурс — люди. К сожалению, главная нация Рейха быстро теряет численность. Присоединили Польшу, Сербию, Богемию, но к сегодняшнему дню в империи не больше населения, чем до польской компании. Пока наши бабы увлечены проклятым англо-саксонским «чайлд фри», а едва ли не каждый десятый мужик предпочитает резвиться в постели с таким же извращенцем, мы рискуем стать в Германии национальным меньшинством. Так лучше уж славяне, чем арабы и чернокожие. Но… Не расстраивайтесь. Уверен, у царя Варягии много советников, подстрекающих на нас напасть, убеждающих: Рейх — колосс на глиняных ногах. Как оборонительное оружие эти чудо-комары — находка. Необходимо только изъять у БиоМеда документацию и образцы, передав их армии, и зачистить всех, от кого возможна утечка информации.

Оберст терпеливо ждал окончания длинного спича. Очевидно, глава реферата репетировал выступление перед министром обороны.

Он не угадал. Министр отвел главу реферата непосредственно к канцлеру — уже к вечеру этого дня.

Тот, воплощение чистоты арийской крови десятков поколений предков, носивших приставку «фон» перед фамилией, худой, седой, благообразный, с проницательным очень добрым взглядом, оттого вызывающий доверие у избирателей, предложил немедленно забросить роту спецназа в Сербию и вырезать всех выживших обитателей лаборатории под ноль.

— Так точно, герр канцлер! — поддакнул министр. — Единственно, эту операцию необходимо организовать тщательно. Кроме того, так будет проще скрыть следы нашего вмешательства. Сотрудники лаборатории в большинстве сами вымрут от инфекции. Не потребуется уничтожать тела с пулевыми ранами.

— Противник не опередит нас?

— Никак нет, герр канцлер, — доложил Шварцкопф. — Французы и англичане пока только выражают беспокойство. Варягия отправила медицинское судно по Дунаю — якобы для инспекции соблюдения карантинных правил. Их развернули на границе. Главное, пока ни у кого нет оснований подозревать причастность германской кампании.

Канцлер шагнул к бригадному генералу и положил ему руку на плечо.

— Вижу, мы не ошиблись, рекомендовав вас к назначению шефом разведки. Благодарю за быстрое разоблачение свиней из БиоМеда. Но не теряйте бдительности. Герр министр! Под вашу личную ответственность — чтоб ни одна варяжская сволочь не проникла в Сербию. Даже если туда устремится сам царь Александр.

— Они предложили гуманитарную помощь…

— Завтра же самолеты Люфтваффе начнут сбрасывать продукты и медикаменты в зараженных районах. Фотографии нашей гуманитарной бомбардировки разместим в газетах. Сербы умирают? Мертвым много продуктов не надо.

И он улыбнулся добрыми глазами.

Покидая правительственную резиденцию, бригадный генерал вдруг подумал, что ровно с той же отеческой улыбкой канцлер отправит в расход самого Шварцкопфа, если операция провалится.

Ставки взлетели до небес. Или опустились до адской преисподней, что еще хуже.

В дунайском порту с неоригинальным названием Дунаице, где великая река служит границей между двумя государствами, члены команды князя Касаткина-Ростовского сошли на южном берегу — болгарском.

Обошлось без досмотра, точнее, он был весьма поверхностный. Иначе на дне кофров с исследовательским и медицинским оборудованием обнаружились бы инструменты, призванные не сохранять, а прерывать жизнь, причем, с хорошим запасом боеприпасов. Все — исключительно германского образца, чтобы меньше ниточек тянулось к Варягии и Нововарягии. Правда, если членов команды не схватят и не установят их национальную принадлежность.

Безвизовый режим дал возможность проникнуть в страну без проблем, но, чтобы незамеченными — вряд ли. Судя по «теплой» встрече с пограничным германским катером на сербской границе, завернувшим судно обратно, медицинская бригада из Варягии привлекла к себе внимание. А поскольку противника недооценивать опасно, оба князя сошлись во мнении: лучше разделиться и встретиться в городке Бяла Горица, откуда до протектората — меньше десятка километров. Один ночной перелет. К сожалению, зона карантина находится в предгорьях, это еще две сотни километров по территории под германской юрисдикцией. Но там они надеялись проехать легально под видом санитарной инспекции. Не вышло…

Касаткин-Ростовский едва от радости не прыгал, когда Несвицкий, предъявив паспорт, изъятый у старпома, сошел на берег вместе с ними.

— Ты точно уверен? Адмирал категорически запретил!

— Победителей не судят, Борис. А если мы проиграем, гнев старого князя и разнос от жены — мелочи, которые нас не будут волновать.

Решение не было спонтанным. Пока поднимались по Дунаю, оставляя румынский берег по правому борту, а болгарский по левому, Борис еще раз побеседовал с каждым членом команды и с ужасом убедился: один из молодых волхвов, желая блеснуть героизмом на опасном задании, сильно преувеличил свои силы, о чем признался лишь сейчас.

— Я не буду обузой, господин подполковник! — клялся тот. — Пролететь десяток километров с шестью-семью килограммами груза мне вполне доступно.

— Смеешься? А буксировать медика? — возмутился Николай. — А, восстановившись, снова зачаровывать их жилеты на следующий перелет? Да и груза на каждого придется поболее! Ты же просто убьешь напарника и порученного вам двоим врача.

То есть, в сухом остатке, минус этот мальчишка, минус один врач… Группа сокращается до семи человек, меньше и масса перевозимого по воздуху груза. Конечно, если зону охраняют не сплошняком, и там есть дыры, всегда имеет смысл пробовать проникнуть по земле. Но Касаткин-Ростовский не особо на это рассчитывал.

Когда Несвицкий, преодолев внутренние терзания, заявил: я — в деле, молодой поручик еще раз попросил взять его с собой, вне тройки. Хоть поваром, хоть мальчиком на побегушках. Но тут уж уперся Николай: раз солгавший по весьма существенному поводу больше не заслуживает доверия. Тем более, накануне столь щекотливой и ответственной миссии, которая усложнилась, поскольку волхвы и врачи сошли с корабля гораздо дальше расчетного места. Вдобавок им предстояло пересечь еще одну границу — сербско-болгарскую.

— Борис, когда дадут ответ по аусвайсам? — спросил Несвицкий, провожая взглядом уходящий варяжский корабль.

Над его палубой, над волнами Дуная и над побережьем носились чайки, оглашая пространство пронзительными криками. Почему-то именно эти птицы придавали ландшафту обманчиво мирный вид. Ни птичий грипп, ни иные смертельные заразы им были неведомы.

— В любом случае, за ними придется ехать в Софию. Там, в нашем посольстве, есть чистые немецкие бланки, неотличимые от настоящих, — сообщил Борис.

— Вот так совпадение!

— Никакого совпадения, — хмыкнул Касаткин-Ростовский. — Германия — наш постоянный враг. Поэтому команда военного атташе держит за пазухой много чего интересного на самые разнообразные случаи.

Душан Малкович, единственный серб-волхв в команде, смотрел на затею с липовыми немецкими корочками со скепсисом.

— Господа! Допустим, я объяснюсь по-србски, найму водителя с автобусом от границы протектората на девять пассажиров, как раз в малый бус из списанных маршруток поместимся, и он высадит нас, не доезжая до Високи Планины километров тридцать-сорок. Но дальше начнутся кордоны, идти придется по лесистым холмам и предгорьям. С возачем я договорюсь и без всяких документов, двадцать-тридцать экю гораздо убедительнее любых аусвайсов. Но если нарвемся на блок-пост, фальшивки нам не помогут, скорее утопят. Я-то сойду за местного, но даже Милицу раскусят, ее вывезли в Варягию лет в четырнадцать, она говорит по-сербски с акцентом. Останемся варяжцами — в случае ареста попробуем добиться встречи с послом, наши государства пока не в состоянии войны. Или прорвемся с боем, перейдя на нелегальное положение.

Малкович чем-то напоминал Николаю Милоша, мужа Ольги. Такой же высокий, плечистый, статный. Ветерок, долетавший с Дуная, шевелил его длинноватые темные волосы с легкой проседью.

Но если школьный учитель выглядел воплощением добродушной силы, с некоторой ленцой, то Душан был замкнут, по его лицу ничего не читалось. А если хоть на миг начинал раскрываться, то… Словом, таких лучше иметь на своей стороне. Капитан из разведки Генштаба, он неоднократно выполнял миссии за границей. В том числе — на Балканах. Какие именно, досье умалчивало. Достаточно было знать, что он волхв четвертого разряда со способностью к полету и видению в темноте.

«Характер нордический, твердый, беспощаден к врагам Рейха», — мелькнуло у Николая в голове полузабытое воспоминание о каком-то старом советском фильме, где именно так описывали сотрудников спецслужб.

Точку в препирательствах поставил Борис.

— Получение документов в посольстве на всю команду считаю не рекомендацией, а прямым приказом Генштаба, полученным после доклада, что немцы нас развернули. Николай, хоть ты формально гражданский и примкнул к нам вопреки приказу, также подчиняешься общей дисциплине, Душана это касается в не меньшей степени. Да, теряем сутки, но, возможно, потеряем куда больше, если нас арестуют без аусвайсов. Примитивную проверку корочки выдержат.

Правда, по пути в Софию под стук железнодорожных колес сербский разведчик придумал вполне рабочую легенду.

— Вы — восемь беженцев из Славии, убоявшихся расправы со стороны варяжских оккупантов за сотрудничество с немцами, а я нанял вас для сельхозработ на сезон, он как раз начинается в конце марта. Хорватские полицаи славского не знают и варяжца от слава не отличат. Впишем в аусвайсы славские фамилии. Вам, князь, придется отзываться на Мыколу и научиться на любой вопрос отвечать: «А шо це таке?», — Душан усмехнулся.

Николай только плечами пожал — славский он и без того знает, выучил за время жизни в Царицыно. Но легенда слеплена на живую нитку, причем, белую и толстую. Но что делать, если не было времени ее подготовить должным образом? В Сербии люди умирают…

В посольство прибыли к вечеру и узнали тревожную новость: школьную радиостанцию заглушили помехами, а когда эфир очистился, она уже молчала. Перед обрывом связи учитель физики успел сообщить: неизвестной хворью заражено большинство жителей городка…

* * *

— Опять?! — Марина с горечью смотрела на деда мужа, принесшего ей неприятную весть. — Вы же обещали!

— И слово сдержал, — буркнул адмирал. — Я запретил внуку участвовать в операции, но он не послушался. Меня не было на судне, — он вздохнул. — Когда выяснилось, один из волхвов не годится для задачи, Николай решил его заменить.

— Когда же это кончится?! — Марина всхлипнула и опустилась в кресло. — В который раз!

— Не расстраивайся, — адмирал подошел и положил руку на плечо невестки. — Коля — лучший диверсант в империи. Опытный, умелый, знающий. Он справится. К тому ж не на войну поехал. Там всего лишь эпидемия.

— Да, всего лишь! — Марина дернула плечом, стряхивая руку деда мужа. — От нее, как вам известно, умирают. Ваш защитный кокон вирусам с бактериями не преграда.

— В экспедиции врачи, — адмирал пожал плечами и сел в другое кресло. — Да и Коля — медик с государственным дипломом. Уж они-то знают, как не заразиться.

— Он всего лишь фельдшер, — со слезами в голосе ответила Марина. — И диплом недавно получил.

— Все равно квалифицированный специалист, — возразил ей адмирал. — Ты подумай о другом. Кто спасет твою сестру с племянником, если не мой внук? Он найдет их первым делом. Остальные будут заняты другими. Если хочешь знать, то я отчасти рад поступку Николая. Как бы ни были готовы к операции другие волхвы, внук их превосходит на две головы. Умный, знающий, решительный. Он не растеряется, найдет выход в трудной ситуации, как уже не раз бывало.

— Вследствие чего окажется в больнице — и уже в который раз. Мало я переживала? Господи, за что мне это все?! — Марина зарыдала. — Постоянная беда.

— Ты неправильно поставила вопрос, — нахмурился князь. — Не беда, а счастье. Мне напомнить, за кого ты вышла замуж? Николай не просто волхв, он герой и умница, каких в империи немного наберется. Самый привлекательный жених Варягии когда-то был. Цесаревна им весьма интересовалась, только внук ее отверг ради тебя.

— Это правда? Про великую княжну? — Марина перестала плакать.

— Правда, — адмирал кивнул. — И не спрашивай, откуда знаю. Сведения достоверные. Николай мог стать мужем цесаревны, но он выбрал женщину-врача в захолустном городе империи. Разве ты не знаешь, как он вас любит? Как заботится о своей семье?

— Я… — Марина растерялась. — Люблю его не меньше, потому переживаю.

— Это доля жен всех замечательных людей — настоящих, честных и отважных. Ждать их, беспокоиться, тревожиться. Но взамен Господь им дал большое счастье — стать подругой нерядового человека. Внуком я горжусь…

Адмирал не договорил — распахнулась дверь, и в холл вбежали девочка и мальчик — дети Николая и Марины. Следом появилась Антонина Серафимовна, няня и биологическая мать Несвицкого, которая и привела детей из садика.

— Мама! Мамоська! — маленький Миша взобрался Марине на колени. — Ты пачешь? Посему? Не надо.

— Не буду, — Марина улыбнулась, обняла его одной рукой, а другой — подошедшую к ней Машу. — Так, расстроилась немного.

— А где папа? — спросил ее бутуз, стирая ручкой слезы со щеки Марины.

— Он в командировке.

— А когда приедет?

— Скоро, — сообщил им адмирал, подойдя поближе. — Ты обнимешь дедушку? — спросил у малыша.

— Да, — ответил тот, подумав. — Ты принес конфетку?

— Конечно, — улыбнулся Николай Иванович и подхватил на руки правнука…

Глава 3

Румынский бус «тудор», натужно гудя дизелем на подъемах и разгоняясь до опасной скорости на спусках, уверенно катил на юго-запад, к возвышенностям Динарских Альп, туда, где свирепствовала эпидемия неизвестного вируса. По крайней мере, о вирусной природе заболевания сообщили германские власти протектората. Эта весть застала группу в пути.

Эпидемия и карантин на юге страны, а также масса связанных с ними ограничений, служили основной темой новостей, о чем бубнил дикторский голос из радиоприемника. Лишь двое из десяти членов команды знали сербский язык свободно, остальные вслушивались в звуки, стараясь интуитивно понять слова со знакомыми славянскими корнями. Почему-то здешний народ экономил на гласных звуках, «Сербия» звучала как «Србия», «знаешь» — «знаш» и так далее. Чаще, чем непечатные выражения «для связки слов», здесь вставляли «брэ», призванное усилить сказанное. Например, команда «иди ко мне» в сопровождении «брэ» означала призыв нестись бегом, теряя подметки. К сожалению, схожие с варяжскими слова зачастую обозначали совершенно иное. Так, позориште — это совсем не обязательно позор, а всего лишь театр, хотя к некоторым провинциальным труппам Славии сербское наименование подошло бы как нельзя кстати. Заедница или жупа ничего общего не имеют с задницей и жопой, это всего лишь община или небольшая территориальная единица, а пятую точку именуют гузицей. Грубо — чмар. Или несколько других вариантов на выбор. Пук — не газоизвержение из упомянутой выше части организма, а полк (воинская часть), соответственно ее командир — пуковник.

Мелькавшие за окном дорожные указатели были на сербской кириллице, содержащей, правда, непривычные знаки, и на главном государственном — немецком.

Душан Малкович мог бы объяснить спутникам особенности местного языка, но пассажиры автобуса предпочитали молчать и не будить догадки у водителя о том, что они — отнюдь не славские беженцы. Тем более, обремененные баулами и кофрами очень крепкого вида.

Именно объемная ручная кладь стала основным препятствием при переходе болгарско-сербской границы, с востока почти не охраняемой. Ее пересекли пешком и достаточно благополучно, Николай и Борис летели вперед, выясняя, где находятся патрули и секреты «стражи граничной». В черных костюмах на фоне ночного неба, затянутого облаками, они были невидимы невооруженным глазом, только раз залаяла собака, учуявшая проносившегося в небе волхва, но тревогу не подняла. Мало ли чего собака лает?

Это все потребовало времени. Шли четвертые сутки с момента тревожного звонка Ольги в Царицыно. Тревожные думы о предстоящем мешали членам группы наслаждаться пейзажами, хотя посмотреть на что имелось. Дорога то взбиралась на живописные холмы, то ныряла в долины. Лесистые склоны чередовались с выступами скальных пород. Команда находилась гораздо южнее Царицыно и, тем более, Центральной Варягии, здесь в конце марта уже во всю чувствовалась весна. Солнце во второй половине дня шпарило как летом, и хотелось включить кондиционер, в «тудоре» не предусмотренный. Оттого ехали с открытым люком в крыше, и свежий ветер поднимал пыль в салоне.

Села и небольшие городки отличались непривычной планировкой с крайне низкой плотностью домов. Выглядели ухоженными. Хозяева этой земли явно не ленились придать ей надлежащий вид даже в условиях оккупации.

Выйти в населенных пунктах члены группы не решались, остановки по нужде происходили вдали от жилищ, а за продуктами, пока заправлялся автобус, ходил Душан. Будучи в гражданском, члены команды смотрелись одинаково — в черных брюках и куртках, удобных для ночных дел, но однообразно-мрачных. Лишь Милица Докиш повязала на шею ярко-голубой платок, а на голову нацепила кепи изображением гор и надписью: «Србия». Разумеется, эти аксессуары несложно снять и спрятать, укрыв лицо черной маской, тем самым превратившись в европейский вариант ниндзя.

Иногда попадались отдельные патрульные полицейские машины. Серый «тудор» их внимания не привлекал. Лишь на выезде из городка Вочняк Ябука, километров за семьдесят до карантинной зоны, их остановили на наспех сооруженном блокпосту. Дорогу перегородил шлагбаум.

Возач вышел из буса и отправился к полицейским, но быстро вернулся.

— Говорят, надо предъявить документы. Там, ближе к бановине Високи Планины, собираются желающие прорваться в зону эпидемии и помочь родне. Вот и отсекают их заранее.

Душан собрал аусвайсы и с ними двинул к паре куривших сербов. Вдалеке, за ограждением из мешков с песком, скучали хорваты с винтовками за спиной.

— Скажут выходить — выходим, разоружаем сербских полицаев. Хорватов постараемся не мочить, но, если нет другого выхода… — предложил Николай. Борис согласно кивнул и коротко проинструктировал остальных бойцов, определив цели каждому, врачам же наказал не высовываться.

Под куртками у волхвов — только пистолеты. Пистолеты-пулеметы, противобактериальные защитные костюмы и прочее разоблачающее владельцев снаряжение упаковано на дне кофров. Зато на стороне волхвов численное преимущество. Шесть опытных офицеров против пятерых полицейских, да эффект неожиданности — все это должно принести успех… в теории. Которую, слава Богу, не пришлось проверять практикой.

— Ваш кофе, господин наредник!

Очень вовремя подошел этот малец лет четырнадцати и протянул старшему полицейскому и его напарнику по дымящейся кружке. Прохладным вечером, после того как спала дневная жара, кофе оказался кстати. Наредник лишь мельком глянул на фальшивые аусвайсы и вернул их Душану:

— Иди, брате! — и вполголоса предупредил быть осторожными, потому что хорваты лютуют.

Но здесь они безучастно смотрели на суету около буса и не вмешались, когда рядовой полицейский чин поднял шлагбаум. Сзади ждали проверки еще несколько машин. Их пропустили скопом, даже не потребовав аусвайсы: кофе стынет.

Николай шепнул Душану:

— А ты не хотел ехать в Софию за документами! Пришлось бы положить всех пятерых, высадить водителя и ломиться напролом… А у этих полицаев тоже жены, дети. И ничего плохого они нам не сделали.

Серб только развел руками, признавая правоту князя, и занял привычное место впереди — около водителя. Тот выключил изрядно надоевшее радио. Между ними завязался разговор.

Сербский язык если и отличался от запомнившегося по Югославии нулевых годов, куда Николай в прошлой жизни попал сразу после НАТОвских бомбардировок, то незначительно. Хоть прошло много лет — и в той, и в этой жизни, князь гораздо быстрее начинал понимать местных, чем большинство спутников. Для русского этот язык несложен.

— Только не говори мне, что я везу славских крестьян, брате, — сказал водитель подсевшему Душану. — Они такие же крестьяне, как моя бабушка — раввин из Вочняк Ябуки. Уверен, вы собрались на зараженные земли.

— Это ты сам себе напридумывал, — попробовал отбиваться Душан. — Перестань нести чушь брэ!

— Сердишься, брате? Значит, умный Иосиф попал в точку.

Возач, оказавшийся не совсем сербом, точнее — совершенно не сербом, откровенно рассказал об ужасе, накрывшем юг страны. Местные власти твердят «сохраняйте спокойствие и благоразумие», а как их хранить, если у каждого второго в зоне — или родня, или знакомые? При королевской власти было не сахар, но чтоб вот так — просто запереть людей на нескольких сотнях квадратных километров и бросить их без помощи… Немцы — конкретные уроды!

По мере проклятий еврея в адрес оккупантов у Несвицкого чуть отлегло на душе. Главное правило разведгрупп на чужой территории — не оставлять за спиной свидетелей, способных навести преследователей. И с хозяином «тудора» пришлось бы что-то делать, причем на глазах Милицы и двух других врачей, а им лучше не видеть эту сторону работы разведчиков. Но теперь он был уверен: Иосиф не предаст. Евреи и немцы стабильно не любили друг дружку в обоих мирах.

— У тебя кто-то есть в Високи Планины? — спросил Милош.

— Ой вей, да! — завздыхал Иосиф. — Двоюродная сестра с детьми. Гостила у нас. Всего лишь неделю как вернулась домой. Поссорилась с моей Сарочкой, ты же знашь, что будет, когда соберутся две еврейки под одной крышей…

Николай пересел вперед, где, мешая сербские слова со славскими и варяжскими, спросил: коль народ нервничает, что будет, как станет известно о тысячах смертей? Немцы не боятся массового возмущения?

— Немцы чувствуют себя хозяевами, — сморщился водитель. — Думают, что в любой миг спустят на нас своих цепных собак хрватов, и србы успокоятся. Кто останется жив, конечно.

Князь вернулся на место около Касаткина-Ростовского. Тот тоже в общих чертах уловил смысл беседы.

— Что думаешь, Коля?

— Один умный серб, Александр Баляк, однажды сказал: «Народу уже тысячу раз объяснили, что он счастлив, но все бесполезно!». Это очень подходит к описанию германской внутренней политики — только объяснять, но ни черта не делать. В Славии они прокололись, не без нашего участия, разумеется. Посмотрим, что здесь…

Борис иронично приподнял бровь.

— Ты хочешь начать революцию в Сербии?! Нас дома ждут дети, жены.

— Что-то ты слишком легко сбежал добровольцем от семейного очага, верно? — хмыкнул Николай. — Не тот еще возраст, чтобы чинно просиживать задницу у камина и ходить на службу подобно банковскому клерку. Душа просит адреналина…

— Не без того, — вздохнул Борис.

— А если сербы начнут, то справятся и без нас. Либо вообще потерпят провал. Мы — чисто медицинская миссия. Краткосрочная. Выясним, поставим инъекции с зачарованным раствором и назад.

— Конечно. А кто предлагал другое? — ирония в голосе командира отряда брызнула как сок из выжимаемого лимона. Уж кто-то, а он знал лучше других неугомонную натуру товарища.

Так под разговоры, не слишком таясь от Иосифа, и скоротали остаток пути, пока «тудор» не миновал огромное село Брзы Поток, и выхватил фарами в опустившейся ночной тьме вереницу машин и множество людей. Они заняли место в хвосте длинной очереди. Сгонявший на разведку Душан вернулся с неутешительной вестью: уперлись во внешнее кольцо оцепления. До границы бановины — еще десяток километров. Пропускают только жителей сел, расположенных близ карантинной зоны.

— Сто экю — нормальный пропуск для проезда? — спросил Касаткин-Ростовский.

— Даже двести не помогут, лишь усилят подозрения, — заверил капитан. — Командует немец, с ним хорваты. Сербы, даже если и захотели бы помочь, не сумеют. Тех, кто пытается прорваться, отгоняют выстрелами в воздух — так мне рассказали. С них станется открыть огонь на поражение.

— Николай, твое мнение? — начал Касаткин-Ростовский. — Повторяем как на болгарской границе?

— Если получится. Но не прямо здесь, надо отъехать на пару километров.

Высадивший их у леса Иосиф с удовольствием принял мятые немецкие купюры и по местному обычаю потер ими подбородок.

— Удачи, другови. И навестите мою сестру в Високи Планины. Ее Циля зовут. Циля Груберман.

Члены отряда шагнули в сырой весенний лес, навьюченные как верблюды. Но, как только красные фонари «Тудора» погасли вдали, Касаткин-Ростовский приказал всем углубиться в заросли на противоположной стороне. Даже водителю не нужно знать, куда отправились его необычные пассажиры.

— Разведаем? — предложил Борис.

— Полетели, — согласился Николай.

Примерно через четверть часа оба князя вернулись с плохими вестями. Насколько удалось рассмотреть, все проходимые места замотаны колючей проволокой. Далее — посты с собаками. Выставлен даже пулеметный расчет. И это только внешнее кольцо оцепления.

При свете фонарика рассмотрели карту. Конечно, всюду так блокировать зону власти не смогут. Наверняка крепко ощетинились лишь вдоль основных дорог. Но двигаться в обход, да еще по гористой местности — это потерять минимум пару дней с неизбежным риском попасть под взор недружественных глаз.

— Слушаю ваши предложения, господа! — командир испытующе посмотрел на Несвицкого и Малковича, самых опытных.

Прозвучало единогласное «летим».

— Только придется расстаться с частью багажа. Зачарованные бронежилеты, запасы пищи и не самое необходимое оборудование нужно закопать, — с огорчением констатировал Николай.

— Оборудования много не возьмем, — неожиданно заявил профессор Дворжецкий, от которого ожидали, что он будет сражаться за каждую пробирку. — Миниатюрных электронных микроскопов не изобрели, а без такой техники мы можем судить о свойствах вируса только по косвенным признакам. Хочу набрать как можно больше образцов и скорее доставить в Москву на исследование.

— Основная часть медикаментов у нас противобактериальная, — добавила Милица. — О вирусной природе возбудителя инфекции мы узнали лишь в пути. Очень надеюсь, зачарованный раствор Николая Михайловича имеет больше шансов оказать воздействие. Предлагаю взять лишь перевязочные материалы, противовоспалительные и дезинфицирующие средства, для инъекций и еще какую-то мелочь. Дайте мне четверть часа, отсортирую.

Вот только оружие не решились оставлять. Понимая, что опасность столкновения растет с каждым днем, боевые волхвы чувствовали себя куда увереннее со стволами в руках. Особенно капитан Василий Негожин, доставший из кофра снайперскую винтовку и пачку магазинов к ней, снаряженных зачарованными пулями, хотя никто не предполагал, что столь дальнобойная штука им пригодится. Весила она втрое больше, чем пистолет-пулемет, а значит — волхв унесет на себе меньше иного груза.

Поручик Володя Черненко, ответственный за радиосвязь, с сожалением отложил запасные батареи к уоки-токи. Теперь, если в карантинной зоне не будет электричества, зарядить радиостанции станет невозможно. Большой коротковолновый передатчик достаточной мощности оставили: и тяжелый, и, главное, неожиданная трансляция из эпицентра заражения непременно всполошит германцев.

Проверяя, как медики надели антигравитационные жилеты, Борис осветил Милицу и обнаружил, что девушка натурально дрожит.

— Ты что, боишься летать?

— Да… Первый раз в жизни села в самолет — до Тавриды. Чуть не умерла от страха, — она стянула с шеи шарфик и вытерла лицо. Даже без косметики оно выглядело миловидным. Сербка недавно закончила медицинский университет, и ее взяли как врача-инфекциониста, владеющего языком. Про боязнь перелетов, видимо, не успели спросить. — Но в самолете вокруг — металл. Здесь же, под ногами и под животом — пустота…

Из-за секретности при отборе и подготовке девушке никто заранее не сказал, что, возможно, границы придется преодолевать в строю с летающими волхвами, эту «ужасную» подробность она узнала лишь на корабле, когда отступать стало поздно.

— Почему ты не отказалась еще до высадки в Дунаице?! — едва не взвыл в голос Касаткин-Ростовский. — Ведь там все стало ясно. К нам же присоединился Несвицкий, самый мощный волхв-лекарь во всей Нововарягии!

— Волхв, но не врач. И не серб. Поймите, я покинула Родину совсем юной, но все равно ее люблю. Не могу сидеть в Москве, зная, что немцы с хорватами творят в Сербии ужасные вещи, а я откажусь помочь.

— Как же ты полетишь? Эх, знал бы, попросил бы Иосифа отвезти обратно в Ябуки! — князь коротко ругнулся, не стесняясь присутствия молодой дамы.

— Ябуки — это всего лишь яблоки, а не то, что вы подумали. Борис Иванович, я не стану обузой. Просто крепко зажмурюсь и перетерплю. Мы же не высоко полетим?

— Какое там высоко… Едва не цепляя пузом за ветки. У нас металл в поклаже, нельзя светиться на радарах. Вот что, бедовая. Завяжу-ка тебе глаза. Возьму за руку, когда поднимемся в воздух. Доверяешь мне?

— Да, — ответила она, ничуть не подозревая, насколько вероломен командир отряда.

На самом деле, подняться предстояло на сотни метров — чтоб не заметили люди, не учуяли собаки. Конечно, у местных могут быть тепловизоры, а группа из одиннадцати медленно плывущих на экране крупных объектов никак не прокатит за летящих гусей. Но все опасности не предусмотришь и заранее не предотвратишь. Иногда стоит надеяться на проверенное варяжское «авось».

Каждый взял по закупоренному флакону с концентрированной зачарованной жидкостью — на несколько инъекций. Стерильный физиологический раствор, обработанный Несвицким еще на корабле. Там его и разлили на заранее подготовленным флаконам. Остальной раствор везли в канистре. Бесценную жидкость с сожалением вылили. Литр весит — килограмм. А если их десять? Лучше взять калорийных продуктов такого же веса, поскольку после перелета у волхвов прорежется волчий аппетит, и еда нужна для восстановления сил.

Около часа ночи обвязались ремнями по трое. Несвицкий, вызвавшийся лететь разведчиком, закрепил на ноге светодиодный фонарик, делавший его видимым для тянущихся сзади. Милицу Борис взялся вести сам.

Проверили гарнитуры радиостанций.

— Держим их включенными на прием и сохраняем радиомолчание, — напомнил Черненко. — Сигналы передаем, цокая языком. Все помним значение сигналов?

Борис шагнул к Милице ближе и натянул ее черную десантную шапочку низко-низко, до самой маски. При скудном ночном освещении белел только нос.

— Можешь снять перчатку?

Он тоже стянул свою и ухватил тонкие теплые девичьи пальцы крепкой пятерней, внутренне усмехнувшись: если бы жена узрела сей сюжет, сложно было бы объяснить, что он всего лишь заботится о безопасности личного состава.

Старт!

Сбоку проплыли, проваливаясь вниз, огоньки стихийного лагеря у полицейского кордона. Над головой сияли звезды на предательски ясном небе, заставляя подниматься как можно выше. Тогда черные тени, заслоняющие звездный узор, кажутся меньше или вообще неразличимы с земли. Несвицкий, задавая темп эскадре, стремился выбрать оптимальный стиль полета. Чем выше скорость, тем больше расход сил, далеко не безграничных, но и медленный темп ведет к их истощению, вынуждая дольше держаться в воздухе. Кроме того, высота уменьшает вероятность быть замеченными снизу, а если даже засекут, то попасть из винтовки или автомата издали гораздо сложнее, чем в крадущуюся цель на бреющем полете. Но с каждым десятком метров вверх усиливается ветер, а он по закону подлости крайне редко дует в попутном направлении. Сегодня, например, норовил унести группу в сторону.

Ориентироваться нелегко. Здесь не прогремела Вторая мировая, давшая толчок к созданию баллистических ракет, это в той реальности первая жидкостная еще в 1942 году достигла стокилометровой условной границы между атмосферой и космосом, а в 1944-м ее сестра ушла еще выше. В 1946 году получен первый снимок Земли из космоса, а через несколько десятилетий созданы группировки GPS и ГЛОНАСС. Здесь только запущены первые спутники связи, аппаратура громоздкая, и в скупщине бановины, а это меньше чем уезд по меркам Варягии, точно не найдется оборудования для передачи сигналов через космос. Хоть бы уцелел школьный передатчик…

Внизу слабо мерцала извилистая нитка речки, крутившейся между холмов. Они точно перемахнули через заслоны полиции. Несвицкий тиснул тангенту и четырежды щелкнул языком: раз-раз, пауза, раз-раз. Затем повторил сообщение и приступил к плавному снижению. Он помнил, что вдоль речки имеются полянки, подходящие для отдыха и на километр-два отдаленные от ближайшего жилья и дорог. Коснувшись ногами грунта, зажег фонарик, направив луч вверх как маяк для остальных.

Полянка наполнилась приглушенным шумом и тихими голосами. Борис двумя руками поймал Милицу и первым делом поднял ей шапочку на лоб.

— Страшно было?

— С вами — нет.

— Отдыхай. Черненко! Негожин! Малкович! Заготовить еловых веток!

Было два часа ночи, требовалось хорошо отдохнуть до перехода к последнему оцеплению и еще одному полету, но палатки команда не брала — лишняя масса. Поэтому ночевали прямо так, на импровизированных матрацах из лапника и в почти невесомых спальниках, утепленных гагачьим пухом. Часовые, несшие вахту до утра, не имели права развести костер.

Милица впервые в жизни спала с двумя мужчинами сразу — с профессором Дворжецким и его ассистентом Вадиком Осмоловским. Зажатой среди них было гораздо теплее, тем более что мартовская ночь выдалась холодной, невзирая на дневную теплынь. Правда, под утро Осмоловский, не прекращая сонно сопеть, перевернулся, выпростал руку из спальника и обхватил девушку, отчего та до рассвета мучилась с выбором — возмущенно оттолкнуть нахала или все же терпеть, товарищи же…

Утро встретило их пением птиц, пока еще скудным, это ближе к маю пернатые заголосят на все децибелы. Малкович развел костерок из очень сухих хвойных веточек, почти не дающих дыма. Несвицкий наполнил котелок водой из речки, она здесь чистая и после кипячения наверняка безвредная. Горячей едой они не могли себя побаловать, но хотя бы кофе…

— Вот су-ука! — Василий едва не расплескал напиток, звонко шлепнув себя по физиономии, прибив комара. — Еще даже апрель не начался, а кусаются, демоны летучие.

— Ты тоже — летучий демон. А твоя винтовка пострашнее комариных укусов, — хмыкнул Черненко. — Что гонишь на своих?

— Какие «свои»… Я же кровь не пью! Только пиво. И не на задании.

— Кстати, господин снайпер верно обратил внимание: для кровососущего гнуса слишком ранняя пора, — заметил Дворжецкий. Он пил кофе, стоя в такой позе, будто у него за спиной виднелась грифельная доска в два человеческих роста, а его речам внимала сотня студентов. Львиную седоватую гриву он отказался стричь на корабле, хоть ему предлагали: и в походе легче, и экономия каких-то там граммов веса. — Предполагаю, что виной тому аномально ранняя весна, теплая даже по меркам этого южного региона.

— Профессор, а инсекты передают вирусные инфекции? — поинтересовался Несвицкий.

— И вирусные, и бактериальные, князь. Но научно подтвержденные факты заражения относятся только к тропическим широтам. Так что, уважаемый, это не наш случай. Пока мы не в контакте с больными, нам ничего не грозит. Далее помогут маски и респираторы.

После завтрака уничтожили следы своего пребывания и двинулись вперед на юго-запад, где по пути, если верить карте, находился достаточно уединенный хутор.

Настоящие партизанские леса, думал Николай, преодолевая очередной подъем, продираясь через кусты или обходя по длинной дуге непроходимую без альпийских кошек скальную стену. Именно в такой местности воевали сербские партизаны Иосипа Броз Тито, кстати — хорвата по происхождению, удерживали свободной от немцев и хорватских усташей огромную Ужицкую республику. Почему здешние столь пассивны? Из-за того, что нет надежды на Большого Друга — Советский Союз? Но народное восстание королевских четников и югославских коммунистов началось до 22 июня 1941 года, то есть до нападения Германии на СССР. Что-то здесь пошло не так…

— Вот он, хутор! — остановил отряд Касаткин-Ростовский.

Он передал бинокль Несвицкому. Слабенький, зато легкий, тот отчетливо приблизил усадебный дом, россыпь строений, сад, трактор без кабины и прочие детали сельского быта. Печная труба слабо дымилась, выдавая присутствие людей.

— Нужно разведать, — сказал Николай, опустив бинокль. — По возможности купить продуктов. Мне, Борис, плохо чаруется на пустой желудок.

И правда, завтрак у всех летунов словно провалился в бездонную бочку. Летели недолго, но несли много, боролись с ветром и буксировали пассажиров. Соответственно — поистратили «нажитое непосильным трудом».

— Николай, остаешься за старшего, — стал командовать Касаткин-Ростовский. — Докиш! Малкович! За мной. Милица, надень только кепку и шарфик вместо черной шапки, а то слишком на солдата похожа.

Душан тоже попытался преобразиться, нацепив на голову серую шайкачу, шерстяную пилотку совершенно невоенного вида, весьма распространенную в Сербии.

За полчаса их троица добралась до хутора. Их приветствовал громкий лай цепного пса. Но навстречу им никто не вышел. Странно…

Борис поднялся на крыльцо и стукнул в дверь. Ее открыла довольно молодая женщина, но странно изможденная. Тотчас закашлялась, отступив на шаг и прикрываясь полотенцем. Победив приступ кашля, немедленно затянулась папиросой и снова закхекала, как готовая модель для социальной рекламы «курение убивает».

— Респираторы! — скомандовал князь и первым натянул его на себя, продолжив по-немецки: — Фрау! Гутен таг! Мы — команда врачей из Берлинского госпиталя. Проверяем карантинный режим около зоны. Есть заболевшие?

Малкович повторил тот же текст по-сербски.

— Все болеем… Муж, оба сына, младший — совсем плох… Никакой помощи не дозваться! Этот сербский грипп всех нас уложит в могилу!

Хворь, как и ожидалось, получила свое имя.

— Фрау! Позвольте нам взглянуть.

Они беспрепятственно ступили внутрь и прошли в спальню. Милица бросилась к кровати паренька лет шести-семи.

— Потеря сознания. Высокая температура. Зрачковая реакция… а, плевать на подробности!

Она быстрыми движениями достала шприц и флакон с зачарованным раствором, набрала три кубика и, протерев сгиб локтя спиртом, не без труда нащупала иглой синюю жилку вены.

Глядя на ее манипуляции, князь вдруг почувствовал такой прилив гнева, что аж покраснело перед глазами. Ведь у кайзеровцев есть свои вариации волшебного раствора! Николай — мощный волхв, но, конечно же, не чемпион мира. Дело в другом. Раствор дорог и через какое-то время теряет лечебные свойства. Несвицкому предлагали несметные тысячи экю за склянку при условии продажи за границу, тамошние дельцы наверняка надеялись перепродать вдвое или втрое дороже… Хоть сербские крестьяне — производительный актив в экономике Рейха, дать им сдохнуть, выходит, рентабельнее, чем переводить на них раствор. Недаром Коля зовет немцев странным словом «фашисты». Пусть непонятным, но он столько гнева и горечи в него вкладывает…

— Если лекарство подходящее, то вашему дечко станет лучше примерно через полчаса, — заверила Милица. — Если нет… его срочно нужно вести в больницу.

— Муж не сможет сесть за руль, — всхлипнула хуторянка. — Да и через пост не пустят. Я пробовала вызвать врача по телефону. «Ждите». Через день снова звоню. Больничарка с раздражением крикнула: «Жди, залупача!»[3], и бросила трубку.

— Мы так не поступим, — мягко возразил Душан. — Позвольте осмотреть остальных больных.

Касаткин-Ростовский, не привлекая внимания, скользнул в коридор и поднял трубку телефона. В наушнике тишина — линию отключили. Стало быть, границу карантинной зоны расширили, и хутор внутри нее. Германские власти уведомлены, что здесь тоже обнаружились очаги заболевания.

Милица тем временем извела под ноль все запасы чудодейственного раствора, розданные им перед вылетом. Последнюю инъекцию сделала хозяйке хутора, а сама пошла навестить ее младшего. Мальчишка открыл глаза и, увидев незнакомку, до глаз укрытую респиратором, выше — прозрачная маска, слегка испугался.

— Кто ты, тетка?

Мать с криком радости кинулась к малышу. Пришел в сознание! Ее самочувствие моментально улучшилось, даже до того, как заработало чудо-лекарство Несвицкого. А вяряги переглянулись: и без слов ясно, что раствор действует. Значит, не все потеряно. Надо лишь быстрее добраться до эпицентра, там дело упрется лишь в «производительность труда» волхва.

Стоило только заикнуться о продуктах, как хуторянка мигом собрала им корзину с мамалыгой, копченым мясом, булочками кифла, овощами и фруктами, налила целый бидон кофе, извиняясь, что он — плохой, практически «сиктеруша»[4], а ждать, пока сварится свежий, троица отказалась, как и женщина от денег, которые ей предлагали. Жизнь и здоровье всей семьи — дороже целого мешка экю.

Приподнятое настроение развеялось как дым, когда Касаткин-Ростовский в сопровождении двух сербов вернулся на опушку. Василий лежал на земле, кашлял, лицо малиновое, изо рта валила пена. Оставшиеся уже были в респираторах. Осмоловский, опустившись на колени, ввел больному четыре кубика раствора.

— Боюсь, эти игрушки можно выбросить, — Несвицкий провел рукой по респиратору. — У Василия ни с кем не было никаких контактов сутки, не считая Иосифа, но тот выглядел здоровым как царь Соломон. Да и мы ехали в том же автобусе, но никто не подхватил заразу. И вот — у нашего товарища все те же симптомы, что передавали по радио. Значит, заразился не воздушно-капельным путем.

Борис вспомнил проклятия снайпера, укушенного ранним комаром, но поостерегся озвучивать гипотезу, глядя на непреклонное выражение профессорского лица.

Глава 4

Пока к Василию возвращалась способность передвигаться самостоятельно, наступил вечер. Даже зачарованный раствор и плотный обед из принесенных с фермы продуктов не восстановили физическую форму волхва сразу.

Поклажу снайпера распределили между всеми. Самый крупный мужчина в группе, поручик Олег Сушинский, позволил пострадавшему опереться на него.

— Обними меня, будто мы — нежная парочка, — предложил с ухмылкой.

Остальные члены маленького отряда, в котором собрались исключительно люди традиционной ориентации, заулыбались.

Но как только выступили в поход, покинув спасительный покров леса, стало не до шуток. На небольшой высоте проскочила пара военно-транспортных двухмоторных самолетов с крестами Люфтваффе. Вряд ли они целенаправленно искали нарушителей карантина, но пилоты запросто могли засечь девятку людей, мало похожих на сельчан, занятых весенне-полевыми работами.

— Ложись! — рявкнул Касаткин-Ростовский, когда гул моторов только приближался, и все бросились на землю. Кто успел — под ближайшие кусты.

— Торчим здесь как три тополя на Плющихе, — пробормотал Несвицкий непонятные другим слова. — Борис, давай разделяться. Вон, в двухстах метрах какой-то амбар. Порознь добежим и ждем темноты.

Времени хватило, чтобы домчаться и нырнуть внутрь, где пахло навозом и подопревшим прошлогодним сеном. Снова издалека донесся звук авиадвигателей, усилившийся и через несколько десятков секунд пропавший на севере.

— Странные ребята, — сказал Душан, высунувшись наружу и глядя вслед улетающей паре. — Где-то приземлиться они бы вряд ли успели. Что-то разнюхивали? Но почему парой и не вертолеты?

Несвицкий в который раз развернул карту района.

— Посадочных площадок не вижу. Правда, есть ровные пятаки, небольшой самолет сядет — при острой необходимости. Вроде этих, — его палец ткнулся в центр бановины и заскользил вниз, к югу. — Интересно, здесь какая-то огороженная группа зданий, без наименования. Что это может быть?

— Не знаю, князь, — пожал плечами Душан, лучше других ориентирующийся на сербской земле. — Второпях собирались. Не все выяснили. Военных баз и прочих объектов там быть не должно, кроме казарм военно-полицейской роты в самом городке.

— Разберемся! — отрезал Касаткин-Ростовский. — Василий, к ночи оклемаешься полностью? Лететь сможешь?

— Куда денусь, — вздохнул снайпер. — А то бросите меня одного — на съедение вирусам и хорватам.

Конечно, это была шутка, но только отчасти. Больной или раненый боец — обуза для маленькой команды. По причине отсутствия запасного жилета он сам поднялся в воздух, когда пришло время лететь, его страховал командир группы, а Несвицкий тянул Милицу, несколько поуспокоившуюся после первого перелета.

Когда ступили, наконец, на твердую землю, Николай первым делом спросил у Бориса:

— Рассмотрел их блок-пост? Заметил странность по сравнению с прежним?

Кордон был щедро освещен в ночи и неплохо просматривался с высоты.

— Еще бы. Даже бронетранспортер стоит, а пушка обращена внутрь зоны. То есть внутреннее кольцо рассчитано на удержание пытающихся вырваться из той задницы, а не желающих проникнуть в нее.

— Именно! Раз кто-то пробовал, значит — есть еще здесь активные люди. Поищем их в ближайшем селе, оно в километрах трех отсюда.

Шли уже по дороге, не таясь и с включенными фонариками. Вряд ли здесь кто-то устроит засаду. А если со стороны блокпоста поедет автомобиль, времени хватит шмыгнуть за придорожные кусты и затаиться.

В селе, показавшемся из-за поворота, не горело ни единого огонька, и это навевало неприятные мысли. У первого дома погасили фонарики, рассредоточились. Все равно всполошили собаку. Здоровенный пес какой-то горной породы, не на привязи, носился вдоль забора и грозно рычал. Душан осветил его, пес рявкнул в ответ.

— Шарац, — определил серб породу. — Лучше дойти до следующего подворья. Если хозяева не отзовут, то придется пристрелить.

— Сам себя пристрели, — Сушинский отодвинул Душана и медвежьей походкой направился к воротам, где пару минут договаривался с собакой. Наконец, что-то достал из кармана и бесстрашно просунул ладонь между прутьев решетки, рискуя остаться без пальцев.

Послышалось чавканье — шарац принял угощение. Снова заголосил, но теперь в голосе слышались совершенно иные нотки, не враждебные, а скорее тоскливые.

— Не идите пока за мной.

Поручик, натянув респиратор и маску, отворил ворота, закрытые только на задвижку, и шагнул к дому. Мохнатый сторож бросился вперед. Через минуту из открытой двери донесся протяжный вой и оборвался. Сушинский вернулся с собакой на поводке, просунув под ошейник кусок бельевой веревки, все равно что нитку для такого крупного зверя, не меньше трех пудов веса. Но тот покорно трусил рядом, опустив голову и хвост, и не пытался освободиться.

— В доме все мертвы.

У него даже не стали расспрашивать — кто, сколько человек.

— Внутри может быть опасно без средств защиты, — предупредил профессор. — Конечно, на нас никто не чихнет. Но мы слишком мало знаем о вирусе.

Лица членов экспедиции помрачнели. Волхвы не раз видели смерть на поле боя, врачи имели дело с мертвыми телами, но такое событие произвело впечатление на всех.

— Печально, — подвел черту Несвицкий. — Кроме того, днем весьма тепло, трупы начнут разлагаться. Искать что-либо в селе ночью не стоит. Как минимум, надо отдохнуть и подкрепиться. Мне особенно, поскольку должен еще зачаровать раствор. Предлагаю занять любую из хозпостроек для ночлега. Господа медики, у нас есть шанс найти безопасные для употребления продукты?

— Конечно! — откликнулась Милица. — Даже если электричество пропало, наверняка держали запасы в погребах.

— Господин профессор, как считаете, у меня появился иммунитет? — поинтересовался Василий. — Не уверены? А, плевать. На мне проверили действие чудо-раствора, проверим и вероятность рецидива. Командир, разрешите обследовать дом?

— Бери «любимого» в пару — и вперед, — согласился Борис. Третьим, естественно, и безо всякой команды в компанию напросился кобель. Возможно, каким-то седьмым чувством догадался о поисках провианта.

Остальные расположилось в просторном сарае, скорее даже — что-то вроде летней кухни с беседкой и со складом. В глубине двора виднелся крепкий внедорожник. Осмоловский притянул ведро воды из колодца и принялся разжигать печку, чтоб эту воду вскипятить. И уж совсем уютно стало, когда Черненко обнаружил выключатель и повернул его. Под потолком зажегся электрический светильник.

Опустившись в удобное плетеное кресло, наверное — очень любимое хозяевами, Несвицкий поставил на колени флягу с водой, обнял ее ладонями и сосредоточился. Пусть его внутренние силы, непостижимые для подавляющего большинства других людей, не восстановились после перелета, раствор нужен был срочно. Как показал опыт Василия Негожина, они совершенно не застрахованы от инфицирования. Сам Николай, если будет лежать с температурой сорок и пускать пену изо рта, ни себя не спасет, ни раствор не приготовит. А его здесь потребуется много. Он закрыл глаза и отдался привычному чувству. Ощутил, внутри возникло и потекло через ладони в воду нечто неосязаемое, но одновременно светлое и теплое… Не беда, что вода взята из колодца. Корпускулы сделают ее стерильной — проверяли в госпитале. В полевых условиях сгодится для инъекций. На какое-то время пропало ощущение времени, а когда пришел срок заканчивать сеанс, прозвучал голос Сушинского.

— Господа не откажутся от позднего ужина?

Голос поручика был подавленным и невеселым. Собачий член команды тоже не возражал поесть. В свете потолочной лампочки пес уже не выглядел столь огромным, как выскочив из темноты. Размером с матерого кобеля немецкой овчарки, шарац энергично расправлялся с бедром какого-то животного, прижав кость лапой к полу. Очевидно — изголодался. Изысканностью манер мохнатый друг не отличался, да и вряд ли кто-то ожидал бы подобного таланта от деревенского сторожа.

Поручик, сняв респиратор, разложил добычу, раза в три превышавшую вчерашний дар хуторянки. Милица подхватила роль хозяюшки среди мужчин и споро порезала мясо, хлеб и овощи, разложив по тарелкам. Василий разлил ракию по стаканчикам.

— Пусть командир мне простит, что первым начинаю говорить, — он поднял свой стакан. — Да и не полагается бухать в походе. Но… вы бы видели. Это в бою, когда идут в атаку, падают, смерть… обыденная, что ли. А тут мать с малым ребенком. Оба мертвы. Или она его держала, уже не дышавшая, и он тоже умер — прямо в ее объятиях. Или не спускала с рук холодного. Мужчина приладил петлю к потолочной балке, наверно — хотел прекратить мучения, но сил не хватило в последний момент влезть на табурет, так и кончился под петлей… Ногти сломаны, пальцы в крови — пол скреб перед смертью. Пацан лет четырнадцати и девочка, ну, может на пару лет моложе. Брат и сестра, думаю. Легли на кровать, взялись за руки и как уснули. Только пена на губах… — голос дрогнул, боец запнулся и замолчал, но его никто не прервал. И к еде не притронулись. — Еще не пахнут. Сегодня, наверно, преставились. Там винный погреб пустой, холодный. Снесли их в холод. Потом надо вернуться в село, похоронить.

Он опрокинул чарку, Несвицкий и остальные следом. Огненная жидкость скользнула по пищеводу. Закусили, выпили еще — без тостов и не чокаясь. Конечно, он понимали, куда идут, но надеялись, что часть людей остается на ногах, заботится о тяжелых больных, хоронит покойников. Как та женщина на хуторе, где все выжили. Реальность оказалась куда страшнее. Здесь семья погибла в полном составе.

Раз никакого запаха, то смерть наступила несколько часов назад, максимум — сутки… Ведь могли успеть, с яростью сказал себе Николай, и успели бы, если бы фашисты не устроили танцы с бубном, когда завернули корабль на Дунае. Болгарский крюк обошелся не менее чем в тридцать шесть часов задержки. Эти пятеро сербов стали жертвой германских потуг не выносить сор из избы. Не последними.

— Заканчиваем! — распорядился Касаткин-Ростовский, одолеваемый схожими мрачными мыслями. — На рассвете подъем, быстро обследуем село и скоро двигаем в Високи Планины. Первым на часах будет…

— Можно мы с Цербером, командир? Хоть до утра. Он раньше меня обнаружит, если кто приблизится, — попросил Сушинский.

— Уверен? — усомнился Душан. — Все, что я знаю об этих собаках: они крайне недоверчивы к посторонним, привыкают долго. Способен просто ночью сбежать. Или напасть.

— Ты много знаешь про шарацев, но я гораздо больше знаю про собак вообще, — ответил поручик. — И мы с Цербером друг другу — не посторонние, — он потрепал пса по серо-черной голове с опущенными треугольными ушами и висячими брылями. — Я лягу в спальнике у входа, поводок накручу на руку. А ты поглубже устраивайся. И не волнуйся. Милица повкуснее будет.

Незатейливая шутка, в другой обстановке вызвавшая бы улыбки, канула в никуда.

Кобель действительно разбудил часов через пять и весьма прозаическим образом — потянувшись наружу, чтоб облегчиться. Тем самым дернул бельевую веревку, намотанную на запястье нового хозяина, и сам недовольно заворчал.

Несвицкий, быстро позавтракав остатками ночного пиршества, снова принялся зачаровывать раствор в флягах. Касаткин-Ростовский призвал рукастого Черненко, и они взялись осмотреть машину. Внедорожник армейского типа, он вместо заднего ряда сидений вмещал скамьи вдоль бортов, все девять членов команды с поклажей и десятым незапланированным участником помещались без проблем. Ключ в замке. Двигатель, пусть неохотно, прокашлялся и завелся. Полбака топлива, четыре запасных канистры — транспортом они на первое время обеспечены.

Как только Осмоловский вынырнул из погреба с биологическими образцами, взятыми с тел погибших, они начали объезд села, закончившийся через какой-то час, потому что ни трупов, ни живых людей не обнаружили. Никто не выходил ни на сигналы «автовагена», ни на лай Цербера. В хлевах и сараях мучились животные, начался падеж скота, для скрупулезных в таких делах сербских крестьян — дело совершенно немыслимое. Местами изрядно тянуло разложением от мертвых лошадей и овец. Обстановка идеально подходила для съемок фильма ужасов или какого-нибудь постапокалипсиса.

— Гони в город, — скомандовал Касаткин-Ростовский, и Черненко вдавил педаль газа в пол, набирая скорость для подъема. Центральный населенный пункт бановины находился несколько выше на холмах.

Мелькали знаки, указатели. Но ни пешеходов, ни машин.

Первой увидели женщину, катившую какую-то тележку. При виде внедорожника остановилась, закашлялась. Лицо открытое, никаких масок-респираторов.

— Спросим дорогу? — предложил Черненко.

— Дуй вперед, по карте — центр впереди, — отрезал командир.

«Автоваген» понесся дальше, обдав выжившую выхлопом, а Несвицкий подумал — стоит притормозить, и задержались бы минут на тридцать. Горожанка явно больна, хоть переносит грипп на ногах, как минимум осмотрели бы, сделали инъекцию… Сколько людей умрет за эти полчаса?

Каждая лишняя минута, проведенная в дороге, кого-то лишала шанса на спасение. Но и не отдыхать волхвам нельзя, так уж они устроены. И без того прошлая ночь получилась чрезвычайно короткой.

Наконец, затормозили на центральной площади.

— Делимся? — спросил Несвицкий.

— Конечно. Знаю, ты хочешь спасти родственников жены, и это пойдет всем на пользу, будут доверенные лица, — князь не рассмотрел в кабине автомобиля гримасу Николая, никак не считавшего Ольгу человеком, заслуживающим доверия. — Дуй в мэрию, как там у них называется… скупщина, выясняй адрес. Один не ходи, возьми сладкую парочку. Профессор с ассистентом — в больницу, вот она. Берите основной запас раствора. Милица! Ты тоже бери флягу, потом объясню для кого, Черненко с нами. Рации у всех он зарядил, в пределах городка — мы на связи. Ориентировочное время встречи — через два часа здесь же.

С большего этот алгоритм действий был понятен и раньше, вот только, знай Несвицкий адрес Благоевичей заранее, сэкономил бы драгоценные минуты… Но, если спросить его у Марины, та мигом догадалась бы, что муж внутренне допускает свое участие в авантюре. Поэтому, не жалея о несделанном, пустился со всех ног к школе, а не в скупщину. В школе, если там найдется хоть одна живая душа, точно скажут, где искать дом учителя Благоевича.

Живая душа, занимавшее тело преклонных лет, не решилась открыть дверь. Спотыкаясь о незнакомые слова, Николай кричал деду, жестикулирующему за дверным стеклом, что хочет найти невестку с мужем. Собеседник, кроме языкового барьера, страдал тугоухостью, но все же въехал в проблему, махнув рукой в нужном направлении: «учитель живи на краю улице».

Теперь вернее было бы лететь. Василий прилично себя чувствовал и не отстал бы, а здоровяк Олег еще и прихватил бы Цербера в объятиях. Но три волхва над улицей пораженного эпидемией города запросто сойдут за трех всадников Апокалипсиса и вызовут панику. Князь просто припустил бегом. Летный дар, запущенный на малые обороты, только подталкивал в спину. В родном мире, обладая такой суперспособностью, наверняка взял бы олимпийское золото в беге. Здесь же просто несся со скоростью, непривычной даже для шараца.

Так примчались к знакомому по фотографиям дому, правда, не сразу узнанному: до ссоры Ольга присылала снимки в более выгодном ракурсе. За воротами нашлась хозяйка. Выглядела так, что вряд ли пограничники пропустили бы ее по старому аусвайсу: постаревшая лет на двадцать, сгорбленная и непрерывно кашляющая, она тащилась по двору с ведрами в тележке. Наверно, кормила домашнюю живность, пока оставались силы. Зато — живая!

Шавка во дворе что-то тявкнула и моментально спряталась, учуяв Цербера. Женщина обернулась.

— Оля! Это я, Несвицкий из Царицыно. Привет от Марины.

Та натурально не поверила глазам. Отпустила тележку, ведра упали и покатились. Бросилась навстречу.

— Коля?! Мы уж не ждали… Никто ничего не ждет… Кроме смерти.

Она зарыдала. Николай обнял свояченицу.

— Твои живы?

— Да, — ответила она через рыдания. — Но очень плохи.

— Я приехал их спасти — у нас есть лекарство.

— Идем! — заторопилась Ольга, вытирая слезы с щек.

…Михо и Милош еще держались, хоть оба не вставали с постели. Несвицкий ворвался к ним вихрем и достал шприцы.

— Оль, ты же вроде медик. Вену найдешь? Можно и перорально ввести, но так расход раствора больше и действие медленнее. Займись мужем, а я — мальчиком.

Хотя медицинской практикой Ольга не занималась с отъезда из Нововарягии, но руки помнили. Потерла локтевой сгиб мужа спиртом, несколько раз надавила пальцем и ввела иглу. Милош, лежавший без сознания, даже не шевельнулся. Несвицкий еще быстрее обработал мальчика, заставив несколько его раз сжать и разжать кулачок. Тот, к счастью, был в сознании.

— Коля… Ты уверен, что это подействует? — спросила Ольга.

— Видела парня, такого, с круглой головой, усатого, ниже ростом из оставшейся во дворе пары? Вчера утром лежал с температурой сорок, без сознания и пускал пузыри. Сейчас — огурец. Он даже респиратор не носит. Ставим эксперимент — получил ли иммунитет.

— Респираторы не помогают. Даже самые изолировавшиеся заболели. Миха, тебе лучше?

— Через полчаса спросишь, — ответил Николай за мальчика. — Этот ваш сербский грипп — зело скверная штука. На раз-два не отпускает. И, возможно, завтра понадобится повторная инъекция. Хотя Васе не потребовалась, но он — спецназ, здоровья — вагон.

Князь не стал уточнять, что обладатель вагонного здоровья провалился в небытие при первых же признаках болезни, а хрупкая женщина держится из последних сил несколько суток подряд. Он усадил ее на стул, поднял рукав халата и протер впадинку у локтя ваткой. Вставил иглу и надавил на поршень.

— Спасибо… — поблагодарила Ольга. — Вы надолго?

— Не знаю. Надо собрать выживших врачей, обеспечить раствором. Мы поднялись из села, не помню название… В десяти километрах от города. Что-то на букву «зэ».

— Златица, — подсказала Ольга.

— Наверное. Там одна семья вымерла полностью, остальные покинули дома. Что у вас здесь происходит? Какие населенный пункты есть рядом с Високи Планины?

Ольга назвала несколько сел, с явной неприязнью упомянув хорватскую базу на краю их города, рассказала про немецкий медицинский центр в километре или двух на юге. Никто из горожан, кто обычно туда отправляется на работу, с самого начала эпидемии из него не вернулся.

Николая как током ударило. Медцентр? И сотрудники не попытались придушить эпидемию в зародыше? А правда ли там занимаются медициной?

— Ольга, мне надо бежать в больницу. У вас местный телефон работает?

— Местный — да. Сейчас запишу наш номер.

Заметив справочник — старомодный, в виде книжицы, Несвицкий без разговоров конфисковал его.

— Кто здесь был? — вдруг долетело из спальни. Говорил Милош, ему ответил голос Михо: — Какой-то дядя в маске, кололся больно…

— Действует… Действует!! — закричала Ольга, и тотчас закашлялась. Даже самое волшебное лекарство в мире не излечивает моментально, кроме гильотины, разумеется. — Приходи на ужин… У нас не ресторан в Борисфене, конечно…

Николай крепко взял ее за плечи.

— Приду. Если не сегодня, то обязательно завтра. Но при одном условии. Ты больше никогда не вспомнишь про Борисфен и ту дурацкую размолвку.

— Обещаю!

Ольга кинулась к нему на шею, обняла и крепко прижалась. Выждав секунд пять, Несвицкий аккуратно отстранил ее.

— Иди к мужу. Твои объятия ему нужнее. Не прощаемся!

В больницу их троица прибыла, когда у первых пациентов проявился эффект от инъекций. Сербские врачи и больничарки смотрели на Дворжецкого как на бога, сотворившего чудо, а тот и не пытался скромничать. Несвицкого срочно оттянул в сторону.

— Князь, выражаю искреннее почтение: ваше снадобье — выше всяких похвал. Но медики утверждают, что большинство лежачих больных находится по домам, больница не вместила и десятую часть пострадавших. В городе вместе с приехавшими из сел — тысяч тридцать. Инфицированы практически все! И вашего раствора не хватит.

— Все, что в моих силах…

— Я помогу вам утроить, учетверить силы! Здесь имеется первоклассная германская центрифуга-сепаратор, непонятно, каким ветром ее занесло в эту глушь. Есть и морозильники для плазмы. Читал научную статью, что, если зачаровывать плазму, получается бустерный эффект! По моим прикидкам, для выздоровления хватит кубика, а то и меньше.

— Знаю, — сообщил Несвицкий, мысленно улыбнувшись. Статью написал Кривицкий, главный врач его больницы. Это он придумал метод с плазмой. — Самого в Царицыно лечили. Есть здесь плазма?

— Есть немного, а еще — запасы донорской крови. Потом будем брать ее у выздоровевших. Дорогой мой, мы спасем десятки тысяч человек!

Несвицкому оставалось согласиться. Он отчетливо понимал: в ближайшие сутки будет есть и спать урывками, а потом опять тянуть руки к пакету с плазмой. Каждое послабление, которое он себе позволит, может унести чью-то жизнь.

Конечно, больница бановины имела свои медпрепараты, даже в неплохом ассортименте, но ничто не помогало от сербского гриппа. Как и препараты, сброшенные с самолетов, это от них команда Касаткина-Ростовского пряталась в амбаре.

Сербская докторша, уже получившая свою дозу, но не избавившаяся от кашля, отвела князя на второй этаж, где снабдила всем необходимым, приговаривая: «Вот бы мои другови и другарице поправились!». Проклинала немцев, хорватов и прочую нечисть, оставивших Високи Планины вымирать. Она даже не подозревала, чем в это время занимается главный соратник их спасителя, заявившийся в расположение хорватской полицейской роты сразу, как только расстался с Несвицким в центре города.

— Володя! — приказал Касаткин-Ростовский. — Ставь машину предельно нагло, вплотную к входу в караулку, подпирая ворота. Оставайся в ней и жди. Респиратор не снимай. На любой вопрос, если пристанут, отвечай: найн, ферботн! Что означает: нет, запрещено.

— Даже если предложат сотню экю? — попробовал пошутить связист, но, сообразив, что начальник серьезен, и отчеканил: — Яволь, херр майор!

Милица натянула ночную летную шапочку, как и командир, отчего оба обрели сходство со служащими непонятной силовой структуры, и прихватила медицинскую сумку. Князь постучал кулаком в дверь караулки. Вздохнув глубоко, включил внутри себя режим военно-германского хамства.

— Што требаш? — просипел голос изнутри.

Касаткин-Ростовский выдал энергичный спич на немецком языке, лучше не удалось бы и фельдфебелю учебной части Бундесвера, распекающему новобранцев. Часовой должен был узнать, что он, грязная свинья, не смеет так отвечать старшему по званию и должен бежать, теряя подметки, чтоб командир роты немедленно явился сюда. Шнель!

— Што? — снова вперемешку с кашлем.

— Скажи идиоту, что герр майор гневается, почему ты не отвечаешь по уставу и до сих пор не привел ротен-фюрера, — шепнул князь Милице на ухо.

Та подавилась смехом, но взяла себя в руки и как можно более грозно произнесла эту фразу по-сербски. Отличия в устной речи незначительны, и хорват прекрасно понял сказанное. Послышалось бурчание, затем удаляющиеся шаги.

— Когда ты меня «переводила», сказала: «пуци ми курац»? Что это означает? Я разве говорил такое? — спросил Касаткин-Ростовский.

— Идиома, означающая, что вы гневаетесь очень сильно, — прыснула докторица, и только сейчас до Бориса дошло, что веселость ее слегка истеричная — от перелетов, вида множества умирающих людей, понимания, насколько им опасно всем здесь находиться. Конечно, с подбором кандидатов спешили чрезмерно, и вместо миленькой чернявой дамочки князь предпочел бы рядом с собой военного медика с боевым опытом в Славии, способного выдержать стрессовую нагрузку на психику.

Лязгнул засов. В проеме двери показался крайне изможденный молодой паренек с погонами лейтенанта. Наверно, еще недавно был пухляшом, потому что кожа на лице собралась складками, а китель казался размера на два больше, несмотря на туго затянутый ремень, превративший избытки ткани в непонятно что. Офицер начал лепетать, срываясь на кашель, но визитер грубо перебил: почему ротой военной полиции командует всего лишь лейтенант?

— Выше частник — умро.

— Старший офицер умер, — пояснила Милица, которую больше не пробивало на хи-хи. Стоявший перед ними хорват тоже не выглядел кандидатом в долгожители, как и почивший начальник. И хоть он относился к представителям враждебного народа, гибнущего парня было жаль.

Выяснилось, что полицаи плохо понимали титульный язык Рейха, если понимали вообще, поэтому вряд ли заметили проблемы с произношением у Касаткина-Ростовского, рявкнувшего что-то вроде «гезундхайтсфлебе», то есть медицинская помощь. Милица показала сумку с медицинским знаком в виде скрещенных шприца и скальпеля, после чего оба были без возражений пропущены внутрь.

— Они же против нас! Зачем на них переводить раствор, пока сербы страдают от недостатка лекарства? — шепнула Милица при виде коек с больными на добрую половину казармы. Несколько коек стояли в углу отдельно. Лежащие на них тела были укрыты простынею с головой. Запашок стоял… соответствующий, чем-то напоминая палаты военно-полевого госпиталя с гангренозными ранеными.

— Пока — против, — шепнул ей князь. — У тебя в сумке самый эффективный из существующих в мире аргумент для перевербовки. Вводи не более двух с половиной кубиков тяжелым и полтора-два тем, кто на ногах.

— Мало…

— Все равно почувствуют облегчение. И будут знать, где настоящая помощь.

Лишь один из хорватов пытался протестовать, особенно когда услышал сербский говорок Милицы, попросившей закатать рукав. Князь, не выходя из роли надменного германца, сделал нетерпеливый жест рукой.

— Значит, двигай в конец очереди. Или умирай, — зло прокомментировала врач.

Емкость иссякла, когда прошло более часа. В разной степени, но инъекции помогли практически всем. Валявшиеся без сознания открыли глаза, лежавшие неподвижно сумели сесть на койках.

— Фантастиш! Данке! Данке шон! — лейтенант, на чье землисто-серое лицо начали возвращаться живые краски, этим исчерпал знание немецкого и дальше выражал восторг жестами: подскочил к варягу и с чувством потряс ему руку.

А потом разразился скандал. Один из получивших возможность ходить, седоусый и лысоватый капрал, пересек казарму и сел на одну из кроватей с мертвецами. Сдернув простыню и положив голову умершего себе на колени, взвыл в голос, потом начал бесконечный гневный монолог, прерываемый кашлем и энергичными вставками, в них угадывались варяжские матерные слова, успешно распространившиеся среди южных славян.

— Капрал Лука Ковачич, — тихо пояснил лейтенант и рассказал, что покойник — это его сын Йошко, умерший от того, что проклятое немецкое правительство прислало помощь так поздно.

— Объясни ему, — князь уже не стеснялся варяжского, хорваты все равно узнают, кто их спаситель. — На вас на всех правительству Рейха насрать. Мы не германские врачи, а добровольцы-волонтеры, прибывшие по просьбе скупщины бановины. То есть сербов. Пусть сербов благодарят, что хотя бы часть полицейских осталась в живых.

Милица начала говорить, постепенно громче и громче. Вдруг стало тихо, не считая кашля тех, кто не мог сдержаться. Даже безутешный отец примолк, вслушиваясь.

— Српкина? — один из полицейских подошел к Милице вплотную.

— Да, я — сербка, — с вызовом сказала врач. — И спасаю вас. Немцы всех в Високи Планины бросили умирать. Они — ваши враги, как и наши.

— Достаточно агитации, — прервал ее Касаткин-Ростовский. — И без того у них культурный шок. Скажи лейтенанту, что нам нужно поговорить наедине.

Парня звали Марио Оршич. Он рассказал, что как только в роте появились заболевшие, а это произошло на вторые сутки после звонка Ольги, в том числе начал температурить ротный гауптман, они погрузились на машины и поехали прочь, плюнув на приказ оставаться на месте. Поскольку не получили никаких медикаментов, а имевшиеся в ротной аптечке были не полезнее придорожного лопуха, пытались выбраться из западни и достичь хорватского военного госпиталя в Белграде. Не тут-то было. Бронетранспортер у блокпоста дал очередь из пулемета по броне первой машины и нацелил пушку. У солдат виднелись гранатометы. Причем у тех были красно-синие эмблемы Хорватии! Стреляли по своим… Рота вернулась в расположение. Больных пытались изолировать, отменили службу в городе, но все бесполезно. Личный состав продолжал заболевать, кто-то умер, другие сильно ослабли.

— Продукты есть? — уточнил князь.

— Продуктов всего на четыре дня, — грустно ответил Оршич. — Завтра должно остаться лишь на три дня, но часть едоков умрет, так что снова на четыре дня.

— Теперь уже не умрут, — сообщил Касаткин-Ростовский. — Вам нужно больше есть и поправляться. Многим потребуется дополнительная инъекция. Я договорюсь с сербами, они снабдят вас едой. При условии: не вести себя с ними как враги или оккупанты. Вы в одной лодке. Найти нас можно в больнице или в скупщине.

Милица перевела этот спич как можно точнее, без матерной отсебячины. Когда вернулись к машине, и Борис запустил двигатель, поежилась:

— Ведь люди как люди. У них, наверно, тоже есть жены, матери, у тех, кто постарше, и дети, наверное. Почему здесь ведут себя как звери?

— Не знаю. Где-то читал, что в каждом есть и человеческое, и звериное. Воспитание и жизненные обстоятельства пробуждают те или иные качества. Надеюсь, мы затронули их лучшие струны.

Он не добавил, что на прошедшей войне встречал и убивал индивидуумов, у которых человеческое начало отсутствовало напрочь. Давил их как гадов, без жалости. Как наглую комариху, куснувшую его прямо в лоб.

Глава 5

Распечатать одноразовый шприц, наполнить, удалить воздух. Открыть локтевой сгиб больного, заставить его несколько раз сжать и разжать кулак, попасть иглой в вену, надавить на поршень. Пригласить следующего или просто перейти к другой койке. Две минуты на пациента. В лучшем случае — тридцать инъекций в час, три сотни в день на одного медика, если впахивать от темна до темна.

Но это для содержащихся в больнице, она невелика. Или пришедших своими ногами на прием. А теперь считаем. В городке до эпидемии жило до тридцати тысяч, и полстолько в селах, в хуторах. А ведь группа сюда ехала из-за Благоевичей, с вероятностью один к трем могли избрать два других сельских уезда, включенных в карантинную зону. Даже если для четверти живших здесь помощь запоздала… Все равно, ее ждут порядка ста тысяч человек!

Утро, а Несвицкий чувствовал себя выжатым лимоном. Даже восторженный доклад Дворжецкого, что кубик плазмы содержит больше активных тел, чем четыре кубика зачарованной воды, вяло скользнул мимо сознания. Все равно узким местом остается путь к пациенту. На пределе возможностей, работая на износ, волхв сумеет наворожить больше, чем уцелевшие медработники из больницы успеют вколоть. Упс… Нужно пятьдесят литров плазмы! Несколько недель напряженного труда. Саму плазму тоже получить не быстро, переработав донорскую кровь в центрифуге. Время, время…

Утонув в расчетах, Николай заставил себя отложить их. Попросил больничарку принести второй завтрак поплотнее, а потом пригласить главврача. Первый завтрак перестал ощущаться в утробе буквально через пятнадцать минут после того, как отложил салфетку. Причем сербская кухня — очень сытная.

Как только работники больницы узнали, кто их настоящий спаситель, он окружили Несвицкого заботой и почетом. Казалось, щелкни пальцами, и местные дамы соревновались бы за право мыть ему ноги и как в Библии — вытирать их своими волосами. Предоставили лучший кабинет, исполняли любой каприз. Чуть придя в себя, женщины вспомнили о внешности, начали краситься. Возникни у волхва похотливое желание, благодарные сербки в очередь бы встали, готовые утолить нужду. Марине этого лучше не видеть. Поэтому ночевал Николай у Ольги — под присмотром ее семьи. Вот и сегодня, поутру осмотрел их, убедился в эффективности лечения и снова заспешил к больнице на «турине» Милоша.

С главврачом обсудил создание летучих бригад: с транспортом, с умеющим делать инъекции человеком и непременно с вооруженным полицейским — зачарованная плазма сейчас воистину бесценна. Главврач обещал привлечь к делу самых авторитетных людей города, жаль, что бан, то есть председатель скупщины, умер уже на второй день трагедии.

Кружилась голова, мысли путались. Так, до следующего сеанса работы с плазмой необходимо поспать, посоветовал себе Несвицкий, но исполнить обещание не успел — вошел Касаткин-Ростовский.

— Держишься? Не перегори, — он тяжело опустился на стул. — Мне хреново. Похоже, заболеваю.

— Это ты у хорватов подхватил?

— У них. А как вышел, меня комар цапнул. И Володьку, тот пластом лежит. Кстати, Васька аж порхает. И больные на него кашляли, и комаров на себе раздавил дюжину — до лампочки. Или твои тельца у него в крови геройствуют, или организм выработал иммунитет. В общем, живчик.

— Расскажи толком, что нам с тех хорватов.

— Нам нужны союзники, а не враги и, тем более, в тылу.

— Перешли на нашу сторону?

— Нет пока. Но уже повернулись к нам лицом, а не гузицей. Как поправятся, будет человек семьдесят-восемьдесят в строю. Прикинь, три бронемашины с крупнокалиберным пулеметом, ручные пулеметы. Это же фактически мотострелковое армейское подразделение! Причем личный состав весьма скверно относится к немцам и при случае готов им выпускать кишки.

— Все так думают?

— Вряд ли. Пяток-другой отсеется. У кого-то семьи дома, и они за них боятся. Завтра выведут первую группу охранять порядок. Осмотрят с местными полицейскими дома, вывезут и похоронят трупы, сгонят бесхозный скот. Брошенные или выморочные жилища опечатают. Короче, наведут ордунг лучше немецкого. Эй! Ты меня слышишь?

— Да… Позови больничарку, пусть принесет мне термометр. И инъекцию с той плазмой, что обработал с утра. Тебе, Боря, тоже срочно надо кольнуться.

В течение дня симптомы сербского гриппа в той или иной степени проявились у всех членов отряда Касаткина-Ростовского. Зато Василий Негожин демонстрировал собой первый случай полного излечения.

Несвицкий, понимая, что группа практически парализована, собрал ее в выделенном для него покое больницы — и тяжело переносящего заразу Черненко, очень медленно идущего на поправку, и остальных, держащихся на ногах. Проследил, чтоб им сделали повторную инъекцию — тут не до экономии. После уколов, глядя на обессиленное военно-медицинское воинство, заполнившее кабинет, произнес таинственные слова:

— Нам осталось уколоться и упасть на дно колодца, там пропасть на дне колодца, как в Бермудах, навсегда[5].

Борис уже не раз замечал у друга необычные выражения, например, выговариваемое с ненавистью «фашисты» применительно к немцам, но привык. Другие не обратили внимания.

Из-за вспышки заболевания в их группе второй день нахождения в Високи Планины получился скомканным, но не бесполезным. Медики по-прежнему обрабатывали больных, выздоравливающим назначали витамины и другое общеукрепляющее. Сербы, переносившие грипп на ногах, уже на второй день после инъекции чувствовали себя лучше, начинали действовать, и в городок постепенно возвращалась нормальная жизнь.

Самым впечатляющим оказался «полицейский парад». Негожин выстроил пятерых пришедших в себя местных полицейских и принялся учить с ними команды на варяжском языке. Откуда прибыли волонтеры, уже ни для кого не являлось секретом, в отличие от того, каким чудом пришельцы сумели приручить диковатую хорватскую роту. Пусть не всю, а только взвод с тремя бронемашинами. Сине-красные взяли Василию под козырек и, чувствуя в нем реального, а не диванного воина, четко исполняли приказы. Старшим у хорватов был капрал Ковачич, только утром похоронивший сына. Злой, осунувшийся, полицейский буквально источал решимость порвать в клочки немцев, допустивших распространение эпидемии. Но сейчас задачи стояли более прозаические — навести порядок, не допустить мародерства, справедливо распределить зачарованную плазму и запасы продуктов.

Впечатленный «парадом», Несвицкого пришел навестить главврач Срджан Радонич, немолодой мужчина, в свое время с отличием окончивший Берлинский университет и променявший перспективу карьеры в сердце Рейха на возвращение домой. После нескольких фраз Николай задал ему вопрос, мучивший членов отряда последние дни:

— Брате, почему вам забросили с самолетов только витамины и жаропонижающие? Неужели немецкие маги не могут наворожить достаточное количество лечебного раствора?

Доктор присел на кушетку Николая. Посмотрел на других варягов, прислушавшихся к разговору. Милица хотела перевести вопрос, но Радонич прекрасно понял без перевода и тоже ответил на варяжском, правда, иногда вставляя местные слова.

— Конечно — могут. Но им не выгодно. Подумайте сами, другове, фармацевтическая промышленность выпускает пилюльки на десятки миллиардов экю в год, и это в одном только Рейхе. Полная медицинская страховка, чтобы тебя пролечили обычными медикаментами, стоит для пациента несколько сотен экю в год, в зависимости, какие случаи покрывает. За счет этого живут такие как я — врачи вчерашнего дня. С радостью найду себе другое дело, чтоб только узнать: соотечественники вполне обеспечены чудодейственной плазмой. Правда, брате волхв! — Радонич даже перекрестился, чтобы все уверовали в его искренность. — У меня подагра прошла. Один наш хронический пациент-алкоголик, он ракии выпил за жизнь больше, чем иной автомобиль бензина, поправил печень, она теперь не больше, чем в его юности. У больничарки-кастелянши, ведающей бельем, начались месячные! Хоть климакс прошел лет пять назад, и вот — за сутки не только выздоровела, но и помолодела. Насколько я знаю, только Варягия и Нововарягия обеспечены целебным раствором. Наверное — и плазмой. Хорошо вам… Здесь запрещено делать много, чтоб цена сохранялась выше небес, а мы, медики, заодно не теряли кусок хлеба.

— Надо Ковачичу и Оршичу передать ваши слова, — со своей койки бросил Касаткин-Ростовский. — Пусть знают, кому служили.

— Всем нужно знать… — Черненко, наконец, смог принять сидячее положение. — Господин Радонич! У вас работала школьная радиостанция. Потом замолкла. Что случилось?

— Не догадываетесь? В школу ворвались хорваты, отмутузили нашего физика, а радиостанцию разбили.

— Не восстановить? — спросил Несвицкий.

— Кто же ее восстановит? Старая военная. Ламповая. Физик умер. Но не от побоев, а от гриппа.

— Борис Иванович! Дозвольте отлучиться в школу — посмотреть, — встрепенулся волхв-связист.

— Володя, нет. Доктор приказал лежать. Вдруг завтра заваруха, а из тебя боец — как из навоза пуля? — осадил Черненко князь.

— Боец… — протянул Радонич. — Давно заметил, что у каждого из вас под курткой топорщится кобура. Даже у вас, господине волхв, — он посмотрел на Николая.

— Намекаете, что я не только спаситель людей, но и убийца? — усмехнулся Несвицкий. — Вы правы. Я был на войне и убивал. Много и за правое дело. Но если где-то в небесной бухгалтерии ангел ведет счет моим грехам и заслугам, то по соотношению убитых и спасенных баланс в мою пользу. С бо-ольшим перевесом.

— Да… За одни только Високи Планины вам многое спишется, — согласился врач. — Отдыхайте, другове.

К школьной радиостанции Владимир пробрался лишь на следующий день, узрев на месте следы разгрома. Кожух и приемника, и передатчика снят. Все лампы разбиты. Возможно — прикладом. Повреждены катушки индуктивности, некоторые конденсаторы… И, конечно, нигде не найти схему этого оборудования. Пейзаж не украшало засохшее бурое пятно на рабочем столе, будто там кого-то приложили головой и какое-то времени держали. Нападавшие вели себя грубо не только по отношению к технике.

Открыв дверцы чулана, Володя присвистнул. С пола и до верха громоздились антикварные агрегаты с шильдиками «Войско Србии». Много любопытного нашлось и в ящиках стола, в том числе лампы стеклянные и лампы чисто военные в металлических колбах. До них хорватские вандалы не добрались. Никогда ранее не имевший дело с электронно-вакуумной техникой, связист успокоил себя старой варяжской мудростью «не короли горшки обжигают» и взялся за отвертку.

Под утро, когда коротковолновые сигналы еще проникают достаточно далеко, он, наконец, присоединил ключ к восстановленному аппарату. Дышавший над его ухом Касаткин-Ростовский с недоверием посмотрел на светящиеся шкалы и массивные верньеры старинных аппаратов, в глубине души сомневаясь, что эти реликты, к тому же разбитые и срочно восстановленные на коленке, что-то смогут.

— Пробуй!

Володя натянул на голову наушники для контроля и положил руку на ключ. Пип-пип-пи-бип понеслось в мировой эфир.

Ответную передачу он получил практически сразу. Видимо, радисты варяжского штаба заранее имели готовый текст послания и дежурили, прослушивая любительскую частоту, на которой вещал покойный учитель физики.

— Расшифруй!

— Сейчас… Минуту… Готово!

Присланное оказалось настолько «горячим», что князь опрометью бросился вниз к машине, завел мотор и газанул, направляясь к Благоевичам, где на мансарде ночевал Несвицкий. Там все еще спали. Князь еле растолкал Николая. Тот потянулся и встал, протирая глаза.

— Который час?

— Половина шестого. Ну, проснись!

— Что горит?

— Приказ из Москвы: срочно проникнуть в лабораторию компании БиоФарм, она примерно в паре километров южнее, в горах. Ближе к границе с другой бановиной. Наши считают: опасность заражения, возможно, исходит оттуда.

— Большая база?

— Не знаю, Коля. У местных интересовался мимоходом, говорят: человек сорок там работало до эпидемии. Более их не видели.

Остатки сна покидали Несвицкого. Голос его стал твердым, взгляд — сосредоточенным.

— Самим не справиться. Поднимай сербов. И хорватов — тоже. Я еду.

— А чаровать плазму? — на всякий случай спросил командир отряда.

— По возвращению. Надеюсь, до полудня обернемся…

Первым, что ожидало бригадного генерала Шварцкопфа на рабочем столе, было донесение об активности в радиоэфире в зоне особого внимания карантина. Та же школьная любительская радиостанция с позывным SRB879WW6 объявилась вновь около пяти утра. Сообщение… странное. Радист передал, что ситуация нормализуется, но много людей умерло. Вероятно, инфекция передается через укусы насекомых, а не воздушно-капельным путем. Далее шел список погибших от сербского гриппа: Бранислав Дуканович, Елена Дуканович, Любинко Друлович, Дарко Миланич…

— Будь они прокляты! Шайзе! — взорвался генерал, с ходу сообразив — это никакой не список умерших, а, скорее всего, код из отдельных букв в составе имен-фамилий, только этот код на раз-два не сломать. Значит, в Високи Планины действует некая группа, поддерживающая связь с внешним миром по радио. Добралась ли она до гребаного БиоФарма?

Адъютант, доставивший документы, замер по стойке смирно, ожидая, пока начальственный гнев не схлынет.

Сорвав телефонную трубку с аппарата словно чеку с гранаты, Шварцкопф отдал несколько приказаний. Получив отчет, набрал номер абонента в бановине Високи Планины.

Телефон затрезвонил в просторном кабинете, чей хозяин смотрел на свое рабочее место с портрета, перетянутого черной лентой. Заместитель, исполняющий обязанности главы лаборатории, вздрогнул от неожиданности и поднял трубку. Выслушав, доложил, что никаких попыток проникновения на объект посторонних не было. Вспыхнул от радости, что вот-вот, прямо сегодня, планируется эвакуация персонала на территорию Рейха.

Затем телефонный аппарат снова умер, исполнив долг.

Шваркопф не оставил свою трубу в покое и сделал последний звонок в цепочке последовательных мер: отдал команде Виттенштейна приказ немедленно вылететь на юг Сербии для зачистки объекта. Быстрее, пока непонятные личности, орудующие в Високи Планины, не опередили. Главное — следов и свидетелей не оставлять. Иначе заслуга перед министром и лично канцлером станет в их глазах не поводом для поощрения, а эпическим провалом…

Асфальтированная дорога, образовавшая настоящий серпантин на подъеме, на последнем полукилометре внезапно выпрямилась, словно сжалившись над путниками, и вывела к воротам базы «БиоФарма» по ровной финишной прямой. Два бронированных автомобиля впереди и три одинаковых тентованных грузовика в колонне с красно-синими отметинами не давали повода к сомнениям: прибыла хорватская военная полиция. Первая машина вперлась пятнистым рылом в ворота и просигналила. Сидевший в кабине рядом с водителем Касаткин-Ростовский приготовился строить дежурного на проходной с еще большей свирепостью, чем хорватского часового, но неожиданно створки ворот расползлись в стороны. Мужик в синей униформе с большими буквами BPH на груди приветственно, даже как-то радостно махал руками, призывая въезжать внутрь, что и было сделано.

— Герр управляющий ждет вас! — сообщил субъект, стоило князю ступить на плиты внутреннего дворика, из чего однозначно следовало: их приняли за кого-то другого.

Несвицкий, ехавший в следующем броневике, тоже оценил ситуацию и велел хорватам рассредоточиться, взяв территорию под охрану. Взвод Ковачича поместил у самых ворот, велев запереть их. Происходило нечто непредусмотренное. Затем бегом кинулся за Борисом.

Два князя вместе вошли в директорский кабинет. Субъект за столом, основательно истощенный болезнью, растянул в улыбке прозрачные губы.

— Я — исполняющий обязанности начальника объекта Максимилиант Вирт. Герр генерал из Берлина обещал сегодня эвакуацию, но я не ожидал вас столь быстро! Персонал, сохранивший возможность двигаться, заканчивает упаковку основных документов и образцов. Я дам полный отчет…

— Несомненно, — перебил Борис. — Нас подняли по тревоге. Каковы меры предосторожности для моих людей?

— Вас не предупредили?! Надо срочно обработать открытые части тела — руки, лицо, шею. Любой мощный репеллент, отпугивающий комаров. Наши, кто успел, не заболели. Остальные…

— Сколько умерло и сколько инфицировано?

Несвицкий не вмешивался. Немецкий он прекрасно знал, но роль старшего в группе принял на себя Борис. И хотя их черные мундиры знаков различия не несли, в армии не принято, чтобы подчиненный вякал что-то при командире. Пусть этот Вирт и дальше принимает их за немцев.

— Умерло двенадцать германских специалистов, включая начальника объекта, четырнадцать больны, трое — не встают.

— Сербы?

Немец удивился вопросу. Кого это может интересовать?

— Около десяти. Уточню.

— Мы привезли зачарованную сыворотку. Приказ: всех живых поставить на ноги и вывезти из Високи Планины. Сербов — тоже, во избежание утечки.

Князья переглянулись. Несвицкий, понявший товарища без слов, метнулся в коридор, доставая рацию. Обрушил на Душана град приказов: взвод капрала Ковачича вывести за пределы базы и скрытно занять огневые рубежи, но без команды не стрелять. Бронемашины выгнать, спрятать за углом, быть готовыми выскочить и открыть огонь. Он надеялся, что капитан доходчиво объяснит небратьям-славянам: к ним едут немцы — спрятать следы преступления.

Прошло часа два. Один из грузовиков заполнился наполовину, в том числе емкостями, содержащими сотни тысяч куколок, заряженных вирусом, съемными компьютерными носителями с подробнейшим описанием процесса и бумажными распечатками.

— Данке, герр офицер! — Вирт, уже почувствовавший существенное облегчение от инъекции, переживал, наверно, лучшие минуты жизни: кошмар заканчивается, его усилия по сохранению объекта будут оценены по достоинству…

Касаткин-Ростовский не принял его виляния хвостом.

— Герр ученый, объясните, как зараженные комары попали в атмосферу?

— Трагическая случайность… — Вирт выразительно посмотрел на портрет начальника с траурной ленточкой, мол, к нему претензии, я только исправил ситуацию. — Возможно, лаборант из местных не досмотрел, им ничего нельзя доверить ответственнее уборки нужников. В одном из отсеков поднялась температура. Поскольку хранилище не герметично, комары дозрели — ровно так же, как в естественной природе, когда приходит весна. В этом году она ранняя, еще лежал снег, когда дневная температура поднималась свыше двадцати. Мы узнали об аварии, только когда у первых сотрудников появились признаки болезни, остальные принялись втирать репелленты…

— Сколько живет самка?

— Максимум — семьдесят дней, осталось чуть больше полутора месяцев. Потомство абсолютно безвредно. Да, несколько наших камрадов погибло. Зато получили опыт — как эффективно действует штамм.

— Вы — молодец, Вирт! — оценил его научный подвиг Борис, отвернувшись, чтобы скрыть истинные чувства.

А дальше произошло неприятное и неожиданное. Вместо колонны автомобилей, рассчитанных, чтобы забрать персонал и их зловещий груз, мимо базы пронеслись два небольших самолета с черными крестами Люфтваффе. Не зная точно модель, Касаткин-Ростовский прикинул: каждый, судя по скромным размерам, возьмет не более двенадцати, максимум — пятнадцати человек на борт. То есть гораздо меньше по вместимости и грузоподъемности, чем надо для эвакуации. Значит, прилетели не для этого.

Оба самолета удалились, развернулись и зашли на посадку. Пилоты явно нацелились использовать вместо полосы асфальтовую дорогу к лабораторной базе.

«Всем! Стрелять аккуратно. Чтоб ни одна пуля не зацепила и не повредила самолеты!» — прошелестел голос Несвицкого в рации. Душан продублировал по-хорватски, получилось немного комично, с его произношением слово «самолет» прозвучало как «сракоплов».

Передав тактическое командование боем Несвицкому, находившемуся ближе к солдатам, Борис занял наблюдательное место у окна, испугав немца: похоже, какие-то наемники или террористы пытаются отбить вас. Достал бинокль и приставил к глазам.

«Не терять времени, — прошипела рация. — Как только выйдут — огонь на поражение. Не дать рассредоточиться… Огонь!»

Возможно, немцы увидели хорватов и бронетранспортеры, но не восприняли их как угрозу. Иначе, наверно, выпрыгивали бы из люка перекатом, прикрывали других огнем… Нет, высыпали кучей, настороженные, с короткими автоматами наперевес. И попали под автоматные и пулеметные очереди.

Наверное, гуманнее было бы пытаться вызвать противника на переговоры, взять в плен, но Несвицкий не мог позволить себе подобных маневров. Ясень пень: к ним прилетел спецназ, с которым шутки плохи. Что немедленно и подтвердилось. Немцы попытались соскочить с линии огня, найти укрытие или запрыгнуть обратно в самолет. Летчики снова запустили моторы, винты превратились в ослепительно сверкающие на солнце диски, машины начали разворачиваться… и остановились. Один из броневиков пронесся мимо самолетов и встал на дороге, перегородив путь к взлету.

Стрельба стихла. Хорваты окружили обе воздушные машины, не опуская стволы.

— Вперед! — закричал Касаткин-Ростовский. Он не сдержался и включился в бой. — У них передатчики!

Это Несвицкий и сам понимал. Но за три минуты, а прошло примерно столько, кто-то из пилотов наверняка сообщил о нападении. Поздно.

Оба князя полетели к немцам, встали за спиной хорватов. Те подняли оружие и прицелились в машины. Их моторы смолкли, люки распахнулись. Бойцы в защитной экипировке и летчики вышли с поднятыми руками, оружие полетело под ноги.

Короткий допрос пленных и оказание помощи живым растянулось примерно на полчаса. Без лишних дырок в организме остались четыре пилота и три солдата. В числе легкораненых обнаружился старший офицер с удостоверением на имя Хельмута Виттенштейна.

Ковачич подошел к Несвицкому и замер рядом, когда тот остановил кровотечение командира спецназовцев, а потом вколол бесценный раствор. Пробурчал, что предпочел бы пристрелить гада.

Николая занимали абсолютно иные проблемы.

— Борис! Справишься с управлением? — спросил у друга.

Касаткин-Ростовский после освобождения Славии увлекся авиацией и получил диплом пилота. Николай об этом знал. Друг даже покатал его на своей «авиенне» — похвалился по укоренившейся привычке.

— А какая тут альтернатива? — сморщился Борис. — Посадить за штурвал кого-то из немцев, приставив ствол к его башке? Ну, он сядет на германской авиабазе в Белграде, и хоть стреляй ты, не стреляй. Сделаем иначе. Опускаю самого опытного в правое кресло, пристегнув его наручниками. Будет очень мотивирован долететь благополучно. Но я нужен тебе здесь.

— У нас есть другой пилот? Может это Милица? Ее точно никто не упрекнет, что рулила как блондинка.

— Не смешно, — Борис насупился.

Нехотя признав, что ситуация не оставила им других возможностей, он стал командовать. Топливо слили и заправили одну машину под завязку. В нее сели раненый Виттенштейн, все еще не въехавший в происходящее Вирт, германский пилот и один из хорватских добровольцев, согласившийся на дармовую экскурсию в Варягию с оружием в руках. Борису совсем не улыбалось одному находиться на борту немецкого самолета с тремя врагами за спиной. Страшные улики преступной деятельности перекочевали из камеона, так здесь называют грузовики, на пассажирские сиденья.

— Полетишь на бреющем, по-партизански? — спросил Несвицкий.

— Вот еще! — ответил князь. — Врублю немецкий маяк и буду орать на весь эфир, что лечу по неотложной нужде. Болгары точно не осмелятся вякнуть, они ссут перед Люфтваффе. Над морем свяжусь с базой в Тавриде, чтоб подняли истребители на прикрытие. Хозяева этих двух птичек могут очухаться и послать своих на перехват.

— Рискованно… Может, через румынов прямо в Славию?

— Румыния еще ближе к немецким авиабазам. Не переживай, я куда в меньшей опасности, чем остающиеся. Немного чувствую себя дезертиром. Будь здесь осторожнее.

— Один мой знакомый, его звали Иво Андрич, как-то сказал про сербов: мы все мертвы и лишь стоим в очереди на собственные похороны. Я, конечно, не столь пессимистичен, но чему быть — тому не миновать. А немцам так просто не дамся. К Марине зайди, попытайся объяснить, почему я остался.

— Это будет сложнее, чем перегнать самолет! — засмеялся Борис.

Они обнялись. Хорват отогнал броневик, и маленький самолет шустро побежал по дороге, взмыв в воздух у самого поворота на серпантин.

«Для Бори через несколько часов все закончится, — подумал Николай, — для меня главное только начинается».

Глава 6

Самый стойкий, смелый воин не устоит, если по его подразделению метров с пятидесяти садит крупнокалиберный пулемет из бронеавтомобиля, спрятаться негде, а на автомате нет подствольника, чтоб загасить огневую точку. Кто же знал, что операция по зачистке научной лаборатории обернется боем с бронетехникой?

Просматривая донесения, касающиеся ситуации в Високи Планины, бригадный генерал Шварцкопф почувствовал, что сведений вдруг стало много, и они никак не складываются в ясную, непротиворечивую картину. Какого дьявола хорватские полицейские обстреляли штурмовиков Бундесвера и взяли уцелевших в плен? Поскольку самолет, из которого велась радиопередача, находился на земле, его пилоту удалось нащупать связь с единственным ближайшим блокпостом — на дороге, ведущей к деревне Златица. В итоге разведывательный реферат получил обрывок послания, из которого следовало, что хорватский броневик открыл огонь по германскому спецназу, а окружившие самолеты пешие полицейские вынудили остальных сдаться.

Атака со стороны хорватов виделась невероятной, как нападение преданной собаки на любимого хозяина, если только та, конечно, не взбесилась. Объяснение, правда, виделось простое. Даже самый верный пес пустит в ход клыки, если сочтет, что ему грозит смерть. Наверняка Хельмут, завидев хорватов, решил первым делом избавиться от нежелательных свидетелей, но не принял во внимание наличие у тех тяжелого пулемета и броневика. Итог схватки очевиден — разгневанные унтерменши завалили часть десанта, остальных взяли в плен. В задаче появилось сразу несколько новых неизвестных: кто из немецкого отряда выжил и, главное, что рассказал про их задачу. Простофиля, командующий ученым сбродом, не подозревал, что их прилетели уничтожать. Надо надеяться, что в спецназе — стреляные воробьи, они выдержат единую линию поведения — пришли на помощь с целью эвакуации, устроили пальбу по недоразумению… Может, и повезет. Второе неизвестное касалось состояния базы. Бой прямо под окнами наверняка напугал штатских крыс. Часть сотрудников — местные, если они сбежали и вернулись в семьи, то ненужные сведения распространятся, что гораздо хуже.

Третье неизвестное проистекало от донесений, что в Високи Планины появилась бригада медиков-волонтеров под командованием какого-то немца, чью личность установить не удалось. В его группе есть еще какие-то славяне, вероятно — болгары или славы, и один из прибывших обладает магическим даром зачаровывать плазму крови. «Источник из Беле Планине сообщает следующее, — говорилось в рапорте. — Зачарованная плазма практически на 100 % обеспечивает выздоровление».

Черт те что там происходит… Сильный маг с подобными способностями — далеко не уникальное явление. Но и на каждом углу его не встретишь. Идеально было бы связаться с ляйтером бановины, чтобы тот поставил на уши отбившихся от рук хорватов и разобрался на месте. Но попытка включить телефон и дозвониться ему не увенчалась успехом — не отвечали ни домашний, ну служебный номера. Умер или трусливо сдриснул — из берлинского кабинета не узнать.

Понимая, что время уходит, а на юге Сербии происходят непонятные процессы, развитие которых грозит неприятностями высшей категории, генерал разрывался между позывом исполнить инструкцию, доложив о положении дел министру обороны, и желанием разрулить кризис без огласки. Признаться в провале десанта на БиоМед и просить взять район полностью под военный контроль означало получить несмываемое пятно в личном досье.

Победило второе. Крупная войсковая операция силами бригады, возможно — дивизии, выходит далеко за пределы его компетенции и немыслима без предварительной разведки, а разведка — непосредственная обязанность реферата Шварцкопфа. Значит…Попытка хорватского бунта пока остается без реакции и последствий, а на юг протектората выезжает мобильная группа на двух машинах. В ее составе — опытные медики, способные реально оценить таланты неведомого врачевателя. И несколько военных, которым поручается разбирательство инцидента у БиоМед, а также возвращение в германскую конюшню строптивых хорватов с вызволением из плена Хельмута и остатков его команды. Кроме того, маг-врачеватель представляет интерес для Рейха. Пусть заканчивает дело с унтерменшами и перебирается в Берлин, где ему найдется занятие поинтереснее. И более высокооплачиваемое.

Приняв решение, Шварцкопф почувствовал облегчение. Действовать решительно и в то же время аккуратно — залог успеха. С отправкой киллеров без предварительной разведки он поторопился. Приходится исправлять собственную ошибку. Время и средства имеются. С нами бог! А он никогда не отказывает в помощи. Увлеченный проблемой Сербии, начальник реферата по диагонали скользнул взглядом по рапортам о состоянии дел в других регионах. Информация из Румынии, что над Дунаем к морю пронесся легкомоторный самолет, чей рейс не согласован ни с болгарской, ни с румынской диспетчерской службой, не привлекла генеральского внимания. Мало ли воздушных хулиганов среди гребаных славян!

Получив известие об участии князя Несвицкого-младшего в разведывательно-медицинской операции, генерал Светислав Младенович готов был поручиться: сюрпризы будут, и еще какие. Прочитав первое радиосообщение после восстановления школьной радиостанции, неожиданно почувствовал щемящую тоску. Хотелось назад, в горы. Или увидеть Дунай, совсем не голубой — скорее бурый и мутный, но накрепко связанный с воспоминаниями юности, в зрелости — с протестами против германской аннексии Сербии, из-за чего пришлось скрываться, а затем бежать в Варягию…

Отдавая себе отчет, что Николай натурально положил голову в пасть льва и нахально щелкнул тому льву по причинному месту, Младенович вдруг ощутил острый приступ зависти, даже ревности. Сменить бы требующую неусыпной бдительности, но все же довольно непыльную службу при Александре Третьем на свежий горный ветер, почувствовать себя в седле на тропе, где не пройдет ни один внедорожник, а на плече — винтовка, а за спиной — длинный список убитых врагов Сербии, впереди — неизвестность… Именно подобное сейчас происходит у Несвицкого. Придворному генералу не остается ничего, кроме как давать ценные указания вроде рейда к лаборатории БиоМед, как оказалось — с совершенно фантастическими последствиями.

Одномоторный самолет, совершивший посадку на военной авиабазе в Тавриде, привез настоящую информационную бомбу. Пока пленных допрашивают контрразведчики из штаба флота до их отправки в Москву, известно лишь главное: германцы совершили чудовищную ошибку при разработке бактериологического оружия и попробовали ее прикрыть с помощью не менее дикой и преступной акции зачистки.

Министр иностранных дел подпрыгнет в воздух вместе с креслом, попади ему на стол полное досье о ситуации вокруг сербского гриппа… Нет, останется сидеть, потому что тайна не должна выйти за пределы круга посвященных. С одной стороны, немцы виновны в чудовищном злодеянии, унесшем тысячи сербских жизней. Но — неумышленно. Касаткин-Ростовский сознательно и целенаправленно переманил на свою сторону хорватских полицейских, а те под командованием Несвицкого, не терзаясь сомнениями, перебили не менее дюжины германских подданных на земле германского протектората в Сербии. Первыми открыли стрельбу! Никакой, к чертовой матери, необходимой самообороны не усматривалось и близко. Коммандос признали, что был приказ мочить личный состав лаборатории. Относительно хорватов, сербов, динозавров или еще кого-либо, оказавшегося близ объекта, никаких инструкций не получали. Ну, и чем подтвердить их намерение нападать на полицейских и Несвицкого? При разбирательстве международного характера — ничем.

Патовая ситуация, у обеих сторон рыльце в пушку. Следовательно, германские власти, узнав подоплеку происшедшего, поостерегутся бросать публичные обвинения. Конечно, никакого тепла во взаимоотношениях сербский инцидент им не принесет, но и эскалации не будет. Вот только опасность для князя, продолжающего самоотверженный труд в зоне эпидемии, с каждым днем возрастает не на шутку. Видимо, следует отдать приказ о его эвакуации и наладить снабжение плазмой непосредственно больниц в районе очага заболевания, минуя кайзеровские структуры.

Разложив ситуацию по полочкам, Светислав Младенович открыл дверь в рабочий кабинет царя. Вот такие «серые кардиналы» во многом руководят государством, предлагая правителям свое видение проблемы и в том же флаконе — рецепт решения, лишь бы предлагаемое не противоречило убеждениям монарха, премьера или президента. В абсолютном большинстве случаев инициатива приближенного или доверенного лица получает поддержку. А как иначе?

Короткий бой в горах с ошеломляюще легкой победой сначала вызвал у хорватов прилив радостных эмоций, но потом — откатную реакцию. Только у Ковачича и еще пары человек, потерявших друзей и близких, злость на немцев буквально выплескивалась из ушей. Другие осознали, что, укусив руку кормящую, встали на путь бунта против власти, коей поклонялись с юных лет. Николай всеми фибрами души чувствовал, что тонкая уздечка, наброшенная Борисом на отряд сомнительных и весьма временных союзников, вот-вот лопнет.

— Капрал! — обратился он к Ковачичу. — Забирайте всех — и пленных коммандос, и обормотов из лаборатории, спустивших на вас комарье, и держите у себя на базе. У вас есть люди, опытные в дознании?

Хорват хорошо понял приказ.

— Конечно, есть обученные. Мы же — полиция.

— Отлично! Я хочу, чтобы ваши со всем пристрастием допросили и помощников Вирта, и прилетевших. А потом соберите отряд, и пусть негодяи повторят свои показания перед личным составом. Как сидели в лаборатории, засунув язык в задницу, вместо того, чтоб забить тревогу: используйте репелленты и тикайте за пределы дальности полета комарих. Даже немецкие власти не знали, как распространяется зараза. В итоге погибло столько ваших и сербов…

— Понимаю… Немцы — звери, враги.

— Нет, они просто эгоисты, чтущие исключительно собственные интересы. И вы, и сербы для них просто фауна. Хорватов держат за хорошо прирученный домашний скот, сербов за полудикий. И тех, и тех при необходимости пустят на скотобойню без жалости.

Через полчаса, когда ошеломленных научников затолкали в камеон, Ковачич засомневался вслух: стоит ли везти в расположение роты сербских лаборантов. Когда из-за признаний допрашиваемых страсти разгорятся, именно сербы — первые кандидаты на линчевание.

Хорват позаботился о выживании сербов?! Не иначе, кто-то в лесу сдох. А Несвицкий продолжал ковать железо:

— Брате Лука, ты, пожалуй, разумнее вашего лейтенанта, хоть всего капрал. Поэтому не откажи в последней просьбе: часть ваших пусть пока останется. Тем более, что на всех места в камеонах не хватит. Скажи им прибраться. Спрятать трупы. Откатите и замаскируйте самолет, чтоб не бросался в глаза с воздуха.

— А ты, брате Микола?

Несвицкий едва давил в себе улыбку, когда его величали по имени-фамилии, вписанным в липовый аусвайс. Фамилия вообще потрясающая: Пивень. Видать, Душан пошутил, подсказал писарю в посольстве. Зато — конспиративно, ни один варяг добровольно с такой фамилией ходить не будет.

— А я поеду с ранеными и препровожу их в больничку. Кровь им остановил, но достать пули — выше моих умений. Не волнуйся, заштопанными их отдадут вам.

— Пусть лучше гансы сами волнуются, — проворчал в ответ капрал.

Конечно, в оставленном здании БиоМеда могло найтись еще много интересного — или компрометирующего фирму и ее сотрудников, или просто полезного, но время поджимало, и колонна машин двинула в обратном направлении. В больнице медсестра приемного покоя, вроде бы уже закаленная событиями последней недели, схватилась за сердце, когда увидела, в какой компании в этот день к ним ввалился волхв-спаситель: хорватские полицаи, далеко не самый долгожданный гость где бы то ни было в Сербии, тащили под руки троих военных в униформе и без знаков различия, перемотанных бинтами с проступившей кровью. Этим «счастливчикам» прилетели автоматные пули, крупный калибр практически не оставляет шансов.

— Нужна операционная с хирургом, — потребовал Несвицкий.

— Да, брате Микола! — больничарка умчалась организовывать процесс. Здесь не принято «пять минут, только кофе попью», к счастью для раненых немцев.

Пока их латали, Несвицкий отработал смену за сосудами с плазмой, чувствуя себя достаточно вымотанным — работал на пределе сил который день подряд. Да и операция с БиоМедом уничтожила сколько-то нервных клеток, ведь столкновение с головорезами спецназа могло иметь куда худшие последствия. А вот то, что отправлял в лучший мир либо просто в никуда (зависит от веры) подданных кайзера, пусть не сам, а руками хорватов, ни в коей мере не отяготило совесть. Он воспринимал их как оккупантов на захваченной сербской земле, никакой разницы со Славией.

— Ты превзошел самого себя, доктор Пивень! Концентрация волшебная! Эту плазму я разбавлю физраствором в десять раз!

Процедурная сестра, ассистировавшая при ежедневном чуде, смотрела на Несвицкого если как не божество, то на ангела господня, спустившегося с небес. По мере того, как персонал узнавал, что успех спасения зависит не от видного «немца», командовавшего волонтерами, а усатого молодого мужчины с красноватым пятном на лице, отношение к нему менялось. Поскольку ангел не требовал за бесценную жидкость ни одного экю, а на черном рынке доза котировалась во много тысяч, слух о его святости разлетелся далеко за пределы больнички.

— Вот что, Стефа… Мне нужна помощь.

— Для тебя — все что угодно, брате.

— Мне вечером надо бы собрать как можно больше людей. Кое-что рассказать. Весь больничный персонал, скупщину, полицию, судейских, почтмейстера, школьных учителей…

— Боятся, драги мой доктор. Заражение. Хоть и так кашляют все.

— Не все, Стефа. А бояться заражения не надо. Эту гадость переносят исключительно комары. Некоторых комары не любят — не вкусные.

— Я — вкусная, — вздохнула больничарка. Она была темно-жгучей пышкой лет тридцати пяти, аппетитной даже на вид, без надкуса. — Если бы не ты, надо мной уже бы росла травка.

— Так мне доверяют? — хитро усмехнулся Несвицкий, развалясь в кресле, в котором обычно отдыхал после ворожбы. После Царицыно вот такая обстановка — среди кафеля, салатовых стен, крашеных выше фартука из плитки, и запаха дезинфекции — располагала к спокойствию, и он чувствовал себя как дома, только остро не хватало присутствия Марины. Если не прямо рядом, то хотя бы на другом этаже — в ее отделении.

— Как самим себе! Как богу!

— Так скажи всем от моего имени: не нужно опасаться. В семь вечера жду горожан на главной площади.

Естественно, силами одной дамы-медика сбор жителей не ограничился. Использовав экспроприированную у Ольги телефонную книгу, Несвицкий раздал похожие поручения десяткам человек. Из скупщины выволокли трибуну, водрузив на помост, подключили микрофон.

Когда пришло время начать, Николай почувствовал себя отвратно. Он не любил публичности, и выступать, словно Ленин на броневике или Брежнев на трибуне очередного судьбоносного съезда КПСС, не умел. Но иного выхода не виделось.

Рядом тусовался Душан. С каждым днем Несвицкому все легче удавалось изъясняться с местными, но он не хотел портить очень важный момент из-за языкового недопонимания. Договорился с капитаном, что по знаку в виде шлепка по руке тот переведет на сербский самые сложные места.

И хотя предвидел аншлаг, поразился, когда на площадь, по уверению начальника местной полиции, пришло людей куда больше, чем обычно собиралось на праздник Видовдан. Некоторые, еще не получившие инъекций, едва стояли на ногах и тряслись от кашля. Избежавшие инфицирования «невкусные» обмотали лица до глаз, опасаясь, что кто-то на них ненароком чихнет. Отдельной группкой, не смешиваясь с сербами, сгрудились десятка три военных полицейских во главе с неизменным Ковачичем, неформальным лидером антигерманского протеста у хорватов.

Отряд из Варягии, потерявший командира и моментально признавший верховенство Несвицкого, сконцентрировался около него. Цербер, непривычный к столь многочисленному скоплению, тихонько взрыкивал, потом лег на пузо, расслабившись, словно признал: столько народу не разгоню и не перекусаю, потому умываю лапы.

— Другови! Другарице! — начал князь. — Прошу внимания, то, что я вам скажу, крайне важно. Эпидемия передается только через укусы насекомых. Комарци — единственные его разносчики. Почему так необычно? Вирус выведен искусственно в лаборатории германской компании БиоМед, вы ее прекрасно знаете — она выше в горах к югу от Високи Планины. Сегодня отважные хрватские полицейские арестовали всех виновников катастрофы, србские лаборанты и другой обслуживающий персонал из местных переданы в полицейский околоток. Подданные кайзера заперты в казарме хрватской роты, сами решайте, что с ними делать. Мы — медицинские работники, а не прокуроры и судьи. Но это еще не все. Около лаборатории высадился спецназ Бундесвера с целью уничтожить следы их преступления: документацию уничтожить, научный персонал убить, биологические образцы вывезти. Наши братья-славяне, эти смелые парни, решительно вступили в бой и уничтожили оккупантов, часть взяли в плен, не потеряв ни одного своего человека. Браво!

Люди Ковачича, не ожидавшие такого внимания к своим персонам, тем более — подобной рекламы с трибуны, явно смешались, не зная, что предпринять. Тем более доктор Микола только что публично похвалил их за уничтожение солдат Бундесвера, тем самым еще глубже и безвозвратно затолкал в ряды бунтовщиков. По сути, отрезал путь назад.

— Если бы не подвиг отряда капрала Ковачича, мы бы до сих пор не знали, как передается инфекция. Негодяи собирались замести следы подчистую. Должен успокоить: вирус не передается у комаров по наследству. Следующее поколение насекомых ничем не будет отличаться от миллиардов их собратьев в живой природе. Но срок жизни самки — до семидесяти дней, кусает она многократно. Хорошая новость: далеко они не разлетятся, это же не самолеты. Всю Сербию не заразят. Вторая хорошая новость: выздоровевшие после принятия зачарованного раствора вскоре вырабатывают иммунитет к этому штамму. И вообще, пока микротела активны, вам не страшны иные инфекции, более того, наблюдается излечение других заболеваний, не связанных с србским гриппом. Третья хорошая новость: кто избежал инфицирования, должен интенсивно мазаться лосьонами-репеллентами от кровососущих. Не укусят — не заразят.

— Не хватает раствора! — кто-то крикнул из толпы и скорчился в кашле.

— Работаю на пределе сил, друже, — развел руками Несвицкий. — Врачи вкалывают раствор в первую очередь тем, кому завтра уже может понадобиться священник, а не лекарство. Потерпи! На Високи Планины и две соседние бановины сил хватит. Пока не помогу — не уеду.

Он замолчал, над площадью на секунду-две повисла тишина, кто-то крикнул «хвала докторе!» и человеческая масса буквально вскипела. Сербы всегда тяготели к общине, к взаимопомощи, взаимоподдержке. При немецкой власти начали культивироваться индивидуализм и корыстолюбие, мол, каждый сам — кузнец своего счастья. И вот неизвестный доселе человек, то ли болгарин, то ли слав, совершенно бескорыстно спасает людей от верной смерти! Он и правда святой…

Потом говорил начальник местной полиции, дородный седой мужчина за пятьдесят. Он совершенно трезво рассудил, что ситуация необычная, и она наверняка придется не по нраву высоким властям. Дело не только в неповиновении хорватов и открытом сопротивлении. Для берлинских марионеток в Белграде хуже другое — на отдельно взятом пятачке юга люди сами справились с проблемой, на государственном уровне не имевшей решения.

— Зашто нам е потребна та власть? — риторически спросил он. — Пусть у себя в Белграде сосут немецкий курац, а нас оставят в покое!

Наверно, до эпидемии он арестовал бы на улице хулигана, посмевшего так хамски выражаться при полиции, а сейчас сам выкрикнул бранное слово в микрофон, и публика радостно подхватила… Несвицкий поморщился. Главполицай явно стремится набрать политический вес и метит на место бана в ближайшую выборную кампанию.

Но устами… нет, не младенца, а полицейского карьериста глаголет истина: скоро на Високи Планины начнется нехилый прессинг. Удастся ли успеть вылечить пострадавших и аккуратно смыться — вопрос. В первую очередь, стоит позаботиться об эвакуации профессора Дворжецкого с ассистентом. Прихватили бы и Милицу, но та и слышать не захочет — находится в Сербии, делает важное для сербов дело, убить проще, чем выгнать. А вот боевые волхвы пусть пока будут. Неизвестно, какие формы этот прессинг примет.

Несвицкий завязал узелок на память: найти среди местных пилота легкомоторного самолета, может — отставника какого-нибудь, способного перегнать его в Тавриду, повторив маршрут Касаткина-Ростовского. Вроде такие малыши заправляются обычным автомобильным бензином? Или нет? Кроме того, рано или поздно ослабнет контроль на границе карантинной зоны. У обоих ученых-медиков правдоподобные германские аусвайсы, годные для пересечения болгарской границы, и вполне настоящие варяжские паспорта, позволяющие купить билеты на теплоход до Тавриды, чай не маленькие — доберутся. Шестерым оставшимся придется держать оборону еще минимум недели три. Парни и Милица, похоже, морально готовы.

Утомленный событиями дня, Николай сел за руль внедорожника и отправился к Благоевичам. Там, на окраине Високи Планины, на чердаке большого деревенского (хоть и в городе) дома теперь размещался поредевший отряд, врачи остались в больнице. Черненко и кто-то из боевых волхвов посменно ночевали в школе у радиостанции, вооруженные до зубов. Им же достался и ручной пулемет из арсенала коммандос, а также генератор на случай перебоев с электричеством. Враг наверняка задумается лишить группу связи и возможности оповещать всю планету о творимых здесь безобразиях. Местная полиция неподалеку, в случае заварухи подоспеют хорваты. Хочется надеяться.

— Николай Михайлович, Ольга не слишком возмущена оравой нахлебников? — аккуратно спросил Сушинский, чья комплекция совсем не предполагала деликатности. Он умостился на переднем сиденье справа, запихнув овчарку под ноги, башка Цербера лежала у него на бедре.

За него ответил Душан.

— Смеешься? Да любая семья в заеднице готова приплатить, чтоб заполучить на постой нашего волхва с товарищами. Мы теперь у сербов чуть ли не национальные герои. Едва ли не наравне с воинами Косово. Но те погибли, мы имеем шанс победить.

Он был прав — их ждали. Ольга просто вспыхнула от радости и принялась разогревать заготовленную еду. Порций хватило бы человек на десять, тем более Несвицкий и правда ел за двоих — восстанавливал силы для ворожбы.

Она старалась. На столе красовались закуски — колбаски, солонина, заливное с поросячьим ухом. Затем суп, вареный на свином копыте с добавлением кваса в бульон, именуемый чорба, с плавающими кусочками мяса и овощей. На второе подала фаршированный говяжий рубец с дымящимся картофелем. Конечно, неизменная ракия, настоянная на меду, с заедками (закусками) — сыр, тыква с перцем. Когда, казалось, более не проглотить даже кусочек размером со спичечную головку, на столе появился кофе. Не в крошечных чашечках, как в кафанах (сербских кафе-закусочных), а в обстоятельных по-крестьянски глиняных кружках, грамм по триста каждая, и домашнее печиво. Не отведать — обидеть хозяйку!

Покурили прямо за столом, здесь не принято выходить на веранду. Даже юный Михо, вполне оправившийся, сидел и вдыхал дым, пока не вошел в возраст, когда и ему будет положено коптить «палочками здоровья».

— Как там Марина? — спросила Ольга, отведя Несвицкого в сторонку. Ранее им как-то не удавалось побеседовать наедине.

— Когда уезжал — вполне ничего, — ответил Николай. — О вас беспокоилась. Ведь это она вынудила меня поднять всех на ноги, включая приемную государя и штаб флота. Но я поклялся: только помогу сформировать отряд в Тавриде и вернусь через сутки. Кто же мог знать, что так все обернется? Долг позвал в дальнюю дорогу, — последние слова Николай пропел, а не произнес, цитируя, наверно, какую-то песню, поэтому они прозвучали скорее шутливо, чем возвышенно. — Теперь ждет меня, наверно, с кочергой наперевес. Так и предупреждала: погибнешь — не смей показываться на глаза, не прощу.

Разговор получил неожиданное продолжение. Когда все легли, в доме выключился свет, в отдельную комнату, выделенную в мансарде Несвицкому, скользнула Ольга — в одной только длинной полотняной рубахе. Присела на постель и положила ладонь поверх мужской руки.

— Коля… — прошептала она. — Я обязана тебе всем. Вообще всем! Своей жизнью, жизнями мужа и сына. Трудно поверить, но чувствую себя даже лучше, чем до болезни, хоть душу рвет из-за смерти Драгана. Ужасно… Это совершенно невыносимая потеря, когда мать теряет сына. И одновременно я счастлива, находясь рядом с тобой.

Больше она ничего не говорила, и рука замерла, не продолжая наступление. В полутьме мансарды Ольга с распущенными волосами была чертовски хороша и неотразимо соблазнительна, и Николай почувствовал, как помимо воли кровь хлынула в голову и не только, а мужское начало приподняло одеяло. Бог знает, устоял бы или нет… Но уж слишком двоюродная сестра напоминала Марину. Это помогло дернуть стоп-кран на самом краю.

— Спасибо за добрые слова. Поверь, я во многом старался для жены, хотел спасти ее родню. Это — единственное оправдание для моего решения ехать в Сербию. Надеюсь, она меня простит.

Внезапно на мансарде их стало трое, и незримо присутствующая Марина Авенировна погрозила кузине пальчиком: не шали!

Та поцеловала Несвицкого в лоб и удалилась. Вроде ситуация разрешилась без конфликта, пусть любой женщине не слишком приятно, что ее прямой намек пропустили мимо ушей и даже мимо чего-то пониже. А мужчина долго не мог уснуть. Расшалившиеся гормоны рвались изнутри, призывая хулиганить.

Не удивительно, что на следующий день волхв побил собственный рекорд по концентрации лечебных корпускул. Энергия требовала выхода. Не рубить же дрова всю ночь напролет, как Адриано Челентано в фильме «Укрощение строптивого», воздержавшийся от секса с прекрасной Орнеллой Мути!

Глава 7

По пути от дома Благоевичей к центральной площади находилась кафана Цили Груберман, той самой, кому передавал привет водитель Иосиф. Здесь волонтеры неизменно получали чашку кофе бесплатно. Заходили они сюда часто, и Василий Негожин нахватался еврейских словечек. Кстати, в семье Груберманов не заболел никто, ни взрослые, ни маленькие мамми. От них до того разило чесночным духом, что комарихи падали замертво еще на подлете. А еще кафана славилась кошерными закусками. Все же сербская кухня, чересчур обильная и жирная, даже некоторым сербам казалась излишне сытной. Не всякая печень выдержит свиную котлету в кило весом, наполненную внутри каймаком — очень густыми солеными сливками. Поэтому днем Несвицкий и другие члены его маленькой команды охотно заглядывали к Груберманам.

Но в этот раз, проехав кафану и притормозив у больницы, варяги вышли из машины и при виде картины, открывшейся их взорам, остолбенели. Вася даже стащил с головы черную шапочку.

— Ой вей! Шоб я так жил.

Несвицкий коротко выругался. Это что — первоапрельский розыгрыш? Но в Сербии, как вообще в данном мире, День юмора не знает никто, хоть праздников много — и религиозных, и народных, и государственно-помпезных.

— Николай… Нет, прости, ты теперь уже не Николай Михайлович, а Святой Микола-угодник! — не унимался Василий.

За ночь прямо у больничной стены выросла часовенка. Собственно, одно название — две стенки, крыша с православным крестом наверху. Зато у входа красовался фотопортрет Несвицкого перед микрофоном у здания скупщины. И он был вставлен в золотой иконный оклад. Над макушкой кто-то пририсовал нимб.

— При жизни признан святым? — Олег придержал пса, пожелавшего обнюхать посетителей часовни. — Что-то не припомню прецедентов.

Самого «святого» сей знак признательности от сербов, мягко говоря, не слишком обрадовал. Не заметил, как какой-то гад сфотографировал его во время спича на митинге пару дней назад. Здесь даже представить невозможно, чтобы у каждого в кармане лежал смартфон с фотокамерой, до сих пор пользовались пленочными, о цифре только слышали. Провинция-с…

Тем не менее, кто-то щелкнул. Судя по всему, напечатал не один экземпляр и успел размножить. Значит, запущен невидимый таймер, отсчитывающий часы, пока кто-то в германской администрации Сербии не опознает в нем зловредного волхва из Нововарягии, радостно воскликнув: вот ты где, голубь сизокрылый, прямо в наши руки прилетел!

— Парни, это серьезно, — вздохнул Несвицкий. — Во-первых, появился шанс, что немцы меня опознают, отловят, сдерут шкуру, и я вправду стану святым великомучеником. Похоже, сербы собрались послать подальше сербское начальство, подмахивающее оккупантам. Но церковь обижать нехорошо. Она объединяет их, отличает от католиков-хорватов и мусульман-бошняков с косоварами. Только церковные иерархи вправе причислять усопшего к лику святых. Фактически кто-то не слишком умный проигнорировал патриарха с епископами, образовав новый культ — святого меня.

Что примечательно, никто из молящихся даже не глянул на «Святого Миколу», беспрепятственно вошедшего в больницу с главного входа. В легкой куртке, джинсах, темных очках и с шайкачей на голове, приобретенных здесь вместо черной летной униформы, волхв мало походил на себя с иконы. Наверно, в представлении последователей новоявленный ангел должен путешествовать исключительно на облачке. Учитывая способность Несвицкого к полету, было не так уж сложно утолить их чаяния.

После ворожбы над плазмой и сытного второго завтрака «святой» отправился в заведение, по причине занятости не посещенное им в первые дни нахождения в Високи Планины. Не без удовольствия ступил с жаркой площади под прохладные своды храма, вдохнул знакомый запах ладана и ароматных свечек, сжигаемых перед образами.

Утренняя служба закончилась. Дьячок по просьбе Несвицкого вызвал отца Бориша, по слухам, сосланного в Високи Планины из-за размолвки с главными иерархами.

Священник был не особо упитан, лицо осунулось после сербского гриппа, но упругий животик торчал, натягивая сутану. Если убрать бороду и усы, а оставить только длинные волосы, издалека напоминал бы неопрятную и залетевшую по неосторожности даму лет пятидесяти.

— Здраво, оче! — Николай начал первым. — Гляжу, оправились после болезни. Работы много…

— Истинно, — ответил тот. — Благодарны мы тебе, волхв, за спасение тел наших. А за спасение душ усопших молимся, отпеваем ушедших к небесному престолу.

Действительно, служители городского храма и священники в малых деревенских церквах, едва встав на ноги, принялись отпевать усопших. В том числе совершая обряды над свежими могилами тех, кого отправился на погост не по православному обычаю. Церковников общая беда не минула: кто-то умер, а остальные переболели.

В отличие от последователей нового культа, отец Бориш признал благодетеля сразу, держался благодарно, но с достоинством.

— Слышал, вы и хорватам не отказываете, — продолжил Николай.

— Нет римских храмов в Високи Планины. Те же христиане, а что творили до эпидемии, то Бог им судья. Как их без окормления оставить?

Запахло если не ересью, то определенным нонконформизмом. Несвицкий слышал: Сербская православная церковь с католиками на ножах, относится к ним хуже, чем к мусульманам, иудеям и протестантам. Тем легче было перейти к скользкому вопросу.

— Что что думаешь, оче, о престранном сооружении у больницы с моим фото в золотом окладе? В Библии сказано «не сотвори кумира»…

— Ибо греховно. Ну что сказать… Заблудшие овцы — тоже из нашего стада. Престало вернуть их обратно.

— Как вернуть?

— Поможешь, волхв? Идем!

Около пародии на часовню Несвицкий стянул с головы шапку и темные очки для лучшей узнаваемости, молча позировал, пока священник мягко упрекал заблудших, что неусопший человек никак не может быть предметом поклонения, живые продолжают грешить, и только в лучшем мире предстоит подвести жизненный итог.

— К тому же я ничего не делаю сверхъестественного, — добавил Николай. — В Рейхе десятки, если не более сотни человек, обладают способностью чаровать воду и плазму. Так что не благодарить меня надо, а проклинать тех, кому вы служите, кому платите налоги, а вам вместо реальной помощи скинули витаминки с самолета, бросив умирать. Я всего лишь исполняю за кайзера его долг, коль он сам не сподобился.

Он поднял с булыжной мостовой и вернул на ноги старушку, бросившуюся перед «святым» на колени. Та или не услышала отповеди в силу глухоты, или пропустила мимо ушей.

— Этими глупостями вы меня смущаете, отвлекаете от работы. Немедленно уберите непотребство! А оплаты прошу лишь одной. Когда выпадет случай, так же помогите людям, как я помог вам. Прошу: чтоб через полчаса стена больницы приобрела прежний вид.

Закончив свой вариант Нагорной проповеди, а Високи Планины — это и есть высокие горы по-сербски, хоть вокруг одни холмы, Несвицкий оторвал «икону» от входа в будку и вытащил из нее фотографию, а оклад вернул поклонникам. В храм вернулся вместе с настоятелем.

— Оче! Кто мог меня заснять на митинге? — поинтересовался у Бориша. — Мало кто здесь носит фотоаппараты.

— Так то Ваня Гудурич, — предположил священник, — репортер единственной местной газеты. Лежал как неживой, пока твою плазму не ввели. Только встал — и сразу за дело. Но я где-то видел твое фото раньше. Вспомнил. В германской газете. Что-то связанное с войной в Славии, провокация с атомной бомбой… Нет?

— Да. Я и правда похож на того варяга. Если немцы меня примут за него, то поставят к стенке, не вдаваясь в детали.

Если священник и почувствовал ложь, неуместную под храмовыми сводами, то промолчал.

— Значит, друже Микола, надо репортера к порядку призвать. Почта не работает. Далеко он снимки услать не мог.

Поблагодарив отца Бориша, Несвицкий решил поскорее решить эту проблему, но не удержался от вопроса, возможно — неуместного:

— Оче, почему тебя сослали в горы?

— Отказался благословить доблестную дивизию Бундесвера, переброшенную в Белград наводить немецкий ордунг.

— Уж-жасный грех! Оче, если бы все сербы были едины и точно так же относились к оккупантам, страна отстояла бы независимость. Рад, что помог тебе выжить…

— Приходи чаще, чадо. Црква — лучшее место для разговора с Господом. И в себе разобраться.

Выйдя из храма, Несвицкий прихватил Олега и Василия, ожидавших снаружи в тенечке, и направил свои стопы в полицейский околоток. Начальника не застал, зато увидел представление, повторяющееся изо дня в день после стычки у БиоМеда. Трое лаборантов, отказавшихся идти домой, сидели в камере и жались к задней стенке. Полицейских осаждали родственники умерших — требовали возможности с арестантами «разговарати». Поскольку разговор намечался членовредительный, к бедолагам никого не допускали. А когда сквозь прутья решетки в заключенных полетели гнилые овощи, отнюдь не насыщающие озоном атмосферу полицейского участка, пара служителей порядка выпихнула разгневанных сограждан наружу. Естественно, для Несвицкого с охранением сделали исключение.

— Слободан! — спросил он капрала. — Знаешь такого — Ваня Гудурич?

— Наравно! Все его знают, он всех знает. Они с Ивонкой, это его жена, делают единственную газету в бановине и четыре часа в день балбочут на УКВ-радиостанции.

— И где же его радио-пресс-центр?

— Да совсем рядом.

— Будь любезен, Слободан, проводи нас к этому местному дарованию. Тем более, разговор предвижу трудный, представитель закона не помешает.

Капрал оставил рядового патрульного за старшего, в том числе ответственным за трех невольников, побега которых никто не опасался — их можно было выдворить из камер только силой. Сам возглавил маленькую процессию, гордо накручивая усы. Помочь волхву-спасителю считалось в городке самым почетным делом.

«Пресс-центр» представлял собой беседку, увитую виноградными лозами, на которых еще не проклюнулись листики. Наверно, в летнюю жару здесь приятно скрываться от прямых солнечных лучей.

Сквозь паутину веток виднелся компьютерный монитор с выпуклым стеклянным экраном. За клавиатурой колдовал всклокоченный малый, не обернувшийся, даже когда его собака устроила перепалку с Цербером. Стучал, словно тренировался перед чемпионатом мира по скоростному набору текста.

Слободан тронул журналиста за плечо.

— Оторвись. К тебе пришли.

Лохматый вскочил, узнав Несвицкого, тотчас бросился навстречу. Серб был высокий, нескладный, к тому же прихрамывал. Мятая рубашка и полотняные штаны в пятнах довершали облик человека, безразличного к собственной внешности.

— Господин Пивень! Честь для меня. Хотел просить интервью. Да вы присаживайтесь, — крикнул в сторону дома: — Ивонка! Неси ракию с заедочками. Ивонка? Где же ты?

— Давайте пока без ракии поговорим, — мягко осадил его Несвицкий. Он сел на скамью напротив хозяина беседки, трое сопровождавших и собака по-прежнему стояли как караул. — Расскажите, чем занимаетесь.

— О-о!!! Наша трагедия — это одновременно и золотое дно для журналиста. Как только наладится связь с внешним миром, я отправлю многостраничный репортаж с фотографиями. В Берлин к знакомым, в Великобританию и Америку, потому подготовил версии и на немецком, и на английском. Это будет настоящий взрыв! Миллиарды людей узнают, как власти нас заперли в мешке на верную смерть, и только бескорыстные волонтеры спасли три бановины от вымирания!

— Это ты меня сфотографировал? — волхв положил на стол снимок из «иконы».

— Конечно! У меня десятки ваших снимков. Есть даже цифровая камера. Не думайте, я — профессионал, не просто какая-то деревенская самодеятельность. А откуда у вас это фото?

— Его оформили в рамку словно икону и молились ей. Еще день-два, начала бы мироточить.

Гудурич задумался не более чем на секунду.

— Да! Приходили ваши поклонники. Я подарил им одну фотографию.

— А еще кому?

— Никому… В чем дело?

— Если вы хотите сотрудничать со мной, тем более — писать интервью, не могли бы дать почитать текст вашего репортажа?

— Пока лишь черновик…

— Черновик устроит. Нет, не обязательно распечатывать! Посмотрю с монитора.

Несвицкий провел у компьютера пять минут, убедившись: парень не бесталанный. Сделал десятки душераздирающих снимков с умершими сербами, безутешных родителей, плачущих над телами детей, младенцев с неподвижными открытыми глазами, по лица которых ползают мухи, протестующих женщин возле околотка, требующих расправы над лаборантами БиоМеда, угрюмых пленных немецких коммандос, идущих под конвоем хорватов от больницы к кузову камеона. Отдельно — все члены варяжского отряда, включая улетевшего Касаткина-Ростовского крупным планом. Как вишенка на тортике — тот самый митинг около скупщины, Николай с разных ракурсов — мелким и крупным планом. Десяток страниц текста, расписывающих происшедшее с леденящими душу подробностями, и обещание — продолжение следует.

Да, слов нет — годится для выдвижения на любую крупную премию по журналистике. И одновременно трехсотпроцентная гарания, что из Берлина сюда сорвется целая лавина карателей — закатать Високи Планины в асфальт вместе с жителями и особенно со зловредным господином Пивенем (фу, какая гадкая фамилия), в коем слишком многие узнают… присутствующим необязательно знать — кого именно.

Когда Несвицкий высказал свои соображения вслух, Гудурич взвился как сигнальная ракета.

— Вы намерены запретить мне публикацию?! Не имеете права! У нас свобода прессы!!!

— А также право на жизнь, — Николаю стало немного смешно, несмотря на дикость и абсурдность ситуации. Они всерьез рассуждают о гражданских правах на земле, где действует оккупационный режим плюс особое карантинное положение? Сдержавшись, продолжил: — Допустим, тебе плевать, что немцы меня увезут в клетке, прикуют цепью к батарее в каком-нибудь отделении БиоМеда и заставят до смерти зачаровывать плазму для них. Но без этой плазмы останутся сербы. В трех бановинах не менее пятнадцати-двадцати тысяч человек в стабильно-тяжелом состоянии, удерживаемые от смерти обычными тонизирующими препаратами. Ждут зачарованный раствор. Ты намерен их убить ради своих амбиций? Так прогуляйся к околотку, посмотри, как ваши земляки тянут руки к горлу несчастных лаборантов, причем, скорее всего, ни один из них не виновен в оплошности. Ты же сознательно и целенаправленно умертвишь тысячи сербов — только в угоду честолюбивым амбициям. Боюсь, после этого тебе не найдется места не только в Сербии, но и вообще на Земле.

— Но как же…

— Давай по-хорошему. Этот материал, бесспорно, нужен, но на несколько дней позже. И с моего ведома — когда и что давать в эфир. Ты же не убийца?

— Нет, конечно, — Ваня судорожно глотнул, гоняя кадык вверх-вниз по длинной шее. — Только свобода слова…

— Свобода слова — высшая добродетель цивилизации. Надеюсь, мы друг друга поняли. Завтра часов в одиннадцать приходи в больницу — писать интервью. Можешь ракию с заедочками захватить, для смазки разговора. Пока!

Несвицкий хлопнул журналиста по плечу и двинулся к выходу. У калитки дал знак своей команде повременить. Прислушались.

— Гав! — сказал Цербер.

Действительно, из беседки донесся тихий звук — попискивание и словно перекатывание пригоршни камушков в стакане.

— Подключается к Сети, — прорычал Слободан.

— Но телефонной связи с внешним миром нет же? — удивился Олег.

— Местная работает. Значит, сливает данные кому-то, кто может передать дальше. Брате, не возражаешь, если я от имени начальника полиции конфискую компьютер? — хищно осклабился капрал.

— Действуй, Слободан!

Когда полицейский отключил от розетки модем, вытащил провода из системного блока и объявил, что оборудование конфисковано, Гудурич заломил руки под немыслимым для человеческой анатомии углом, а его вопль стоило записать на магнитофон, чтоб по ночам отпугивать кладбищенскую нечисть. Несвицкий пожалел, что поганца вылечили в числе первых, а не записали в самый дальний конец очереди.

На улице Василий указал на тонкий телефонный кабель, тянувшийся от беседки к столбу на улице.

— Принести лестницу? — предложил капрал.

— И так справлюсь.

Снайпер просто взлетел, обрезал десантным ножом провод у столба, смотал два десятка метров и снова обрезал.

Полицейский едва не выронил компьютер от неожиданности. Он никогда не видел воочию боевого волхва со способностью к полету.

Конечно, найти новый кусок кабеля и присоединить — возможно. Но Ваня относится к умельцам чесать языком, а не работать руками. К тому же, пометил себе мысленно Несвицкий, надо не забыть сказать местным связистам — не торопиться с ремонтом телефонной линии нахала.

Они не видели, как журналист, убедившись, что четверо обидчиков свободной прессы удалились, принес из дома ноутбук и, злорадно ухмыляясь, включил разъем провода во встроенный модем. Выругался, обнаружив, что линия приказала долго жить. Тогда, вставляя дискету за дискетой в щель дисковода, сбросил данные. С дискетами в кармане выкатил из сарая мопед и двинул прочь, надеясь на помощь знакомых, у кого сохранился коннект с внешним миром. У хорошего репортера всегда много нужных связей!

Милица бросила курить в институте. Здесь снова взялась за сигареты. Дневная смена с бесконечными инъекциями буквально сводила с ума. И так еще предстоит несколько недель! Без выходных…

Врач, позволяя себе редкие перерывы, когда пальцы уже немели и лишались способности ровно давить на поршень, выходила во внутренний дворик больницы, бессильно опускала пятую точку на скамейку и зажигала сигарету, подставляя лицо жаркому солнцу. Тело под халатом белое, а лоб и щеки — словно вернулась с курорта.

Казалось бы, делают правильное, богоугодное дело, спасают людей… Но Несвицкий ежеутренне предупреждал: с каждым днем риски растут. Проклятый сербами карантин на самом деле служил защитой. Но как только его снимут, сюда рванет толпа желающих «разобраться». Хлипкая легальность с фальшивыми оккупационными аусвайсами не прикроет никак. И за поддержкой к армии Варягии не обратишься, они здесь — добровольцы-волонтеры, государство за них ответственности не возьмет, так как засылка вооруженной группы в германский тыл, пусть даже на территорию протектората, а не Рейха, представляет собой бесспорный повод к войне.

В общем, коль запахнет жареным, придется бежать в горы, скрываясь подобно партизанам. Или диким зверям. Конечно, местные всеми фибрами души на стороне команды Несвицкого. Будут помогать. Но… что смогут неорганизованные селяне, основная масса — не служившая в армии и не имеющая военной подготовки, если сюда нагрянут батальоны Бундесвера с тяжелым вооружением и с поддержкой с воздуха? Конечно, об этом обязаны думать люди с боевым опытом — Николай, Душан, да и другие парни. Но они, к сожалению, не всесильны. Неужели придется завидовать Дворжецкому и Осмоловскому, вчера покинувшим городок и уехавшим в Варягию?

Она отбросила сигарету.

Учеба в мединституте, потом практика, ученая деятельность, а кафедра находилась в одной из больниц Москвы, заставляла сталкиваться с больными, но с самыми разными. Здесь же привозили из деревень исключительно истощенных, умирающих. Некоторые — живые (еще живые) скелеты. Дворжецкий перед отъездом утвердил методику малых доз — с явно недостаточным для искоренения болезни количеством активных тел, но чтоб люди дожили до своей очереди. Как-то дотянули. И с каждым днем приходилось нащупывать вену у пациентов, неделю находившихся между этим и загробным миром, высохших, с выпавшими волосами, шатающимися зубами, завалившимися глазами… Страшный грипп некоторых поразил едва-едва, нашлись отдельные индивидуумы, пошедшие на поправку и без чудесного раствора Несвицкого, «святого Миколы», придумали же! Но их — мизер. А уж как выросло местное кладбище…

— Устала? Скоро нагрузка снизится. Тут есть десяток девушек из соседних деревень, наш главврач заключил с ними сделку: получают плазму немедленно, но отрабатывают две недели в процедурной. Отдохни. На тебе же лица нет.

Доктор Деян Симанич, всего на год старше Милицы, правая рука главного, был брошен на самое бесславное направление: восстановить медицинскую помощь помимо лечения сербского гриппа. Что бы ни произошло, женщины носили плод и рожали, у кого-то болели зубы, пациентам с ослабшим зрением требовались очки, страдающие остеохондрозом нуждались в массаже, этот список был весьма длинным — куда больше, чем перечень отделений. Врачей не хватало: двое умерли, остальные в той или иной степени отправились на войну с эпидемией, в том числе — в выездных бригадах, навещать заболевших, кто сам не в состоянии добраться до больницы. Когда все закончится, и заедница будет чествовать докторов, победивших заразу, Симанича если и вспомнят, то лишь в последнюю очередь.

Он присел и закурил. Писали, Сербия — самая дымящая страна в Европе.

— Когда-то мне делали комплименты и хвалили мое лицо, — вздохнула Милица. — А ты говоришь: лица нет.

— Не обижайся, — врач положил ей руку на плечо. — У тебя и вправду очень красивое лицо. Но усталое.

— Да, — согласилась Милица. — Выспаться бы и подкраситься. Буду еще вполне ничего. Как роза, бывшая в употреблении.

Симанич на миг опешил. Такого о себе женщины при нем не говорили.

— Это как?!

— Побывала замужем. Как говорят в Москве, отдала ему лучшие годы. Оказался подлецом.

— Ну так выбери серба, — предложил доктор. — На команду доктора Миколы, или какое его настоящее имя, смотрят как на посланцев небес. К тебе любой свободный посватается! Лучшие годы — это самые счастливые годы, независимо от возраста. Верю — у тебя они впереди.

Она покачала головой.

— Остаться? А дальше? Наши уедут. Сюда нагрянут немцы, начнут ворошить, кто и какие порядки наводил во время карантина. Мне первой скажут: хальт, ком цу мир! Ах, агент Варягии? Добро пожаловать в концентрасьонлагерь. Название длинное, но жизнь там короткая.

— Не все так печально… По чашечке кофе? Идем, угощу. Моя больничарка его прекрасно варит.

Милица кивнула. Но едва они вошли в холл больницы с заднего входа, как у фасада притормозили два немецких минивэна, выпустивших группу человек шесть.

— Шеф-врач у себя? — спросил первый из приезжих, едва переступив порог и не здороваясь. Сербка-медсестра молча указала в сторону лестницы, ведущей наверх. Туда и устремились два германца.

— Вот и началось, — сквозь зубы прошипела Милица, поневоле ставшая свидетельницей этой сцены. — Гораздо раньше, чем ждали.

— Эти поцелуют нас в чмар, — уверил Симанич. — Но за ними придут другие. Возможно, вам и правда стоит уехать из Високи Плавины подальше в горы и оттуда передавать нам зачарованную плазму.

Мимо них широким шагом проследовал Несвицкий, сопровождаемый двумя телохранителями — Василием и Олегом. Судя по суровым лицам трех волхвов, те уже знали о немецком десанте и готовились объяснить пришельцам, как ловчее расцеловать ниже пояса бригаду волонтеров и местных врачей. Варяжский князь куда лучше подходил для этой неприятной миссии, чем мягкий доктор Симанич.

Глава 8

Когда Милица втиснулась в кабинет главного врача, там уже было многолюдно. Несвицкий отказался начать разговор, пока не соберутся все городские шишки, включая начальника полиции Богдана Давидоваца и командира полицейской роты, священника, мирового судьи, нескольких магистратских чиновников. Словом, получился мини-митинг, только не на площади, как в предыдущий раз, а в закрытом помещении.

Старший из двух немцев, отрекомендовавшийся профессором Розенбергом, начал брюзжать: они де приехали исключительно с научной целью, зачем посторонние, но Николай не отреагировал. Стали ждать. Когда дверь впустила последнего из приглашенных, управляющего местным отделением банка, мужчину с черной ленточкой на лацкане пиджака в знак траура по умершим близким, волхв соизволил начать разговор.

— Здесь нет посторонних, герр Розенберг.

— Доктор медицины Розенберг, — мягко поправил немец. В отличие от уехавшего Дворжецкого, он скорее походил на страхового агента, чем на ученого — слащавый тип в хорошем костюме и модных в эту пору роговых очках.

— Если бы ты был настоящим медиком, то приехал бы сюда помочь людям, — хмыкнул Николай. — Сейчас мы сбили вал смертности, тяжелые стабилизированы, тысячи идут на поправку. Поэтому я говорю: ауф видерзейн, герр Розенберг. Или вам еще что-то нужно?

— Ты забываешься! — встрял второй. — Мы — полномочные представители берлинского научного сообщества!

— А я — исполняющий обязанности главы бановины! В отсутствие лейтера и бана, — гаркнул главный полицейский. — Своей властью ввел особое положение. Вы, въехав без моего дозвола, его нарушили! Имею право всю вашу шестерку посадить под арест.

Единственное преимущество немецкого протекторатства, подумала Милица, что все в какой-то степени вынуждены знать немецкий. Разговор через переводчика вышел бы не столь динамичный, тем более — градус накалялся с каждой новой фразой.

— Где же лейтер? Почему не пригласили? — возмутился доктор медицины, а когда услышал многоголосое «умер от гриппа», махнул небрежно рукой — очень скоро нового пришлют, и он с хорватами быстро восстановит порядок.

Лейтенант, конечно, смолчал бы. Но он прихватил с собой капрала Ковачича, а вот тот терпеть не стал.

— Давай его быстрее, пока грипп не кончился. Начнет ваш лейтер выхаркивать легкие, мы ему поможем, как нам Берлин помог — витаминками, — сообщил капрал незваным гостям.

Лица приезжих окаменели. Если даже хорватов нельзя считать лояльными… Впрочем, Розенберг быстро нацепил на место полуулыбку страхового агента, втюхивающего страховку от пожара недвижимого имущества персоне, такового не имеющего.

— Давайте не будем ссориться. Мы действительно представляем берлинские научно-медицинские круги и не имеем административной власти, а сюда нас пропустили только с санкции Белграда. Предлагаю вернуться к гуманитарной стороне вопроса. Коль эпидемия вспыхнула в одном месте, то может возникнуть где угодно. Как врачам бороться с ее распространением? — он сделал короткую паузу, тщетно ожидая уверений «во щас все расскажем и поможем», и попробовал надавить на жалость. — Представьте, коллеги, эпидемия началась в Берлине!

— Хорошая мысль, — одобрил Несвицкий. — Вы же прекрасно знаете, что сербский грипп вызывается вирусом, выведенным в лаборатории БиоМеда в качестве биологического оружия, и он распространяется зараженными комарами. Думаю, у них есть еще сотня-другая тысяч инфицированных куколок. Если герр Розенберг настаивает, их можно доставить в центр Берлина и выпустить.

— Найн! Невозможно! Это же катастрофа! — воскликнул немец.

— А что такого? — хмыкнул Несвицкий, после чего сказал ужасные слова, Милица совершенно не ожидала услышать их от доброго, отзывчивого человека, готового на многое ради других: — Подумаешь, околеет сотня-другая тысяч германских засранцев, планета чище станет. Вы же именно так решили поступить с сербами, затеяв здесь игрища с биооружием?

Своим выпадом «доктор Микола» шокировал присутствующих, похожий на страхового агента покраснел, не похожий — побелел.

— Что вы себе позволяете?! — проблеял первый, даже не пытаясь отрицать испытания бактериологического оружия, настолько его выбила из колеи инициатива устроить маленький берлинский геноцид. Никакого уважения к самой цивилизованной нации Европы!

— Я позволил себе расставить все точки над «i», — хладнокровно сказал Несвицкий. — А этих людей пригласил, чтобы они видели своими глазами и слышали своими ушами — в дни бедствия и страшных потерь, затронувших почти каждую семью, траханое кайзеровское правительство присылает не помощь, а любопытствующего докторишку, вопрошающего: как это вам удалось самим выкрутиться. Отвечаю: и дальше удастся, если самая дикая, нецивилизованная нация мира не будет присылать сюда свою отрыжку в виде вас шестерых. Проваливайте!

Несвицкий добавил бы сербское «брэ», но поскольку разнос устроил по-немецки, использовал казарменное ругательство. Извинился перед фройлян, когда германская парочка вылетела из кабинета, словно пробка из бутылки шампанского.

— Но ты же не думаешь так на самом деле? — не сдержалась Милица. — Устроить эпидемию у немцев?

— Естественно, нет, — пожал плечами Николай. — Подавляющему большинству берлинцев, я уверен, глубоко плевать и на превосходство их «высшей расы», и на политику кайзера. Живут себе и живут, убивать их не за что. Но этому индюку надо было дать знать — вы здесь ничто, поэтому собирайте манатки — и дуйте в обратный путь.

Лица присутствующих разгладились. Демарш доктора, едва не причисленного к лику святых, показался высокопланинской элите несколько чрезмерным.

— В полной изоляции мы долго не протянем, — реалистично заметил банкир. — Мы неплохо обеспечены продуктами, но людям нужно и другое.

— На изоляцию мы обречены, пока летают зараженные комарихи, — ответил ему полицейский. — А не от того, что наш спаситель послал берлинскую рожу на половой орган. Вот прямо сейчас меня волнует иное. Друже Микола, парочка, которую ты отшил, похожа на обычных медицинских чинуш. А четверо других — волчары. Служба безопасности, спецназ, кто-то точно из них. Тебе нужна охрана.

— Со мной постоянно двое.

— Мало! Зайди в околоток. У меня запасены бронежилеты от тех веселых парней, что сидят у хорватских товарищей. Кроме того, будем следить за передвижениями фрицев. Завтра попытаюсь их выставить вон.

Обер-лейтенант Франц Зейдлих обладал неплохой зрительной памятью. Когда к центральной больнице бановины проследовал невзрачный усатый тип, благодаря шайкаче на голове сливающийся с местными, в голове словно щелкнуло невидимое реле. Этот деятель, перед которым местные снимали шапки и отвешивали поясные поклоны, определенно мелькал в каких-то сводках. Убрать бы головной убор и темные очки…

Отправив пару человек на разведку обстановки — в полицейский околоток, к лейтеру и в хорватскую роту, Зейдлих забрался обратно в вэн и извлек из сумки новейшую цифровую камеру. Прикрутил подходящий объектив. За такой аппарат любой репортер отдал бы душу дьяволу.

Примерно минут через сорок из стеклянных дверей больнички выскочил Розенберг, злющий до истерики, за ним плелся второй медик. Не обращая внимания на машины, оба направились к ближайшей кафане, наверно — опрокинуть по рюмке ракии. Лекарство от стресса, полученного в больничке, требовалось берлинцам немедленно. Значит, план А провалился с треском и без бюрократической волокиты, поэтому запускается план Б — силовой.

— Герр обер-лейтенант! Они зашли в кафану «У Цили», даже не посмотрели на вывеску. А Розенберг — такой юдофоб… А, шайзе! — ефрейтор Шольц смачно хлопнул себя по шее.

— Репеллентом мазался? — спросил Зейдлих.

— Да, герр обер-лейтенант. Все равно жалят, жидки кусачие…

Зейдлих командовал четверкой ликвидаторов. Сам обладал снайперской подготовкой, работая в паре с Шольцем, вторая двойка также могла вести снайперский огонь, при необходимости — разведывать, прикрывать. В их навыки входил и ближний бой, включая ножевой, и голыми руками (а также обутыми ногами), использование ядов и любого другого незаметного оружия. Обе пары уже имели боевой счет, правда, в небоевых условиях. Формально здесь еще сохранялся мир. Но поскольку местные недоноски, используя внезапность, перебили и пленили отряд их ближайших коллег из разведывательного реферата, обстановка не располагала к расслаблению.

Тем временем пара немецких врачей вывалилась из кафаны, Розенберг погрозил кулаком закрытой двери. Любоваться на них Зейдлих не стал, заметив группу людей в холле больницы. Он быстро заработал затвором, пока еще не винтовки, а только фотокамеры. Высокие и массивные сербы загораживали усатого, самую VIP-овую персону в этом стаде, но вроде удалось…

В кормовой части минивэна, где окна укрыты занавесками, обер-лейтенант подключил фотоаппарат к ноутбуку, скачал самый удачный снимок. Затем открыл базу с наиболее опасными преступниками в розыске, раздел зарубежных врагов, их не так уж много, лишь десятки… В яблочко!

Николай Михайлович Несвицкий, до тридцати лет, точный возраст и место рождения не установлены. Гражданин Нововаряжской республики. Князь Варяжской империи. Обладатель орденов… Тут немецкий офицер тихо присвистнул. Если бы ему самому удалось заполучить равноценные награды Рейха, впору самому выдвигаться на пост Министра обороны. А вот, интересное: особые навыки и успешно проведенные операции.

Если бы Несвицкий увидел это досье, то удивился бы, какой неисчислимый ущерб принес германской империи. В одиночку. Рыцари спецопераций списали на нововаряжского волхва не только срыв акции с атомной боеголовкой, но и еще полдюжины благополучно проваленных дел. Казалось бы, все спецслужбы Рейха должны денно и нощно рыть копытами землю, лишь бы достать врага нации — хоть из-под земли. Но командующие ими генералы прекрасно знали силу приписок и вранья. Кроме того, если убрать Несвицкого, чем оправдать следующее фиаско?

Единственное в ноутбуке приличное фото фигуранта запечатлело князя на каком-то приеме под руку с супругой Мариной, эффектной молодой дамой. Малость уставший от полового воздержания за время поездки, Зейдлих прикинул: он бы точно не захотел надолго отрываться от столь сексуальной унтерменши. Будущей вдовы.

Сомнений не осталось. Стоит вернуться к КПП, где имеется устойчивая связь, и доложить в Берлин, что Несвицкий обнаружен, бригадный генерал немедленно прикажет: связать и привезти! А поскольку у Зейдлиха лишь четыре штыка, что явно мало, так как за Несвицким ходит целый табун сербов, на подмогу примчится добрая рота во главе с гауптманом или даже целым майором. Им же достанутся и почести. Плевать на грипп и прочие издержки. Обер-лейтенанту, выследившему врага, отвалится лишь устная благодарность. В лучшем случае.

Пока действует приказ — выяснить причину необъяснимых событий в Високи Планины и эту причину устранить, Зейдлих выполнит его дословно. Победителей не судят. Обычно — награждают.

— Шольц! Садись за руль. Нужно выехать за город и спрятать машину.

Тот повиновался без слов. Белобрысый детина почти двухметрового роста с очень низким лбом, ну точно — истинный ариец, ефрейтор привык таскаться за номером первым по лесам и прочей зеленке, навьючив на себя львиную долю имущества снайперской пары. Зейдлих, мужчина помельче, с худой крысиной мордочкой, никогда не передоверял второму номеру только свою винтовку, тщательно пристрелянную, обмотанную одеялом и уложенную в кофр. Он бы, наверно, мог стать чемпионом Рейха во многих стрелковых номинациях, но предпочитал стрелять исключительно по двуногим мишеням. Призы в этом спорте непубличные.

Вечером, спустя сутки после короткого, но весьма скандального обсуждения ситуации, начальник полиции приехал к Благоевичам. Там было людно. В обширной беседке сидели и работали челюстями, кроме главного волхва, пятеро членов его команды, Милош и мальчик Миха. Ольга, радуясь возможности угодить стольким гостям, метала на стол новые блюда, Богдану тоже показала на скамью — присоединяйся.

Полицейский сел и стянул фуражку с лысеющей головы.

— О чем говорили, о чем примолкли?

— От тебя нет секретов, брате, — ответил за всех Николай. — Мы связались по рации с Варягией, сообщили о приезде немцев и о том, чем завершился с ними разговор. Нам ответили. Очень важный человек, призвавший нас сюда, настаивает уезжать скорее. Этот хлыщ Розенберг — наверняка не последняя ласточка. У меня с кайзеровскими военными есть незакрытые счеты, они при случае напомнят.

— Серьезные счеты?

— Да, Богдан. Перебитые коммандос около БиоМеда — просто мелочь по сравнению с прошлыми.

— Тогда у меня плохая новость, другове. Один мини-бус с Розенбергом и его помощником укатил к блокпосту. Не думаю, что того господина мы увидим еще раз. Но вторая машина обнаружена спрятанной у дороги в горы, в ней никого нет.

— А немцы? — спросил Душан.

— Одна пара крутится на виду. У тех холмов, — полицейский показал в сторону зеленого склона. — Что мне совсем не нравится. Отвлекают внимание от второй. Не надо быть пророком — готовят покушение. Не обязательно сегодня. Немцы подготовленные, хитрые. Наверняка знают, как погиб их спецназ. Обождут день или два. Мы же не можем постоянно находиться в напряжении.

— Так ускорь события. Прикажи арестовать парочку за нарушение карантинного режима. Знаю, незаконно. А они — законно действуют? — Несвицкий, о чьей жизни и смерти шла речь, как ни в чем не бывало отправил в рот кусок бурека. Он похож на чебурек, тоже мясо в тесте, но очень большой и жирный.

Не видя возражений, Давидовац снял с плеча микрофон рации и отдал несколько команд. Через несколько минут получил доклад: готово, не оказали сопротивления.

— К хорватам их, — приказал главный, вернувшись к трапезе. — Кстати, вы бронежилеты носите?

— Для волхвов в них нет нужды — наш защитный кокон пули не пропустит. Если те обыкновенные… А вот для зачарованных кокон не преграда, как и ваш бронежилет. Снайпер мог их раздобыть, — Николай задумался. — Стрелять издали необязательно. Можно заминировать машину и дорогу, подобраться с пистолетом ближе. Есть другие способы.

— Николай… Ты серьезно? — прошептала Милица.

— Разумеется. У меня богатый опыт покушений на меня. А ты о чем подумала?

— Дом Благоевичей оцеплен хорватами и добровольцами, — заверил Богдан. — Смотрим и за небом, если у немцев вдруг найдется маг, умеющий летать. Но холмы все не проверишь.

— Я бы на их месте рассчитывал на меткий выстрел, — сказал Несвицкий. — Возьмем холмы, противоположные тем, где повязали сладкую парочку. Сколько до них? Метров четыреста? Ну, пятьсот. Не попали — свалили, чтоб пробовать в другой раз.

— Ты прав, командир, — Олег поднялся. — Надо прошвырнуться туда. Тем более, скоро стемнеет. Василий, ты со мной? А ты, Милица, подержи поводок собачки. Только не раскорми кусочками со стола — в дверь не пройдет.

— Ты же ракии выпил, — пробовал его удержать Несвицкий.

— Да после твоего лечения и проклятых лечебных корпускул ракия стала как вода. Сколько ни выпей — трезв что стекло.

Несмотря на габариты, Олег Сушинский при желании передвигался легко и мягко. Прямо из беседки вылез в кусты, минуя вход, Вася покорно поплелся за ним, бросив напоследок:

— Знал бы, что придется лететь, столько не ел бы.

Все волхвы за пару неполных недель в Високи Планины прибавили в весе, что не могло не сказаться на их летных качествах.

Богдан встал было, но Несвицкий его остановил:

— Побудь еще с нами, брате. Если действительно придется бежать, когда еще посидим по-людски?

Тем временем основательно стемнело. Ольга зажгла лампадки и сходила за кофе. Когда шла назад с полным подносом, вдруг вскрикнула и упала, чашки покатились, кофейник разбился.

— Мне что-то ударило в ногу!

— Мамочка! — взвизгнул Миха.

Полицейский, пришедший позже других и сидевший с краю, первым бросился женщине на помощь, но тут же упал, сраженный. По плитке у беседки потекла темная жидкость, и это был не разлитый кофе.

— Всем сидеть! — гаркнул Несвицкий. — Снайпер бьет не насмерть, хочет, чтоб мы вышли из укрытия, и тогда порешит всех. Милица! Милош! Миха! Оставаться на месте! Душан! Владимир! За мной!

Они покинули беседку тем же путем, что и Олег с Василием получасом раньше. Несвицкий молился, чтобы Благоевич не наделал глупостей при виде истекающей кровью жены.

Стрельба с дистанции шестьсот восемьдесят метров — это не искусство, математика. Конечно, известны случаи, когда снайпер поражал цель за километр и более, правда, умалчивается, какой процент пуль, выпущенных издалека, ушел за молоком.

Шольц в тысячный раз сверился с таблицами, разложенными прямо на траве. Его некоторое тугодумство искупалось дотошностью, он постоянно проверял и перепроверял баллистические расчеты. Дистанция над целью. Возвышение точки открытия огня над целью. Температура воздуха. Относительная влажность воздуха.

Самое худшее — ветер. Он не только может перемениться в любой миг. Здесь, в предгорьях, запросто случится, что пуля в полете испытает давление ветра не только справа, как ощущала снайперская пара, так и ближе к цели — слева. Оттого Шольц до боли в глазах всматривался в веточки деревьев — как их колышет у дома Благоевичей. Летом, когда деревья в листве, проще. И зимой, когда ветер несет поземку. Борьба с воздушными потоками напоминает угадайку, а ее успех сильно зависит от интуиции. Тренированный снайпер по ничтожным признакам улавливает коварные изменения воздушных потоков и вносит поправку.

Но сколько можно жрать… Чертовы ненасытные унтерменши!

Спустились сумерки. В беседке по-прежнему — непонятные силуэты. Кто из них Несвицкий, не определить. А если завалишь кого-то из его боевиков, ничего хорошего. И врага спугнешь, и дашь полиции повод учинить за ними натуральную охоту. Хотя… Вторую их пару повязали безо всякого на то основания. Едва успели сообщить по рации.

— Был бы противотанковый гранатомет, — пробормотал Шольц. — Херак по беседке — и все в дамках.

— Заткнись! И так сербы взвинчены. А там малый ребенок и две бабы.

Простреливаемое пространство пересекала только жена Несвицкого Марина, хорошо узнаваемая по фотографии. Вот же жук! Даже в такую миссию взял с собой, не захотел расставаться. Аппетитная попка… Жаль, обстоятельства не располагают к близкому знакомству.

Совсем стемнело. Дворик освещался только лампадками, подобными на те, что горят перед иконками.

— Переносим на завтра, герр обер-лейтенант? Или как с бошняками?

Способ рискованный… Впрочем…

— Хорошо. Как только она выйдет из дома, начинаю. Следи, кто бросится ее вытаскивать.

Та самая аппетитная попка темным пятном заполнила пространство у перекрестья, и Зейдлих плавно потянул за спуск. С такого расстояния винтовочный выстрел слышен, но не громко, наверняка крики раненой заглушат. Или отвлекут внимание.

Снайпер передернул затвор.

Крупное тело, явно принадлежащее мужчине, метнулось к упавшей.

— Он!.. Найн, не он, — поправился Шольц, но старший напарник уже успел надавить на спуск, выцеливая в середину силуэта, тут уж не до выбора, сердце, голова или задница.

— Кретин! — выругался Зейдлих.

— Виноват, герр обер-лейтенант. Проклятая простуда. Хуже вижу и соображаю, — ефрейтор зашелся в кашле, сотрясающем его крупное тело и, казалось, землю холма вокруг, несмотря на строгий приказ хранить тишину.

Зейдлих снова перезарядил оружие, но больше им воспользоваться не успел. На них буквально свалились двое.

Шольц, как ни удивительно, выдержал чудовищный удар в голову (были бы мозги — не миновать сотрясения), рванул в сторону перекатом и выпрямился, вскочив на ноги. Его противник был примерно такого же роста и снова атаковал. Чуть замедленный из-за простуды и температуры, ефрейтор попытался принять удар на блок, но не учел, что боевой волхв использует силу, в том числе, толкая себя вперед, а такого удара человеческая анатомия выдержать не в состоянии. Выставленная рука переломилась как сухая ветка, ботинок врага проломил грудную клетку, сломанные ребра проткнули легкие… Шольцу не суждено было умереть от сербского гриппа.

Несвицкий вынырнул из темноты и набросился на Богдана, крикнув, чтобы Ольге остановили кровь. Полицейский был ранен куда серьезнее, пуля пробила печень. Счет шел на минуты.

— Не стреляют? — на всякий случай спросил Душан.

— Передали по рации — больше некому стрелять.

Николай работал руками. Наверно, количество магической силы, закачанное в полицейского, способно было приготовить литр целебного раствора. С собой только зачарованная вода, плазму хранят в холодильнике, и здесь ее нет. Милица, опустившись на колени, достала шприц и постоянно носимый с собою флакон. Сделала инъекцию, помогла и Ольге.

— С ней все будет в порядке? — нервничал Милош.

— Конечно, — Несвицкий, наконец, встал в полный рост. — Но сейчас — везем в больницу. Пуля засела в мышце и наверняка занесла фрагменты ткани. Подлатаем и отпустим. Только пару дней не шлепай ее по попе — даже в шутку.

Серб слабо улыбнулся.

Давидовац, едва очнувшись, первым делом поинтересовался:

— Их поймали?

— Одного. Второй сбежал на тот свет, — со свирепым выражением на лице бросил Несвицкий. От услышанного по рации волхва буквально выворачивало наизнанку. — Парни только что сообщили — обыскали их. У снайпера ноутбук, в нем на рабочем столе — моя фотография с женой. Она — сестра Ольги, они похожи. В общем, сученок хотел подстрелить мою Марину, выманить меня наружу и тогда добить обоих.

— Отдай их хорватам. Пусть искупают.

А вот тут Несвицкий примолк. Он слышал в прошлой жизни о «хорватском купании». Его практиковали усташи, когда ловили югославских партизан Тито или помогавших им подпольщиков. Обреченного привязывали к ветке дерева, нависающего над речкой или прудом, руки стягивали за спиной. Спихивали в воду. Человек не доставал до дна, но, работая ногами, мог удержаться у поверхности. Чуть ослаблял движения — и проваливался по шею, веревка на ней затягивалась. Самые сильные и упорные до двух часов боролись со смертью, потом, окончательно вымотавшись, повисали и умирали в удушье.

Что здесь практикуется подобное изуверство — услышал впервые. Гуманнее расстрелять. Но на ближайшие дни их шестерка в относительной безопасности. На день или два, пока не прибудет очередная «бригада ух» из тысячелетнего Рейха.

Войдя в палату, Марина затворила дверь, после чего направилась к кровати с пациентом. Лицо до глаз скрывала хирургическая маска, но Борис ее узнал и сел на койке.

— Рад видеть тебя, Авенировна!

С женой Несвицкого у князя были дружеские отношения, они на «ты», но иногда полушутливо князь называл ее по отчеству, тем самым демонстрируя свое почтение. Марина делано сердилась, мол, не такая старая, чтоб обращаться к ней подобным образом, но, на самом деле, веселилась. В этот раз она не поддержала шутку. Коротко буркнув: «Здравствуй!», устроилась на табуретке.

— Рассказывай!

— Он жив, здоров, даже прибавил в весе, — сказал Касаткин-Ростовский. — Там кормят хорошо, а кухня сербов сытная. Передает привет тебе и детям и обещает, что вернется скоро.

— Чем Коля занимается?

— Да тем же, чем и здесь, — пожал плечами князь. — Чарует плазму и раствор. Они единственное лекарство против гриппа — там так болезнь назвали. Укольчик в вену — и здоров.

— Николай болел?

— Мы все переболели и сами себя вылечили, — князь улыбнулся. — Теперь у всех иммунитет. Как нас не грызли комары после поправки, никто не заболел.

— Причем тут комары?

— Они разносят вирус. Зараза рукотворная, придуманная немцами. У них в горах лаборатория, там разработали биологическое оружие. Из-за ошибки персонала зараженные комарихи вырвались на волю, возникла эпидемия, но мы ее успешно ликвидируем. Твоя сестра с супругом, их сын сейчас здоровы. Мы, кстати, и живем у них.

— Немцы не мешают?

— Они боятся нос сунуть за посты, — Борис слегка приврал, но ненамного. — Там только сербы и хорваты. К нам отношение хорошее, да что там — восторженное. Готовы на руках носить — ведь мы единственные, кто пришел на помощь умирающим.

— Как ты оказался здесь?

— Прилетел на самолете. В лаборатории мы взяли документы и биологические материалы. Их следовало переправить сюда срочно. А я единственный в отряде, кто пилотирует самолеты. Благо, нашелся подходящий аппарат.

— Не договариваешь ты, Боря, — Марина покачала головой. — Не может быть, чтоб все так благостно. Говори мне правду!

— Скажу, — кивнул согласно князь. — Он очень устает — лекарства нужно много. Раствора с плазмой не хватает, вот Коля и старается. Ну, ты же его знаешь: не успокоится, пока там ситуация не выправится.

— Боюсь я за него, — Марина всхлипнула. — Он на немецкой территории, а вдруг в Берлине про него узнают? Для них он враг.

— Ну что ты? — Борис поднялся и обнял ее за плечи. Марина спрятала лицо в его пижаме. — Во-первых, не узнают: для всех он доктор Пивень из Славии. А если немцы и задумают плохое, так за него все сербы и хорваты встанут. Не забывай, что Колю охраняют боевые волхвы. Их пятеро, и все летают. У каждого защитный кокон. Попробуй взять! Взлетели — и фьюить! Ищи в горах… Ничего с ним не случится. Вот вылечит людей, вернется, и ты гордиться Колей будешь. Доселе небывало, чтобы один-единственный человек спас тысячи людей. Десятки тысяч!

— В Чернохове он спас от смерти сотни тысяч, — ответила Марина, отстранившись. — Когда боеприпас радиоактивный обезвредил. После чего едва не умер от лучевой болезни.

— Да нет там радиации! — сказал Борис поспешно, сообразив, что ляпнул, не подумав. — Хороший, чистый, горный воздух, еда здоровая. Доброжелательные люди. Курорт!

— И эпидемия…

— А мы ее вот так! — он сжал кулак. — Марина, не волнуйся — все будет хорошо.

— Хотелось бы поверить, — Марина встала, — но на душе тревожно. Ладно, пойду. Наталка будет беспокоиться, что я к тебе надолго. Считает, что тебе не нужно волноваться.

— Достала, — Борис поморщился. — Ну, прямо как с ребенком. Здоров я!

— А вы есть большие дети, — Марина хмыкнула. — Только с опасными игрушками. Спасибо, Боря! До свидания!

Она обняла князя, повернулась и вышла из палаты. Борис вздохнул и сел на койку. Похоже, пронесло…

Глава 9

Известие об очередном провале на юге Сербии сильно испортило настроение бригадному генералу Шварцкопфу. Заслуга в том, что его реферат первым обнаружил исходящую из протектората угрозу от группы незваных лекарей, перебивалась неудачными попытками эту угрозу устранить. После долгой и достаточно неприятной беседы с врачами, буквально выставленными взашей из Високи Планины, генерал составил рапорт на имя Министра обороны, отдавая себе отчет, что бумага, скорее всего, попадет на глаза и канцлеру. Реакция на фиаско обещала быть болезненной.

В день, когда Шварцкопф записался на доклад о положении дел в протекторате, Германию облетела неожиданная весть: кайзер погиб в авиакатастрофе. Гибель монарха и объявление о грядущей коронации его сына, заявившего о намерении именоваться на троне Леопольдом V, отодвинули на третий план новости об эпидемии в Сербии. В СМИ Рейха и стран-сателлитов проскочила информация, что забота властей о здоровье граждан принесла плоды, за пределами карантинной зоны случаев заражения не зафиксировано, в изолированных районах ситуация стабильная. По уверениям медиков, в конце мая или начале июня история с эпидемией завершится. Короче, ура-ура.

Смена кайзера означала отставку правительства и утверждение нового состава. Нет гарантии, что прежний канцлер, чье недовольство более всего угрожает карьере начальника военной разведки, удержится на посту.

Шварцкопф, обдумав ситуацию, счел за лучшее отложить доклад. В конце концов, ничего катастрофического не произошло. Тревожный факт, что не выходит на связь группа Зейдлиха, вполне мог быть следствием элементарной поломки радиопередатчика, и по каким причинам четверка воздержалась от поездки к ближайшему блокпосту. Они могли быть объективными — не повод беспокойства для начальства.

Жизненный опыт и интуиция твердили: далеко не все неприятности рассасываются сами собой. Но какой смысл нервничать, совершать необдуманные поступки? Понятно, что если Зейдлих не объявится, в треклятую зону придется засылать очередную группу. На этот раз проинструктированную вести себя как в тылу врага и ждать опасности из-за любого угла. Чуть что — стрелять на поражение. И обязанную выяснить судьбу предшественников.

В таком настроении он в очередной будний день переступил порог своего кабинета, где, не успев ознакомиться с утренней сводкой, получил приказ немедленно явиться к Министру обороны. Оказалось, его, начальника Генштаба и пару других генералов, по должности и званию выше Шварцкопфа, немедленно вызывают к некоронованному еще кайзеру.

Неожиданное выдергивание под очи высокого начальства всегда вселяет тревогу. Каждый чиновник принимается ворошить в памяти свои промахи, в том числе до поры до времени сокрытые, и гадать: какая бомба взорвалась. Старшие офицеры и генералы, достаточно послужившие, знают, что такое вычислить невозможно. Скорее всего, новый глава империи желает посмотреть на отцовское кадровое наследство. Возможно — дать профилактический нагоняй, но не за что-то конкретно, а вообще. Так сказать, чтоб знали — у него не расслабишься.

Примерно об этом судачили коллеги в золотых погонах, пока без пяти минут кайзер, знаком руки остановивший представление офицеров и чиновников, а их в кабинете императорского дворца на Принцклаусштрассе набралось до двух десятков, не прошипел:

— Я не успел вступить в управление страной, а вы мне такое подсунули? Кто? Я спрашиваю: кто допустил это свинячье дерьмо?

Принц бросил еще несколько крепких выражений, куда более забористых, чем «швайн и шайзе», пока офицеры из его окружения раздавали распечатки присутствующим. Затем на минуту воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг, Леопольд замолчал, и это его молчание воспринималось более зловеще, чем казарменная ругань. Хорошо известно, что наследник престола начинал с флотской казармы, да так и остался солдафоном, куда большим, чем батюшка, чей портрет метра в четыре высотой охватила по углам траурная лента. Причем августейший покойник не особо лез при жизни в мелкие внутренние проблемы вроде волнений в провинции, перепоручая их канцлеру и правительству. Этот же вознамерился рулить собственноручно, тем более повод для непосредственно вмешательства буквально прыгнул на Леопольда с газетных страниц.

Оказывается, на рассвете сразу несколько новостных агентств Западной Европы, частные СМИ в Хорватии и протекторатах Рейха взорвали информационную бомбу. Наверно, подготовили ее чуть раньше, но согласованно выдержали сутки, потому что похороны кайзера перебивали любую повестку дня.

Некто Ваня Гудурич, доселе абсолютно неизвестный тип, передал журналистам в нескольких странах убойный репортаж о разработке германцами биологического оружия в бановине Високи Планины. Утечка из лаборатории вызвала массовые человеческие жертвы. Вместо оказания реальной помощи пострадавшим Белград по приказу из Берлина блокировал зараженные территории, и запертые там люди оказались в смертельной ловушке. Никто их не предупредил, что единственным распространителем так называемого сербского гриппа являются искусственно инфицированные комары, и обычный спрей-репеллент многократно снижает вероятность заразиться. Вместо этого правительство кайзера послало группу киллеров из спецназа с заданием уничтожить биолабораторию вместе с сотрудниками и документацией, и только героизм хорватских полицейских, победивших в кровавом бою германскую военную элиту, спас персонал и позволил сохранить улики злодеяния.

Гудурич постарался на славу. Газеты перепечатали десятки фотографий мертвых сербов и хорватских полицейских, сраженных гриппом. А также фото ефрейтора, участвовавшего в нападении на биолабораторию и «добровольно» раскрывшего подробности преступного приказа. Венчал репортаж рассказ о митинге около местной скупщины, где славский врач-волонтер, прибывший через Болгарию, поведал о германских преступлениях и средствах борьбы со страшным бедствием.

На последней страничке в подборке материалов лежала справка Службы безопасности Рейха об идентификации «славского врача» как варяжского князя Несвицкого Николая Михайловича, боевого волхва пятого разряда, с перечислением вреда, причиненного им в период военных действий в Славии и Нововарягии.

Шварцкопфу показалось, что пол под его стулом начинает размягчаться, и он вот-вот провалится вниз, но не притормозит на первом этаже, а ухнет прямиком в преисподнюю. Ну, хоть так, подальше от свирепых глаз принца Леопольда. Какая, к дьяволу, военная разведка, если правитель узнал из газет о состоянии дел оперативнее, чем из его сводок?!

К счастью для бригадного генерала, наследник принялся первым чихвостить министра по делам присоединенных территорий. Поскольку монархическая партия в Рейхстаге вынуждена была создавать коалиции с умеренными провластными, это министерское кресло получил представитель христианских либералов. По мере того, как будущий император закатывал его в асфальт, присутствующим стало очевидно: грядет изменение политики в отношении протекторатов, африканских колоний и прочих захваченных земель. Не критикуя отца, принц четко дал понять, что не намерен расширять Рейх на полмира, иначе обо всех новых подданных придется заботиться ровно так же, как о собственных германских.

— В Сербии популярен анекдот: чем зарплата врача в Белграде отличается от зарплаты врача в Берлине? У немца по окончании месяца остается большая часть денег, у серба по окончании денег — большая часть месяца. Да, не смешно. За годы протектората их заработки выросли в полтора-два раза, — Леопольд умышленно не вспомнил об инфляции. — Чего же недочеловеки желают еще? Министр полиции! Вижу, от вашего коллеги не добьюсь толку ни по Сербии, ни по Хорватии. Расскажите о полицейской роте в Високи Планины. Кому подчиняется, и что их подтолкнуло к бунту?

Затем наступила очередь военного министра. Тот четко доложил: разведка первой из структур Рейха вычислила, что фирма БиоМед Гмбх организовала опасные опыты в Сербии на свой страх и риск, намереваясь в будущем предложить готовый продукт Бундесверу, о чем было немедленно сообщено канцлеру. Большая часть личного состава двух засланных групп не вернулась из карантинной зоны, потому что никто не мог предположить противодействие специальной группы из Варягии. Новые меры сочли разумным отложить из-за событий в Берлине.

Шварцкопф оценил маневр шефа. Тот не врал напрямую, но его слова любой истолкует как осведомленность об отряде Несвицкого до газет сегодняшнего утра. Уж эту мерзопакостную личность знают абсолютно все офицеры и разведки, и контрразведки, и Службы безопасности. Чертов унтерменш!

— Я услышал про невернувшуюся «большую часть»? Выходит, у нас есть вернувшиеся? — принц умел перемешать в интонации холодный лед с горячим сарказмом.

— Так точно! — подтвердил министр. — Немецких врачей отпустили. Они принесли весть: Несвицкий угрожал отправить контейнеры с зараженными насекомыми в Берлин и устроить геноцид с умерщвлением сотен тысяч представителей германской нации.

Принца не испугала эта новость — наоборот, он выглядел довольным.

— Ну вот! Наше Министерство обороны действовало. Пусть с ошибками и дико непрофессионально, но старались, чего не скажешь об остальных. Министр общественной информации! Наши СМИ получили то же коммюнике по Сербии?

Тот подскочил, вытянувшись во фрунт, хоть и гражданское лицо.

— Ни одно из них не посмеет опубликовать столь антигосударственное…

— Но молчать нельзя. Иначе будут смотреть новости из иностранных источников, а нашим не доверять. Бери листок бумаги и пиши… Так… Среди персонала лаборатории ведь были местные? Хотя бы уборщик? Значит, надо интервью с каким-нибудь Жопой Петковичем, или сам придумай подходящее сербское имя, который признается, что именно в Сербии и именно сербы производили запрещенное в Рейхе биологическое оружие, дабы продать его заинтересованной стороне. В первую очередь — Варягии. Про БиоМед — молчок. Записал? — Леопольд потер короткую бородку и вдохновенно продолжил: — Второе интервью будет с нашим «героем», с риском для жизни вырвавшимся из лап варяжского террориста Несвицкого. Тот прибыл в Високи Планины с единственной целью — заполучить биологическое оружие. Испытал его действие на хорватской добровольческой роте, естественно — с летальным исходом для подопытных — для варягов человеческая жизнь не стоит ни гроша… Так… В качестве базы для опытов используют больницу бановины. И, самое главное, варяги вынашивают планы теракта в центре Берлина. Открытый вопрос царю Александру Третьему: наши отношения с Варяжской империей едва устоялись после окончания войны в Славии. Так какого хрена они направляют спецназ в наш протекторат и развязывают там боевые действия? Слово «хрен» замени на… В общем, замени.

Будущего императора никто не рискнул прервать или перебить. Шварцкопф, неподвижный как статуя, тем не менее, чувствовал — арктический лед, сковавший внутренности от ужаса во время высочайшего разноса, постепенно тает. Леопольд с его казарменной прямотой и сквернословием не только не взгрел военное ведомство за провальные акции на юге Сербии, но похвалил, пусть несколько криво: армейцы хоть что-то пытались предпринять. Значит, вполне логичная в данных условиях отставка откладывается. Но и карт-бланш на дальнейшее не получить, августейший солдафон намерен рулить сербской баталией в ручном режиме.

А тот, закончив диктовку, посетовал:

— Вот, и пресс-релизы приходится придумывать самому. Спрашивается, куда просраны сотни миллионов экю, расходуемые на госаппарат? Отец был великим человеком. Но после него придется менять все. И менять очень многих. Действовать! От каждого жду предложений по нормализации ситуации. Если бы Сербия оставалась просто союзником-марионеткой — хер бы на нее. Но за протекторат мы в ответе. И трещина в протекторате — трещина в Рейхе. Через которую вы провалитесь в ад, если не придумаете выход.

Выходных Николай себе не позволял. Уже шла третья неделя в Високи Планины, но каждый день с утра он приходил в процедурный кабинет и чаровал плазму, подготовленную верной Стефой, тоже трудившейся без учета суббот и воскресений. Что интересно, организм привык к работе в таком режиме, словно накачался некий внутренний мускул, за нее ответственный. По эффективности чарования плазмы волхв превзошел свои лучшие показатели в Царицино, где отдыхал вдоволь, ночевал с Мариной и не опасался германских коммандос.

В этот день впервые случилось невозможное: Стефа рискнула прервать процесс. Вбежала в процедурную, нарушив священное уединение во время ворожбы, и, кусая пухлые губы, промолвила:

— Господине докторе! Хрватское телевидение назвало тебя террористом Несвицким! В новостях часа!

Николай постарался сохранить нейтральное выражение лица.

— Коль в новостях часа, то через час повторят. Посмотрю. А пока, брате Стефа, изволь оставить меня. Мне нужно закончить.

Больничарка, всхлипнув от избытка эмоций, ретировалась. Здесь слово «брате» употребляли независимо от пола, так что «брате мама» и «брате сестра» — в порядке вещей.

Конечно, Стефа выбила его из колеи, и Николай с трудом достиг концентрации корпускул приемлемого уровня. После чего отправился в ординаторскую, где не смолкал телевизор.

Первое, что ему захотелось после просмотра выпуска новостей, так это отловить поганца Ваню Гудурича и передать хорватской полиции — пусть искупают его в соответствии со своими жуткими традициями. Но затем Николай остыл. Конечно, Гудурич навредил. Но ждать от журналиста, что он скроет сенсацию, все равно, что рассчитывать на воздержание голодного волка, заскочившего в стадо овец. Природа непременно возьмет свое. На самом деле, журналюжка лишь ускорил ход вещей, приблизив неотвратимое. Сокрушаться поздно.

Внезапно жуткая догадка резанула по сознанию. Вскочив со стула, Несвицкий бегом помчался к шеф-врачу, одновременно схватился за рацию, вызывая начальника полиции. В результате страшное предположение выпалил им одновременно.

— Хорваты, со ссылкой на первый канал телевидения Рейха, вещают, что главный террорист избрал больницу бановины своей базой, где готовится нападение на Берлин. Не догоняете?! Здесь — центр антигерманского терроризма! Немедленно, не теряя ни минуты, начинайте эвакуацию больных и персонала. Перемещайте их в дома, где умерли хозяева, административные здания, в центральный магазин, в храм… Да куда угодно! Больницу будут бомбить. Быстро!

— Ты в самом деле предполагаешь… — промямлил главврач.

— Уверен. Немцы готовят общественное мнение к воздушной атаке. Потом пришлют репортеров заснять трупы пациентов, чтоб заявить: террорист Несвицкий прикрывался несчастными.

— А ты и правда варяжский князь? — не сдержался медик. — Как к тебе обращаться? Господине князь? Ваше сиятельство? Ваша светлость? — похоже, он не был готов к подобной перемене.

— Если будешь медлить, обращаться вообще не придется. Нас похоронят под обломками.

Пророчество сбылось ночью. Над центром городка зависла пара вертолетов, наполняя пространство характерным рокотом. Летчики действовали не спеша, в полнейшей уверенности в безнаказанности. Две фугасные бомбы, сброшенные с какой-то сотни метров, пробили крыши больницы и местной школы. От взрывов оба здания превратились в груды битого кирпича и бетонных обломков.

В школе погиб несший по ночам бессменную вахту варяжский связист Владимир Черненко, с ним — двое охранявших его хорватских полицейских.

Затем раздался грохот со стороны южной окраины — фронтовые штурмовики громили лабораторию БиоМеда. Прошлись фугасами, затем залили напалмом. Единственный раз в истории боевая авиация воевала… с комарами.

Наутро хмурый Несвицкий вручил Гудуричу шикарную камеру, изъятую у немецких киллеров группы Зейдлиха.

— У нее есть функция видеосъемки и микрофон. Сможешь передать видео? Или только фото?

Журналист, ожидавший от волхва всего, вплоть до линчевания, но не такого роскошного подарка, принял камеру с трепетом. В комплекте со сменными объективами она тянула на сумму большую, чем заработок Вани лет за пять. Первым делом он заснял, как хорватские полицейские извлекают из-под обломков школы тела сослуживцев. Потом отбирают двух немцев из числа пленных, захваченных у БиоМед. Завязывают обоим глаза и расстреливают. Об этом Несвицкий не знал заранее и не смог помешать.

Среди хорватов нашлись знакомые с коротковолновой радиосвязью. Они вполне освоили передатчик, оставшийся от германской разведгруппы, тем самым компенсировали потерю школьной радиостанции. Но гибель Володи Черненко было ничем не возместить.

К вечеру образовался временный совет, назвавший себя «Слободна Србия» (Свободная Сербия), из числа самых влиятельных персон трех бановин. Давидовац как самый энергичный и нахрапистый возглавил его, получив чин председателя. Все понимали: в изоляции долго не прожить, даже электроэнергию они получают из-за пределов карантинной зоны, отруби ее — и здравствуй, Средневековье. Но фактически против них начали войну. Значит, надо организовывать оборону. В конце концов, регулярных войск Бундесвера в Сербии нет, а хорватские части и подконтрольные Белграду силовики в смятении. Да и зараженные комары продолжают жалить. В общем, вторжение вряд ли состоится прямо завтра. А вот ударов с воздуха стоит опасаться.

Единственный журналист, удостоенный чести снимать заседание, усиленно водил дорогущим германским объективом.

— Записывайте первое распоряжение главы временного совета Свободной Сербии, — объявил полицмейстер. — Объявляю воздушное пространство над ней закрытым. Пулеметы, имеющиеся у хорватской полицейской роты, приспособить для ведения огня по низколетящим объектам. Ваня! Доведешь всем через иностранные СМИ?

— Так точно, господине председаваючи! — сообщил журналист.

Другой серб, генерал Светислав Младенович, занимал куда более высокую должность, но без особой нужды не лез на глаза журналистам и не баловал их заявлениями. Перед авиаударом по Високи Планины ему удалось убедить Несвицкого сократить время пребывания в Сербии. Волхв заверил, что скоро приступит к эвакуации. Но новостная буря, поднятая неким Гудуричем (по приказу Несвицкого или с его попустительства), смешала карты. Немцы получили козыри, из-за которых в свое время Варягия придержала информацию, доставленную Касаткиным-Ростовским и полученную от пленных. Естественно, немцы с козырей и зашли, переваливая вину на сербов и московские власти. Что-то следовало предпринять в ответ. Прикинув возможные ходы и их последствия, генерал дождался вызова императора и вошел в его кабинет с пониманием, что последующий разговор, не исключено, станет самым важным в его жизни.

— Ваше величество…

— Садись и рассказывай, что об этом думаешь, — приказал Александр Третий.

Младенович видел, что рабочий стол государя завален газетами и рапортами о положении в Сербии и вокруг нее. Впрочем, завален — не совсем верное слово, царь-аккуратист прочитанное складывал в стопки.

— Мысль у меня одна. Это — война. Покойный кайзер держал сербов в стойле руками хорватов. Но сейчас хорваты возмущены, в стране начались массовые протесты из-за гибели их сограждан — сначала из-за неоказания помощи при заражении, теперь в результате бомбардировки. Отъявленные националисты, на них крик «наших бьют» действует сильнее красной тряпки на быка. Примечательно, что репортажи Гудурича ретранслирует и даже усиливает пресса, продвигающая оппозиционную радикальную Национальную партию, уступающую правящей Демократической в Хорватии всего десяток мест в парламенте. Я уверен, ваше величество, что тезис «немцы считают нас унтерменшами и забивают как скот на скотобойне» перечеркнул многолетние усилия демократов по заигрыванию перед Рейхом. Пишут, что несколько депутатов из правящей коалиции уже переметнулись к националистам. Чувствуют неизбежные перемены.

— То есть хорватская военная полиция перестанет быть карающей рукой кайзера на Балканах? — поднял бровь царь.

— Да, как минимум. В самой Сербии брожение тоже началось. Оно не столь бурное и истеричное по форме, зато затронуло практически все слои населения. Любой германский вклад в их развитие, некоторое повышение уровня жизни в протекторате, возможность учиться и работать в Рейхе, хотя бы на правах мигрантов — все это забыто из-за событий на юге. Пресса открыто именует германцев оккупантами.

— Да, я видел, — царь коснулся белградской газеты. — Требования о независимости звучат?

— Конечно. Парадокс, но не столь громко, как в Хорватии. Сербы тяжелы на подъем.

— Твой прогноз?

— Леопольд V, коронующийся завтра, попытается завернуть гайки. Его заявления бьют в одну точку: Сербия — рассадник терроризма, сербские гастарбайтеры разрушают рынок труда в Рейхе и снижают заработки немцев, Варягия стоит за спиной сербских террористов-сепаратистов, с этим нужно кончать. Принц более эмоционален и менее предсказуем, чем его отец. Обещает сменить канцлера и правительство на более радикальных. К тому же экономика Германии вошла в рецессию, немцы могут ударить военной силой за счет накопленных запасов.

— Значит, война… — Александр Третий откинулся в кресле. — А перед нами снова выбор. Как в те месяцы, когда немецкие танки вошли в Белград, а мы ограничились осуждающими заявлениями. И когда бомбили Царицыно, а мы выжидали, ограничиваясь отправкой добровольцев и пехотного вооружения. У нас с Сербией нет сухопутной границы, а болгары дрожат перед немцами. В случае восстания у сербов у них мало шансов, в отличие от Нововарягии.

— Позвольте возразить, ваше величество. В боях у Царицыно перелом произошел, когда появился неучтенный немцами фактор. Этот же фактор присутствует в Сербии.

— Несвицкий? Слышать о нем не хочу! Его отказ немедленно вернуться втягивает нас в полноценную войну с Рейхом! Даже если мы победим, затраты и жертвы будут выше, чем полученная польза. Наглый мальчишка…

Переждав вспышку царского гнева, Младенович аккуратно продолжил:

— Рейх в его нынешнем положении тоже не стремится к столкновению с нами. При их экономической ситуации и внутриполитической проблеме на юге им точно не до нас. Что же касается Несвицкого, то я абсолютно разделяю ваше возмущение, государь. Но вынужден заметить: его возвращение неделю назад или даже десять дней тому ничего бы не изменило. Информация о преступлениях на БиоМеде и роли нашей группы в спасении людей начала широко растекаться. Или Гудурич, или кто-то еще на его месте непременно собрал бы сведения воедино и предал гласности.

— Не оправдывай князя! Я на него зол.

Наделенный талантом отличать правду от лжи, Младенович видел: царь действительно гневается, но отвергнуть Несвицкого не в состоянии. Тот помог выиграть компанию в Славии, спас цесаревну от верной смерти и продлил жизнь самому Александру, излечив царя от одолевавших его хворей. Такое не забывается. У трона крутится масса вельмож, чаще думающих о собственных интересах, нежели державных, а Несвицкий добровольно отказался от привилегий, более чем заслуженных. Уникальный человек, такими не разбрасываются.

— Не оправдываю, государь, — не стал противоречить Младенович. — Но, коль он там, считаю целесообразным использовать. Наша слабость — в оборонительной позиции. Надо наступать!

— Ты же только что согласился со мной — не воюем! — Александр навалился на стол, опираясь ладонями на газету с крупным фото нововаряжского волхва.

— Танками и самолетами — нет. А вот в прессе надо дать отпор. Еще я прошу вашего позволения вызвать германского посла и открыть ему часть сведений из тех, что в газеты не попали. Естественно, умолчим о трех немецких пленниках в Рогожинском следственном изоляторе. Пусть думают — они томятся на хорватской базе в Високи Планины. Или вы считаете: в тот балканский кризис, когда прежний император предпочел умыть руки, политика Варягии была разумнее?

Эти слова задели царя за живое.

— Не мели ерунды, Светислав! Если нам объявили войну, значит — война. Только отвечаем аккуратно и пропорционально. Собирай генералитет, проверяем боевую готовность. МИД получит команду купить у болгар транзит оружия в Сербию… Согласятся. С одной стороны — живые деньги, с другой — угроза получить по зубам. Когда спорят великие державы, мелочь могут прихлопнуть мимоходом. Но пусть оружие формально поступит из Нововарягии, а не из империи. Заодно — провиант, медицинская помощь раненым, все, что нужно на войне. Я распоряжусь.

— Разрешите начать с германского посла?

— Да! Эту миссию я поручаю лично тебе.

Закрыв за собой дверь, генерал почувствовал, как по позвоночнику скользнула капля холодного пота. Да, он поданный империи, но родился в Сербии. И душой он там. А сейчас открывается возможность вернуть Родине свободу. Возможно, она плохо распорядится ей. Уровень жизни упадет, связи с Рейхом нарушатся, и нет гарантии, что помощь Варягии компенсирует их потерю. Но это — шанс! Шанс на новую нормальную жизнь с гордо поднятой головой. Не под немцами, а также не под австрийцами и не под турками, как это было в прошлом и позапрошлом столетии.

В Родину нужно просто верить.

Приободрившись, Младенович связался с германским посольством и пригласил посла на неофициальную срочную встречу в МИДе Варягии, где показал подлинные документы БиоМеда, а также копии собственноручно написанных признаний сотрудников лаборатории и отправленных их убить военных. Последние привезли в Москву профессор Дворжецкий и его ассистент Осмоловский, пробравшиеся в империю через Болгарию.

— Герр посол! — начал Младенович. — Мы ценим взаимопонимание, с трудом возникшее с Германией после вашего ухода из Славии. Поэтому воздержались от публикации этих материалов, дабы не навредить репутации Рейха на международной арене. С огромным сожалением вынужден признать, что вы не проявили подобной осмотрительности. Группа Несвицкого — исключительно волонтеры, представляющие только самих себя, но не наше правительство. Сам князь не состоит на действительной военной службе империи и никогда не состоял. Он волхв-медик Центральной больницы Нововарягии, что легко проверить, и в Сербию отправился по велению души. То, что пишет ваша пресса о Несвицком, не соответствует действительности. Мы гордимся ролью наших волонтеров в купировании эпидемии и озабочены их возвращением домой — в целости и сохранности.

Немец внимательно слушал, поправляя очки, чтоб чем-то занять руки, и не перебивал уточняющими вопросами.

— У вас нет и не может быть никаких доказательств о возможной передаче биологического оружия от БиоМед Варягии, — продолжал Младенович. — Мы же, как видите, имеем четко подтвержденное намерение руководства фирмы продать его Бундесверу. На чем оно основывалось? Любой журналист выдаст предположение: на уверенности, что Бундесвер согласится.

— Это лишь досужий вымысел, — огрызнулся, наконец, посол.

— Зато Московские соглашения прямо запрещают разработку биологического оружия, не оговаривая — ведется ли она на основании казенного подряда или в порядке частной инициативы. БиоМед Гмбх — германское предприятие. Опыты ставило на территории вашего протектората, соглашение территориально на него распространяется. Потворствовали ли вы работе БиоМеда или всего лишь крепко зажмурили глаза, сути дела не меняет. Рейх нарушил подписанные международные обязательства, он — недоговороспособная держава, — Младенович жестом пресек попытку посла возразить и вбил последний гвоздь: — Следовательно, другие подписанты вправе начать разработку биологического оружия против Германии. Кстати, наши волонтеры сумели переправить в Варягию образцы геномодифицированных инсектов, способных переносить инфекции. Их достаточно, чтобы вывести популяцию в сотни тысяч особей. Ваша авиация выжгла напалмом все, что оставалось в Сербии. Конечно, в головном офисе БиоМед могли сохраниться документы…

— Это не столь важно, — поспешил посол. — Я передам министру иностранных дел подробности нашего разговора.

Младенович улыбнулся, и его улыбка была какой угодно, но не доброй.

— Нам нужна правильная реакция германских партнеров, а не факт доведения до сведения. Сегодня состоится брифинг в МИДе для отечественных и иностранных журналистов. Мы расскажем о непричастности Варягии к сербскому инциденту, опровергнем измышления о подготовке теракта, тем более, что доказательств нет. Кроме, разве что, неуверенной болтовни не внушающего доверия берлинского медика, а он мог наплести что угодно. Передаваемые из Сербии свидетельства опровергают его ложь.

— Что вы понимаете под «правильной реакцией»? — нервно спросил посол.

— Извинений не нужно. Сохраните лицо. Но перестаньте через государственные СМИ поливать нас грязью, обвиняя в терроризме. Иначе…

— Полагаю, это решаемо, — заверил посол.

— И второе. Необходима пусть неформальная, но проведенная на достаточно высоком уровне двусторонняя встреча о гарантиях соблюдения соглашения о нераспространении биологического оружия. Поверьте, государь пришел в неописуемую ярость, когда на его стол попали выкладки из БиоМеда о том, сколько жителей Москвы погибнет в первую неделю после обстрела города контейнерами с комарами. Вот эти, — Младенович подвинул листок послу. — Забирайте. У нас достаточно экземпляров. И для себя, и для журналистов, и для других дипмиссий.

Отпустив посла, генерал подумал, что тот слишком близко к сердцу принял угрозы. Узкое лицо с лошадиной челюстью налилось помидорно-красным цветом, того и гляди — кондрашка хватит. Все же дипломат обязан сохранять покер-фейс. Но как его сохранить, когда тебе ясно дали понять: вы в тупике, из которого нет выхода?

В любом случае, данный демарш повлечет последствия. Или немцы обрушатся на Варягию с новыми нападками, что неминуемо означает эскалацию, или утроят усилия на южном направлении.

На брифинге Младенович не присутствовал, предпочел смотреть его по телевизору. Сделал для себя вывод: большинство журналистов, судя по вопросам, склонно представить сербов немецкой жертвой. Значит, в державах Западной Европы политики будут вынуждены считаться с мнением избирателей, начитавшихся либеральных газет, соответственно — ослабить отношения с Рейхом, даже в ущерб экономике собственных государств.

Как сказал царь, значит — война. Сегодня она началась и для Варягии…

Глава 10

Публикации Вани Гудурича возымели неожиданное действие: генерал Младенович больше не требовал сейчас же покинуть Сербию. Но произошли другие события, заставившие задуматься о такой перспективе. В одно не самое прекрасное утро Несвицкий, сбривая щетину, дольше обычного рассматривал себя в зеркало и вдруг сам почувствовал: пора заканчивать. Из зеркала на него смотрело осунувшееся лицо. Больше, чем радиационный ожог, внимание привлекали глубокие морщины на лбу. В уголках глаз залегли гусиные лапки. На него смотрел мужчина средних лет, глубоко за тридцать, хотя на самом деле ему двадцать три… И в Царицыно он слышал, что внешне выглядит старше супруги. А ведь тело, в которое вселилась его душа, значительно моложе Марины! Нельзя себя так загонять.

За завтраком он рассеянно слушал воркование выздоровевшей Ольги, улыбался мелким шалостям Михи, но почти не чувствовал вкуса еды. После бомбардировки центра города и лаборатории немцы взяли паузу, и уже несколько дней ничего не происходило. Тем не менее, каждая клеточка тела кричала: передышка не будет долгой! Враг что-то замышляет и готовит. Что и когда — неизвестно.

Вероятно, здесь начнется война. По всей Сербии с каждым днем все больше протестов. Начались забастовки, пока в основном с требованиями повышения заработной платы, но с явным подтекстом, что заработки здесь ниже чем в Рейхе из-за политики того самого Рейха. Так зачем терпеть его присутствие?

В ответ новый кайзер дал понять: компромиссов и уступок не ждите. Будете бунтовать, применим силу.

Но это не его, Несвицкого, война. В Царицыно он был вынужден сражаться. Здесь никто не неволит. Долг свой он выполнил и перевыполнил стократно. Ольгу с Михой, скорее всего, вывезет в Нововарягию до окончания боевых действий. Что касается больных, то тяжелых осталось мало. Заболеваемость и смертность резко пошли на спад. У выздоровевших образуется стойкий иммунитет, до лета он наверняка продержится, а там кончится срок жизни инфицированных насекомых.

Несвицкий отхлебнул горячий кофе и глазами сказал «спасибо» Ольге. Та кивнула в ответ. После единственного предложения близости женщина выдерживала ровную дистанцию. Но что-то неуловимое проскальзывало ежедневно: если надумаешь — только позови. Поэтому «искушение Святого Антония» продолжалось нон-стоп, а Николай никогда не считал себя святым, даже когда в его честь воздвигли часовенку.

— Хвала вам! — поблагодарил волхв. Потрепал Миху по волосам, целомудренно чмокнул «брате Ольгу» в лоб, крепко пожал руку Милошу. У дома уже ждал внедорожник, сопровождаемый хорватским броневиком.

У больницы заметил еще одну хорватскую машину. Это был командир взвода, охранявшего ближайший блокпост. Репеллентом от него пахло за версту.

— Лейтенант Дино Пешич. Уделите мне пару минут, господине волхв?

Он с армейской четкостью выложил свои предложения: организовать проезд транспорта через их блокпост для снабжения карантинного района, подключить через полицейскую телефонную линию несколько номеров в Високи Планины к общей сербской сети, сообщать о любых подозрительных типах, проехавших к городу через их заставу.

— Но у вас же немец командует, не так ли? — засомневался Несвицкий.

— Рыпнется — искупаем, — сказал, как отрезал, лейтенант. — Но он ссыкливый. Не высовывается.

Встречная просьба, естественно, касалась лечения. Во взводе никто не умер, двух самых тяжелых отправили в госпиталь, но семь солдат переносят заразу на ногах, никак не могут выздороветь.

— Внутривенные инъекции сумеете сделать? — спросил Николай. Получив утвердительный ответ, пообещал выделить вне очереди семь доз.

Конечно, в них нуждаются сербы. Возможно — находящиеся в худшем положении. Но союз с хорватами дорогого стоил. Заметно, что врачи и больничарки больше не шарахаются от военной полиции, как это было в марте.

Первое обещание Пешич исполнил к обеду. В приемной главврача зазвонил телефон. Оказалось — КПП. Сообщали, что прибыл некий немец из Берлина, отрекомендовался магом-лекарем. Желает оказать помощь герру Несвицкому.

— Подстава! — немедленно взвился Сушинский, сегодня была его смена быть личным телохранителем Николая, а Цербер единственный из собак получил право входа в лечебное учреждение. Правда, только после протирания лап влажной салфеткой с раствором, от запаха которого пес крутил мордой и чихал.

— Вероятнее всего, ты прав, какая-то подлость, — согласился Николай. — Будешь стоять с Василием у меня за спиной. При малейшем шорохе — огонь на поражение.

— Может, ну его нах? — предложил Сушинский.

— Нет, Олег. Дистанцируясь от противника, мы не узнаем его планы. Я надену бронежилет с зачарованными пластинами. Защитный кокон зачарованная пуля пробьет, но бронежилет не осилит. Мы же проверяли.

Предосторожности оказались лишними. Доктор Вольфгант Зусман обладал интеллигентной внешностью, располагающими манерами и ничуть не тревожил инстинкты боевых волхвов какой-либо скрытой угрозой. С пониманием посмотрел на бодигардов, и стал просить разговора тет-а-тет. Справился только — не могли бы ему принести чашечку кофе, в Сербии, говорят, он отменный.

— Что вас сюда привело? — Николай сел за свой стол.

Разговор шел по-немецки, бодигарды его не знали, так что тет-а-тет, по сути, получился. Германский маг расположился в кресле напротив, забросив ногу на ногу. Кофе пил, манерно отставив мизинец. В отличие от боевых магов Рейха Зусман не носил никаких знаков отличия.

— Начну с того, что позволю себе высказать одно предположение, герр волхв, — начал немец. — В Нововарягии, насколько я осведомлен, вы — единственный наш коллега. А с волхвами-целителями из империи мы плотно не общались. Поэтому вы не знаете многие секреты нашей сложной профессии и растрачиваете дар наобум, нерационально.

— Имеете в виду, что зачаровываю плазму бесплатно, а не делаю на ней миллионы? — усмехнулся Николай.

— Не в деньгах дело, о них, если не возражаете, поговорим позже, — возразил немецкий маг. — Вы растрачиваете самого себя. Выглядите лет на сорок, но на самом деле, вы моложе. Я угадал?

Зусман качнул ногой и аккуратно отпил еще глоток. Промокнул губы белоснежным платком. От его изысканных манер тянуло ароматом дорогих салонов, аристократических клубов, площадок для гольфа. Если бы сейчас он достал сигару ценой как подержанный автомобиль и обрубил кончики гильотинкой из чистого золота, никто бы не удивился.

— Да, мне нет тридцати, — признался Несвицкий.

— Значит, вам не сообщили об одной отвратительной особенности нашего ремесла. Маг или, если хотите, волхв, расходующий массу сил на исцеление других, отнимает эти силы у себя. Слышал, вы способны к полету? Летайте сколько заблагорассудится. Можете зачаровать броню, боеприпасы? Не усердствуйте до перенапряжения, но и это допустимо. А вот здоровье вы не производите, а делитесь своим запасом с пациентами.

— Пожалуй, вы преувеличиваете, — покрутил головой Николай. — Здесь и в Царицыно счет спасенных мной идет на многие тысячи. У меня одного нет столько здоровья.

— Возможно, вы — особо одаренный маг, герр Несвицкий, — не смутился немец. — Что не отменяет принципа: вы работаете на самоизнос. И да, бесплатно.

— Разрушаю ваш бизнес? — усмехнулся Николай.

— Нет, нисколько. Мои клиенты в Германии и Франции никогда не получат вашу плазму из Сербии. Страдает лишь наша репутация: здесь трудится бескорыстный доброволец, мы продаем эликсир чуть ли не по цене золота. Но… кто хочет жить, тот все равно заплатит. Как вы думаете, сколько мне лет?

— Не знаю.

— Если сравнить нас внешне, выглядим ровесниками. Но мне за шестьдесят. Часть своего искусства я трачу на себя.

— На здоровье! — пожал плечами Николай. — Что вы от меня хотите?

— Видите ли, герр Несвицкий, все эти национальные границы — Германия, Варягия, Франция — выдуманы правителями для своих политических игр. И для управления плебсом. Мы, маги и волхвы высокого уровня, стоим выше. Наша гильдия давно хотела тесно сотрудничать с варяжскими целителями, достойных внимания там не менее сотни. Заметьте, они не рвутся трудиться на износ. Вы — другой. Снабжали эликсиром здоровья целую республику, здесь — в одиночку загасили очаг эпидемии.

— Боюсь, вы немного не по адресу, доктор Зусман. Для варяжских целителей я такой же чужак, как и вы. Отвечу откровенностью на откровенность. Знаю про них немногое. Они разобщены, в большинстве своем — ярые индивидуалисты. Самые совестливые приняли монашеский постриг и служат церкви, а уж церковь снабжает больницы их раствором. Другие зарабатывают на нем и пуще зеницы ока берегут свои секреты от конкурентов. Сложно представить их сотрудничество даже со мной, не говоря о вас.

— Слышал, вы произвели фурор, излечив раненую цесаревну. Провели сеанс с Александром Третьим? Браво. Насколько мы наслышаны, он крайне недоверчиво относится к варяжским целителям-волхвам. Цените его доверие. И быть может… Это наш шанс. В стране, достаточно большой как их держава, ежегодно выявляются таланты. Почему бы не учредить целительскую школу — при вашем руководстве, под царским патронажем?

Несвицкий рассмеялся.

— Предлагаете мне, вернувшись с разгорающейся сербской войны, затеять войну с соперниками?

— Зачем — войну? Понимаю, вы — боевой волхв, мыслите соответствующими категориями. Это вопрос будущего. Прямо сейчас, если не возражаете, я хотел бы посмотреть на результаты ваших трудов и, если вам интересно, дать советы по оптимизации процесса. Поверьте, опыт тысяч целителей, накопившийся за сотни лет, достоин вашего внимания.

В лаборатории клинических экспериментов Зусман пришел в ужас.

— Герр Несвицкий… Вы — уникум. Я не понимаю, как вы еще живы. Чувствуете себя постаревшим на пять-десять лет? Десятки литров плазмы при такой концентрации корпускул должны были отнять двести лет! Не зря я прибыл, мой доклад обречен на успех… Впрочем, вам это не интересно. Распорядитесь принести мне пробирку с незачарованной плазмой. Ровно один миллиграмм.

Получив просимое, Зусман прижал пробирку к сердцу и через минуту отдал Несвицкому.

— Концентрация в четыре-пять раз ниже вашей, и это разумный предел. Разбавьте физраствором и разделите на двадцать доз.

— Слону дробина! Даже от обычного насморка мало, — усмехнулся Николай.

— Конечно, коллега, — немецкий доктор говорил ровно, плавно, исключительно доброжелательно. Не просил называть его с дворянской приставкой «фон», хотя прямо-таки исходил породистостью, достойной британского лорда. — Вместе с этим раствором нужно вводить бустер, резко повышающий естественный иммунитет. Вкупе с зачарованной плазмой эффект усиливается в разы. Там, где вы действуете с варварским напором, утонченные методы гарантируют результат при минимальных затратах. Я привез образцы бустера. Достаточно для этих двадцати доз. А также методику составления препарата. Ингредиенты доступные, оборудование для их смешивания отыщется даже в этой провинциальной лечебнице. Попробуйте! Если опасаетесь подвоха, готов задержаться в Високи Планины, пока не убедитесь в эффекте. Тогда научу вас заботиться о своем состоянии и хотя бы частично компенсировать ущерб, который вы себе нанесли саморазрушением.

— Очень любезно с вашей стороны. Но что взамен, кроме декларации о сотрудничестве?

— Один из моих учителей сказал: если в Европе останется всего два пациента, способных заплатить за наш раствор, им нужно предложить только одну дозу. Абсурдная ситуация, когда наши империи враждуют, поездки подданных ограничены в обе стороны, рано или поздно закончится. Мы не хотим демпинга, чтобы наши клиенты, посчитав сто шестьдесят экю за грамм разведенного раствора плюс восемь экю за бустер слишком большой ценой, кинулись к вам в надежде получить дешевое исцеление. Своих врачуйте хоть бесплатно. Вас устраивает предложение?

— Разумно. За коллег, правда, не поручусь.

Интуиция подсказывала: немец не врет. Возможно — не договаривает. Желая проверить его рекомендации, Несвицкий вызвал верную Стефу и рассказал, как использовать немецкий заменитель.

Результаты появились к вечеру, но несколько противоречивые. Эффект был налицо, но явно недостаточный. Маги рассчитали дозу, чтобы пациент испытал облегчение, вот только для полного выздоровления требовалось больше. Как минимум, еще несколько инъекций.

— Я все равно не понимаю экономику, — признался Несвицкий, вновь встретившись с гостем. — Три дозы вы продаете примерно за пятьсот экю. Дорого. Но гораздо дешевле хирургических операций или длительного лечения обыкновенными препаратами. Почему основная масса больных в Европе не обращается к вам?

— Вы же слышали: предложение обязано быть многократно ниже спроса, — пожал плечами Зусман. — Я никогда не отдам эликсир здоровья клиенту с улицы. Каждый из целителей десятилетиями сотрудничает с родовитыми семьями, с банковской элитой. Товар для избранных, отработанная столетиями система.

Он не угрожал, напротив — пытался расположить к себе. Но подтекст не разглядел бы только слепой: попытка подорвать налаженный столетиями бизнес повлечет реакцию. И никакая зачарованная плазма не приживит отстреленную голову. Поэтому ссориться с таким вероятным противником — себе дороже.

Расстались на хорошей ноте. Несвицкий подарил Зусману термос, содержащий пробирку с охлажденной зачарованной плазмой самой высокой концентрации — для опытов в Берлине. Сам же передал главврачу бумаги с технологией приготовления бустера и засел за расчеты: сколько ему понадобится времени, если трудиться с прежней отдачей, но вводить разведенную жидкость вместе с немецким препаратом. Оказалось — всего несколько дней!

Отложив расчеты, он расслабился на кресле и отправил потоки силы, обычно струившиеся в направлении сосуда с водой или плазмой, внутрь себя самого, как советовал Зусман. Почувствовал жжение, когда концентрировался на каком-то из внутренних органов. Перебирал их по одному, насыщал, но очень осторожно, как оранжерейные растения под капельным поливом. Через полчаса почувствовал полное истощение дара. Зато тело словно переродилось. Заиграла каждая жилка. Хотелось надеть кроссовки и зарядить марш-бросок по окрестным холмам. Мужские желания забурлили настолько, что Ольгу вечером лучше обходить по противоположной стороне дома!

Правда, к вечеру прилив иссяк, накатила усталость. Зусман прав: надо заниматься собой ежедневно.

Когда садился во внедорожник, чтобы ехать к Благоевичам, мимо проследовала длинная цепочка камеонов: две автоцистерны с дизтопливом и бензином, фуры с эмблемами торговых компаний. Через хорватский блокпост двинулся транспорт, блокада закончена! Правда, ездить пока смогут только переболевшие гриппом водители, иначе придется лечить излишне самонадеянных.

Дома Николай поднял трубку телефона и набрал длинный номер, оставленный Пешичем, дождался гудка после серии коммутационных щелчков. Потом код Нововарягии, Царицыно. Только бы она не на дежурстве…

— Алло? — голос Марины был едва различим через помехи, но это точно он. Любимый, по которому так соскучился…

— Привет, родная. Ольга и Милош передают тебе привет. Миха, наверно, тоже, но он убежал играть.

Пытался выдержать шутливый тон, а сам едва проглотил комок в горле.

— Коля… Ты?!..

В трубке то ли новые помехи, то ли рыдание, попробуй разбери.

— Я, конечно, любимая. У меня хорошие новости: уже все заканчивается. Скоро вернусь. Пригласим Благоевичей? Хотя бы Ольгу с сыном? Здесь будет неспокойно.

— Привози! Пусть приезжают все трое! Только скорее, Коля… Мне без тебя невмоготу. Боря рассказывал — ты работаешь на износ.

— Меня износить невозможно! Дети в порядке?

— Они здоровы, но скучают по тебе. Когда мы увидимся?

— Точно сказать не могу. Вопрос нескольких дней. Ну — неделя. Передай в больнице — скоро выйду на работу. Раствор у них не кончился?

— Экономят. Коля… Я тебя готова была растерзать, когда узнала, что остался в Сербии. Теперь решила — если не вернешься до конца апреля, приеду сама, и никакой Бундесвер меня не остановит!

— Меня тоже! Вернусь. Иногда буду звонить. Со связью плохо.

— Кушаешь?

— Твоя кузина меня раскормила — в дверь не влезу.

Они болтали о совершенных пустяках, хотели сказать очень многое. Несвицкий не успел произнести главное — как он любит Марину и детей. Связь прервалась. Повторный набор уперся в короткие гудки.

Ничего. В крайнем случае сгоняет к Пешичу на КПП и наберет напрямую с его телефона. Пусть потом удивляются счетам за разговор с Царицыно.

Этот вечер стал самым мирным и спокойным в Сербии за прошедшие с марта недели, потому что на следующий день Бундесвер начал наземную операцию. Кайзер издал указ о введении в протекторате чрезвычайного положения, роспуске всех скупщин и самодеятельных советов вроде «Слободной Србии» Давидоваца, полновластии гауляйтеров, создании комендатур, закрытии независимых СМИ, введении военно-полевых судов… И в ближайшую ночь мощный взрыв разнес на куски пролет важнейшего железнодорожного моста на севере страны. Бахнуло в точно рассчитанный момент, когда по мосту шел эшелон с немецкой пехотой. Вагоны ссыпались в Дунай, большинство солдат и офицеров погибло. Вспыхнул склад ГСМ расквартированного под Белградом авиационного полка. Сербы начали сопротивляться — отчаянно, но неорганизованно, без централизованного командования.

Радио стало основным источником новостей, особенно хорватское — его дикторам было что рассказать. Командующий операцией германский генерал узнал об отказе подчиниться со стороны командира хорватского военно-полицейского батальона в Белграде, и, недолго думая, приказал арестовать весь личный состав, а каждого десятого — расстрелять. В результате все заводы в Хорватии с участием германского капитала охватила забастовка. Роты в бановинах соединились с протестующими сербами, забыв на время о многовековой национальной вражде.

Коротковолновая радиостанция, доставшаяся от группы Зейдлиха, ночью приняла приказ из Москвы: не препятствовать посадке транспортных самолетов на дорогу около уничтоженного корпуса БиоМед, прибрать ее от обломков и обозначить. Через сутки, ровно в полночь, вдоль шоссе вспыхнули костры.

Ждали четверть часа, пока не послышался звук авиационных моторов. Несвицкий приказал сопровождавшим его полицейским Ковачича срочно отбежать подальше и залечь. Если немцы перехватили и расшифровали переговоры, из самолетов по повстанцам запросто хлестнут пулеметные очереди…

Но такого не произошло. Пара машин с включенными аэронавигационными огнями пронеслась низко над полосой. Один самолет развернулся. Пилот мастерски притер его на три точки у самого начала полосы и остановил после пробега. Затем приземлился и второй.

Их опознавательные знаки едва различались в темноте, и Несвицкий приближался очень осторожно. Как и полицейские, тащил на себе зачарованный бронежилет, а руки сжимали немецкий пистолет-пулемет. Один выстрел с той стороны, и они покрошат всех прилетевших.

Напряжение отпустило, только когда из первого открывшегося люка на асфальт спрыгнула очень знакомая крепкая фигура. Обознаться было невозможно.

— Борис!

— Николай! Жив, чертяка усатый!

Они обнялись, и из-за этой заминки Несвицкий не сразу обратил внимание на человека, которому стоило уделить внимания больше.

— Ваше высокопревосходительство…

— Тише! — генерал крепко пожал ему руку. — Это в Варягии я при чинах. Здесь — просто господине Светислав Младенович.

— Добро пожаловать домой, брате, — просто ответил Несвицкий, переходя на сербский. — Надолго, осмелюсь спросить?

— До победы, до изгнания оккупантов. Надо же кому-то возглавить сербов и хорватов, координировать действия. У меня бабушка — хорватка, я для них почти свой. Но душой с Србией.

— Хорватам тоже пришло время сбросить германское седло. Так… — Николай задумался. — Надо подумать, где вас разместить. Немцы наверняка узнают, что появился единый центр восстания, и попробуют обстреливать и бомбить.

— Поэтому мы выбрали базу БиоМеда, — с хитринкой ответил генерал. — Я выпотрошил биолога, доставленного Касаткиным-Ростовским. Ученый рассказал, какие там оборудованы подвалы. Без атомной бомбы их не проломить. Верхние этажи расколотили? Расчистим вход в нижние. Найдем и запустим резервный генератор.

— Но не факт, что немцы выжгли всех комаров. Контейнеры и рефрижераторы хранились именно внизу.

— Не волнуйся, Николай Михайлович. Ко мне никакая зараза не пристает. Парней вроде тоже защитил. А если заболеют — вылечим. Ты же здесь? Главное, немцы до конца мая в Високи Планины не сунутся.

«Ты же здесь», повторил про себя Несвицкий. Значит, Младенович рассчитывает на его дальнейшее участие в сербских делах. И не откажешь. Выходит, дал Марине еще одно обещание, которое не в состоянии выполнить.

Генерал отрядил своих людей на разгрузку самолетов и разбор завалов, отказавшись от помощи хорватов. Касаткина-Ростовского по просьбе целителя отпустил. Их ждал долгий разговор — рассказ о том, как князя, первого, получившего иммунитет от сербского гриппа, обследовали в больнице Царицыно словно подопытного кролика. О встрече с Мариной, которую князь едва успокоил, сильно приукрасив жизнь «на курорте» в Сербии. О планах Младеновича.

— Он намерен победить Бундесвер силами партизан? — со скепсисом спросил Николай.

— Нет. Во фронтовых операциях силы несопоставимы. Идея другая. Партизанская борьба сделает для Рейха Сербию непривлекательным куском Балкан. Немцы должны ощутить — им не выгодно дальше удерживать страну.

«Но сколько должно пролиться крови, пока кайзер придет к такому выводу?» — подумал Николай.

В подробности Младенович посвятил на следующий день. Похоже, на нижних уровнях БиоМед люди трудились до рассвета, сумев привести помещения в пристойный вид. Контейнеры с куколками комаров доставили на поверхность и прожарили, чтоб инфицированные насекомые никогда не вылетели.

Кабинет генерала украсила карта Сербии во всю стену с прилегающими странами. Единственный красно-бело-синий флажок воткнулся чуть ниже их городка. Над Белградом и другими основными центрами севера чернели кайзеровские кресты. Большинство земель в центре государства находилось в ведении сербских властей, ранее признававших протекторат. Там еще не вспыхнуло восстание и гремели только отдельные антигерманские акции.

— Я не стратег, брате, — признался Несвицкий. — Но уже немного изучил местных и хорватов. Смотри, к горам юга и юго-запада ведет слишком много дорог. Не перекроем, даже если объединишь под свое начало всех, способных держать винтовку. Одна только смелость против пушек, танков и авиации. Так не победить.

— И не надо, — согласился Младенович. — На равнине и партизанам спрятаться трудно. Там будет сражаться подполье. Как те смельчаки, что подорвали мост через Дунай. Пока немцы будут пытаться взять под контроль равнинную часть страны, закрепимся тут. И начнем кусать. Ты летать не разучился? Или рассчитывал только заведовать партизанским госпиталем?

Последние слова прозвучали вызовом.

— Все мои, кроме Милицы, способны преодолеть в полете не менее двадцати километров, — сообщил Несвицкий, — но боевой авиации конкуренцию не составим.

— Смотря в чем… Во-первых, сохранился самолет, на котором прилетали коммандос. Борис его уже осмотрел — точно такой, как он перегнал в Тавриду. Начинить взрывчаткой, направить в цель, покинув его на безопасном удалении, и один хороший удар с воздуха гарантирован. Князь берется. Кроме того, я привез тебе необычный подарок.

Его можно было бы и правда назвать подарком, а Несвицкий с удовольствием принял бы этот дар. Но сейчас, в начинающейся войне, его использование предполагало риск. Огромный!

С помощью солдат Младеновича Николай достал из упаковки и сложил вместе два крыла, образовавших крепкую и легкую конструкцию.

— Металла в них нет, один только композит. Радар не увидит, — заверил сербский военачальник. — Кроме того, враг может применить тепловизоры. Для скрытных ночных полетов я привез вам особые комбинезоны с термоизоляцией. Примеряй!

— Для начала — крыло.

В прошлой жизни Николаю не приходилось заниматься ни планеризмом, ни дельтапланеризмом. Сунув руки в специальные ремни подобно Икару, Несвицкий неуклюже взмыл вверх. Масса сооружения, навскидку килограмм двенадцать-пятнадцать, позволила поднять его словно обычный груз. Но с какой парусностью! Первый же пойманный порыв ветра опрокинул на спину, Николай едва успел стабилизировать положение, истратив энергии больше, чем за четверть часа обычного движения по воздуху.

Нашел тихое место в десятке метров над землей. Положил крыло на воздух плашмя, параллельно поверхности. И аккуратно двинул вперед.

Случилось настоящее чудо… Ремни, обхватившие плечи и предплечья, натянулись, и крыло мощно потянуло вверх! Чем больше набирал скорость, тем легче было справиться с переменчивыми потоками ветра. А через какое-то время ощутил, наконец, что сил тратится гораздо меньше. В разы. Соответственно, с крылом за спиной и даже с каким-то грузом волхв его уровня преодолеет и шестьдесят, и семьдесят километров! Скрытно пробраться в тыл врага, отдохнуть, набраться сил, преподнести противнику букет неприятностей и точно так же улизнуть… Почему этого сравнительно простого средства не придумали во время войны в Нововарягии?

Ответ прост — в мире волхования все очень консервативно. Прав немецкий целитель, нужно объединяться, обмениваться информацией… Но для начала закончить эту войну.

Заходя на посадку, Несвицкий попытался затормозить, повернув вверх переднюю кромку крыла, но ошибся со скоростью. Его подбросило, подъемная сила планера пропала, и он упал с высоты метров десять, не успев погасить удар волхованием.

— Князь, ты в порядке? — забеспокоился Младенович, подойдя к жертве авиационного происшествия.

— Почти… Больно очень… — прохрипел Несвицкий. — Смрадна курва! Найди, брате, врача, чтоб разложил мне ноги правильно. Буду сращивать переломы.

Серб отдал команду привести медика, но сам явно впал в замешательство.

— Выходит, крыло не слишком пригодно?

— Это я не слишком умелый. Оно не поломалось? Научусь, и другие научатся. Хотя занятия с инструктором не помешали бы.

— Нет у меня инструктора, — развел руки Младенович. — Царь позволил брать только сербских беженцев. А мне нужны связисты, потом — доверенные люди, чтоб отправлять по бановинам и восстанавливать контакты со старыми знакомыми, снайперы, саперы, диверсанты… Для инструктора-планериста места не нашлось.

— Ладно, — криво улыбнувшись через боль, заверил Несвицкий. — Ноги — пустяк. Лишь бы голову не сломать.

Этого Марина ему точно не простит.

Глава 11

Бригадный генерал Шварцкопф невзлюбил Белград с первого дня, когда объезжал на машине и обследовал предложенные здания для временного штаба разведки. Многоэтажная застройка в центре, даже самая современная и приличная, не годилась вовсе, предпочтительным выглядел крупный особняк с куском земли на окраине, чтобы протянуть линии связи, установить антенны для радиоперехвата, разместить обширное хозяйство реферата. Пока еще германские войска сталкивались со стихийным протестом отдельных групп сербов и анархических отрядов бывшей хорватской полиции, но обстановка наверняка изменится. Полевые командиры инсургентов попытаются свести боевиков в организованные соединения. Возможно, кто-то возьмется за координацию сопротивления по всей стране. Эти центры и станут основной мишенью реферата.

Подходящий дом никак не удавалось отыскать. Очередной вариант, предложенный квартирьерами, особенно возмутил генерала. Само строение подходило: большое, добротное, в окружении полгектара земли с садом и лужайками, из окон открывается вид на Дунай. Вот только отопление — печное, как и во всех коттеджах поблизости (по ночам в апреле еще прохладно), и над каждой трубой курится дым. С ним моментально перемешивается поднимающийся от реки туман. Смог, опустившийся на капот автомобиля, был липкий и жирный как еда с сербского стола. Хорошо хоть, повседневная форма — серого цвета и хаки. Белая рубашка и белый шарф парадного мундира неизбежно покрылись бы вонючим налетом.

Хуже того, буквально в двухстах метрах от участка потенциальной резиденции начинался цыганский городок. Кибитки на тележном «шасси», убогие домишки из досок, брезента и даже картона заняли обширное пространство. Дувший оттуда ветерок нес запахи помойки, тухлятины, конского навоза и немытых тел. В общем, типичное бродяжье амбре. Попросить у коменданта стрелковую роту, чтоб несколькими пулеметными очередями, сначала в воздух, а потом и по самим романам, заставил их свалить подальше? Хорошо бы. Но Бундесвер прибыл для подавления беспорядков, а не для разжигания новых, на этот раз — со стороны кочевников, злопамятных, сплоченных и не знающих жалости. Тем более, что дымный смог из пулеметов не расстреляешь.

А еще сербы… Терпима лишь верхушка, рассыпающаяся в заверениях о преданности Берлину, сплошь лощеная, выхоленная, с дорогими часами, в костюмах от кутюр, в благоухании парфюмерии, зубы выбелены, ногти отполированы. Но вот фланирующие по улицам белградцы выглядят куда проще. Распространенные здесь мужские шапки в форме пилотки придают горожанам безнадежно сельский вид, одежды они предпочитают широкие, балахонистые, скрывающие полноту фигуры. Машин много, но заметно меньше, чем в германских городах, немецкие марки единичны, преобладает итальянское и румынское барахло далеко не первой свежести. Вроде Европа, а по виду — страна третьего мира, и это после стольких лет немецких цивилизаторских усилий в протекторате!

В итоге расположились за городской чертой, в бывшей казарме хорватского батальона. Главным плюсом Шварцкопф счел соседство с германской авиабазой. Оттуда же получил сводку наблюдения за воздушным пространством по всему региону Балкан, заставившую вспомнить самые крепкие ругательства.

Через Болгарию на минимальной высоте летают транспортные самолеты небольшой грузоподъемности — порядка тонны-двух. Судя по всему, стартуют с авиабазы у варяжской Тавриды, конечная цель неизвестна. Вероятно, юг Сербии.

Юг Сербии… Там, где затаились злополучные Високи Планины! Ну конечно, Несвицкий в окружении отряда варяжских «волонтеров-медиков», на деле способных загасить две группы спецназа Бундесвера. Чем гасили — пипетками и клизмами? К ним присоединилась взбунтовавшая хорватская рота. Идеальный очаг для создания центра управления антигерманской борьбой!

В пустом и пока совершенно неустроенном помещении, обклеенном плакатами на хорватском языке о разборке-сборке оружия, правилах ношения формы и прочих премудростях быта военной полиции, бригадный генерал уселся за потертый стол и принялся писать подробный план о борьбе с главным рассадником восстания. Как минимум, нужны удары по объектам инфраструктуры. Обрубить им электричество и телефонную связь. Разрушить мосты, связующие с другими районами мятежного юга. Наконец, готовить воздушный десант, но не группу коммандос, а полноценный батальон.

Жаль, что на интересующей территории практически нет активной агентуры. Придется поднимать спящую, пока не утрачена связь.

Отдельной строкой — ходатайство в МИД. Пусть хотя бы попытаются надавить на болгар, чтобы те закрыли небо для нелегальных варяжских рейсов. Шансов, правда, не слишком много. Эти политические проститутки из Болгарии будут заверять в преданности Рейху, в крепких дружеских чувствах, а сами, прикормленные взяткой из Москвы, закроют глаза на варяжскую челночную авиацию. Оправдаются: те летают слишком низко, чтобы их вовремя засекли радары ПВО. Шайзе!

Первые диверсионные акции Младенович начал планировать, видимо, еще до прилета в Сербию, сейчас только подбирал исполнителей и уточнял детали. К удивлению Несвицкого, сразу решил кинуть в бой летучую гвардию. А на карте Сербии появились кружки, обозначающие самые крупные железнодорожные мосты.

— В ближайшую неделю немцы, как считает наш генштаб, начнут движение на юг, к долине Моравы. Самое логичное решение. Если лишить их железнодорожного сообщения, задача затруднится. На длинные марши по дорогам надо много топлива, у гусеничной бронетехники ограниченный ресурс. Главное, мы выигрываем время для развертывания партизанских сил.

Программную речь генерала слушали, кроме Николая, Богдан Давидовац, от хорватов — Лука Ковачич и Марио Оршич. Плюс Касаткин-Ростовский и другие прилетевшие из Варягии офицеры, причем Борис не вернулся к обязанностям командира отряда в Високи Планины, а остался при Младеновиче. Логично. Авторитет Несвицкого вырос до небес, и на появление над ним старого начальника местные смотрели бы с недоумением.

Давидовац, накануне десанта из Варягии избранный председателем скупщины «Слободна Србия», сидел в стороне и выглядел отчужденно. Он намеревался сделать округ из трех бановин главным центром сопротивления, своего рода Белградом юга, временной столицей возрожденного независимого государства, скромно предполагая себя его первым президентом. Младенович, ничуть не оспаривая власть скупщины в округе, но, имея куда больше ресурсов, за дело в масштабе всей Сербии взялся сам. Хуже всего, что рота Оршича, примкнувшая к полицейским и ополчению в Високи Планины, неизбежно вовлекалась в планы генерала. Получи от Давидоваца и Младеновича взаимоисключающие приказы, хорваты скорее всего прислушаются к словам второго, более именитого командира.

— Мост через Мораву, если его взорвать, как ты предлагаешь, чинить будут месяцами, брате, — встрял начальник полиции. — При всем уважении, господине генерал, это мало что даст. Немцы доедут до долины Моравы по железке и переправятся на южный берег по понтонам или какому другому временному мосту. До нас останутся сутки марша для моторизованных колонн. Дорогу надо разрушить севернее. Чем ближе к Белграду — тем лучше.

— Хвала, брате. Сразу виден взгляд знающего Сербию человека с военным прошлым, — на лице Младеновича не дрогнул ни один мускул, и только Борис с Николаем могли догадаться, что серьезное возражение в самом начале операции больно задевает генерала. — Богдан, у тебя есть надежные люди, скажем, в районе Смердево?

Указка прикоснулась к кружку юго-восточнее Белграда.

А ведь Давидовац прав, подумал Несвицкий. Начинать нужно именно сейчас — предельно нагло, пока оккупанты не развернули полевую жандармерию, посты охраны и наблюдения. Немцы всегда действуют последовательно, методично. Так почему б не опередить их?

— Семья брата живет, — кивнул начальник полиции. Он — бывший военный. Наверняка ладит с другими отставными, кто на гражданке после роспуска королевской армии. Правда, всем им за сорок…

— Отлично! — обрадовался Младенович. — Значит, Богдан, назначаешься ответственным за операцию. Летуны Несвицкого с тобой, князь — старший в группе. Продумай, кто еще нужен. Взрывчатка прибудет ближайшей ночью.

— Слушаюсь!

По физиономии полицейского читалось, что проявление армейской мудрости «инициатива наказуема» не привела его в восторг. Но и отступать он не намеревался. Николай же был разочарован, что его бойцы не успели освоить крылья. Без них полет на большие расстояния невозможен. Тем более, буксируя дородного Давидоваца. Значит, особое умение пригодится (если пригодится) только во время самой акции, отходить все равно придется на своих двоих.

С базы Младеновича Николай отправился прямиком в больницу. После немецкой бомбардировки она занимала несколько пустовавших жилых домов. Сообщил новость персоналу. У Стефы и особенно у Милицы вытянулись лица. Обе догадались, что «отъезд ненадолго, не нужно волноваться», наверняка сопряжен с опасным делом. Тем более Несвицкий велел приготовить пять флаконов с раствором и одноразовые шприцы. Значит, предполагает вероятность ранения. Компенсируя отлучку, Николай поработал над плазмой, создавая запас.

Несмотря на явные признаки войны и возможность воздушных налетов, жизнь в округе после излечения большинства пострадавших от сербского гриппа возвращалась в спокойное довоенное русло. Обращений к врачам по поводу иных заболеваний стало заметно меньше, чудодейственные корпускулы в той или иной мере исцелили людей от сердечных болезней, решили многие проблемы с внутренними органами. Но со временем лечебные корпускулы теряют силу. Хвори возвращаются, особенно это касается возрастных пациентов. Женщины рожают, порой — с патологиями беременности, и никто не застрахован от получения травм. Наконец, потерявшие близких и не сумевшие справиться с горем пациенты принялись налегать на ракию, а спиртное в неумеренных количествах никому здоровья не прибавляет.

Шеф-врач назначил Милицу Докиш своим заместителем, и она единственная в отряде Несвицкого получила официальный оклад в несколько сотен экю. Тратить их было не на что. Пациенты по сельскому обычаю тащили на прием к врачу мясо, копченых кур, яйца, овощи, печености, пиво, ракию, молотый кофе. Вот только зелень здесь не была в почете, обычный укроп — экзотика. Трава — это для кроликов, считали сербы, людям надлежит есть траву, только когда она уже превратилась в говядину. Милица по-прежнему ночевала у Благоевичей, даже немного сдружилась с Ольгой, и подношения отдавала ей, чему хозяйка была рада. Нелегко прокормить пятерых здоровых мужиков. Ну, а так количество еды порой превышало потребности гостей и самих Благоевичей.

Одно только омрачало жизнь Милицы. Милый доктор Деян Симанич, оказывавший недвусмысленные знаки внимания молодой женщине и приглашавший поужинать в кафане «когда закончится весь этот ад», вдруг замкнулся. Он здоровался при встрече и прощался вечерами, но не более чем вежливо. И хотя аврал с поголовным введением инъекций населению трех бановин благополучно завершился, о приглашении не вспоминал.

Тогда Милица решилась на маленькую хитрость. В очередной перекур во дворике дома, в полукилометре от руин бывшей больницы, подошла к врачу и попросила:

— Мне потребнае помощь, брате. Сушинский уезжает на несколько дней, просить присмотреть за Цербером. Пес меня признает, берет кусочки с руки, но то — в присутствии Олега. Сама я побаиваюсь. У тебя есть опыт обращения с собаками?

— У меня вообще больше опыта, — буркнул доктор.

— Значит, я могу оставить тебе Цербера?

Он нахмурился.

— Милица, брате. Ты догадываешься, о чем я. Мой врачебный опыт, особенно здесь — в Високи Планины, куда больше твоего.

— Вот в чем дело… — она глубоко затянулась и едва не закашлялась. Сигареты здесь продавались только крепкие, к ним она так и не привыкла. — Ты рассчитывал стать заместителем главного врача?

— Наравно! — подтвердил Деян. — Вы все уедете. Зачем тебе эта должность?

— Я не искала ее, — Милице стало немного смешно, что рухнувшие карьерные надежды Деяна стали камнем преткновения в их отношениях. Он рассчитывал на повышение, а тут — облом. — Шеф-врач хотел назначить Николая или кого-то из нас, что хоть чем-то обозначить благодарность волонтерам. Николай отказался, двое наших медиков улетели домой, осталась только я. Выбор невелик.

— Отказался! — поймал ключевое слово доктор. — Значит, могла и ты. Но дала согласие.

— Деян, пойми бре. Ты мне ничего не говорил заранее. Я вольна в своем выборе — остаться здесь или вернуться в Варягию. Особенно, когда все закончится, и германцы оставят вас в покое.

— Ты так ждешь этого… А вспомни, что было до прихода немцев. Врачи получали в два-три раза меньше, чем сейчас.

— Но и цены были меньше. Ординатор мог позволить себе гораздо больше за свою зарплату.

— Но стоило уехать в Рейх, а медицинское образование вряд ли где лучше, накопленные здесь динары при обмене на экю превращались в пыль! Я помню, как рвали пуп мои родители, собирая мне деньги на обучение.

— И умерли оба еще до нашего приезда. От болезни, которую на нас наслали немцы.

Они пикировались несколько минут, ровно на сигарету, после чего вице-главврач поднялась со скамейки и вернулась в дом. Настроение было поганое. Из-за бомбежки пропала часть оборудования, наладить оказание медицинской помощи в нескольких домах было весьма трудоемко. Фактически нагрузка не очень-то снизилась по сравнению с началом эпидемии.

Зарплата заместителя главврача, чем попрекнул Милицу Деян, не выдавалась наличными. Их не хватало. Банк начислял экю на ее счет, Милица в кафане или в магазинчике выписывала чек на сумму покупки, понимая, что его принимают только из уважения к «господине докторе». Местному отпустили бы в долг с условием принести купюры или вообще послали бы подальше без хлеба.

Так что Деяну нечему завидовать. Даже если бы женщине удалось сблизиться с доктором, сейчас все равно бы рассорились. Милица чувствовала себя в первую очередь сербкой и лишь во вторую — волонтером из Варягии. Сербская часть души не знала сомнений: страна должна вернуть свободу, и ее место — здесь. Варяжская часть напоминала, что вернуться в Москву разумнее, но быстро затыкалась под напором чувств.

Наконец, здесь теплее и красивее, чем в Москве. Огромный город, переполненный машинами и людьми, в тесноте улиц с высокими зданиями, очень слабо украшенный зеленью, не шел ни в какое сравнение с Високи Планины, где пышные сады начинались в нескольких сотнях шагов от центральной площади, а на юге вздымались пологие горы, густо покрытые лесами. Солнце здесь в апреле грело куда сильнее, чем в средней полосе Варягии к концу мая.

В общем, она колебалась. Если бы здесь нашелся мужчина, утоливший тоску женской души, это стало бы поворотным моментом… Но пока — нет. Пациенты пробовали закидывать удочки, но истощенные сербским гриппом выглядели кем угодно, только не кавалерами. Из варяжской группы не женат один только Душан, но он слишком брутальный.

Получается, когда победили основную проблему — эпидемию, навалились другие, чисто личные. И Милица никак не могла почувствовать себя вполне счастливой.

Ехали поутру тремя машинами, что стало обычаем в смутное время. Давидовац обеспечил группу, не забыв и себя, приличными аусвайсами на настоящих бланках и с печатями полиции Високи Планины. Там же оформил документы и новые номерные знаки на внедорожник, найденный варяжским отрядом в первые сутки пребывания в карантинной зоне, и пропуск-вездеход. Присоединились к паре торгашей, которые как раз ехали к станции Крушвар на берегу Моравы, где находились склады. Каждый мужчина вез с собой как минимум дробовик, заряженный картечью. Расчеты на юге сплошь переходили на наличность, да и сами товары с ухудшением снабжения представляли ценность. С ослаблением власти, опиравшейся на германских гауляйтеров и хорватов, мелкая преступность вырвалась наружу. Особенно наглели романы, составлявшие всего пару процентов населения, но еще в спокойные годы приучившиеся к беспределу.

Малкович занял место за рулем внедорожника, рядом сидел Давидовац, почти моментально задремавший после отправления. Несвицкий, Негожин и Сушинский просторно расположились в кузове на боковых скамьях.

Месяц назад все места были заняты…

Олег в тысячный раз рассматривал фотографию моста, приговоренного к подрыву. Снимок придется уничтожить, поэтому он заучивал наизусть пометки, сделанные саперами Младеновича. Мост — стальная арочная конструкция — представляет собой почти идеальную цель для диверсанта, если правильно заложить с двух сторон каждого узла трехкилограммовые шашки. Проще, наверное, было бы расправиться с подвесным мостом — там достаточно перебить тросы, удерживающие пролет, и затем любоваться, как мост сложится и рухнет под своей тяжестью.

Младенович настоял: берите двойной запас взрывчатки, закладывайте с избытком. Поэтому участники акции тащили по крепкому сербскому чемодану с металлическими набойками, здесь их именуют «валиска», в каждом двадцать — двадцать пять кило груза. Отдельно — детонаторы, провод, передатчик и приемники, радиостанции уоки-токи, в общем, настоящее счастье для немецкого патруля, если обнаружит подобное в обыскиваемой машине. Правда, счастье недолгое. Все пятеро диверсантов имели пистолеты-пулеметы, а уж решимости пустить их в ход хватало. В довершение они везли обыкновенный с виду бронежилет с карманами-разгрузкой, только заряженный левитационным чарованием. Специально для Давидоваца.

Миновали блокпост, где хорваты даже не пытались изображать видимость службы. Второй, где месяц назад их развернули на микроавтобусе с Иосифом, вообще пустовал. Потом через дорогу легло бревно, не слишком толстое, но вынуждающее как минимум сбросить скорость. Что делать — знали заранее. Во всех трех машинах опустились оконные стекла, высунулись стволы. Из каждого грянули выстрелы в воздух, потом оружие опустилось ниже, взяв в прицел придорожные кусты. Преодолели препятствие по одному и без особых проблем, только редукторы ведущих мостов проскребли по дереву. Из кустов никто не вышел и не пальнул в ответ. Кто хулиганил — романы или сербские любители наживы — узнать не получилось.

Около Крушвара Душан закатил машину в рощицу, спрятав среди деревьев, а сам присоединился к купцам. Вернулся через три часа, когда те, закупив товар, взяли курс на Високи Планины. Выглядел серб встревоженным.

— Вот что, другови. Как и думали раньше, на авто не доедем. Везде проверки на дорогах, причем немцы двинули вперед на юг подвижные посты, говорят, что в каждом не менее взвода солдат и три броневика.

— Даже если брешут или преувеличивают, вступать в бой нельзя, — поддержал его Несвицкий. — Допустим, разнесем блокпост, тогда нас начнут искать по всему пути на север.

— Уже ищут, и это самое скверное, — продолжил Малкович. — На железнодорожной станции около расписания болтается листок с нашими мордами и настоящими именами-фамилиями. Именно нас пятерых. То есть кто-то вчера узнал о предстоящей поездке и донес гадам. Пишут, что мы — террористы, убийцы детей и беременных женщин. Чрезвычайно опасны. Солдатам и полицейским велено без разговоров открывать огонь на поражение.

— Смрадна курва! — выругался Давидовац. — Кто же доносит немчуре?

— Тебя полицаи заметили? Пытались стрелять? — спросил Несвицкий Малковича.

Они стояли среди хвойных деревьев, высоко над головой шевелились их верхушки, еще выше неслись облака на пронзительно-синем фоне неба, и этот умиротворяющий пейзаж весьма контрастировал с пятеркой «экстремистов», а также машиной, набитой оружием и взрывчаткой. Пропуск-вездеход на лобовом стекле превратился в филькину грамоту и скорее привлекал лишние взгляды, чем способствовал безопасности.

— Никто вообще не обратил внимания, — пожал плечами серб. — Здесь, на юге, листок наверняка вывесили для проформы. Оборвут и подотрутся. Но севернее, если нас остановят полицейские, видавшие афишку «разыскиваются», может дойти до стрельбы.

— Твое мнение, «террорист» Давидовац?

Тот почесал репу, сдвинув шайкачу на лоб.

— Вариант с возвращением в Високи Планины не предлагать?

— Отчего же? — пожал плечами Олег. — Бери машину и кати, только около бревна осторожнее. А мы сами как-нибудь. Если трусишь.

— Пичка ты материна! — обиделся шеф полиции. — Трусом меня еще никто не называл. Значит так. В Крушваре живет свояк, двоюродный брат моей супруги. Попрошу его взять пять билетов на свой аусвайс, чтоб нашими приметными мордами не светить. Садимся порознь, там, в вагоне, определимся, что дальше.

— До Смердево все равно не доберемся, — предупредил Душан. — В Крушваре говорят, немцы шерстят север частой гребенкой, всех подозрительных свозят в концентрасьенс-лагеря. Ввели специальный пропуск на въезд в «стерильную» зону из зараженного бунтом юга. Где-то останавливают поезд, проверяют пропуска у пассажиров, не имеющих его — ссаживают, обыскивают, допрашивают. У нас куча оружия и взрывчатки, а вы трое говорите по-србски с акцентом… Боюсь, на том путешествие и завершится.

— Значит, надо сойти километров на пятьдесят раньше, а там думать как добраться. Пробрались же некогда в охраняемую карантинную зону, — успокоил товарищей Несвицкий.

Он не стал уточнять, что территорию трех бановин тогда стерегли хорваты, а не немцы. И задача была проникнуть внутрь с гуманитарной целью. Сейчас предстояло взорвать важнейший мост, наверняка усиленно охраняемый, а затем выбраться назад. При том, что листовка с пятью их угрюмыми лицами на севере будет попадаться гораздо чаще. Соответственно, поднять шухер из-за пятерки экстремистов-педофилов обязан каждый их встретивший. Донесшего немцам об их вояже хотелось найти и нашинковать на хорватский флаг — мелкими синими кубиками. Не имя других вариантов, «экстремисты» поехали домой к упомянутому свояку Богдана, откровенно струхнувшего при виде сопровождения родственника. Наверное, видел объявление «разыскиваются». Свояк жил в отдельном доме с большим садом, едва ли меньшим, чем у Благоевичей. Позволив загнать машину в сарай, родственник отправился на станцию за билетами. Мужчина не скрывал, что желание избавиться от опасных визитеров у него сильнее традиционного сербского гостеприимства. Поэтому гости не стали ему докучать и после ужина немедленно отправились на станцию, хоть поезд на север ожидался не ранее полуночи. Валиски с взрывчаткой, оружием и прочими криминальными аксессуарами становились тяжелее с каждым пройденным километром. Олег, пожалев обливающегося потом полицейского, забрал его чемодан. На станцию зашли порознь, старательно изображая, что друг с другом не знакомы. Несвицкий прогулялся к расписанию и обнаружил на месте листовки лишь след приклеенной к стене бумаги. Ближе к полуночи небольшой зал ожидания набился битком. Состав прибыл с полуторачасовым запозданием и брался штурмом. Билетов никто даже не спросил. Несвицкий кое-как засунул чемодан на верхнюю полку поверх пары тюков других пассажиров. Знали бы те, что случится, если чемодан упадет… Впрочем, гексогеновые смеси считаются устойчивыми к ударам, мало уступая тринитротолуолу. Сам Николай провел все время поездки на ногах, не отлучаясь даже в туалет — не с валиской же протискиваться, а если сопрут, то последствия даже представить не хочется. Под стук колес стоял и размышлял. Как получилось, что он, хотевший тихой мирной жизни, опять рискует ею, ввязавшись в этот вот блудняк с диверсией? Добро бы защищая Марину и семью, людей в Царицыно, на новой его Родине. Но Сербия… Ну, ладно, помогал он вылечить братушек, в конце концов это его обязанность как медика. Но воевать за них? Что в этом больше — благородства, дури, желания привычного ему адреналина, накатывавшего на него в бою? Не разберешься… Но не приказ Младеновича его заставил — ему Несвицкий не подчинен формально. Мог и послать, и генерал умылся бы. Но отказаться — означает тяжесть операции переложить на волхвов, с которыми, считай, сроднился здесь в предыдущих схватках. А это уже подло — ведь он и знает, и умеет больше. За ним десятки операций в прошлой жизни, здесь тоже воевать пришлось. Нельзя ему стоять в сторонке…

Всего полторы сотни километров диверсанты преодолели лишь к полудню, собравшись впятером на заранее оговоренном полустанке, измятые, не выспавшиеся и отчаянно желающие удовлетворить естественные потребности, что и сделали прямо у железнодорожной насыпи. Решить другие проблемы оказалось гораздо тяжелее.

— Мы скитаемся без нормальных документов, словно романы… — начал Олег, а Давидовац радостно продолжил: — Значит, и действовать надо как они в подобной ситуации — грабить. Нам нужна машина, чтоб подобраться вплотную к немецкому оцеплению. В идеале — объехать его. Если удастся, — видимо, многолетнее общение с правонарушителями наложило на полицейского свой отпечаток. — Пошли!

Рядом виднелся небольшой поселок. Наверняка там найдется неприметный автомобиль, подходящий для предстоящего вояжа. И валиски перестанут отрывать руки.

Глава 12

На самой окраине поселка за оградой стоял пикап с тентованным кузовом, помнивший, наверно, не только последнего царя Сербии, но и лучшие годы его правления.

— Ну что, романы, ничего личного, просто нужна машина? — зло усмехнулся Василий Негожин.

На самом деле, грабить именно этих бедолаг не хотелось. Двор у неказистого домишка выглядел чисто, ухоженно, но даже собаки нет. Аккуратная такая нищета.

— Ну, давайте оплатим их помощь. Пять сотен экю мне выдали на расходы, — сказал Несвицкий. — Этот металлолом на колесах стоит куда меньше. Его цена наполовину зависит — есть ли бензин в баке.

— Да, командир, — Душан опустил валиску на дорожку у калитки. — Я один, на разведку?

— Только войдем все вместе, — откликнулся Давидовац, озираясь. — Нечего торчать у всей улицы на виду.

Малкович переставил чемодан ближе к лесенке и взбежал на крыльцо. Дернул за кольцо у входа, внутри звякнуло, кто-то ответил изнутри. Душан сунулся внутрь, потом крикнул товарищам «уди у кучу», приглашая войти в дом.

Изнутри тот напоминал больницу в Високи Планины, когда авианалет заставил рассредоточить пациентов и персонал по отдельным строениям вблизи центра, с одной лишь существенной разницей: здесь не было врачей. Больная женщина, наверно, еще недавно довольно привлекательная, лежала на диване, бессильно свесив руку к полу.

— Меня зовут Петар Перич, — представился мужчина, сидевший у ее постели. — Это моя жена Мария. У нее эмфизема легких. Она умирает. И дочь заболела, лежит с температурой. И я ничем, слышите, ничем не могу им помочь! Даже если сам отправлюсь на тот свет!

Несвицкий тщательно вытер ноги и, избавившись от чемодана, прошел к умирающей.

— Чем пытались помочь?

— Нанимал лучших докторов. Все деньги ушли на них, на процедуры, на лекарства. Продал дом, снял эту халупу.

— А дочь?

— В соседней комнате. Не боитесь? Она может быть заразна…

— Я сам — самая большая в мире зараза, — буркнул Николай. — Парни, следите за улицей. Мне придется потрудиться.

Мария находилась в отвратительном, но стабильном состоянии. Николай решил, что с ней можно повременить. У девочки лет шести — семи на вид тело горело от высокой температуры. Пробовал расспросить ее, где и что болит, как она начала бредить.

Петар, щуплый мужчина с Несвицкого ростом, тоже подходящий под прозвище Ледащий, склонился над дочкой, снял компресс со лба, поцеловал. Положил новый холодный компресс.

— Если они обе оставят меня, не переживу…

— Какие были жалобы у дочки? — спросил Несвицкий.

— Не знаю! Боюсь, отравление. Мария уже не готовит, вы видели ее состояние. Оставил их на два дня, уезжал заработать денег, Мина сама что-то сготовила, съела, и — вот…Ее рвало, понос с кровью…

Несвицкий откинул одеяло. Живот девочки надулся и был упругим на ощупь. Наверно, его распирали газы. Фельдшерское образование не позволяло поставить точный диагноз. Но… Семь бед — один ответ. Корпускулы разберут, что и как лечить.

— Петар! Положение критическое. Попробую помочь.

— Ты — господине докторе?

— Нет, только болничар. Нужны два одноразовых шприца. Шприцы есть?

— Есть, много. Как кончились деньги на лекарства для Марии то шприцы больше не понадобились.

— Еще нужен спирт или хотя бы ракия для дезинфекции, — сказал Николай.

Петар принес пузырек со спиртом. Набрав в шприцы из своего флакона раствор, Несвицкий ввел его внутривенно Мине, наказав отцу следить за состоянием дочки. Оно должно улучшиться, но не исключены новые рвота, понос, даже судороги. Организм попытается избавиться от отравы. Придет в себя — немедленно дай ей попить кипяченой воды. Много. У девочки наверняка обезвоживание.

Затем он повторил процедуру с Марией, с трудом нащупав иглой тонкую как волос вену. Оставался еще вариант дать ей выпить раствор перорально, но так результат наступает медленнее… Он и сейчас не наступил.

Женщина угасала на глазах. Опустила веки, и только едва заметное дыхание, может еще — подрагивание ресниц, свидетельствовали, что душа не покинула тело. Жить осталось несколько суток. А может — и часов. Необходимо прямое воздействие рук, о чем Николай сообщил команде.

— Командир! Ты же вывернешься наизнанку, и сил не хватит на задание? — тревожно спросил Душан.

— Ты, наверное, прав, — кивнул Несвицкий. — Но я не останавливаюсь на половине пути. Если не справлюсь, она умрет очень быстро. Молчите и не мешайте!

Присев на диван рядом с женщиной, Несвицкий положил ей ладонь на шею. Предельно сосредоточился. Как говорил немецкий врач, спасая чужое здоровье, отрываешь и тратишь часть своего. Сейчас Николай не задумывался, сколько он израсходует себя. Если он не вытащит с того света Марию, бестолковый Петар не вытянет во взрослую жизнь Мину.

Ровно так, как потоки силы, исходящие из волхва, напитывают лечебными частицами плазму, так при непосредственном врачевании чудесные тельца возникают непосредственно в крови пациента. Очень расточительный, но зато очень действенный вид лечения.

Невидящий взгляд волхва уперся в стену, где висел нехитрый сельский календарь на апрель — каждая головка чеснока, нанизанная на суровую нитку, означала будний день, воскресенье — сушеное свиное ухо. Праздники — кусок твердой колбаски. Если ничего не выйдет, бедная женщина не приготовит такой календарь на май, не будет снимать с нитки головки чеснока, чтоб бросить их в суп с фасолью и галушками… Кольцо из чесночных головок и свиных ушей расплылось, потому что от перенапряжения брызнули слезы.

Когда Мария открыла глаза, очистившиеся от серой мути, наполнявшей их полчаса… или час назад — Несвицкий утратил чувство времени, с порога донеслось звонкое:

— Мамочка! Не боли ми стомак!

— Животик не болит? Ах ты моя дорогая…

Женщина выпрямилась и села на диване, затем обняла подбежавшую дочку. Рядом встал потрясенный муж.

— Полчаса, Николай Михайлович! — шепнул Олег Несвицкому. — Эти двое стояли у входа, но я их не пустил, пока вы работали… Вы хреново выглядите!

— Еще бы, — выдохнул Несвицкий. — Ничего. Несколько часов сна — и буду как новенький. Только летать меня сейчас не просите, выжат насухо.

Петар отлип от объятий жены и дочки, которых тискал с утроенной силой, и потащил Несвицкого в другую комнату.

— Я видел твое фото по телевизору, господине докторе, — сообщил гостю.

— А сейчас смотрел, как террорист-экстремист спасает твою семью? — усмехнулся Николай.

— Вам опасно тут находиться, — сообщил Петар.

— Именно поэтому, как стемнеет, мы двинемся на север. А теперь дай мне отдохнуть. Если не посплю часа три, сдохну.

— На севере еще хуже! Там сплошь немцы. Понимаю, у вас особая миссия, — Петар собрался с духом, отчего его невысокий лобик собрался морщинами. — Я сам вас отвезу. Тут много дорог. Эти кураци не могли перекрыть их все. Вам куда надо? В Белград?

— Ближе, — раскрылся Несвицкий. — Километров десять южнее Смердево. Затем вернуться.

— Я с вами.

— Достаточно, если уступишь машину. Заплачу.

— Ты с ней не справишься! — покрутил головой серб. — Это же утиль на колесах. Только я, знающий в ней каждый болт, смогу заставить ее ехать. Отдыхай — и в путь. Я перед тобой в неоплатном долгу. Отработаю хоть часть.

Несвицкий проснулся около полуночи от разрывающего внутренности чувства голода. Мария, уже довольно твердо стоящая на ногах, спустилась в погреб и соорудила стол по принципу «что Бог послал», а послал он немного. Другие волхвы и полицейский скромничали, позволив командиру буквально смести все перед собой.

Выехали ближе к часу ночи. Петар небрежно бросил Марии: только отвезу наших спасителей и вернусь. Несвицкого, уложенного в кузове, по пути снова сморил сон, несмотря на тряску и качку. Водитель сделал круг по поселку и заехал на бензоколонку, заправив бак и канистры за счет гостей. От денег наверно бы отказался, но у самого не нашлось чем заплатить.

По шоссе отмахали километров двадцать, после чего серб свернул на второстепенную дорогу, с нее — на проселок. Кидало немилосердно. Фары выхватывали стволы толстых деревьев, проплывающих по обе стороны, раз спугнули зайца.

— Далеко до немецкой зоны? — спросил Душан, сидевший рядом с Петаром.

— Считай, уже по ней едем.

— Тогда — не торопись. Сколько до ближайшего перекрестка, где они могут поставить пост?

— Много, где можно. Самый удобный пункт — через пару километров.

Они не рисковали. Попеременно Душан, Василий и Олег отправлялись вперед, натянув поверх обычной одежды черные защитные комбинезоны из тонкой ткани, почти не пропускавшей тепло. Она давала почти полную невидимость в тепловизоре, вот только вот под ней быстро становилось нестерпимо жарко.

— Четверо! — сообщил Малкович после очередного короткого вылета вперед. — Полицейская машина со знаками полиции Белграда. Как-то далеко от столицы. Перегораживает дорогу. Командир! Мочить всех?

На несколько секунд Несвицкий задумался. Вполне вероятно, внутри — обычные сербские копы, всего лишь не отважившиеся напрямую бунтовать против оккупантов. Под дулами автоматов сложат оружие. Или все же немцы, прекрасно понимающие, что на партизанской войне пленных не берут?

Даже если там сербы, жертвы «контртеррористической операции» Рейха, за одно только выступление под знаменами врага им придется ответить.

— Мочить. Надевайте глушители, окружайте машину и валите всех. Я пока — пас.

Скоро в рации раздались характерные потрескивания — от щелчков ногтем по решетке микрофона. Несвицкий разрешил водителю ехать вперед.

Фары осветили полицейскую машину с дырками в дверцах, стекла высыпались.

— Плохо, командир, — доложил Олег. — Сербы!

Короткий обыск показал: четверо сербских полицейских искали партизан, здесь пока малочисленных. Прямо на сиденье — папка с документами о дислокации немецких частей в Белграде. В багажнике куча оружия, патроны самых ходовых калибров, пулемет.

Василий осветил фонариком содержимое портмоне, извлеченного из куртки водителя. Фото, на нем он — молодой, жизнерадостный, с женщиной и двумя смеющимися пацанами, наверняка жена и дети. Главное — еще живой.

— Курва война… — Несвицкий добавил несколько более крепких ругательств по-варяжски. — Когда не знаешь, где друг, а кто враг, всегда будут такие дурацкие потери. Машину отогнать в кусты и спрятать. Смотрим, что взять из их оружия.

На Петара, впервые в жизни увидевшего изнанку войны, было жалко смотреть. Остальные, уже много раз видевшие смерть, в том числе абсолютно нелепую, отнеслись к происшествию спокойно.

— Господине, то, ради чего мы едем, стоит этих четырех душ? — спросил, наконец, Петар.

— И даже всех наших, поверь, — ответил Несвицкий…

Борис включил автопилот и взялся за ручку двери, чтобы покинуть самолет, но не тут-то было. Машина начала крениться вправо с неизбежным скольжением и потерей высоты. О попадании в цель не могло быть и речи.

Борис выругался. Без авиаудара по мосту он подведет товарищей, и чрезвычайно опасный рейд группы Несвицкого не принесет ожидаемой пользы. Сербский генерал прав: нужно надолго обрубить обе железнодорожные ветви, идущие на юг, в горную местность. Тогда темп германского продвижения снизится в разы. Поэтому на следующий день после отправки их шестерки Касаткин-Ростовский сел за штурвал второго самолета из двух захваченных во время провальной немецкой атаки на БиоМед. Задача наполовину проще, потому что до моста перед узловой станцией он долетел к рассвету и в относительной безопасности — как можно ниже, чтоб не засветиться на радарах. Вот потом предусматривалось рискованное одиночное возвращение. Сначала по подконтрольным Берлину землям, это три-четыре десятка километров, потом более двух сотен по «странным» бановинам, где реальная власть принадлежала скупщинам, не выполнившим приказ о самороспуске. Кое-где заправляли партизаны, этих можно не опасаться, но имелись и дикие земли с высокой активностью уголовного элемента, как из сербов, так и цыган. Вызвать эвакуационный вертолет Борис не мог по элементарной причине — в связи с отсутствием такого вертолета, а также обученных его пилотированию.

Но эти проблемы решаемы — в отличие от отказа автопилота.

Выматерившись в непонятно чей адрес — то ли конструкторов блока управления, то ли технаря, неправильно его прилепившего возле бывшей базы БиоМед, князь торопливо вернул тумблеры в прежнее положение. Руки схватили штурвал. Выровнял крен и тангаж. Не вставая с пилотского кресла, снова запустил автопилот и еще раз был вынужден исправлять траекторию движения.

Так, спокойно. Мост близко, максимум через минуту проступит на горизонте, сказал себе князь. Соответственно, летящий прямо в него самолет заметит охрана, если она есть. Начнет стрелять, а этой гражданской птичке много не надо. Особенно если пулеметная пуля попадет в груз марки С-6. Его на борту полторы тонны, взлетел князь с трудом. Причем эти полторы тонны примерно равны двум с половиной тоннам тротила. Специалисты считают — мосту хватит. Касаткину-Ростовскому, если не успеет покинуть кабину, тем более.

Он заложил вираж и лег на обратный курс. Еще один разворот, снова направление на мост.

Стрелка указателя уровня топлива уперлась в ноль. Если продолжить кружить, двигатель начнет чихать и остановится, утягивая к земле и полторы тонны жуткой взрывчатки, и пилота. Как напевал Несвицкий, когда готовились к подобной операции в Славии? «В баках топлива до цели, ну а цель — она в прицеле. И я взять ее сегодня хочу»[6]. Странно, откуда у него берутся песни, очень разные, словно их сочиняет несколько непохожих людей.

Мысли, соскочившие на феномен его товарища, Борис вернул в единственно необходимое сейчас русло — направить самолет в точное место, в идеале как можно ближе к узловой точке крепления, и не погибнуть самому. Конечно, он волхв, обладает защитным коконом, но полторы тонны С-6…

В наушниках затрещало. Потом прорезался голос с очень резкими интонациями, начавший выволочку со слова «ахтунг!» Оказывается, летательный аппарат проник в закрытую для полетов зону, тем более — на подозрительно малой высоте.

Значит, его маневр с разворотом засек оператор радара. Таиться бессмысленно. Касаткин-Ростовский нажал тангенту передачи и закричал: «Алярм!», проклиная судьбу и Господа: самолет неисправен, плохо слушается, нужно ровное место для вынужденной посадки!

Вместо открытия дверцы дернул за рукоять ее аварийного сброса, она унеслась назад в потоке воздуха от винта. Кабину захлестнули вихри. Был бы женщиной, да без обтягивающей шапочки на голове, неизбежно б разлохматило прическу.

Вот и мост. Триммер на снижение. Несмотря на сброшенный газ и выпущенные закрылки, цель приближалась отчаянно быстро. Стоило отпустить штурвал, угол тангажа неизбежно изменялся, самолет норовил упасть в реку под мостом или даже чуть раньше… Убрав триммер, князь направлял машину до того момента, когда, казалось, через стекло кабины различались уже отдельные кирпичи кладки опор.

Всем телом — влево, в проем двери! И буквально через секунду — оглушающий гром одновременно с ударом чудовищной силы.

Бориса отбросило взрывной волной и оглушило. Он пытался стабилизировать полет, но, видимо, легкая контузия помешала сосредоточиться. Упал и услышал треск ломающейся лодыжки, ногу пронзила боль. По инерции его еще проволокло по земле, несколько раз перевернув, пока голова не встретилась с чем-то твердым, и свет померк.

Очнулся он, видимо, довольно быстро, потому что из второй ноги кровь еще била фонтанчиком. Вышло ее немного, иначе бы давление упало, а в сознание, вполне вероятно, он не пришел бы никогда.

Борис выдернул кусок дюралюминиевой обшивки самолета, пробивший бедро и зацепивший какую-то вену. Боль была такой дикой, что перед глазами ползла серая пелена. Он едва держался на грани сознания.

Флакон с зачарованным раствором Несвицкого. Шприц в колотящихся руках едва не сломался, протыкая пробку. Инъекция прямо через штаны в бедро. Протереть кожу ваткой перед уколом? Ха-ха три раза.

Уговаривая себя, что облегчение наступит буквально через несколько минут, он постарался положить сломанную ногу ровно. Если срастется криво, придется снова ломать. С силой стянул пальцами края раны, оставшейся от куска фюзеляжа. И принялся ждать — остановки крови и хотя бы начального заживления перелома. Тогда, если удастся, он сможет сосредоточиться и улететь километров на пять-десять, там ждать, когда придет в себя окончательно для дальнейшего пути в Високи Планины. Князь закрыл глаза.

Ожидание было вознаграждено, но не самым желанным образом.

— Ауфштейн! Шнель!

Другой голос повторил приказ быстро встать, но уже по-хорватски.

Его окружили пятеро, наставив стволы автоматов, целясь преимущественно в голову. Никакой кокон не спасет от расстрела в упор с расстояния в метр, тем более, волхв находится далеко не в лучшей форме.

Борис объяснил, что ранен в ногу и не может встать. Обильная кровь на траве убедили солдат — не врет.

Немец приказал двум хорватам перевернуть пленного на пузо. Кисти рук сцепили наручниками, пропустили внутри образовавшегося кольца веревку, обвязанную вокруг двух конвоиров. Они наверняка знали, что за птица попалась им в руки и какой грузоподъемностью обладает — человека не поднимет, тем более — двоих.

Снова опрокинули на спину. Немец спросил: нужна ли помощь, Борис отказался, сообщив, что остановил кровотечение сам.

Больше часа ждали вертолета. Корпускулы Несвицкого за этот срок отработали на славу. Рана на бедре не кровоточила больше, если ее не тревожить, через сутки останется лишь шрам. Кости срастаются дольше, но через день-два на ногу уже можно наступать. При условии, что немцы отпустят ему эти день-два.

Старший в группе часто говорил с кем-то по рации. Она была столь громкая, что Касаткин-Ростовский слышал ответы. Большей частью они касались прибытия вертолета. Однажды невидимый собеседник пообещал: генерал Шварцкопф будет доволен.

Кто это, Борис не знал, но в Бундесвере генеральскими званиями не разбрасываются. Командующий вторжением — всего лишь с двумя крестами на погоне, это как двузвездочный генерал в США или генерал-лейтенант в Варягии. Любой из них — большая шишка, а князю, выходит, будет оказана большая честь… пока не расстреляют.

Одно утешало: мост рухнул. Сторожившие его вояки тревожно обсуждали, чего больше получат — пряников за поимку диверсанта или звездюлей за потерю важнейшей железнодорожной артерии. Если группе Несвицкого удастся выполнить задание, у немцев останется только автомобильный и воздушный транспорт для продвижения на юг. Наверное.

Мост охранялся по высшему разряду. Все подходы расчищены, деревья вырублены. От каких-то строений остались только фундаменты. Точно такая же картина наблюдалась на противоположном берегу.

Несвицкий передал бинокль Душану. Василий и Олег, составлявшие снайперскую пару, тоже рассматривали будущее поле боя.

— Разумнее было бы подорвать полотно в километре или двух от моста, когда будет проходить поезд, — высказал мнение Давидовац, и он по-своему имел право так считать. Тем более, полицейский не рисковал: по плану напасть на охрану собирались летающие волхвы.

Петар, только сейчас узнавший о плане диверсии, удивленно хлопал глазами.

Несвицкий, заслушав каждого, принял трудное решение.

— Другови! Мы же не ради одного состава сюда приехали. Но в словах Богдана есть справедливое зерно. Оставляем вам с Петаром несколько шашек и радиодетонатор. Если наша затея провалится… — он не произнес «и мы погибнем», все люди взрослые, понятно без слов. — В общем, дуйте на несколько километров южнее, минируйте путь и ждите поезд. Только обычный пассажирский не рвите, там запросто могут оказаться цивильные сербы. Как тот, на котором мы доехали до поселка Петара.

Приняв решение, ждали ночи. Тем более, Несвицкому после чрезвычайных усилий по возвращению к жизни умирающей, как и трем бойцам, налетавшимся впереди пикапа над ночной лесной дорогой, требовалась «перезарядка батареек». Отдыхали в том же пикапе, пока Давидовац с Петером ходили в ближайшую деревню разжиться продуктами.

— Хреновое у меня предчувствие, — признался Олег, когда стемнело, и четверка принялась за снаряжение к вылету. — Видите? У них зенитные прожектора. Мало им тепловизоров. Знают же твари, кто отправлен к ним в тыл. Найти бы ту пичку, что настучала фашистам про наш поход…

С легкой руки Николая немцы для его окружения стали фашистами. Никто не знал, что это конкретно означает, но, бесспорно, нечто отвратительное.

— Стараемся не попасть в луч, — брякнул очевидное Душан. — Плохо, что глушители пришлось расходовать при стрельбе по полицейским. С каждым выстрелом толку от них меньше.

— Зато благодаря тем же полицейским у нас почти безграничные патроны, — возразил Олег, увешанный магазинами как елка цветными шарами. — Я, пожалуй, еще пулемет возьму.

Несвицкий запретил. Унаследованный от убитых полицейских чешский пулемет на сошках и с магазинным питанием действительно был удобен, но одновременно тяжел. Сушинский и без того летает на пределе возможностей, поднимая в воздух центнер собственного веса. С пулеметом в руках — дополнительный расход энергии. А в ближнем бою пистолет-пулемет — идеальное оружие, если у солдат нет бронежилетов. А вот это вряд ли, они же — не спецназ Бундесвера.

Вылетели с приближением состава. Дополнительный шумовой эффект отвлекал часовых. А три яркие фары тепловоза, надо надеяться, заставили их на несколько секунд отвернуться, ослабив внимание.

Открыли огонь, пока хвост поезда тянулся по мосту. Несвицкий высадил первый магазин, находясь в воздухе. Сменив, приземлился и пошел прямо на автоматные вспышки, словно в боевике про бессмертных воинов. Защитный кокон, принимая и нейтрализуя пули, зачах на глазах, но немцы закончились еще быстрее. Душан, более уязвимый, работал из-за спины командира, зачищая раненых. Когда Николай обернулся к нему, то в ярких фонарях, освещавших пост охраны, не увидел на лице серба ничего, кроме удовлетворения от сделанной работы. Тот убивал без жалости и гнева. Отключил эмоции.

Проснулась рация. Василий сообщил, что они зачистили южную сторону, но Олег ранен. Слишком крупная цель.

Несвицкий прикинул, что время на установку зарядов удлиняется вдвое. Сушинский вышел из строя, и ему придется оказывать помощь раненому бойцу. Поскольку сигнал «алярм» немцы почти наверняка успели отправить, то сейчас к мосту мчится кавалерия. Как скоро прибудет — вопрос. Не имея на него ответа, Николай прикрикнул на своих — быстрее работайте.

Олег успел себе сделать инъекцию. Но пришлось поколдовать как над Марией, чтоб парень быстрее вернул способность к передвижению своим ходом. Когда Несвицкий собирался присоединиться к минирующим мост, из рации долетел голос Давидоваца:

— Командир! С юга приближается колонна военных машин. Вижу не менее трех тентованных грузовиков. Нет, не меньше четырех… Прием.

Вот и «кавалерия» пожаловала. Быстро.

— Нам надо еще три минуты! — в отчаянии воскликнул Николай.

Конечно, если подорвать уже установленные шашки, а это килограмм семьдесят-восемьдесят, мост вероятнее всего рухнет. Или точно не сможет служить без основательного ремонта, рискуя уронить пролет в реку под весом проходящего состава. Но хотелось наверняка.

— Будут вам три минуты.

Одна из обещанных прошла тихо. Потом тишину порвала очередь чешского пулемета, а еще через несколько секунд к нему присоединились десятки стволов.

Несвицкий на миг отвлекся от дела и повернул голову. Над местом скоротечной стычки мелькали красные искры трассеров. Видимо, ими был заряжен чешский ган или оружие нападавших.

Наконец, все стихло. Николай нажал на вызов рации.

— Мы закончили, уходим! Гони к месту встречи.

Четверо, включая поддерживаемого товарищами Олега, прибыли к лесной опушке, где намеревались пересечься с Богданом и Петаром на пикапе. Но… Ни расхлябанного звука старого авто, ни мелькания фар в ночи. И рация не отвечала, транслируя на их частоте одни помехи. А затем с той стороны, где произошла перестрелка, рванул сноп пламени, докатился грохот взрыва.

— У Петара и Богдана были шашки для подрыва полотна… — тихо промолвил Василий. — Командир?

— Значит, наша очередь. Салют в честь погибших товарищей, — он нажал кнопку радиовзрывателя.

По сравнению с подрывом автомобиля этот звук показался орудийным громом после новогодней петарды. В свете непогашенных прожекторов было видно, как пролет одной своей стороной расстался с опорой моста и устремился вниз. Уши, пережившие удар по барабанным перепонкам, с трудом уловили другой звук, несколько даже жалобный. Стонали металлические конструкции, разрывавшиеся под весом обрушенных ферм.

— И так, задача выполнена. Потеряна треть личного состава убитыми, есть один раненый, не способный как следует двигаться. Также утрачен транспорт. Мы в заднице, другове, — подвел черту Несвицкий. — Слушаю ваши идеи, как из нее выбираться. Мы не имеем права погибнуть на первом же задании.

Предложение было единственное — валить в самом непредсказуемом для немцев направлении. А таким было направление на Белград.

«Я перед тобой в неоплатном долгу. Отработаю хоть часть». Обещание Петара жене «скоро вернуться», оказалось столь же неискренним, как данное Николаем Марине по телефону. Несвицкий, помогая Олегу перебраться на северный берег, вспоминал маленький домик и двух спасенных им людей, потерявших отца и мужа. А также семью Давидоваца. Им ему в глаза смотреть… Война требует жертв, часто ими становятся лучшие. Неестественный отрицательный отбор.

Зато они четверо все еще живы и имеют шансы оставаться живыми и дальше. Правда, пока непонятно — как.

Глава 13

Нота кайзера в адрес императора и правительства Варягии была составлена так, что, казалось, Леопольд продиктовал ее сам и исключительно матом. Чиновники МИДа только перевели оригинал на дипломатический язык, с трудом втиснувшись в пределы приличия.

Если бы кайзер выразил свое недовольство в приватном письме, мол — битте шон, не лезьте в Сербию, как было принято между родственниками, а Рюриковичи за сотни лет так или иначе породнились с большинством правящих семей Европы, Александр и ответил бы приватно. Но поскольку скандал с публичными обвинениями выплеснулся наружу, пришлось отвечать по-другому. Из всех форм контакта с общественностью царь выбрал пресс-конференцию.

Весьма не хватало Младеновича. Серб обладал рядом уникальных качеств. Во-первых, был практически начисто лишен личных амбиций во всем, что не касалось его Родины. Во-вторых, до изумления честен. Если чего-то не хотел говорить, просто замыкался. И, главное, несмотря на южное происхождение, предполагавшее горячий темперамент, оставался предельно хладнокровен в любой ситуации. Даже когда самого Александра колотило от гнева, помощник анализировал ситуацию, словно вычислительная машина. Советы давал зачастую неприятные, но разумные. В результате в одиночку замещал целый аппарат царедворцев, заодно исполнял обязанности личного телохранителя. Такого сложно заменить.

Без преувеличения, выходя к журналистам, государь без своей правой руки чувствовал себя неуютно. Вместо Младеновича присутствовала цесаревна, правда, именно что присутствовала.

— Выражаю благодарность всем, откликнувшимся на мое приглашение, — начал император, словно у аккредитованных журналистов был выбор — идти или не идти на пресс-конференцию. Кому нужен репортер, игнорирующий подобное мероприятие? — Мой двоюродный племянник, я бы сказал, изрядно позабавил публику своими фантазиями о разжигании Варягией войны в Сербии. Чем меня очень удивил, потому что последствия подобных действий и империи могут оказаться серьезными, вплоть до прямого вооруженного столкновения между двумя державами, чего я очень не хочу. Надеюсь, что и Леопольд тоже.

Дальше царь заявил, что у немцев нет и не может быть доказательств прямого вмешательства Москвы в конфликт на юге Сербии, поскольку ничего подобного варяжское правительство не предпринимало. Имела место частная инициатива нововаряжского волхва Николая Несвицкого помочь страдающим от гриппа в трех бановинах славянам. Вместо благодарности волонтерам германское командование заслало несколько диверсионно-разведывательных групп с целью уничтожить добровольцев, и частично они добились успеха, поскольку есть убитые и раненые и среди волонтеров, и среди местных. Сербская община была вынуждена принять меры самообороны. Откликнувшись на беду земляков, на Балканы вернулись десятки беженцев, покинувших страну в страшный год, когда Германия огнем и мечом устанавливала там свои оккупационные порядки — с многотысячными жертвами. Сербы не хотят повторения трагедии. К ним, что было неожиданностью, подключились хорваты, чьи соотечественники погибли от гриппа из-за неоказания своевременной помощи, а также под германскими бомбами. Нововарягия, также пострадавшая от внешней экспансии Рейха, оказывает помощь повстанцам. Но не следует преувеличивать ее размер. В Сербию летает один малый транспортный самолет в сутки, реже — два. По сравнению с военной и экономической мощью Рейха это даже упоминать смешно. Если немцы желают прекращения авиарейсов — пусть напрямую связываются с правителем Нововарягии и договариваются.

— Какие будут вопросы? — закончил Александр, уловив улыбки на лицах некоторых корреспондентов. Они-то точно знали, что Рейх не признал суверенитет Нововарягии, дипломатических отношений не установил и, соответственно, технически не способен прямо контактировать с республикой. Разве что абсолютно приватно, конспиративно, о чем не говорят на брифингах.

Вопросов хватало. В том числе — заранее организованных, ради чего царь и выбрал такую форму общения, не ограничившись ответной нотой от имени МИДа.

— «Московское время», Иван Зуев. Как вы считаете, ваше императорское величество, чего конкретно добивается кайзер?

— Думаю, это тот случай, когда слова не имеют скрытого подтекста и выражают их истинные намерения. Леопольд уверяет, что пришествие сербов под крыло Рейха в форме протектората — добровольный выбор сербского народа, укрепившийся за годы счастливого сосуществования со старшим братом. Следовательно, разгорающийся конфликт носит характер гражданской войны между «хорошими» сербами, естественно — в понимании немцев и бандитами с юга. Готов пожать руку царствующему коллеге и предложить: давайте оценивать ситуацию по-вашему. А потом действовать соответствующе. Пусть сербы сами решат, как им жить. Выводите Бундесвер из Дунайской долины, а я приложу все усилия, чтобы в Царицыно вернулись отправленные в зону конфликта волонтеры. И посмотрим: кто кого.

Впервые за время пресс-конференции в зале прозвучали смешки. Разбирающиеся в политике знали, что на севере Сербии существует прослойка пассивных и не сопротивляющихся оккупации жителей. Но готовых сражаться с южанами во славу Рейха — примерно ни одного. Поскольку хорваты, кроме отдельных отщепенцев, повернули штыки против «высшей расы», вывод частей Бундесвера означает признание независимости страны.

На следующий подготовленный вопрос Александр не ответил сразу, сделав вид, что его застали врасплох.

— Честно говоря, мне не хотелось по некоторым причинам развивать эту тему. Но поскольку наша беседа приняла откровенный характер, извольте.

И резанул правду-матку о намерении владельцев БиоМеда продать биологическое оружие Бундесверу, а также о попытках перебить выживших в Сербии исследователей, вывалив подробности, ранее прессе неизвестные, несмотря на репортажи Вани Гудурича. Царь не хотел очень уж явно нарушать приватные договоренности, достигнутые в беседе между Младеновичем и немецким послом, вывернув ситуацию, будто это журналист вынудил поделиться сведениями. Раз он не готовился к вопросу о БиоМед, то и не прихватил с собой подлинные документы. Но заинтересованные корреспонденты вправе познакомиться с оригиналами. Более того, исполняющий обязанности руководителя секретной лаборатории получил убежище в Варягии, опасаясь за свою жизнь после покушения со стороны немецких коммандос. Возможно, он тоже согласится на интервью.

Журналисты — не дипломаты и маску безразличия не держат. Несмотря на яркий свет в глаза, царь отчетливо видел смятение на лицах репортеров, представлявших прогерманские СМИ. Ответный удар наверняка превзошел эффект ноты кайзера. Поэтому решил подлить масла в огонь.

— По моим наблюдениям, Рейх в своей внешней политике, сформированной при прежнем кайзере и канцлере, загнал себя в тупик много лет повторяемым лозунгом: «Одна Германия — один народ». Данный тезис оправдывал присоединение земель бывшей Австрийской империи, населенных этническими немцами. Но вот захват славянских территорий, где живут, по берлинской терминологии, недочеловеки, все запутал окончательно. Если автохтоны Польши, Богемии, Сербии, не говоря о чернокожих в африканских колониях, тоже как бы представители германского народа, то… Немец-негр! Простите, я даже себе подобного не воображу. Что в итоге? С захваченных территорий идет какой-то доход. Но он недостаточен для поднятия уровня жизни «афроарийцев» до настоящих немцев в центре Германии. Уж молчу про размывание национальной идентичности, если танцы племени мумбо-юмбо записать в коренные культурные традиции Германии. Иными словами, у Рейха просто нет экономических и политических средств на такую модель. А чисто колониальная политика с делением подданных на первый сорт и отбросы неизменно приводит к тому, что названные отбросами рано или поздно поднимают голову в протесте, что и происходит на наших глазах. Дорогой родственник! Не нужно просчеты своего батюшки и собственные сваливать на Варягию. Корень проблем — в вас самих.

Это был успех! По залу шелестело нетерпение, журналистам свербело быстрее добраться до своих компьютеров, набить срочные сообщения об услышанном и переслать своим редакторам… Пока не поднялся один человечек, представлявший малоизвестный польский информационный ресурс.

— Непосредственно перед пресс-конференцией, ваше императорское величество, в немецкой прессе опубликованы показания князя Бориса Касаткина-Ростовского. Возможно, мало кто успел услышать об его аресте. Он признал, что заброшен в Сербию по заданию варяжского генштаба для проведения террористических акций. Одну из них совершил лично, подорвав железнодорожный мост. Что вы скажете на этот счет?

— Мне ничего не известно о задержании упомянутого вами лица и его показаниях, — отчеканил монарх. — Дальнейшие разъяснения получите у моего пресс-секретаря. Встреча закончена.

Царь покинул зал в крайнем раздражении. Одна капля дегтя может испортить не то, что бочку — цистерну меда. И испортила.

Обещанного генерала Борису не выделили, наверное, посчитали слишком мелкой личностью. Его допрашивал оберст, то есть полковник.

— Вижу, вы искатель приключений, ваше сиятельство, судя по зажившим шрамам на лице. Кстати, к содержанию до моего прибытия у вас претензий нет?

Немец довольно чисто говорил по-варяжски. Возможно, работал в восточном отделе разведывательного реферата.

Касаткин-Ростовский улыбнулся половинкой рта, вторая еще болела, несмотря на подвижнический труд корпускул Несвицкого. Немцы избили пленника, но особенно старались два хорвата. Наверно, рвением пытались доказать верность идеалам «Великого Рейха», когда почти вся их нация отвернулась от «высшей расы». За ночь рубцы и синяки поджили, смотрелись теперь как застарелые следы давних происшествий.

Князь решил отвечать ему на родном языке — его немецкий не безупречен.

— Исключительно обходительное обращение. Удивляюсь, почему не предложили мне коньяк, сигару и резиновую женщину. Данке за гостеприимство!

Оберст на миг оцепенел от неожиданности, потом въехал, что пленник шутит.

— Полагаю, вы трезво оцениваете свое положение. Взявшие вас солдаты — в числе ответственных за охрану моста. При подрыве погибли их товарищи. Неудивительно, что их обхождение с вами могло показаться несколько резким.

— Извинений не жду, — пожал плечами князь. — В конце концов, я — иностранный подданный, а мое государство не ведет войну с Рейхом. Поэтому законы об отношении к пленным на меня не распространяются.

— Не объявило, но ведет, — поправил германский офицер. — Чему мы получили неопровержимое доказательство. Арестованный террорист Борис Касаткин-Ростовский признался на допросе, что Младенович, его сербы и группа боевых волхвов отправлены в протекторат по прямому приказу царя с целью разжечь гражданскую войну против сознательных подданных, признающих власть кайзера.

От столь прямой и наглой провокации князь нервно сглотнул.

— Не подпишу. И на камеру не скажу. Можете пытать, даже убить.

— А зачем? Все эти покаянные речи по телевизору давно устарели и никому не нужны. Предположим, я угрозами, пытками и обманом уговорю вас ляпнуть что-то неосторожное. Тогда, если свидетеля не умертвить, сохраняется шанс, что он откажется от признания. С другой стороны, смерть давшего показания тоже пахнет нехорошо. На самом деле, все очень просто как три гвоздя. Так говорят в Варягии?

— По-разному, — Борис вытер лицо скованными руками, к которым тянулась цепь с трехпудовой гирей на колесиках. Ходить с ней получалось, катая как детскую машинку на веревочке, взлететь — никак. — В подобных случаях мы употребляем словечки покрепче.

— Тогда готовьте свой словарный запас. В ближайшие дни мы арестуем подпольную группу. Вам ведь пришлось бы обратиться к местным пособникам экстремизма, чтобы помогли вернуться на юг? Пойманный, мой дорогой князь, вы сдали их. Пошли на сотрудничество. И когда известие о вашем аресте совпадет с задержаниями сербских повстанцев, никто не усомнится в предательстве. Как минимум, фамилия Касаткиных-Ростовских будет навсегда вычеркнута из Бархатной книги Варяжской империи. Из дворян ваша родня превратится в мещан или разночинцев.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

Оберст откинулся на стуле и прищурил один глаз.

— Семейного позора можно избежать. Вы действительно подпишите соглашение о сотрудничестве с разведывательным рефератом Бундесвера. Делитесь в письменном виде интересующими нас сведениями. И ауф видерзейн! Обещаю, отдельные поручения, которые придется исполнять, не будут ни частыми, ни обременительными. По окончании войны, чтоб избежать случайного разоблачения, предлагаю переехать в Рейх или в один из протекторатов.

— Еще раз — нет.

Для весомости сказанного Борис громыхнул веригами.

— Так никто и не торопит. Отдыхайте. Залечивайте последствия хорватского радушия. Но как только ваши соучастники окажутся в соседней камере — время кончится. Или вы с нами, или герр Шваркопф, возглавляющий наш реферат, отдаст приказ об информационной атаке.

Если бы не цепь с грузом, князь взлетел бы вверх и ударил обеими ногами в ненавистную рожу, глядевшую с деланным сочувствием. К сожалению, не выйдет.

На окраине Белграда четверка Несвицкого обнаружила дом, пострадавший от авианалета в те дни, когда Бундесвер варварскими методами убеждал: шутки кончились, начинается жесть.

Душан отправился в город на разведку, а также поднимать старые контакты. Кто-то из прежних товарищей непременно остался в столице. Даже самые ярые германоненавистники не могли бросить родителей и других членов семьи, не способных к отъезду.

А вот Душану обрубили все корни. Папа, мама, сестра — все покоятся в неизвестной братской могиле. Попросту, вырытой экскаватором глубокой яме, куда бульдозер спихнул трупы сербов. Жена не вынесла человека со столь глубокой травмой.

Именно поэтому Несвицкий доверял Малковичу практически безраздельно. Его ненависть носила зоологический характер, но одновременно порывы души сдерживала железная воля. Когда серб во время короткой стычки на мосту опустошал магазины — до перегрева его машинен-пистоле, то не совершил ни единого опрометчивого поступка. Он не убивал немцев, а зачищал. Занимался санацией. Подняв автоматическую винтовку с трупа, выписал контрольный в голову каждому. Для порядка.

Его ждали практически весь световой день и уже гадали — не попался ли патрулю. Чтобы парни не томились бездельем, Несвицкий приказал им навести элементарный порядок во временном пристанище — выбросить мусор от треснувших стен, а также оставшийся от поспешного бегства хозяев. Вспомнилось: «доцент, червонец давай, керосинку покупать буду». Правда, здесь было куда теплее, чем в заброшенном доме, где ночевали персонажи фильма «Джентльмены удачи». Когда смеркалось, серб просвистел условный сигнал, чтоб не получить пулю в лоб вместо «наконец!», и свалил на пол увесистый рюкзак.

— Продукты. Ночуем здесь, начался комендантский час. Завтра за нами заедут.

Несвицкий стиснул его за плечи. Василий с Олегом принялись потрошить рюкзак.

— Повстанцы? Подполье? — спросил Николай.

— Нет, обычные люди, ничуть не обрадовавшиеся повторному пришествию Бундесвера, но они выведут нас на сопротивление. Причем — хорватское. Хоть они здесь вперемешку. Кайзер гениально сплачивает балканских славян на ненависти к себе, — Душан выдержал паузу и протянул газету. — Сначала сам почитай, командир. Парням — потом.

Несвицкий раскрыл передовицу, и свет перед ним натурально померк. Неужели правда, что Борис — издайник (предатель)? Нет, не может быть, потому что не может быть никогда.

В статье сообщалось: Борис, пилотируя малый транспортный самолет, направил его в железнодорожный мост, и тот получил «некоторые повреждения». Террорист захвачен, охотно согласился на сотрудничество. Заявил, что операции повстанцев организуются и направляются из Москвы. Сдал группу хорватских подпольщиков, на которых первоначально рассчитывал, что они окажут помощь в возвращении в Високи Планины, где расположен главный гнойник мятежа. Арестованные хорваты приговорены военно-полевым судом к расстрелу, а сам князь оставлен в живых по личному распоряжению кайзера.

Статья венчалась двумя фотографиями. Сам пленник выглядел удовлетворительно — счастьем не светился, но вроде бы и духом не пал. А еще белградское издание поместило фото моста, лишившегося пролета. «Некоторые повреждения» вывели его из строя надолго. Значит, план Младеновича перерезать железнодорожное сообщение севера с югом удался вполне. Вряд ли генерал ожидал пленения Бориса и вынужденного проникновения группы Несвицкого в белградское змеиное гнездо, но подобные вероятности всегда следует учитывать.

Не без внутреннего сопротивления сунул газету Олегу и Василию, хором воскликнувшим: «Брехня!». Но у каждого шевельнулся червячок сомнения. Даже сильный человек имеет предел выносливости, пытками можно сломать самых твердокаменных.

Наутро Малкович исчез — встречать гостей. Вскоре за окном, лишенным стекла, раздался стук уставшего от долгой жизни дизельного мотора. На грузовичке приехал тот самый знакомый Душана. Им оказался довольно неприятный тип с наколками на руках, выдающими принадлежность к криминальному миру.

— Давор Ивич, — представился он. — Короче. Ваш Касаткин-Ростовский выдал наших. И вас предал. В газетах пишут, его держат в городке Нова Сава. Это километров тридцать к юго-западу от Белграда. Под охраной. Собираем команду — напасть и мочкануть стукача. Вы — в деле?

Предложение с места в карьер, без «предварительных ласк»…

— Согласен, — быстро сказал Несвицкий.

— А вдруг князь никого не выдавал? — засомневался Сушинский.

— Выдавал, не выдавал… Что за гнилой базар? — скривился уголовник. — Все его считают германской шестеркой. Мы обязаны мстить. С вами или без вас. Слышал — вы хорошие воины. В листовке писали — умеете летать. Вы в деле?

— Повторяю, согласны, — заверил его Несвицкий. — Одно лишь пожелание: когда захватим Касаткина-Ростовского, у меня будет три минуты на его короткий допрос. Пусть в твоем присутствии.

— По рукам! — обрадовался уголовник. Очевидно было, что самим лезть на охраняемый немцами объект ему не очень улыбалось. Переложить горячую часть операции на варягов — милое дело. — Залезайте в кузов.

Оказывается, за истекшие сутки проверки на дорогах участились. Поэтому Ивич решил ехать в объезд Белграда, а опасных пассажиров укрыть листами металлочерепицы и другими стройматериалами. Идея крайне не понравилась Несвицкому. В том числе потому, что он ничуть не доверял хорвату. Если за головы их четверки объявлено вознаграждение (это вполне в германском духе), что стоит урке просто сдать их патрулю Бундесвера? Прижатые железками, они мало что могут. Приверженность уголовников каким-либо принципам лучше всего характеризуется зэковской поговоркой: ни Родины, ни флага. Вместо них — понятия, по которым казнь стукача считается высшей справедливостью. Подставить чужих — цель оправдывает средства.

— Хорошо. Только Душан поедет в кабине и возьмет с собой автомат. А железа на нас троих будет столько, чтоб могли его сбросить и придти на помощь.

Вряд ли Ивич намеревался продать их немцам. Но усложнение задачи ему не понравилось. Поколебавшись, нехотя согласился. Хуже всех пришлось старому знакомому Душана, затиснутому в кабине между ним и хорватским водителем. В случае перестрелки тоже достанется, и как доказать, что ты — нонкомбатант?

Вдобавок, то ли еще более страхуясь, то ли из вредности, Ивич выбрал маршрут по лесным дорогам. Кидало немилосердно. Весьма некомфортно чувствовали себя пассажиры и в кабине. Что выпало на долю троих, путешествовавших в кузове под слоем прыгающего по ним металла — лучше не спрашивать.

Пытка длилась около полутора часов. Когда машина, наконец, остановилась, и дизель заглох, Несвицкий услышал приветственные голоса снаружи. Говорили по-хорватски. С доставленных в кузове стащили железо.

Грузовик стоял в здоровенном сарае. Возможно, когда-то здесь была конюшня, рассчитанная на два или три десятка лошадей, сохранившийся стойкий запах подтверждал это предположение.

Ивич попрощался и укатил, прихватив приятеля Душана. Новые знакомцы к тесному общению не стремились, низ лица укрыли шарфами или платками, имен не назвали. Старший, невысокого роста и полноватый, с большими залысинами на непокрытой голове, повелевал. Двое моложе преимущественно слушали. Четвертой и последней была женщина, по неуловимым признакам, как показалось Несвицкому, относившаяся к происходящему с неодобрением — то ли из-за недовольства привлечением волхвов, то ли вообще участия в авантюре.

План, уже разработанный до прибытия волхвов и поэтому специально на них не рассчитанный, предусматривал маскарад. Дом, где содержался Касаткин-Ростовский, хорваты намеревались брать штурмом, приблизившись на конной повозке под видом цыган, собирающих вторсырье и прочий утиль. Для разрушения защитного кокона князя добыли даже пяток патронов с зачарованными пулями. На случай, если по пути встретятся железные двери и прочая фортификация, команда «плешивого» (такое прозвище дал ему Несвицкий) набрала взрывчатки и прочих ништяков. Отход предполагался на автомобиле. Но если ударная группа будет состоять исключительно из умеющих летать, им проще ретироваться по воздуху.

Военный совет проводился в той же конюшне, туда же привели лошадь, будущую соучастницу операции, ибо какой же роман без коня? Четверка волхвов не жаловалась на спартанские условия, в походе все допустимо, а вот хорватский план, простой до примитивности, настораживал.

— Как-то все слишком очевидно, другове, — высказался Душан, когда хозяева оставили их в покое. — О местонахождении столь ценного кадра пишут газеты! Причем — не одна.

— Меня встревожило, что плешивый увильнул от ответа на вопрос: что это за здание. Оно и до немецкого вторжения служило тюрьмой? Тогда штурм в лоб укрепленного объекта, тем более, без наших способностей, имеет мало общего со здравым смыслом, — Несвицкий обвел глазами сарай, выискивая самого габаритного участника группы. — Олег! Что ты задумал?

— Цыган я или не цыган? Оседлаю кобылу, проедусь. Осмотрюсь. От боевого варяжского волхва вряд ли кто ожидает джигитовку.

Лошадь — не собака, но Олег, судя по всему, обладал талантом находить общий язык с любым представителем животного мира. Нацепил на себя длинную хламиду ярких цветов, предоставленную хорватами, бесформенную шапку. Поскольку после отъезда из дома Петара толком не мылись, грязная физиономия совершенно соответствовала предрассудкам о кочевом племени. А то, что лицом светлее, чем большинство роман… Ну, согрешила женщина из табора, бывает.

Вернулся славянский цыган через час и был категоричен: ловушка. Оказывается, еще пару недель назад там находился местный банк.

— Не знаю, содержится ли там Борис. Но даже с улицы видно: решетки на окнах частые, металлические и в два пальца толщиной. На каждый прут нужна шашка из С-6. У входа скучает сербский полицай, всем видом показывая: служба поставлена спустя рукава. Готов спорить, внутрь проникнем как нож в масло. А за спиной с грохотом закроется стальная дверь. Если у парней есть зачарованные пули, там нас и найдут. Если нет… Ну, например, подгонят к окну грузовик и запустят выхлоп внутрь. Та же перспектива.

— Значит, акцию отменяем, — согласился Несвицкий. — Что не снимает задачу освободить нашего товарища. У меня есть идея, только мне самому она не нравится. Кроме того, придется снова обратиться к Давору Ивичу. А у меня до сих пор болят бока от поездки на его драндулете.

— Боюсь спросить, командир… План еще более авантюрный, чем штурм банка? — осторожно спросил Василий.

— Гораздо, — подтвердил Несвицкий. — Сначала надо выяснить, в чьем ведении из немецкого генералитета в Белграде находится князь. Выкрасть этого генерала и сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться[7].

— «Сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться», точно сказано, — оценил Василий.

У Душана уже был готовый ответ. Серб гораздо больше других вник в содержание белградских газет.

— Пишут о бригадном генерале Шварцкопфе, начальнике немецкой военной разведки. Он, находясь в Белграде, делал какое-то заявление относительно Бориса. Все очень похоже на игры спецслужбы. Кстати, Давидовац, земля ему пухом, собирался встретиться с братом и его семьей. Адрес, на всякий случай, я узнал. Наверное, надо было сначала идти к нему, а не к хорватам.

Они утвердили план. Когда стемнело, четыре тени, темные на темном, покинули конюшню на окраине Нова Сава и взяли курс на Белград, намереваясь большую часть пути до пригородов преодолеть по воздуху.

Глава 14

Четверо небритых мужчин, из них двое крупных и еще один очень крупный, одетые в гражданскую, но подозрительно одинаковую черную одежду, смотрелись готовыми натурщиками для плаката «разыскиваются», если не конкретно в качестве группы варягов из Високи Планины, то для любого другого из серии «Ахтунг! Партизанен!»

Отдавая себе отчет, что и в единственном числе он достаточно бросается в глаза, Душан для второго вояжа в Белград решил сменить внешность. Около городка, где нашелся брошенный хозяевами сеновал, и километрах в двенадцати от столицы, обнаружились цыганские трущобы. Серб отбросил брезгливость, для людей его профессии она — непозволительная роскошь, и приобрел выношенную желтую куртку в подозрительных пятнах, столь же страшную шубару (овечью шапку), в сербских селах такие носят даже летом, и опанаки подходящего размера. Наряд завершили большая холщовая сумка с наплечным ремнем, в нее он сложил летную куртку, шайкачу и ботинки с берцами, а также очки со слабыми диоптриями, одно стеклышко треснутое, дужка перемотана изолентой. За все богатство отжалел шесть экю, баснословно дорого, потому что романы собрали его по помойкам. Или сперли.

У продавца, блеснувшего золотым зубом, поинтересовался: есть ли здесь цирюльник. Таковой действительно нашелся, прямо среди табора. Принимал в телеге с тентованным верхом и полиэтиленовыми окошками в брезенте. Он единственный из местных обитателей выглядел благообразно. Его бы переместить в нормальную парикмахерскую, и не скажешь, что происходит из бродяжьего народа. А еще лучше — отправить в театр, где ставят спектакли о прошлом, потому что инструмент цирюльник имел исключительно ручной и архаичный: опасные бритвы, ножницы, механические машинки для стрижки волос. Собственно, чему удивляться: попробуй найди в телеге розетку для электрического инструмента!

Назвавший себя Мираном, а цыгане часто носят имена народа, среди которого живут, цирюльник был словоохотлив. Сказал, что при немцах тяжко стало. Добрая треть городка съехала, соответственно, упали доходы.

Кто бы сомневался? Нет сомнений, что его предприимчивые соотечественники профессионально обшмонали брошенное жилье. Вот только продавать найденное некому, погадать — тоже. Война, кризис…

— Скажи, Миран, могу я купить у кого-то велосипед? — поинтересовался Душан.

— Конечно! — обрадовался цыган. — У меня! Самый лучший. Быстрый как породистый жеребец.

— Мне не надо лучший. Надо — дешевый.

— Так за пять экю отдам…

Пять экю ушли и за велосипед, и за стрижку. Череп серба оголился почти налысо, усы и щетину на бороде Душан велел не трогать.

«Быстрый» и «самый лучший» оказался ветераном с дамской низкой рамой и единственной скоростью. Аккомпанируя себе ворчанием, Миран накачал полуспущенные колеса до нормы и даже подтянул цепь.

Осмотрев себя в обшарпанное зеркало, прислоненное к телеге-парикмахерской, серб заключил, что меньше всего теперь напоминает боевого волхва. Скорее — крестьянина, подавшегося на заработки в город. Шубара сделала его лет на десять старше, треснувшие очки придали вид безобидного ботаника. А что рост высокий, так народ здесь живет не мелкий.

Утешив себя, что перекрасился насколько возможно, Душан нажал на педали. Двигался легко. На подъемах подключал дар волхва, забираясь на пригорки без видимых усилий, и докатился до Белграда менее чем за полчаса. Там уверенность в малозаметности улетучилась: его остановил первый же патруль.

Их было трое. Германский армейский ефрейтор постоянно держал руку на кобуре и свирепо зыркал. Общение с задержанными легло на полицаев в сербской форме. Те, что интересно, были вооружены лишь охотничьими двустволками. Наверно, и заряжены утиной дробью… Не самые доверенные прислужники оккупантов.

— Ты из… из этого городка? — спросил полицейский, разглядывая аусвайс Душана с его фотографией, но иными именем и фамилией.

— Да, господине! — он уловил, что название «Високи Планины» не произнесено вслух.

— Здесь что делаешь?

— Так в феврале приехал на заработки. Назад никак…

Полицейский заметил, что ефрейтор переключил внимание на других горожан, к которым прицепился его коллега с дробовиком. Голос снизил до шепота.

— Забирай, брате, аусвайс. Никому не показывай! Эти ищут каких-то пятерых оттуда, говорят — мост взорвали. Двигай брэ!

Немец обернулся и хмуро бросил:

— Вас?

— Алес гут! — заверил полицай и глазами показал: ну же, проваливай!

Отъехав от них с километр, Душан расстался с женским велосипедом, бросив его прямо в подворотне, и сел на автобус, полагая, что так несколько меньше шансов нарваться на очередной патруль, возможно — менее либеральный. Все равно, поездки по Белграду опасны. Хорошо хоть, ехал в относительном комфорте: никто не сел рядом, потому что от цыганской одежды пахло.

Ни один из имевшихся у Душана адресов не сработал — нужных ему людей там не оказалось, пришлось идти по неприятному, но проторенному маршруту к старому знакомому, от него — к хорватскому уголовнику.

Его нашли в гараже, куда Ивич вечером загнал свой драндулет. Увидев Малковича, хорват узнал его только через секунду и потянулся за ножом. Но Душан первым успел кинуться в атаку. Пока — словесную.

— Ты подставил нас, ярац драный! В западню хотел завести?!

Общий знакомый поспешно ретировался. Серб с хорватом ругались еще несколько минут, но, что нечасто бывает, замяли конфликт без крови.

— Что ты хочешь? — спросил уголовник, остыв.

— Настоящее дело. Мы хотим выкрасть генерала разведки Шварцкопфа и заставить его выдать изменника-князя.

Бандит схватился за голову.

— Слышал, что у вас волхвов есть защитные коконы… Не спасут! Знаем такого генерала. Лично пытает задержанных. Живет у авиабазы Бундесвера. Хрен достанешь. У охраны таких херов-герров наверняка есть зачарованные пули. Тебя в дуршлаг превратят!

— Пусть попробуют. Но я не верю, что он не покидает базу.

— Выезжает иногда… — хорват задумался. Его руки механически тискали испачканную в масле ветошь. Было заметно, что Шварцкопф представлял для подполья желанную цель, вот только жабры коротки! Не то что атаковать домик в провинции, охраняемый единственным часовым снаружи…

— Это вы на прошлой неделе взорвали мост под Смердево? — вдруг спросил Ивич.

— Для тебя — лишняя информация, — уклонился Малкович.

— Не кипиши. Мне братанам надо объяснить, что вы парни серьезные, а не просто ляпаете языком.

— Ну, скажи, что мы.

— Другой базар…

В итоге они «добазарились» о следующей встрече. Душан не напирал: операция реально сложная, дерзкая и опасная. И вести слежку за таким чином нелегко.

В разведке и в других оперативных службах организовать секс-отдых несколько проще, чем, скажем, в артиллерии. Офицер вправе заявить: мне предстоит негласная встреча на конспиративной квартире с тайным агентом. Иные вообще снисходят до откровенности и признают, что устанавливается интимно-деловая связь. Для оправдания такой связи, а также списания неизбежных расходов на ублажение агентуры, плодятся бумаги с грифом «совершенно секретно», содержание которых представляет якобы невероятно ценную информацию, полученную от осведомителя противоположного пола.

В силу звания и должности бригадный генерал Шварцкопф чувствовал себя вольготнее. Надзор за ним был минимальный, а фрау Шварцкопф, перед которой зачастую разыгрывались театральные сцены о неотложных делах, длящихся до середины ночи, дотянуться всевидящим оком из Берлина не могла. Естественно, что не генерал ощутил, что за ним следят иные глаза.

— Цветы в апреле дорогие. Оранжерейные. В пакете, наверно, вино и сладости. Постель там мягкая, белая. Николай Михайлович, можно я вместо него пойду? Не потрахаюсь, так хоть вымоюсь, — пошутил Василий.

Он, как снайпер по основной профессии, был привычен замечать детали. Вернул бинокль Несвицкому, а тот — Ивичу. Вообще, количество снаряжения, добытого хорватом за двое суток, внушало уважение. Наверно, их группа ограбила какой-то армейский или полицейский склад. Да тот же полицейский батальон, где за неповиновение немцам расстрелян каждый десятый, запросто мог слить запасы любым желающим применить их против Рейха.

— Водитель проверил подъезд, — комментировал уголовник. — Открыл дверь. Шварцкопф вошел внутрь. Ну, подельники… Пошли!

— Обожди, — остановил его Несвицкий. Ему очень не нравилось, что Ивич стремится захватить главенство в операции. — Вдруг генерал захочет в окно глянуть? Увидит возню около лимузина. Дай ему расслабиться, штаны расстегнуть. Пусть тешится.

— Пусть… В последний раз! — согласился хорват.

Получивший ожидаемую дозу плотских радостей, немец покинул конспиративную квартиру через час и попытался обругать водителя, уснувшего за баранкой и не выпрыгнувшего из авто, чтоб распахнуть дверь перед генералом. Чем, интересно, ночью занимался, свинская собака! Но едва Шрацкопф открыл дверь автомобиля, как ощутил укол в шею и провалился в забытье.

Тело уложили на заднее сиденье. Пока операция развивалась до изумления просто. На них никто не обращал внимания. Ну, возятся возле машины люди в форме, так не орут же и не взывают к помощи. И обращать внимание особо некому — местечко здесь не многолюдное, укромное. Начальник реферата специально выбирал такое для свиданий. К тому же поздний вечер, законопослушные люди спят.

— Давор! Средства надежные? Вдруг просроченные или что… — заволновался Несвицкий. Инъекция разила наповал.

— И два урода не проснутся? Что-то поздновато ты спохватился, варяжец! — ухмыльнулся Ивич. — Не ссы. Все из запасов хорватского полицай-батальона. Проверенное. Как и штучка, которую генерал ща получит в подарок.

Тесные связи полиции и уголовного мира оставались загадкой для Несвицкого. Выставив Василия сторожить снаружи, князь помог Ивичу раздеть сластолюбивого генерала. Хорват прикрепил лейкопластырем под левым соском пленника плоский контейнер в четыре спичечных коробка размером. Затем, попросив Несвицкого наклонить туловище немца вперед, плотно обмотал пластырем вокруг спины, чтоб конструкция не сползла и не отскочила.

— Волосатый… Ну, ничего. Когда отдирать будут, уже ничего не ощутит. Привожу его в чувство?

Николай кивнул.

Получив второй укол, генерал вскоре зашевелился. Пробормотал ругательство. Наконец, врубился: он, голый до пояса, развалился на заднем сиденье своего лимузина, рядом сидят двое в немецкой форме с пистолетами в руках, а к груди примотана какая-то хрень. Ремень с кобурой пропал.

— Приветствую, герр генерал, — сказал один из мнимых немцев. — Я — князь Николай Михайлович Несвицкий из Нововарягии. Тот, кого ты хотел видеть, судя по развешенным листовкам. Желание сбылось.

Опять ругательство. Вряд ли Шварцкопф, какие-то полчаса назад исполнивший роль героя-любовника, намеревался встретить объявленного в розыск, причем в таких неприятных условиях.

— Чего вы мне нацепили? — поинтересовался генерал, скосив взгляд на предмет, примотанный к груди.

— Всего лишь коробочка с несколькими граммами С-6 у сердца и радиоприемником. Мой товарищ держит радиопередатчик, — Несвицкий кивнул на хорвата, сжимавшего в левой руке аппарат размером с большую телефонную трубку, из него торчала антенна. — Если попытаешься снять — взрыв. Если удалишься от передатчика — взрыв. Если наши разговоры затянутся надолго, и в приемнике начнет садиться батарейка — взрыв. Заряд небольшой, коробка его выдержит. Даже мундир не испортим. А вот сердце разорвется, ни один маг-целитель не спасет. Уяснил?

Контраст для генерала был разительным. Всего лишь час назад — он победитель. Им схвачен опасный варяжский террорист, расставлена ловушка с ним в качестве наживки, бабы перед героем млеют… Теперь же сам в плену, и жизнь его на волоске.

— Альтернатива? — просипел немец, удивившись, как быстро пересохло во рту.

— Простая. Мы возвращаемся в ваше расположение, ночуем. Ты отдаешь приказ доставить Касаткина-Ростовского на авиабазу, заказываешь легкий самолет. Садимся в него, летим на юг. Волхв якобы должен сориентироваться на местности и показать расположение партизанских баз. Садимся на подходящий кусок шоссе или поле. Мой товарищ вручает тебе пульт и сообщает пароль из четырех цифр. Введешь — и устройство деактивировано. Не перепутай, попытка одна.

— Авиация мне не подчиняется, — попробовал вильнуть Шварцкопф.

— Так мы обратились не по адресу? Ну, пардон. Прощай!

Ивич хуже Несвикого владел немецким и предпочитал слушать. Уловив сигнал волхва, поднес пульт к глазам генерала и демонстративно нажал кнопку. Из коробочки донеслось прерывистое пиликанье.

И без того бледный в тусклом свете фонарей, проникающем в салон лимузина, главный разведчик Рейха, кажется, побелел еще сильнее.

— Найн! Не надо! Договорюсь…

Пиканье смолкло. Несвицкий швырнул ему рубашку и френч.

— Одевайся и садись вперед.

Когда водитель получил свой укол стимулятора, нейтрализующий инъекцию снотворного, Шварцкопф уже занял свое место справа от него. И тотчас обрушил на бедолагу-ефрейтора поток ругани за потерю бдительности. Вон, они вчетвером сели в машину, а этот швайн дрыхнет и ухом не ведет! На базу! Шнель!

Водитель торопливо запустил мотор и включил передачу. Вел машину крайне неуверенно, сбил урну для мусора на выезде из двора. Липкие объятия крепкого сна не отпускали полностью. Даже парковался у входа в апартаменты генерала, как говорят сербы, словно плавуша (блондинка), поставив лимузин косо и заняв им два места. Поэтому, наверно, не обратил внимания, насколько напуган его шеф.

В апартаментах Шварцкопфа нашлись отдельные душевая и туалет. Несвицкий с радостью вымылся, соскоблил бритвой щетину. Не возражал бы простирнуть форму немецкого фельдфебеля, добытую хорватами, но вряд ли высохнет до утра. Ограничился лишь попыткой удалить бурые пятна у ворота. Похоже, прежнего владельца костюмчика просто прирезали без затей.

Ему и Ивичу, сравнительно мелким, форма подобралась легко. На Василии едва застегнулась, и он боялся повести плечами, чтобы не отлетели пуговицы или не оторвался рукав. Душан получил сербскую полицейскую, Олег остался в черном летном — его и серба намеревались провести на аэродром перед самым вылетом.

Вернувшись и уступив место Василию, Несвицкий со страхом обнаружил, что соучастники совсем выпустили генерала из-под контроля, уверовав в эффективность радиоуздечки. Немец, предоставленный сам себе, поступил истинно по-мужски: уединился в спальне и надрался в зюзю.

— Присоединяйся, князь! — проблеял генерал с пьяным радушием, увидев волхва. — Завтра вы меня взорвете, а вас застрелят… Скажем «прощай» этому миру!

Литровая и почти пустая бутылка рома украшала столик перед телевизором. Закуски или даже тарелки со следами пищи не наблюдалось. Если к началу вечернего употребления литровка была полной, и Шварцкопф выжрал около восьмисот грамм без всяких «заедочек», то это — убойная доза! Коль не родился в Варягии.

Не дожидаясь реакции Николая, разведчик уронил башку на грудь и захрапел. Его посменно караулили всю ночь — чтоб не захлебнулся рвотой или не начал по пьяни отдирать пластырь. Шварцкопф требовался живым.

Наутро генерал проснулся в вполне приличном виде — тренировался, видимо, с бутылкой. Василий его побрил, чтоб не звать денщика и водителя по совместительству. Тот, похоже, показал избыточную чувствительность к общей анестезии. К счастью, ехать никуда не требовалось.

Генерал заказал в апартаменты завтрак на четверых, к своему, правда, едва притронулся, налегая преимущественно на кофе.

— Скажите, князь, — пристал к Несвицкому. — Зачем вам эта война? Она ж не ваша.

После вчерашнего вечернего общения, сдобренного употреблением рома, Шварцкопф перешел на уважительное Sie, то есть на «вы».

— Частично правы, генерал, — жуя, сказал Несвицкий. Он как раз отсутствием аппетита не страдал. — Сюда приехал, влекомый лишь желанием лечить людей, которых вы приговорили к смерти. С чем и справлялся. И все бы было хорошо, не вздумай вы нас убивать.

— Найн! — возмутился генерал. — Вы первыми стреляли в немцев.

— В спецназовцев, прибывших к БиоМеду для зачистки персонала? — Несвицкий ухмыльнулся. — Мы просто их опередили. Они стали б сомневаться: убивать в нас или нет? Хоть я и медицинский волхв, но мне пришлось повоевать, поэтому прекрасно знаю: когда из самолетов выскакивают вооруженные спецназовцы в бронежилетах, они примчались не за тем, чтобы лечить людей. Что пленные потом и подтвердили.

— А где их командир? Он мертв? Содержится в Високи Планины? В Москве? — спросил Шварцкопф.

— Простите, генерал, но не отвечу. Намерен предоставить вам свободу, если все пойдет по плану. Иначе вас придется ликвидировать.

Шварцкопф отставил пустую чашку.

— Понятно. Вернемся к мотивам. И так, вы организовали уничтожение нашей группы. Я по-прежнему не вижу причины, по которой вы присоединились к вооруженной борьбе. В мотив «за все хорошее против всего плохого» не верю. В мире творится столько всякого дерьма, что в каждый конфликт вмешиваться бессмысленно. Да и не всегда так сразу определишь, где хорошие и где плохие парни. Рейх принес в Сербию экономический подъем, инвестиции, повышение благосостояния, повстанцы Младеновича намерены лишить соотечественников этих благ. Далеко не каждый уверен, что именно мы — империя зла. Герр Несвицкий! Как любой маг-целитель, вы, должно быть, гораздо старше своих тридцати пяти — сорока лет на вид. Соответственно, постигли определенную жизненную мудрость. Правда, в вашем досье указан абсурдно юный возраст…

— Двадцать три. Мне правда — двадцать три. Я слишком много отдал другим, собственную жизнь сжигаю быстро. Вы правы, надо беречь здоровье.

Шварцкопф достал сигарету, но не зажег, начав смеяться.

— Прибыв в Белград для спасения Касаткина-Ростовского?! У вас странные взгляды на сохранение здоровья.

— Ну, это продолжение моей личной войны, — Несвицкий под неспешный диалог уписал яичницу с беконом и гренками, тоже налил себе кофе из кофейника, плеснул сливок. — Мы перескочили важный этап. Затем прикатил снайпер. Разглядывая в прицел винтовки дом, где я столовался, увидел женщину, похожую на мою супругу. Выстрелил в нее ниже поясницы в надежде, что я брошусь на помощь жене, и он без помех всадит мне зачарованную пулю в голову. А вот это уже война лично против меня и моей семьи! Первый выстрел ваш. И второй тоже, когда во время бомбежки Високи Планины погиб наш радист Володя. Ответным выстрелом я разрушил мост у Смердево.

— Так и думал. Во взорванном грузовике, из которого обстреляли пехотный взвод, спешивший на подмогу охране моста, нашли два обугленных тела. Следы не указывали прямо на ваше участие. Тем не менее, я предполагал именно это.

— Правильно предполагали. Хотя… если изучали мои действия в Нововарягии и Славии, догадались бы, что не попадусь в примитивную ловушку. Зачем было использовать здание банка?

— Готовил мой заместитель… — взмахнул кистью руки разведчик. — Да, он не принял во внимание существенные обстоятельства.

Он, наконец, закурил. Его примеру последовал хорват.

— Герр генерал! — в свою очередь решил спросить Несвицкий. — Скоро вам предстоит отдавать распоряжения, но давайте выкроим еще две минуты. Почему вы — в этой войне? И как относитесь к ней лично?

— А вы не задумывались, почему родились патриотом Варягии или Нововарягии, а я — Рейха? Было бы удивительно, если наоборот, и я мечтал бы присягнуть царю Александру, вы — кайзеру. Родившись в Берлине, я с детства впитал в себя запахи этого пыльного города, язык, немецкую национальную идею. Кайзер — мой монарх, канцлер — глава моего правительства. Большинство нашего народа поддерживает монархическую партию и ее союзников в Рейхстаге. Поэтому я служу Рейху.

— Даже если выполняете преступные приказы? Вроде зачистки в БиоМеда?

— Формально — да, преступление, — неохотно согласился Шварцкопф. — Но вы прекрасно понимаете ситуацию в целом. Те разгильдяи подвели всех нас. Во имя высших интересов требовалось скрыть, закопать на километр в землю этот промах. Если бы не вы и не хорватский бунт, задуманное бы удалось. Эпидемия вот-вот закончится, срок жизни самок комаров истекает. Интересы государства заставляют порой забыть про белые перчатки. Соглашаясь на службу в разведке, я знал на что шел.

— Благодарю за откровенность, герр генерал. И за завтрак, — Несвицкий поднялся. — Приступим.

— Последнее. Что, собственно, хотел сказать, начиная разговор о ваших мотивах, князь. С высокой вероятностью я не переживу сегодняшний день. Честнее прекратить комедию прямо сейчас, вызвав охрану. Не уверен, что вы прорветесь, хорват — точно обречен. Тогда уйду на тот свет с честью, не нарушив присягу.

— Но вам что-то подсказывает сделать иначе. Не только простительное желание остаться в живых.

— Именно, герр Несвицкий. У меня к вам предложение о сделке. Если мы ее заключим, она перевешивает освобождение Касаткина-Ростовского.

Немец тоже поднялся. Они стояли в метре друг от друга, глядя в упор.

— Слушаю.

— Как вы догадываетесь, на вас, на вашу семью и на других волхвов Варягии, прибывших в Сербию, начнется настоящая охота. Не просто вывешивание листовок и публикация в газетах на 3-й странице «розыск террориста». Нет, большое количество служб получит приказ на ваше уничтожение в качестве задачи-прим. И в Варягии тоже, хоть там оперировать несколько сложнее. Рано или поздно придут за каждым. Не угрожаю, если буду мертв, от меня ничто не зависит. Просто рассказал, что вас ждет.

— Вы вчера спросили: «альтернатива?», сегодня тот же вопрос задаю я, — поднял бровь Несвицкий.

— Очень простая. Забирайте своего Касаткина-Ростовского и остальных варягов и возвращайтесь домой. Обещаю: мы квиты. Никакой охоты. Если снова не сунетесь в драку с нами.

— Интересно… Особенно в вашем нынешнем положении. Я обещаю обсудить это с другими волхвами. Надеюсь, придем к какому-то решению. А сейчас — начинайте.

Они отправились в штаб разведки. Уловив момент, когда Ивич не мог слышать, Несвицкий спросил у Василия:

— Разрядил?

— Да. Каждый патрон. У него был полный магазин с зачарованными. Пули вернул в гильзы, но пороха в патронах нет.

Князь удовлетворенно кивнул. Хорват наверняка проверит оружие перед тем, как применить его против Бориса. Не обнаружив патронов в магазине, разъярится. Не исключено, подорвет генерала немедленно.

Следующие пять часов выдались чрезвычайно нервными. Когда в легкий десятиместный самолет загрузились все, включая Касаткина-Ростовского в наручниках и с многопудовой гирей на цепи, самого Несвицкого и его команды, а также Ивича, Шварцкопфа и пилота, у Николая между лопаток струился пот от нервного напряжения. Пропитал, наверно, не только майку, но и трусы.

Борис молчал, понимая, что ведется ему непонятная игра. Несвицкий в форме Бундесвера ему даже не кивнул, говорил по-немецки и крайне мало. Фельдфебелю в присутствии бригадного генерала так и положено.

Только когда закрылся люк, Николай спросил:

— Герр генерал! Как вам удалось склонить Касаткина-Ростовского к сотрудничеству?

Тот нетерпеливо мотнул головой — к чему глупые вопросы.

— Никак. Он отказался. Думаю, сам вам расскажет.

Несвицкий обернулся к хорвату и не увидел в уголовнике ничего кроме обреченной решимости. Ивич слышал слова Шварцкопфа, но это ничего в его планах не поменяло. Князь шагнул назад, где сидел Олег, ровно за спиной хорвата. Сделал знак — действуй как условлено.

Поскольку в самолете нет зеркальца заднего вида как в авто, летчик не видел, что происходило при наборе высоты в центре фюзеляжа, когда ходить строго воспрещено. Ивич достал пистолет и, направив ствол в голову Касаткину-Ростовскому, нажал на спуск. Передернул затвор, выбрасывая отказавший патрон. Вторая попытка не состоялась, Олег взял его за голову и резким движением свернул шею. Потом аккуратно опустился на место и пристегнулся, словно опасался замечания от стюардессы.

Несвицкий вытащил из-за пазухи еще теплого мертвеца пульт от бомбы.

— Меняю на ключ от наручников.

Шварцкопф с иронией глянул, в его глазах читалось нечто вроде «вот каково единство ваших рядов», и протянул ключ. Касаткин-Ростовский избавился, наконец, от балласта.

— Боря! Ты как? — Несвицкий сжал предплечье друга.

— Как-как… Офигел, увидев тебя в этой компании. А это кто?

— Уголовник, мечтавший тебя убить за то, что сдал немцам хорватскую подпольную группу.

— Откуда я мог про них знать? Да черт с ним! А вот генерал… Неужели?

— Да. Герр Шварцкопф, начальник реферата военной разведки Бундесвера. На редкость вменяемый господин. Жаль, что мы с ним по разные стороны.

— Мне обещан код для деактивации взрывного устройства, — напомнил тот.

— Только не трогайте кнопки на пульте! — предупредил Несвицкий. — Снимайте одежду и просто оторвите пластырь. Взрывчатку — лучше выбросить за борт.

За этими событиями самолет набрал уже тысяч пять высоты и, неторопливо ворча поршневым двигателем, летел к югу. Под крылом пока еще виднелись равнинные пейзажи, местами — невысокие холмы. Леса, поля, многочисленные речки. Апрельская зелень, едва распустившаяся, внизу радовала свежестью, а из-под облаков выглядела изумрудным покрывалом. Там — война, партизаны, взрывающиеся мосты? Ничего похожего.

Генерал разоблачился. Взялся за пластырь. Зажмурившись в предчувствии боли от вырываемых волос, а по волосатости он мало уступал кавказцам, словно родившийся в термобелье, он дернул за конец ленты.

Хлопнуло и правда не очень громко. Примерно, как выстрел мелкашки. Отлетевшая коробочка угодила Василию в лоб, тот громко выругался.

А ведь Несвицкий был уверен, что никакого автовзрывателя там нет — Ивич врал всем. Спасая ситуацию, волхв кинулся вперед.

Обернувшийся пилот вряд ли рассмотрел безобразие в салоне. Черный глаз ствола пистолета-пулемета у лица обычно приковывает внимание без остатка и не способствует излишнему любопытству.

— Сейчас передаешь управление моему товарищу и тихо сидишь рядом. Тогда останешься жив, — Несвицкий, не опуская оружия, левой аккуратно вытащил пистолет летчика. — Понял?

Душан перетащил трупы в хвост и сам там остался в не слишком приятной компании, к нему для соблюдения центровки подсел Василий. Это понадобилось, потому что Борис отправился в пилотское кресло, туда же двинулся и Олег — связаться с базой Младеновича, чтоб не обстреляли на посадке. Несвицкий тоже сидел впереди, контролируя пилота.

Касаткин-Ростовский умел управляться с самолетами подобного типа. Тихоходные и с неубирающимся шасси, они просты даже для не слишком опытного пилота. Но у каждой модели есть нюансы, незнание которых приведет к катастрофе.

— Вроде освоился, птичка послушная, — доложил Борис.

Когда впереди показались горные отроги, он уже довольно уверенно вел ее на высоте нескольких десятков метров, уходя от радарного надзора. У Олега, пробующего выйти в эфир на частотах повстанцев, получалось плохо. Во-первых, он хуже, чем Владимир, знал радиосвязь, будучи запасным радистом в отряде. Во-вторых, во время первого же диалога его послали в чмар.

Зная, что осталось не так много времени до завершения полета, и немцы вряд ли успеют кого-то озадачить на перехват, Несвицкий взял микрофон и, представившись, открытым текстом пригласил к рации Младеновича. Серб на том конце невидимого провода аж поперхнулся и убежал звать.

— Здесь Младенович, — раздался хорошо известный голос, узнаваемый через шум помех.

— Здравствуйте, господине генерал. Спросите о чем-нибудь, что знаем только мы с вами.

— Николай? Правда — ты?

— Так убедитесь. Спрашивайте.

— С кем ты пришел впервые ко мне в приемную?

— С невестой Мариной. И вы пригласили меня в службу охраны…

— Стоп! Молчи. Нас слушают. Ты где?

— На борту очень маленького и подлетающего к Високи Планины самолетика. Борис ведет, он в порядке. Не стреляйте по нам при посадке! Самолет с крестами Бундесвера.

— Не выйдет, Николай. Нас бомбили снова. Дорога в воронках.

— Спасибо, что предупредили. Тогда прыгнем, — Несвицкий повернулся к германскому летчику, с легким ужасом прислушавшемуся к разговорам на непонятном языке. Переключился на немецкий. — Запоминай! Сейчас мы по одному покинем самолет. Твоя задача — сесть в пилотское кресло и держать ровное направление. Будешь паинькой — не выстрелим в тебя на прощание. Разворачивайся и дуй обратно в Белград. Топлива хватит?

— Я-я! — залопотал тот, даже не глянув на датчик уровня топлива. Не истребитель, не бомбардировщик и не штурмовик, парень не был психологически готов к приключениям, которые выпали на его долю.

Показались руины БиоМеда. В открытую дверь полетели трупы хорватского уголовника и немецкого генерала. Несвицкий не желал, чтобы из-за известий о смерти Ивича раньше времени испортились отношения с хорватским подпольем в Белграде. А уж Шварцкопфу после того, как устроил побег Борису, дома точно не рады — ни живому, ни мертвому.

Он последним бросился навстречу ветру, сдержав обещание не стрелять в пилота. Пусть идет война, но и на ней не нужны лишние жертвы.

Глава 15

Пятнадцатиминутная запись заявления князя Бориса Касаткина-Ростовского, сделанная им по возвращению из плена, обошла практически все новостные телевизионные выпуски планеты — и даже в странах, далеких от Европы. Лишь в Рейхе ее дали в кратком изложении, назвав «жалкой попыткой оправдать терроризм и предательство».

Но на экране князь жалким не смотрелся, наоборот, глядел орлом. Он обратился к кайзеру и канцлеру с гусарским предложение: пускай сотрудники спецслужб Германии покажут его письменное согласие сотрудничать с немецкими властями или другое зафиксированное на видео, аудио признание о выдаче подпольщиков в Белграде.

— Герр кайзер! Герр канцлер! — напирал Борис. — Готов поспорить, что у вас нет ничего — и даже доказательств, что я находился в самолете, врезавшемся в мост. Меня нашли довольно далеко от места происшествия. Я был оглушен и ранен взрывом, беспомощным попал в застенки ваших палачей, где подвергался избиениям и пыткам. Затем меня и вовсе представили предателем и террористом. Вся ваша пропаганда — ложь. А пропаганда — часть идеологии государственной структуры. На лжи она недолговечна.

Свой спич князь записал на разных языках: варяжском, немецком и английском. На сербском — по бумажке, поскольку им не владел уверенно.

— Отлично получилось! — одобрил акцию Младенович, просмотрев отчеты о резонансе на выступление князя. Касаткин-Ростовский удовлетворенно хмыкнул. Несвицкий, все это организовавший и помогавший другу с заявлением, промолчал. Здесь, в кабинете генерала, в десятке метров под землей, все трое знали истинную цену заслуг и заблуждений каждого.

— Господин командующий, — начал Николай, поняв, что генерал не будет продолжать. — Я рад реабилитации моего друга. Пока над ним висело обвинение в предательстве, дни были неприятными. Но не закрыт другой вопрос — о докторе Деяне Симаниче.

— Напомни, — поднял бровь Младенович.

— Он арестован и содержится хорватами по обвинению в предательстве. В вину ему поставлено высказывание о ненужности восстания. Деян считает: Варягия им помогла — и до свиданья. Да, БиоМед был виноват, но в целом протекторат Германии принес им больше пользы, чем вреда.

— Дурак он, хоть и врач! — сказал Борис.

— Ну, мнение Деяна неприятное, но на предательство не тянет, — признал Младенович. — Так почему арестовали?

— Едва мы вышли на задание, как в тех районах Сербии, куда мы направлялись, появились листовки с фотографиями и подлинными именами всех членов группы. Хорваты Марио Оршича получили сообщение от знакомых вне карантинной зоны и начали искать предателя. Деян попал в их поле зрения и, вроде бы, сознался.

— У хорватов сознается и труп, — поделился умудренный опытом Касаткин-Ростовский. — Меня спасло, что немцы у них тотчас отобрали. Германцы — гуманисты еще те, но по сравнению с хорватами овечки божьи…

— За Деяна попросила Милица, — продолжал Несвицкий. — Она — наш врач. Уверена, ее коллега не виновен. Я тоже хорошо его помню по больнице, пока работал с плазмой, — Николай погладил пальцем подстриженные усики. Он не пижон, но гораздо приятнее выглядеть пристойно, чем довелось в скитаниях при выполнении последнего задания. — Подумайте сами, господа. Какой агент или стукач начнет высказываться вслух с критикой тех, кого собирается предать? Ну, разве идиот, но доктор явно не такой.

— И что ты предлагаешь? — сощурился Младенович.

— На завтра назначен трибунал. Деяна расстреляют либо искупают, что только хуже. Прикажите его доставить и поговорите с ним. Возможно, Милица пристрастна. У вас есть дар чуять ложь. Понимаю, что сильно заняты. Но иначе может быть казнен невинный, а вражеский агент, затаившийся в Високи Планины, продолжит свое дело.

— Согласен с Николаем, — кивнул Касаткин-Ростовский. — Не так много народу знало, куда ребята выдвигаются. Деян — навряд ли.

— Коль оба на меня давите… — Младенович набрал на телефоне четыре цифры. — Оршич? Мне нужен Деян Симанич. Что, осудили? Не исполняйте приговор, мне он потребен для допроса. Что?! Ты собираешься порвать со мной из-за какого-то докторишки?! Ты, что, бессмертный? То-то, — генерал швырнул трубку на телефон. — Через два часа доставят.

— Представляю, что у них сейчас там происходит, — прокомментировал Борис, первым наладивший контакты с сомнительными союзниками. — Оршич — мямля. И одновременно старший в чине над остальными, а среди тех есть крепкие орешки. Сейчас он блеет перед ними, оправдывается — зачем Деяна с разбитой рожей вести на БиоМед.

— Свободны, — повел рукою генерал. — Дел у меня по горло. Когда доставят вашего страдальца, вас позовут.

Волхвы отправились за дверь. Борис куда-то убежал, а Николай подумал было совершить короткий вылет с крылом, но остановился на полпути, пораженный неприятной догадкой.

Ольга…

Она, конечно, радовалась их возвращению, но насколько искренней была та радость? Почти каждая фемина — прирожденная актриса, симулировать слезы или восторг, а также изображать оргазм почти любая сможет не хуже лицедея. Очень немногие знали точный состав их группы, Благоевичи входили в их число. Несвицкий и другие волхвы особо не таились. А Ольгу Николай отверг, пусть вежливо и деликатно, но факт остается фактом: у обиженной женщины имелся мотив.

С таким настроением он воздержался от полета. Небо требует сосредоточенности, а опыта подъемов с крылом у Николая — мизер. Вырваться из белградского капкана и сложить голову от собственной невнимательности? Этого он Святому Петру не объяснит. Точно также, в случае ложности сомнений, не объяснит Марине, почему подозревал ее кузину, оказавшуюся невиновной. Уверенности-то нет!

Пока Николай терзался от противоречивых чувств, каким-то образом в подземелье БиоМеда, точнее — в подбетонье, вдруг оказалась Милица. Наверно, кто-то ей шепнул, что сейчас решится судьба Деяна. А нашептать мог только Касаткин-Ростовский.

— Ты говорил с Младеновичем? — она буквально впилась когтями в рукав Несвицкого. — Да? И что он обещал?

— Разобраться. Не торопи события.

— Я сама к нему пойду!

— Ты только навредишь. Жди. Деян и в самом деле тебе дорог?

— Не знаю… — она понуро опустила голову. — Мы не близки, если ты об этом думаешь. Сама себе порою удивляюсь. Но если его расстреляют, не представляю, как переживу.

Взволнованная, с растрепанной темной челкой, сербка выглядела необычайно привлекательно. У Марины, появись у нее шанс взглянуть эту сцену, наверняка бы шевельнулась ревность. Вот только Милица, при всем уважении к князю, неровно дышала к приговоренному медику. Естественно, ее не пустили к генералу. Деяна ввели Оршич и Ковачич, за ними шагнули Несвицкий с Касаткиным-Ростовским, после чего адъютант Младеновича закрыл дверь в кабинет.

Генерал вышел из-за стола с сел напротив осужденного. Другим велел отступить к стене. Взгляд командующего стал необычным, слегка расфокусированным. Безо всяких предисловий в духе «назовите ваше имя» он начал задавать короткие вопросы.

— Ты подписал признание?

— Да.

На лице и руках арестанта не имелось ни малейших следов пыток — вырванных ногтей, выбитых зубов или иных следов насилия. Осунувшийся, подавленный, небритый — да. Но не более.

— Ты самом деле передал врагу сведения о диверсантах?

— Конечно — нет, господине генерал.

— Подписал под пытками?

— Да.

— Какими?

— Надевали пакет на голову, лишали воздуха. Присоединяли провода к мошонке. А также…

— Подробности излишни, ты не врешь. Реабилитирован полностью. Касаткин-Ростовский! Увести и держать на базе до обнаружения истинной немецкой агентуры, — на «юрисдикцию» самопального трибунала хорватов Младенович забил. — Пока в Високих Планинах считают Деяна виноватым в гибели полицейского, запросто устроят еще один самосуд. Надо заняться организацией нашей контрразведки и юстиции… Упустил за более срочными хлопотами.

Оршичу, как показалось Николаю, немного даже полегчало. Капрал Ковачич, естественно, не согласился.

Касаткин-Ростовский, расстегнувший к тому времени наручники на запястьях доктора, обернулся и положил капралу руку на плечо.

— Эй! Вспомни нашу первую встречу. Как трудно было нам договориться. Теперь представь: мы найдем истинного немецкого шпиона, и городок узнает, что хорватские полицейские расстреляли невиновного серба? Подумай — как мне вас мирить?

— Курва ваш Деян. Виноватый, я уверен! — Ковачич стряхнул руку князя.

— Ничем, кроме его признания под пытками, свою уверенность не подтвердишь. Будут доказательства — рассмотрим.

— Заканчиваем с этим, — оборвал Младенович. — Не забывайте, что передать сведения и, тем более, фотографии наших людей противнику — непросто. Как минимум, нужно выехать за пределы карантинной зоны. Скорей всего, предатель не один. Все свободны! Несвицкий, задержись.

Когда все удалились, Николай поделился сомнениями относительно Ольги.

— Понимаю бестактность моей просьбы, и вам не стоит отвлекаться на каждое расследование или допрос. Но речь о моей семье…

— Та Ольга, чей крик о помощи позвал вас в Сербию? Припоминаю. А как ты будешь выкручиваться перед своими, когда хорваты наденут ей браслеты? Ведь все поймут, чья была инициатива.

— Вы правы… — Николай развел руками и замер в ожидании.

На генерале висит ответственность за будущее Сербии, минута его времени — дороже золота. А тут семейные проблемы.

Младенович, вздохнув, скосил взгляд на бумаги. Все неотложные, а тут еще вопрос о контрразведке и судах на освобожденной от немцев территории. Где время-то на все найти? Еще — ресурсы.

— Вот что, Николай, — сказал Младенович, приняв нужное решение. — А пригласи-ка меня в гости. К примеру, завтра. Иначе я покроюсь плесенью в бетонном бункере. Хорошо? Нахлебником не стану — продуктов и вина подбросит адъютант.

— Нет, этого не нужно, — Несвицкий улыбнулся. — Нас Милица снабжает. Ей благодарные пациенты несут в больницу. Продуктов столько, что часть портится и отправляется на корм скоту.

— Договорились, — генерал кивнул. — Второй вопрос. Есть сведения, что немцы, потеряв железную дорогу и опаздывая с подвозом сухопутных войск, намерены долбить нас с воздуха. Ты был на их авиабазе, и что там видел?

— Самолетов мало, а вертолеты — те стоят рядами. Наверно, готовят к применению.

— Хреново, — серб сморщился. — У нас здесь девять очагов восстания, по сути — партизанских зон. У них нет ПВО. Преобладают пулеметы с винтовочным калибром. Конечно, нам обещают передвижные комплексы, но вот когда их привезут… И наверняка на всехне хватит.

— Подумаю, что волхвы смогут предпринять, — пообещал Несвицкий.

К его большому сожалению, Варягия еще не получила на вооружение переносные зенитно-ракетные комплексы с тепловым самонаведением снарядов. Поскольку возможная война с Рейхом или иным супостатом планировалась от обороны, то все внимание, а главное — и деньги, как подсказывала тактика подобного противостояния, отправлялись по иному назначению. Например, на стационарные установки либо на передвижные для автомобильного шасси. В Сербии мобильные ЗРК в кузове грузовичков отлично отработали бы по низколетящим целям. Но такие, сравнительно компактные модели, еще не получила и Нововарягия. А Москва пока что стремилась оградиться от обвинений в прямом вмешательстве в войну на Балканах, используя республику как перевалочную базу. Несвицкий знал: им обещают первые экземпляры через две недели. Если вертолеты и штурмовая авиация Бундесвера начнут гвоздить по партизанским зонам, то это срок значительный. Летательные аппараты немцев практически неуязвимы, пока в распоряжении повстанцев лишь несколько крупнокалиберных пулеметов. И то — попробуй попади в компактную мишень, летящую быстрее сотни километров в час. Штурмовики заходят на цель на трех-четырех сотнях.

С такими мыслями, на время потеснившими думы о Благоевичах, Несвицкий вынес летное снаряжение на поверхность. Соединил половинки крыла, вставил руки в ремни, помощник застегнул на груди замок. Стартовав с холма и подхватив восходящий поток, он поднялся бы и безо всяких волховских усилий. Но редкие способности князя обеспечивают взлет и так.

Взмыв вертикально в воздух, Николай поймал опору для крыла и принялся накручивать спираль, удаляясь от бетонного хаоса на месте бывшего здания БиоМеда. Одновременно сработал другой навык волхва — защитный кокон. Усилившийся по мере набора высоты ветер не резал глаза, отчего не было необходимости прикрыть их очками, и приятно обдувал щеки.

Но вскоре кожа ощутила холод. Зато жара, внизу так сильно досаждавшая в комбинезоне, защищавшем от тепловизоров, пропала. «Лучший враг — тот, который более не виден в тепловизор», — считают снайперы. Несвицкий сразу в нем неразличим.

Неплохо бы разжиться наручным альтиметром. На глаз оценивая высоту подъема в пару километров, Несвицкий поднимался выше, как вдруг внезапно различил на западе и ниже себя восьмерку самолетов. Они шли в сторону Косовской долины. Их скорости несопоставимы, догнать их невозможно даже на пикировании, осталось только проводить взглядом.

Силуэты превратились в черные точки, но вскоре развернулись и снизились. Там, где пронесся их строй, мелькнули вспышки, затем поднялись облака разрывов. Запоздало долетел их отдаленный гром.

У Николая защемило сердце. Не в силах достать команду Младеновича в бетонных катакомбах или вычислить партизанские базы в лесах, немцы рубанули по населенным пунктам в зоне восстания. То есть по жилым домам с гражданским населением. Хотя чему тут удивляться? Со стороны Берлина это не война, а специальная контртеррористическая операция, в которой нет законов. Бомби кого захочешь.

Более того, боекомплект каждого штурмовика или фронтового бомбардировщика немало стоит. Истратили — казна перечислит новые миллионы заводчикам, поставляющим авиационные боеприпасы. Часть денег уйдет персоналу предприятий, рабочие, довольные прибавкой, кинутся в магазины, оживляя потребление, и экономика Рейха выйдет из рецессии. Ура-ура… Что значат по сравнению с этим успехом тысячи сербских трупов под развалинами собственных домов? Так, ерунда, незначительные издержки. Значит — форвертс! Вперед!

Николай почувствовал, как холодеют руки в кожаных перчатках. Не от мороза на высоте — от гнева. Хоть бы какой кирпич в кармане, и кинуться наперерез да зашвырнуть его во впускное сопло турбины… Глупо. С такой же степенью вероятности сбить цель, как если бы стрелял по самолетам из рогатки. Надо что-то придумать. На это и ушел остаток дня.

К Благоевичам Несвицкий возвратился поздно. Стараясь не смотреть ни Ольге, ни Милошу в глаза, чтобы не выдать подозрений, обрадовался только Михе. Пообещал племяннику: когда только вырастет, то дядя Коля научит его летать не хуже птиц. Разумеется, от родителей потребовали приобрести крыло, а Ольга попросила не увлекать ребенка несбыточными надеждами. Против визита Младеновича она ничуть не возражала.

Ложась спать, Николай едва ли не молился, чтоб генерал завтра подтвердил — Ольга непричастна к шпионажу. Но тогда — кто?!

Городок Високи Планины обнаруживался с воздуха легко. Достаточно лететь вдоль Моравы на высоте в полтысячи, затем свернуть правее к предгорьям, где в реку впадал заметный извилистый приток. К городку, центру одноименной бановины, сходятся четыре дороги от окрестных сел. Если смотреть выше, он находится среди них словно в прицеле для бомбометания.

Лейтенант Франк Йост поднял винтокрылую машину сразу после рассвета. Убедился, что ведомый цепко ухватился за ним, держась в полусотне метров сзади, и потянул на юг.

Слева вставало солнце, и это было реально красиво. В Сербии воздух чище, чем в Рейхе, нет такого задымления от фабрик, да и лесов здесь сохранилось куда больше. Благословенный зеленый край! Почему он достался унтерменшам, а не более достойным? Йост, родившийся на самом севере Германии, любил свою страну, но не ее климат.

По мере продвижения на юг местность становилась прихотливее. На горизонте показалась холмистая гряда.

— Поднимемся до тысячи, герр лейтенант? — прокричал правый пилот капрал Хайнц. — На инструктаже говорили, у бунтовщиков имеются крупнокалиберные пулеметы.

— Ты бронежилет надел? И, главное, — памперс, — Йост хохотнул. — Не дрожи. Не факт, что крупный калибр разобьет бронестекло кабины, надо, чтоб попал под идеально прямым углом. И не факт, что угодит тебе в лоб. А уж какой-то из двух двигателей подбить — вообще не реально. К тому же, сколько бы ни летали, и мы, и штурмовая эскадрилья, в нас даже из детской хлопушки не стреляли. Бздят бунтовщики и прячутся при звуке винтов. Лучше загадывай, куда вечером идем пить пиво.

Третий член экипажа находился позади. Обычно он летел, меланхолически раскачивая ногой, свешенной из ботового люка. Туда же в бок смотрел его пулемет. Главное, летел молча, не нагнетая нервозности как Хайнц.

Перед заходом на цель Йост включил рацию на передачу.

— Восьмой, я — третий. Снижаюсь. Внимательно смотри, откуда по мне попробуют стрелять. Подави огнем. Как понял?

— Третий, вас понял. Подавить зенитные огневые точки.

Небольшой вертолет нес на внешней подвеске всего тонну свободно падающих бомб. Накрывать ими квадрат — сущее расточительство. Йост решил снизить скорость если не до зависания, то хотя бы до полсотни километров в час. Тогда обе бомбы-пятисотки лягут на подстанцию, ведомый рассыплет сотки по центру города. Далее стоит пройтись и пострелять из бортового пулемета — чисто для урока, чтоб знали, во что обходится поддержка повстанцев.

Плавно потянув шаг-газ на себя, а ручку двинув вперед, пилот с ухмылкой подумал, что лучи утреннего солнца и тарахтенье вертолетных винтов будут последними, что увидят и услышат проклятые южные бандиты. А ведь их главари были практически в руках — на той же авиабазе, откуда вылетели вертолеты, но сбежали. Ничего. От смерти с воздуха не убежишь…

Крейсерская скорость небольшого вертолета обычно не превышает полутораста километров в час. Груз, подвешенный на пилонах по обеим сторонам фюзеляжа, создает дополнительное сопротивление. Поэтому успела сработать заготовка, созданная людьми Младеновича. Некий глазастый паренек заметил пару машин, взлетевших с временной вертолетной базы и взявших курс на юг. Он перезвонил на хорватский блокпост, оттуда сообщение поступило на БиоМед. Поэтому воздушная тревога прозвучала во всех партизанских зонах, поскольку точную цель германских пилотов повстанцы не знали.

Несмотря на довольно ранний час, Несвицкий находился неподалеку от кабинета Младеновича и немедленно бросился к нему:

— Разрешите попробовать! Только вчера соорудили мину…

— Ты же едва-едва освоился с крылом? — засомневался генерал.

— Достаточно, чтоб попробовать. После того, что зверье натворило здесь вчера…

От сброшенных штурмовиками бомб погибло одиннадцать гражданских, десятки ранено. Туда помчался санитарный автомобиль, в нем — термос с зачарованной плазмой, но убитых она не вернет. И не пришьет на место оторванные руки-ноги.

— Тебя сдерживать — себе дороже. Не теряй времени! — кивнул Младенович.

Из кабинета генерала князь вылетел пулей, будто получил страшный нагоняй. На поверхности, нацепив крыло, ушел вверх почти отвесно, без жалости сжигая силу в авральном режиме. До боли в глазах всматривался в небо, пытаясь засечь вертолеты. Взять бы бинокль, но чем его удержишь, если руки в крыле?

Когда различил, наконец, пару точек, движущихся метров на триста-четыреста ниже, взмолился, чтоб те взялись курс на Високи Планины, подставившись под его удар… И тут же одернул себя: там люди, среди которых живет второй месяц, далеко уже не чужие. Бомбы полетят в их дома, пули хлестнут по их утренним садам, где бегают дети; всех ли испуганные мамы загнали в подвал, заслышав сирену?

Николай устремился к вертолетам со снижением. Пусть защитный кокон укрыл самого, крыло затряслось в дикой вибрации — оно не рассчитано на подобную скорость.

Немцы шли цугом. Второй номер занял положение сзади и выше, когда первый сбросил бомбы. Полыхнуло, встряхнуло. Снизу потянулись пулеметные очереди, похоже, не причинившие воздушному разбойнику никакого видимого вреда.

Проскочив под хвостовым винтом, едва не рубанувшим сверху, Несвицкий сжал рычаг сброса крыла и угодил в струю воздуха от главного винта. На пределе сил ухватился за стальную лыжу шасси правой рукой. Расход сил за эти минуты сожрал запаса, достаточного на десять километров лету по прямой без всякого крыла.

Подтянулся под фюзеляж и едва не сорвался — летчики заложили крутой вираж, развернувшись для второго захода. Курсовые пулеметы молчали, зато часто-часто застучал бортовой. Мелькнули трассеры из второго вертолета. Похоже, пилоты ничуть не испугались зенитной стрельбы и шмаляли в ответ. Куда попадали, Несвицкий не рассмотрел, занятый более актуальным делом.

Мина на магнитной присоске приклеилась к стальной стойке. Но как только князь попытался ее активировать, качнуло. Заряд оторвался и понесся к земле как еще одна немецкая бомба, правда, всего в два килограмма.

А пулеметчик стрелял…

И тогда, зарядившись гремучей смесью гнева, адреналина и ненависти к самому себе за неудачу, Несвицкий рванулся вперед. На миг глаза заволокла красная пелена. Наверняка лопнули сосуды от перенапряжения. Сумел, нащупывая кобуру за спиной, даже опередить небыстро летящий вертолет.

Наверно, подобного никогда не видел ни один летчик любых ВВС всех времен и народов. Из-под днища машины вынырнула черная человеческая фигура, тут же прижатая к остеклению набегающим потоком. Неизвестный вытащил из-за спины пистолет и принялся стрелять.

Какой конструктор вертолетов мог вообразить, что огонь по пилотам откроют зачарованными пулями с дистанции сантиметр? Первая же пробила голову командиру. Остекление не рассыпалось, но покрылось трещинами.

Второй пилот перехватил управление и рванул рукоять, одновременно дав педаль, рискуя перевернуть машину. Нападающего стряхнуть не удалось.

Расстреляв правого пилота, Николай дернул в бок, на этот раз не сопротивляясь воздушной волне, швырнувшей его вниз. Лишь бы подальше от безжалостно рубящих лопастей, их не остановит никакой защитный кокон.

Через пару секунд смертоносный и по-своему элегантный летательный аппарат опрокинулся. Будь высота на несколько сот метров больше, пулеметчик, наверно, успел бы спастись с парашютом.

Везение на этом не кончилось. Сконцентрировавшись на одном оставшемся вертолете, хорватские пулеметчики умудрились зацепить его. Отказавшись от дальнейшей атаки, винтокрыл потянул в сторону от Високи Планины, теряя высоту. За ним тянулся белый дымный след.

Внизу раздался рев двигателей. Машины хорватов неслись к месту вынужденной посадки подранка.

Несвицкий оценил расстояние и мысленно сдался. Будь он полон сил, успел бы по воздуху и по прямой намного раньше. Но сейчас, сжигая последние крохи сил, вынужден опуститься вниз и пешком возвращаться на базу повстанцев. Жаль. Хорваты почти наверняка уничтожат экипаж при задержании. Трое пленных послужили бы отличным разменным материалом в переговорах об освобождении схваченных подпольщиков… Но зато сегодня Бундесвер потерял два боевых вертолета!

Обломки первого щедро раскидало по склону холма. Не стоит жаловаться на судьбу.

Глава 16

Как же давно такого не было! Словно не шла война, не падали бомбы. Не умирали люди, не приходили сообщения о схваченных немцами сербах, заподозренных в связях с подпольем.

Ничто из этого не исчезло, не забылось и не потеряло значение. Но несколько человек в Високи Планины нашли в себе силы отрешиться от происходящего и отметить то хорошее, что все же происходило вокруг них. А главное — с их непосредственным участием.

К Благоевичам, кроме мансардных постояльцев, пришли Младенович и трое его старших офицеров, Касаткин-Ростовский, несколько наиболее важных городских чиновников, включая директора школы, новоизбранного бана, главврача больницы. Местные взяли с собой жен. И хоть Ольга приготовила богатый стол, гости несли с собой ракию, пиво, вино домашнее и магазинное, заедочки, фрукты… Хватило бы на удвоенное число ртов и желудков.

Несвицкий только охнул, предчувствуя пытку едой. Супруги чиновников принесли по своему блюду, непременно — жирного мясного, и вручили Ольге с наказом подогреть и подать на стол. Уважить каждую, а особенно — постаравшуюся на славу хозяйку, считалось непререкаемой местной традицией. Нарушение — тяжкий грех, оправдания в духе «у меня диабет, колит, цистит, гастрит и строгая диета» никто не примет во внимание.

Тем более, если в кои-то веки позволить себе пир. Не во время чумы, а в войну, что гораздо хуже, да и заразные комарихи пока никуда не делись.

Милош с Олегом заранее расставили столы и скамейки. Принять два или три десятка гостей во дворе под пронзительно-синим небом, быстро уходящим в черноту с серебряной подсыпкой звезд, в Сербии — обычное дело. И если кто-то хвалит кавказское гостеприимство как что-то несравненное, он, скорее всего, не бывал в сердце Балкан.

Правда, некоторая часть прибывших не вошла во двор, а рассредоточилась вокруг владений Благоевичей. Вместо вилок, ножей, стаканов они держали приборы ночного видения, винтовки и рации. Младенович обладал одним из самых мощных защитных коконов на планете, охватывая невидимым пологом все живое в радиусе нескольких метров, причем охраняемые даже не ощущали, что их оберегает волхв. Но, чем черт не шутит, вдруг у врага прорежется соблазн уничтожить одним махом всю верхушку повстанцев, сбросив если не атомную, то обычную многотонную бомбу.

Тем более что в Високи Планины действует вражеский агент. Это очень омрачало настроение Несвицкого. А также разлука с Мариной. Сегодня после вылета, на подъеме чувств, он звонил ей, очередной раз упрашивал не приезжать, обещая вернуться при первой возможности, утешал, что ему ничто особо не угрожает, несмотря на истеричные вопли в германских и прогерманских СМИ в его адрес, утроившиеся после похищения Шварцкопфа. Верить журналюгам нельзя, врут собаки бешенные.

Николай подумал, что будь Ольга германским осведомителем, она вряд ли сообщила бы о визите Младеновича. Вызвать огонь на себя и бомбу в свой дом она вряд ли пожелает — чай, не самурай-камикадзе. Но ведь отравить-то может!

Как же не хотелось ее подозревать…

Словно перехватив его мысли, Младенович увлек Ольгу и Милоша на дальний конец двора, а адъютант как бы случайно стал на пути любого, кто мог бы нарушить их беседу. Генерал о чем-то быстро переговорил с Благоевичами, затем занял место во главе стола, показав пальцами Несвицкому: все под контролем. У того немного отлегло. Поиски настоящего шпиона можно отложить на завтра и целиком отдаться ужину да приятной компании.

Увы, без Марины, но что тут поделаешь!

Младенович встал во весь свой немалый рост и произнес тост с самым главным в эти месяцы пожеланием: за победу. Поблагодарил Касаткина-Ростовского и группу Несвицкого за смелые до отчаяния рейды в тыл врага с разрушением его железных мостов. Отдельно сказал про сбитые вертолеты, теперь стервятники будут действовать не столь нагло. Следовательно — приносить меньше ущерба.

— Другове! Мы сильнее, потому что германцы — одни. Их боятся даже те, кто с ними сотрудничает, их не любят. С нами — Варягия и Нововарягия, и эти замечательные люди, которые пришли сюда в жуткий час эпидемии, абсолютно не уверенные, что зачарованный раствор Николая Михайловича защитит их самих. Девять человек против дикой, смертельно опасной и необузданной силы, выпущенной на волю негодяями из германской фирмы! Вы победили тогда, а теперь, вместе, мы победим тем более. Живела Србия!

Ольга, проследив, чтобы на тарелке у каждого возвышался маленький Эверест из мяса, овощей и снова мяса, присела рядом с Несвицким, который пресек ее попытку положить добавку раньше, чем приступил к уничтожению основной порции. Наклонившись, зашептала:

— Генерал ревнует к твоей славе. Ведь это твоими талантами остановлена эпидемия, взорван мост, освобожден Борис и сбит вертолет. Его послушать — так ты один из многих.

— Он прав, — прошептал в ответ Николай. — У него в подчинении тысячи людей. Если будет прославлять лишь Несвицкого, люди скажут — так пусть волхв и воюет сам, коль такой герой. Оля! Я устал быть героем. Хочу в Царицыно, в больницу, а вечером — к жене и детям. Мечтаю о скучной и монотонной жизни.

— Тебе не нравится в Сербии? — нахмурилась свояченица.

— Мне не нравится, когда в Сербии стреляют…

Варяжское правило «между первой и второй» работало и здесь. Слово захватил бан, прервав разговор Николая и Ольги. Он предложил выпить за врачей, продолжающих свой нелегкий труд в условиях, когда здание больницы лежит в руинах, а к обычным больным добавились раненые от авианалетов. Потом поднимали стаканы за учителей, продолжающих давать детям знания, хотя больше нет школы, разрушенной германской бомбой. За электриков, быстро восстановивших свет после бомбардировки подстанции, за связистов, обеспечивших телефонную связь несмотря на ухищрения немцев изолировать повстанцев, за других…

Касаткин-Ростовский поднял рюмку с ракией за Сербию. Очень вовремя.

Николай чувствовал, что спиртное под шикарную закуску проникает в него удивительно мягко, обволакивающе. Он еще не был пьян, только расслаблен. И счел момент самым подходящим.

— Миха! — он поманил мальчика. — Принеси мамину гитару брэ!

— Да я мигом, дядя Коля! — сообщил малыш и метнулся в дом.

Разговоры стихли, пока Несвицкий крутил колки. Это продолжалось дольше, чем требовалось для настройки гитары. Он выигрывал время, усиленно вспоминая слова, слышанные давно, в прошлой жизни, еще в той Югославии. Не хотелось их переврать. Наконец, пробежался пальцами по струнам:

Тамо далеко, далеко од мора,

Тамо е село мое, тамо е Србия.

Тамо е село мое, тамо е Србия.

Конечно, здесь полно талантливых и популярных музыкантов, а также поэтов и композиторов. Рок-группы собирают огромный стадион Белграда, яблоку негде упасть, правда, исполняют только хиты, одобренные администрацией гауляйтера. Любовь, секс, насилие, спорт, деньги… Никто не пел о Родине, запрещено.

А в той Югославии о ней пели. И в Первую мировую, и во Вторую, и когда американские бомбы сыпались на Белград, и через сотню с лишним лет после написания «Тамо далеко». Ее сочинил некто Джордже Маринкович, но она практически сразу стала народной. Автора не знали, а вот саму песню — практически все.

Николай не пел давно — не до того было. Но голос не подвел. Высокий чистый, чуть бархатистый, он западал в души и трогал сердца собравших здесь людей. Да еще такие музыка и слова…

Там далеко, далеко от моря,

Там мое село, там Сербия,

Там мое село, там Сербия.

Там далеко, где желтые лимоны цветут,

Там у сербской армии был единственный путь,

Там у сербской армии был единственный путь.

Там далеко, где цветет белая лилия,

Там свою жизнь отдали вместе отец и сын,

Там свою жизнь отдали вместе отец и сын.

Там, где тихо течет Морава,

Там я оставил икону и славу мою,

Там я оставил икону и славу мою…

Когда смолкла последняя струна, опустилась тишина. Нарушал ее только стрекот насекомых в кустах. Затем поднялся Младенович и несколько раз ударил в ладоши. Тотчас начали аплодировать все сидящие за столом. Впечатлились даже варяги, а сербы едва не рыдали от избытка чувств.

— Николай, где ты ее услышал? Или сам сочинил? — спросил генерал, когда слушатели немного успокоились.

— Услышал. Но не помню где. Если понравится, и начнут исполнять, считайте народной.

Затем спела Ольга. У нее был слабый голос, но абсолютный слух и довольно приятная манера исполнения. Наверно, задолго до переезда в Сербию пользовалась популярностью в студенческой компании с гитарой у костра. Получилось задушевно, но никакого сравнения с впечатлением, произведенным «Тамо далеко».

Встали покурить. Всего несколько из присутствующих не имели такой привычки, обычно в Сербии, не смущаясь, коптили прямо за столом, но Младенович, привыкший к московскому этикету, подал пример.

Он поманил к себе Несвицкого.

— Николай! Улыбайся и не меняй выражения лица, — сказал вполголоса. — Я в лоб спросил обоих — не откровенничали ли они при посторонних о вашем отъезде? Оба отрицали. Ольга сказала правду, а вот Милош солгал. Если испугался и попробует дать деру, его возьмут. Останется — тогда задержат утром по пути на работу.

— Конечно, господине генерал! — Николай растянул губы в улыбке. — Других србских песен не знаю, но попробую переложить варяжские.

Благоевич, приблизившийся было, услышал только безобидные слова о музыке и не решился встревать. Хорошо, что не смотрел Несвицкому в лицо, тому требовалось время, чтоб совладать с чувствами и не выплеснуть их на свояка. А то и просто заехать в морду.

Снова ели, пили и шутили. Николай лишь чуть касался губами ракии, чтоб стопроцентно себя контролировать. Подумал нехорошо о Младеновиче, зачем тот поторопился и испортил вечер? Но генерал тоже человек. И ему, наверное, очень нужно было поделиться страшной новостью. Выявление предателя среди тех, кого спасли от смертельной болезни, а теперь за них сражаются… Чудовищно!

Хотелось, чтоб Милош вразумительно объяснил свое замешательство и неискренность. Только, говоря по правде, шансов мало.

Гости же ни о чем не подозревали. Пили за хозяйку. Дамы, принесшие свои блюда, хвалили ее готовку. На удивление обошлось без подколок, обычных при извечной женской конкуренции: милочка, ты замечательно все приготовила, только пересолила, пережарила, а перца мало и есть это невозможно. Нет, благодарили без обидных добавлений и сами получали комплименты, что их стряпне позавидует кухня лучшего парижского ресторана… Если, конечно, пожелает ввести в меню столь объемные и жирные мясные порции, тихо усмехнулся про себя Николай.

Ольга была счастлива. Глядя на ее профиль с полуметра, Несвицкий чувствовал, как сжимается сердце. Едва оправилась от смерти младшего сынишки, а завтра узнает, что ее муж предатель… Вообще-то в Сербии нет смертной казни. Но сейчас, в военное время, ее применяют и немцы, и повстанцы. За предательство не выпишут штраф или «общественное порицание».

Когда расходились, Младенович поцеловал Ольге руку, Милошу — крепко пожал, и ни один мускул не дрогнул на суровом лице генерала. Несвицкий после отъезда гостей помылся и поднялся на мансарду. Усмехнулся, услышав, как на первом этаже Миха пытается петь «Тамо далеко», а Ольга увещевает сына ложиться спать.

Интересно, сколько бы браков уцелело, имей супруги (да хотя бы один!) возможность столь точно выявлять ложь? Наверно, самые стойкие продержались бы минут пять. Нет, пары распадались бы до алтаря, и человечество обрекалось на вымирание в течение поколения, потому что для следующего поколения надо, чтоб большинство детей росло в нормальных семьях.

С Милошем Благоевичем другой случай.

Утром завтракали как обычно, только несколько более сытно: много осталось доедочек. Милош казался задумчивым, но не более того. Несвицкий старался не смотреть ему в глаза и со стороны выглядел, наверное, излишне замкнутым.

— Что-то случилось? — спросила Ольга.

— Нет. Но может. Високи Планины стали заложником из-за близости штаба Младеновича в БиоМеде. После утраты двух вертолетов немцы наверняка придумают какую-то дрянь. Я сейчас отправлюсь в больницу — пополнить запасы плазмы, — он вздохнул. — Не исключено, скоро придется перебазироваться южнее. И мы, наконец, избавим вас от своего навязчивого присутствия.

— Да что ты, Коля! Если нужно — оставайтесь хоть до Нового года, — на настроении Ольги еще сказывался вчерашний успех хозяйки пиршества. — Кстати, где Милица? Она даже на вчерашний праздник не пришла.

— Ночует на БиоМеде. Там свои дела. Не бери в голову.

О том, что девушка опекает доктора Деяна, уже не пленника, но еще и не свободного, Николай, разумеется, не сказал. Непричастность врача к доносу скрывается пока… Что будет после этого «пока» не хотелось и думать.

Несмотря на довольно тяжкий поход под Смердево и в Белград, в целом Николай чувствовал себя гораздо лучше и выглядел привлекательнее, чем во время изнуряющего марафона над сосудами с плазмой в пик заболеваемости. Упражнения, рекомендованные германским магом, постепенно убирали ущерб, причиненный волхованием на износ. Сволочь этот маг, конечно, но профессионал. Вот Несвицкий и старался. Какая-то часть его сознания противилась возобновлению самоистязания, но он твердил себе — надо, надо…

Только на душе погано. Николай прекрасно понимал, что был прав, поспособствовав разоблачению Милоша. Но одновременно он принес горе Ольге и племяннику. Как к ним будут относиться люди после ареста их мужа и отца?

На БиоМед попал только после обеда. Справился у адъютанта о Младеновиче, тот поведал: генерал работает с Благоевичем второй час. Почему так долго? Николай остался ждать в приемной, не в силах заняться чем-нибудь другим.

Примерно через четверть часа генерал пригласил Несвицкого. Милош сидел на стуле, чуть отодвинутом вглубь, неестественно прямо, словно демонстрируя нежелание склониться под давлением обстоятельств.

— Признался, — сообщил Младенович Несвицкому. — Хоть и не сразу. Выдал нам сообщников, я послал за ними. Там не столь приметные фигуры, как учитель в школе. Скоро привезут. Николай Михайлович, бери стул, присаживайся. Разрешаю побеседовать с предателем.

Несвицкий сел напротив Милоша и спросил о том, чем мучился:

— Почему ты сделал это? Давидовац погиб, ну, а нас спасла лишь только выучка. Неужели ты не понимал, на что нас обрекаешь?

— Почему я должен сожалеть, что выдал немцам любовника своей жены? Жаль, что ты уцелел.

Как ни парадоксально, но на лице учителя мелькнула тень торжества.

— С чего ты взял, что мы любовники? — удивился Николай. — Я не спал с ней и даже не пытался. Господине генерал, подтвердите!

— Князь не врет, — кивнул Младенович.

— Я не верю! — встрепенулся Милош. — Вы, варяги, сговорились. Будто я не видел, как жена переменилась. Стала краситься, нарядно одеваться, хлопотать вокруг тебя. Станешь отрицать?

— Даже обсуждать не собираюсь, — отрезал Николай, не желая, чтоб напряженный разговор развивался в опасном направлении. Оправдания бессмысленны, и Младенович почувствует неискренность. — Милош! Один мудрец, не помню кто, сказал: если тебе изменила жена, радуйся, что изменила тебе, а не Отечеству[8]. Из-за одного ни на чем не обоснованного подозрения ты пытался осложнить борьбу родного народа за независимость…

— Не хотел я этого, — смутился Милош. — Лишь того, чтоб ты пропал в походе. Только Ваниш начал требовать: продолжи! А иначе тебя выдам.

— Ваниш Петрович и его супруга — сообщники Благоевича. Скоро их обоих привезут, — проинформировал Младенович. — Те, похоже, состоят на связи с немцами давно. Авиаудары по школе и больнице, как подозреваю, сделаны по их наводке. Скоро мы узнаем точно.

— Что со мною будет? — вдруг поинтересовался Милош.

— Ну, а ты как сам считаешь? — усмехнулся генерал. — Князь, как думаешь? Нам помиловать шпиона?

— Нет, конечно, — отрубил Несвицкий. — Меру наказания предателю пусть определит военный трибунал.

— Нет его у нас, хорватский не считается, — генерал развел руками. — Значит, Николай Михайлович, тебе его и создавать, — он звонком вызвал адъютанта. — Увести Благоевича и содержать под стражей. Николай Михайлович, жду ваших предложений по составу трибунала.

Несвицкий покинул кабинет командующего немного ошалевшим. Поручение Младеновича показалось неожиданным и странным. Что-то мутит генерал. Николай ни разу не юрист, о чем Младенович прекрасно знает. Так чего он добивается? Суд, следствие и контрразведка, разумеется, нужны. Приказание организовать трибунал практически равно обязанности его возглавить. Ему судить за измену свояка? По закону это не положено, но кто об этом вспомнит в полевых условиях?

Что же выйдет? Иностранец приговорит к смертной казни или длительному тюремному заключению серба, подозревавшего, что председатель трибунала наставил ему рога… Это даже не драма, а какой-то пошлый водевиль!

Почесав в затылке, Николай отправился на узел связи. Здесь его прекрасно знали. Дежурный по узлу на просьбу организовать общение с штабом варяжского флота робко возразил о необходимости санкции Младеновича, но вполне удовлетворился объяснением, что Несвицкому в связи с поручением командующего предоставлены широкие полномочия. Нужного абонента искали около двадцати минут. Наконец, в наушнике прозвучал знакомый голос.

— Здравия желаю, — поприветствовал Несвицкий деда.

— Здравствуй, внук! — адмирал, похоже, что обрадовался. — Как ты там? Тут такие слухи ходят… Будто выкрал генерала немцев, в одиночку сбил два вертолета?

— Слухи, как всегда, преувеличены, — сообщил Несвицкий-младший. — Выкрал — да, но не уберег. Умер генерал дорогой, но зато Бориса выдернул из лап германцев. С вертолетами опять неправда. На моем счету один, а второй зенитчики подбили. Так что — ничего особенного.

Адмирал захохотал. Внук в своем репертуаре — шутит. Кто другой за этот подвиг попросил бы орден, и его, конечно б, дали. Николай же не считает свой поступок чем-то выдающимся.

— Насмешил, — продолжил дед. — Ладно, для тебя есть информация. Немцы попытались взять в заложники Марину и детей. Выдавая себя за туристов, прибыли в Москву, а оттуда переехали в Царицыно. Разжились оружием из схрона — славы много их оставили, и отправились по адресу. А вот там их повязали контрразведчики. После шума в иностранной прессе, заклеймившей волхва из Нововарягии, их начальник приказал взять твой дом под плотную охрану. На допросе немцы подтвердили, что их целью было шантажировать тебя судьбою близких. Чтобы добровольно сдался немцам.

— Су-уки… — Николай прибавил пару колоритных сербских слов. — С моими все в порядке?

— Император приказал их срочно вывезти в Москву и укрыть в одной из царских резиденций. Приказание исполнено, так что ты не беспокойся. Охраняют наравне с царем.

«А кайзеру на это ничего не скажешь, — с холодной яростью подумал Николай. Дипотношений между Нововарягией и Рейхом не было и нет. Он с Мариной — граждане Нововарягии. — Ладно. Будет время — разберемся…»

— Дед, не будем о семейном. Мне Младенович велел организовать военный трибунал. И первый суд состоится над Милошем Благоевичем, работавшим на германскую разведку. Да, тем самым Милошем, мужем двоюродной сестры Марины. Наш с тобой свояк.

— Да уж порученьице! — хмыкнул адмирал. — Генерал — известный интриган. Но под императором воли ему не было, а у вас, похоже, развернулся. Ты ему, наверно, помешал, он решил тебя замазать. Будь с ним осторожен. Исполнять его приказы не обязан. Ты там доброволец и к тому же гражданин Нововарягии.

— Сам так думаю. Но тогда присылай сюда юриста. Лучше — серба, хоть в четвертом поколении, но варяг сгодится тоже. Трибунал и правда нужен, а то есть попытки самосуда. Тут хорваты отличились, чуть не расстреляли невиновного.

— Постараюсь, Коля, только исполнение затянется. Немцы ночью сбили транспортник, едва он пересек болгарскую границу. Сел на вынужденную, экипаж и груз арестовали. Мы полеты прекратили. Ищем обходной маршрут с промежуточной посадкой.

Все же здорово, что деда привлекли к сербским делам, радостно подумал Николай. Есть с кем посоветоваться, попросить поддержки.

— Ну, с юристом не горит, но вот есть, что нужно срочно. Мы, летающие волхвы, составляем ВВС восстания. Партизанский край отрезан от Белграда, мы мосты взорвали. Бронетехника и артиллерия в край не прорвутся. Думаю, пойдет пехота при поддержке с воздуха. Нам нужны гранатометы и десятки крыльев для полетов.

— А зачем так много крыльев? — не понял адмирал. — Вас же всего пятеро.

— Да, но крылья одноразовые. Чтоб закрыть большую площадь, надо подниматься высоко и пикировать оттуда к вертолетам. Я проверил. От разгона крыло покрывается трещинами. А затем его нам нужно сбросить, чтоб освободить руки для боя. Крылья падают и разбиваются. Нужна новая конструкция, только делать ее некогда. Вертолеты атакуют нас уже сейчас.

— Ну, а самолеты? Штурмовики и фронтовые бомбардировщики?

— Против них и вовсе нет здесь ничего. Хорошо бы привезти зенитные орудия.

— Ладно, Коля, сделаю, что в моих силах. А тебе спасибо.

— За что же?

— Ты в который раз прославил род Несвицких. Здесь, в империи, считают вас героями. Новости из Сербии на первых полосах газет. Почти в каждой публикации фамилия Несвицкого. Я горжусь тобою, внук.

Разговор их завершился. Оставляя узел связи, Николай мысленно посетовал, что нет возможности поговорить с Мариной. В резиденцию царя ему не дозвониться. Там суровая охрана, и с Мариной их не соединят.

Сообщив Младеновичу о разговоре с дедом, Николай довел до генерала свой отказ от поручения. Вот пришлют сюда юриста, тому и карты в руки. Серб нахмурился, но промолчал, понимая, что заставить волхва не получится. Генералу он не подчиняется по службе, а надавишь — соберется и уедет восвояси. Доброволец, мать его ити! Без него пока не обойтись.

Жить Несвицкий перебрался в БиоМед, здесь обосновались Милица с Деяном, к ним присоединились и другие волхвы. Арест Милоша остался втайне. Ольге сообщили о его «командировке». Женщина, скорей всего, догадывалась: дело здесь не чисто, но молчала. Николай понимал, что по-человечески следовало объясниться, только смалодушничал — слов не находилось.

В некогда огромных подземельях БиоМеда стало вдруг не повернуться. Здесь располагалась гвардия Младеновича — два сколоченных и более-менее обученных стрелковых батальона. Но с приходом новых добровольцев гвардия поротно отправлялась в партизанские отряды. Их число превысило полсотни. «Слободна Србия» контролировала уже треть страны — весь юг вплоть до Косовской долины. Здесь де-факто создавалось независимое государство. Из-за этого в окрестностях Високи Планины становилось тесно.

Здесь, в горах, находилось сердце восстания. Вырви его — и вооруженная борьба пойдет на спад. Это понимал Младенович, и все его окружение. Без сомнения, и немцы — тоже.

Читая детям сказку, Марина увлеклась, и не сразу разглядела заглянувшую к ним девушку в строгом, но красивом платье. Та же, встав у двери в комнату, некоторое время, улыбаясь, наблюдала за семейной сценой. Сын взобрался маме на колени и внимательно рассматривал картинки в книжке. Дочь прижалась к теплому плечу Марины и внимала ей, отрешившись от всего. Тут гостью, наконец, заметили.

— Ваше императорское высочество!

Марина отложила книжку, встала и отвесила поклон.

— Здравствуйте, Марина Авенировна! Добрый вечер, дети! — подошла поближе цесаревна. — Попрошу без лишних церемоний. Я всего лишь заглянула к вам проведать, как тут мои гости. Есть претензии и пожелания?

— Нет, Екатерина Александровна, — ответила Марина. — О нас тут хорошо заботятся. Вкусно кормят, с Машей занимается учитель, — она погладила дочь по головке. — Но детям не хватает сверстников, с которыми они б могли играть.

— Мы что-нибудь придумаем, — кивнула ей Екатерина. — Возможно, очень скоро вы заживете прежней жизнью. Пока же меры безопасности диктуют избегать контактов с посторонними. Познакомьте меня с детьми.

— Маша, Миша, — Марина легонько подтолкнула детей к Екатерине. — Знакомьтесь. Великая княжна империи, цесаревна Екатерина Александровна. Скажите гостье: «Здравствуйте!»

— Здлавствуй, тетя! — промолвил Миша.

— Не тетя — цесаревна! — поправила Марина.

— Она не настоящая, — насупился малыш.

— С чего ты взял? — Екатерина присела перед мальчиком.

— У цалевны на голове коёна, — ответил Миша. — Так в книжке налисовано. А у тебя коёны нет.

— Забыла в своей комнате, — Екатерина улыбнулась. — Надену в следующий раз.

— Тогда и будешь для меня цалевной, — сообщил малыш. — А так ты просто тетя.

— Миша! — воскликнула Марина. — Немедленно же извинись.

— Не нужно, — Екатерина встала. — Он прав. Что скажешь, Маша?

— Здравствуйте, Екатерина Александровна, — сказала девочка и поклонилась. — Спасибо вам за то, что дали нам приют.

— Совсем уж взрослая, — цесаревна погладила ее по голове. — Маша, поиграйте с братом в соседней комнате, а я поговорю немного с вашей мамой.

— А сказка? — нахмурился малыш.

— Сказку мама позже дочитает, — ответила Екатерина. — Маша?

Девочка кивнула, взяла брата за ручку и повела его к дверям. На пороге мальчик обернулся и показал язык.

— Миша! — Марина покраснела. — Не обижайтесь на него, Екатерина Александровна. Ребенок…

— И весь в отца, — ответила Екатерина. — Такой же дерзкий, своенравный и не боящийся начальства. Присядем, Марина Авенировна. Поговорим о вашем муже.

— С ним что-нибудь случилось? — забеспокоилась Марина, сев на диван.

— С ним — ничего, — Екатерина усмехнулась. — Князь из таких людей, что не горят в огне, в воде не тонут. Но немцы жалуются. По неофициальному каналу связались с нами и попросили убрать Несвицкого из Сербии. Взамен же обещают оставить вас семьей в покое.

— И вы им верите?

— Конечно, нет, — ответила Екатерина. — Но, если вы поселитесь в Москве, добраться до семьи Несвицкого им будет сложно. Короче, хенде отобьем.

Лицо Екатерины приняло зловещий вид.

— Я не смогу уговорить его вернуться, — заметила, вздохнув, Марина. — Он не послушает.

— Ну, это не забота ваша, — хмыкнула Екатерина. — Прикажут — и приедет. А вы поговорите с ним, когда вернется. У деда Николая прекрасный дом, он будет рад жить вместе с внуком. Тем более, Нововарягия как независимое государство доживает последние недели. По воле населения республики, высказанной на недавнем референдуме, Нововарягия войдет в состав империи по праву автономии с единым с нею гражданством. Указ уже готовят. И обстоятельство, которым пользовался Николай Михайлович, исчезнет. Хватит ему в провинции скрываться и отбояриваться от имперской службы. Ведь все равно ей служит — даже добровольцем.

— А император? Он не будет против?

— Это его воля, я просто сообщила ее вам.

— Поговорю, Екатерина Александровна, — пообещала Марина.

— Спасибо. До свидания.

Екатерина встала и ушла. Марина тоже встала и проводила ее взглядом.

«Врешь, тетя! — подумала злорадно. — Не император тянет Колю в Москву, а ты сама. Прав Николай Иванович, ты не забыла мужа и очень им интересуешься. Но обломаешься, как Коля говорит. Нас он никогда не бросит!» И, подавшись чувству, Марину показала в сторону закрывшейся за гостьей двери язык…

Глава 17

«У име Републике Слободне Србие…»

Заседание трибунала, закончившееся вынесением приговора от имени Республики Свободная Сербия, длилось около трех часов. Упрощенная процедура судебного разбирательства привела бы в ужас любого ревнителя чистоты процессуальных принципов, не признающего иного правосудия, кроме как с участием присяжных, адвокатов и тщательного исследования доказательств, с растягиванием слушания на месяцы. Произошедшее тут напомнило скорее военно-полевой суд с минимумом формальностей. В качестве публики присутствовали волхвы Несвицкого и он сам, Оршич с Ковачичем, еще несколько офицеров. Не прорвался даже Ваня Гудурич, готовый штурмовать охрану помещения трибунала едва ли не с автоматом наперевес. Журналист пронюхал о грядущей горячей новости, но в отношении него был издан особый запрет — не пущать.

Присланный Несвицким-старшим юрист, возглавивший трибунал (нашли все-таки серба!), приговорил Ваниша Петровича к смертной казни, а его супругу и Милоша Благоевича к пожизненному заключению. Сослался на чистосердечное признание бывшего учителя и помощь в изобличении сообщников как на смягчающие обстоятельства. Женщину отказался умертвить, основываясь на соображениях гуманизма. Конечно, юридическая чистота приговора сомнительна, уголовный кодекс протектората Сербия, как и другие оккупационные законы Рейха, утратил силу, а новый не принят… Тем не менее, никто не возразил, даже сами осужденные.

Николай почувствовал, как камень свалился с души. Закончится война, и, быть может, Милоша помилуют. Если не освободят совсем, то изменят пожизненное на вменяемый срок. Цепочку Милош-Ольга-Марина-Николай не просто порвать, даже если кузина супруги подаст на развод. Что вряд ли. Разводы здесь не в чести и крайне редки, после него жить в Высоки Планины Ольге станет невыносимо.

Правда, окончание войны видится в весьма отдаленной перспективе. До него масса дел.

— Борис! Олег! Василий! Душан! Представление окончено. Сегодня полеты с боевыми стрельбами. Жду наверху в тринадцать ноль-ноль в амуниции, — объявил волхвам Несвицкий.

Днем они летали в светло-голубых комбинезонах. Термоизоляция не столь важна, тепловизор слепнет из-за солнечных лучей. А вот черные силуэты на фоне майского неба смотрятся как мишени для стрельбы.

Старший Несвицкий, прислав юриста, с оснащением помог отчасти. Воинство Младеновича получило несколько ЗРК для установки на автомобильном шасси, с ними прибыли обученные операторы и ящики с ракетами. А вот запрошенных гранатометов не дождались. Не исключено, что на самом конце военно-бюрократической цепочки безвестный клерк в полковничьих погонах, знавший, что в партизанскую зону танки не пройдут, лихо вычеркнул противотанковые гранатометы как излишество. Пришлось срочно искать замену, и она нашлась на забытом военном складе. Но какая!

За руинами БиоМеда на бетонной площадке Олег Сушинский как пушинку приподнял двухметровую трубу. Но это в его руках и на земле она весит мало. В воздухе — ого-го. Тем более — заряженная. Олег заглянул в дуло и в казенник. Хмуро буркнул:

— Николай! Только не говори, что придется летать с этой… мечтой сантехника.

— А чем ты намерен сбивать вертолеты? — спросил Несвицкий. — Клюшкой для гольфа? Мне повезло застрелить пилотов из пистолета. Но там случайность помогла, и повторить подобное лучше не пытаться.

Вторую пушку осмотрел Душан. Он, успевший пройти начальную военную подготовку до германского вторжения, узнал оружие.

— Противотанковое безоткатное орудие. Тяжелое как мои грехи. Оптический прицел можно сразу снять — если стрелять из такой в воздухе, метров сто — предел, в линзы смотреть некогда.

— Самая большая снайперская винтовка из тех, что я держал в руках, — прикинул Василий. — И, бьюсь об заклад, самая неточная. Ее же… мать твою!.. не перезарядить в воздухе!

Касаткин-Ростовский, обнаружив отсутствие механизма отпирания-запирания ствола, дослал боеприпас через раструб казенника.

— Позволю себе предположить, что сухопутные действовали по двое. Один держал трубу на плече, второй заряжал сзади.

— По трое, — уточнил Душан. — В походе один нес безоткатку, двое были увешаны снарядами. И в бронетранспортер ее не затащить из-за размера. Крепили снаружи. Оч-чень удобная штука. Зато пробивает танк, если удачно попасть. Вертолет — тем более.

— Сумеешь засадить точно в двигатель или редуктор? С первого раза? Мне кажется, надежнее бить осколочным по кабине. Если даже на борту окажется кто-то еще, способный управлять вертолетом, вытащит труп пилота, сядет на его место, возьмет рукоять… — Несвицкий вспомнил свой опыт расправы с экипажем. — Нет, фантастика. Упадет.

До вечера они отрабатывали взлет-посадку с пристегнутым к туловищу стволом базуки. На земле — освобождение от крыла и приведение оружия к бою. Получалось так себе. Оставалось лишь уповать, что ощущение опасности и полной мобилизации сил в боевой обстановке поможет. Хотя случалось и наоборот — отполированное на тренировке до мелочей сбоило на практике.

Постреляли, поднимаясь на метр-два над землей. Василий, проявив мастерство снайпера, попал в ствол сосны с сотни шагов первым же снарядом. У остальных выходило хуже. Успокаивало лишь то, что вертолет на дистанции сто метров — более крупная мишень. Но куда менее приятная, если летит навстречу. Это не сосна, та никуда не двигалась.

Койки, все двухярусные из-за экономии площади, заняли несколько комнат на третьем подземном этаже БиоМеда. Милица проверила холодильник с запасом зачарованной плазмы, шприцы, перевязочные материалы, медикаменты, дезинфицирующие вещества, походный хирургический набор. Поскольку не имела в подчинении санитарки, обмакнула тряпку в воду с добавлением хлорки, намотала на швабру и сама принялась мыть полы.

Деян Симанич тоже трудился, не покладая рук. Он умел не только врачевать. Наладил освещение, отремонтировал розетки. Исправил кран в умывальнике, чтоб не протекал. Подключил автоклав для дезинфекции инструментов. Потом принялся заводить журналы документации.

— Ну вот. С назначением! — Милица, освободившись от швабры, уселась на койку неподалеку от доктора. — Звучит громко: главный врач военного госпиталя Республики Слободна Србия.

— В котором два человека в штате и двадцать койко-мест, — он отложил ручку. — Шутишь?

— Не до шуток. Штабные говорят, что ждут немецкого наступления. Или воздушного десанта. Мы с тобой захлебнемся от пациентов. Это сейчас один-два в день на приеме — понос или застарелый мозоль на пальце.

— Бан обещал прислать больничаров, если госпиталь заполнится, так мне сказали. И волонтеров, — успокоил Деян. — Еще Несвицкий рядом. Скажи… Все не решался спросить. Кто меня спас от хорватов? Он или ты?

— Младенович, — без раздумий ответила Милица. — Я попросила Несвицкого, а он — генерала. Но без командующего ничего бы не решилось.

— То есть началось с тебя… А я за столько дней не поблагодарил. И даже не поинтересовался, кто помог.

— Ты же меня ревновал к должности заместителя главврача городской лечебницы, — усмехнулась Милица. — Дулся, как сыч.

— Боже… какой же я был дурак… Ты меня простила, раз похлопотала?

— Когда речь идет о жизни или смерти невиновного человека, не до мелочных счетов. Сигарету будешь?

Он отрицательно мотнул головой. В помещениях мини-госпиталя они не курили. А выйти наружу означало перервать разговор, чего не хотелось обоим.

— Скажу честно, ты мне очень нравилась, — признался Деян. — И как врач, и женщина. А потом словно камнем по голове треснуло. Что-то гадкое поднялось изнутри и сказало: она тебя подсидела. И я как идиот поддался. Вот сейчас мы вместе… и не вместе. Ты вольна уехать, когда заблагорассудится, дорога через Грецию открыта. Вернешься в Варягию.

— После чего мы никогда не встретимся. Деян! Уж реши, наконец, что в тебе перевешивает — доброе отношение ко мне или «гадкое изнутри». Тогда и вернемся к разговору. А пока давай учтем антибиотики. Их мало, некоторые помогают от болезней, где препарат Несвицкого не работает. Я диктую наличие по факту, ты записываешь. Хорошо?

Деян раскрыл журнал. Записывал под диктовку названия лекарств и количество упаковок, а сердце пело: Милица к нему неравнодушна, несмотря ни на что. Значит, ничто и не потеряно. Главное — не спешить. Если все удастся, она не покинет Сербию и после окончания войны.

Перелистывая страницу, украдкой глянул на напарницу, она сидела к нему боком, лицом — в профиль. И, очевидно, тоже не страдала из-за плохого настроения.

Повод для тревоги первым подал разведывательный самолет. Он кружил на высоте трех-четырех тысяч метров. ЗРК почти наверняка бы сбил его, но Младенович запретил: не хотел, чтобы враг заранее знал о наличии у них зенитного оружия.

Несвицкий рассматривал немца в бинокль. Обычный поршневой моноплан, чуть меньше, чем угнанный ими из Белграда в компании Шваркопфа. Скорость так себе, вертолетная. Если заранее занять место в стороне, воспользоваться облачностью и подобраться ближе… Увлекшись, он проговорил это вслух.

— Николай, что ты задумал? — тревожно спросил Касаткин-Ростовский. — За самолетом гоняться?! Это невозможно!

— Кто бы говорил… Помнишь Горчакова, как он в воздухе забрался в беспилотник?

— Ну, его же вплотную к нему подвезли. И беспилотник не рыскал по курсу.

Немец, пока они спорили, словно почувствовав недоброжелательное внимание, взял курс на север.

— Ладно, лети и приводи некрасивую подружку. Станцуем с обеими, — высказав непонятную угрозу, Несвицкий вновь заставил волхвов выполнять учебные упражнения.

Громоздкие безоткатки калибра восемьдесят миллиметров не стали удобнее. Но после серии полетов с крылом и без него руки приспособились к оружию. Ствол не рыскал в воздухе и довольно твердо смотрел в нужном стрелку направлении.

Вымуштровав своих, Несвицкий с Негожиным занялись с хорватами. Им тоже выделили дюжину безоткаток и по два десятка снарядов на ствол, разрешив расстрелять пяток в учебных целях. Среди учеников оказались охотники с задатками снайперов, и Василий, на комплименты скупой, хвалил их.

Пехоте особенно пришлись по душе осколочные снаряды, фактически — гранаты с разлетом шрапнели на десятки метров. Суррогат полноценной артиллерии, но хоть что-то.

Когда закончили с хорватами и шли на обед, Негожин заметил:

— Чувствуете, командир, как все в напряжении? Долго не выдержат. Если немец в течение недели не нападет, начнутся разлад и расслабуха. Генерал ушлет часть хорватов в передовые отряды, с хрена ли им в тылу отдыхать. А немцы возьмут и ударят.

— Долго ждать не придется — есть предчувствие. Не знаю, как сказать, Вася… Словно перед грозой, когда грома еще не слышно, и небо ясное, но воздух наэлектризован. Не ощущаешь?

— Есть немного. Посмотрим, командир.

Из-за притока людей склоны холмов вокруг обломков БиоМеда представляли собой палаточный лагерь, и большая часть гвардии Младеновича ночевала здесь. Конечно, палатки в маскировочной окраске, натянуты масксети. Но лагерь все не скрыть и щели для укрытий не выкопать — всюду выступы горных пород. Конечно, порядок действий в случае воздушной тревоги выработан, каждый знает, что ему делать, но как получится в реальности…

Проверка случилась на следующий день — с первыми лучами зари и с запоздавшим сигналом оповещения. Волхвы, натянув летные костюмы, стремглав кинулись к лестнице наверх, но путь преградил часовой.

— Извините, князь. Приказ генерала. Вверху сущий ад.

Ефрейтор не угрожал автоматом, но загородил дорогу. За ним стояли другие солдаты поста.

Вверху грохотало. Моргали и качались на проводах лампы. С лестничного пролета, ведущего к выходу, клубами опускалась пыль, с потолка сыпалось бетонное крошево.

Подошел Младенович, сопровождаемый двумя десятками солдат.

— Николай! — сказал волхву. — Наверху вы ничего не сделаете — поздно. Оставайтесь здесь. Ждем окончания налета, расчищаем завалы у выхода и идем в бой, — он наклонился и шепнул: — По неподтвержденным данным, немцы получили тяжелые транспортные вертолеты. В них грузится едва ли не полк. Мои офицеры получат приказ к отражению десанта. Если сможете сбить хотя бы пять вертушек до посадки, то очень нам поможете!

Когда все стихло, и повстанцы раскидали груду обломков у входа, волхвы устремились наружу. Буквально в полусотне метров на бетоне лежал самолет, совершивший жесткую посадку. В его изувеченном силуэте угадывались очертания старого дозвукового истребителя, в первоначальном назначении уже бесполезного, но теперь использованного как штурмовик. Чуть дальше виднелся перевернутый пикап с ЗРК в кузове. Вероятно, оттуда и подбили этот самолет, но взрывом бомб накрыло самих зенитчиков.

А еще больше досталось расположению гвардейцев. Младенович организовал поиск раненых, велев убитыми заняться позднее, спускать пострадавших вниз к Симаничу для оказания помощи, остальным занимать круговую оборону.

Несвицкий видел, что уцелевшие, а таких абсолютное большинство, пришли в растерянность. Удар с воздуха, когда ты представляешь собой беззащитную мишень и ничем не можешь ответить, а рядом гибнут товарищи, деморализует страшно.

Чем поднять им боевой дух? Речи не сработают. Только вид падающих вертолетов, если нагрянет десант, изменит настроение в нужную сторону.

Немцы не заставили себя ждать. Наверняка надеялись, что обороняющиеся подавлены авианалетом.

Перед командой на взлет Несвицкий вдруг ощутил щемящую тоску. Ведь в настолько опасную ситуацию он себя не загонял ни разу. Даже когда практически голыми руками лез в радиоактивное чрево ядерного боеприпаса, понимал и надеялся, что вокруг люди, спасенные им, они не оставят в беде, отвезут к врачам… А здесь хрупкая плоть человека против бронированных машин и пулеметов.

В бинокль было видно, как километрах в четырех от них строй вертолетов разделился. Часть приняла вправо и влево, обтекая БиоМед с двух сторон. Большие транспортные машины, некоторые с одним винтом, но большинство с двумя — на носу и в хвосте. Их насчитал десятка два, не менее. Вокруг тяжелых транспортников — стая мелких вроде того, с каким воевал он в прошлый раз. Прикрытие. Шли эти вертолеты низко, поэтому попали в поле зрения не сразу.

Что ж, замысел врага понятен. Сейчас он высадит пехоту, она возьмет их БиоМед в кольцо, сопротивление подавит быстро. С такой-то огневой поддержкой вертолетов! И ЗРК они подавят. Потом заставят отступать к подземным бункерам, где всех запрут и уничтожат. Никто не вырвется, ну, разве волхвы. Взлетят, а после спрячутся в «зеленке». Их в суматохе не заметят. Но поступить так — подло.

За себя Несвицкий не переживал. Не потому, что много раз встречался с смертью и обманул костлявую. Вторую жизнь живет… Но как с ребятами? Их семьи ждут. А Душан слишком много потерял, ему б увидеть Сербию свободной, узнать, что жертвы были не напрасны… Как им отдать приказ идти на смерть?

Рядом с волхвами рычал и гавкал Цербер. Собаке передалось возбуждение людей. Несвицкий глянул на товарищей. На лицах волхвов читалось лишь одно: с чего ты медлишь, командир? Мы готовы.

— На взлет! — скомандовал Несвицкий. — Покажем гадам, кто тут главный в воздухе!

Зашелестел, затрепетал в обшивке крыльев ветер. Пятерка быстро поднялась над БиоМедом и бросилась навстречу вертолетам.

Пять человек. Пять мягких, теплых тел против многотонных стальных махин с двигателями в тысячи лошадиных сил, превосходящих волхвов мощью, скоростью и вооружением. Безумие! Самоубийство.

Привычно вытянулись в линию. Пикируя, набрали скорость. Перед глазами вырастали, заполняя небо, похожие на кляксы силуэты вертолетов.

Пора… Привычный сброс крыла. Базука повернулась, труба орудия легла на плечо волхва. В прицеле, простом, винтовочном, блеснуло стеклышко кабины… Выстрел! И тут же — в сторону и вниз, чтоб не попасть под рубящие лопасти.

Краем глаза Николай заметил провал на месте лобового остекления вертолета. Попал! Не удержался от мальчишеского «Ииессс!» Чуть в стороне он рассмотрел Олега, целящегося в вертолет. Выстрел!

Ракета не попала, пройдя в каком-то метре возле туши вертолета. Тот торопливо отвернул. Хоть это… И вдруг Олег, вместо того, чтоб улететь на перезарядку, ринулся к другому винтокрылу и, перехватив базуку на манер дубины, со всей дури влепил по остеклению машины. От удара его подбросило выше турбин — прямо к основанию бешено вращающихся лопастей ротора. Защитный кокон вспыхнул, отдавая всю энергию за раз, и сдался. Олег погиб мгновенно, но не напрасно. Обрубленные лопасти брызнули по сторонам, и вертолет, лишившийся носового винта, перевернулся через кабину и понесся к земле.

Засмотревшись на гибель друга, Несвицкий на миг перестал контролировать ситуацию в воздухе, и сам едва не повторил судьбу Олега. Кокон вспыхнул от попавших в него пуль, и Николай едва успел свалиться вниз, чудом избежав столкновения с вертолетом огневой поддержки. Что называется, будь на том лишний слой краски — зацепил бы.

Вниз, вниз… У самой травы, на бреющем полете — назад к БиоМеду, где сложены боеприпасы. Василий, приземлившийся на полминуты раньше и уже взваливший заряженный гранатомет на плечо, вдруг выстрелил прямо с бетона. Несвицкий обернулся. Точно такой же малый вертолет просвистел над их головами, перемахнул через ящики с боеприпасами и смачно впечатался в дальний забор, ограждающий территорию. Не взорвался, но что там могло уцелеть после такого «бдыщ»? К машине побежали солдаты-повстанцы.

Цербер скакал вокруг и вопросительно тявкал: где хозяин? Почему его нет? На разбираться с собакой не было времени, как и надевать крыло. Они стали работать как поршни в двигателе — движение вверх — выстрел — вниз — перезарядка — снова вверх — и снова выстрел… Конечно, мазали безбожно — попробуй угодить издалека в маневренную и скоростную цель. Но летящие по вертолетам снаряды безоткаток заставляли их пилотов нервничать и уходить от БиоМеда в сторону, где часть из них попала под ракеты уцелевших ЗРК и очереди крупнокалиберных пулеметов. Как говорится, выжили далеко не все…

Когда сил у волхвов больше не осталось, они заняли круговую оборону на бетоне с базуками наизготовку и стали ждать атаки вертолетов. Это их последний и решительный бой.

Но не случилось…

— Уходят, — пробормотал глазастый Василий и опустил пушку. — Не только штурмовые. Десантные тоже. Не нашли где сесть? Да пусть бы рядом с нами! Я бы встретил.

Часть вертолетов успела высадить пехоту. Вокруг БиоМеда по холмам и невысоким пригоркам гремела стрельба. Винтовочные бум-бум доносились гораздо чаще, чем треск десантных пистолетов-пулеметов. И в этом винтовочном лае, казалось, звучало злое торжество: «Хотели битвы, гансы? Вы ее получили. Но не на ваших условиях!»

Скоро пальба унялась, лишь кое-где бахали одиночные выстрелы. Повстанцы потянулись к БиоМеду. Сербы, хорваты — все вперемешку. Некоторые гнали перед собой небольшие группки пленных, подбадривая их толчками прикладов. Немцы понуро брели к развалинам.

— Смотрите! — вдруг закричал кто-то из повстанцев. — Несвицкий и его волхвы! Это они сбили вертолеты.

Николай не узнал кричавшего, но вот голоса Оршича и Ковачича, оравших с характерным хорватским акцентом, ни с чем не спутаешь.

— Качать их! — вопили полицейские.

Спустя несколько секунд Несвицкий оказался в воздухе — без всякого волхования и крыла. Рядом взлетали Василий, Душан и Борис. Носился кругами Ваня Гудурич и непрерывно щелкал затвором трофейной зеркалки, предвкушая эпохальный репортаж…

— Ура! Победили смо! — надрывались гвардейцы Младеновича.

Улучив момент, Николай зафиксировал себя в верхней точке броска, затем аккуратно встал на ноги за пределами круга чествовавших.

— Другове! Сейчас вы сделаете то, что не вышло у немецких вертолетчиков — растрясете нас!

Повстанцы рассмеялись и отпустили их с миром. Душан тут же нацепил поводок на Цербера.

— Поищу тело Олега, — сказал хмуро. — Мы тут празднуем, а он…

Радость померкла и пришло осознание: сегодня от огня вертолетов и десанта погибли десятки, не исключено — сотни повстанцев. А еще Несвицкий увидел направленный на него взгляд Младеновича. Генерала тоже поздравляли с победой, но он не удостоился и десятой части восторга, который обрушился на четверку волхвов. Еще недавно бывшую пятеркой…

Нехорошим был этот взгляд, хмурым…

Малкович вернулся через час — с мешком на спине из парашютного шелка, пропитавшегося красным. Сгрузил ношу на бетон и позвал товарищей.

— Вот — указал на мешок. — Там никого не опознать — сплошное месиво из тел. Корпус вертолета разломился, и людей буквально растерзало. Но возле этих частей тела Цербер страшно выл. Я собрал все, что осталось от Олега. Давайте похороним и помянем.

Пес лежал около кровавого мешка с закрытыми глазами. Только поднимающиеся и опускающиеся бока от дыхания выдавали, что он жив.

— Подготовьте могилу, — согласился Несвицкий. — Я уже чуть отдохнул и пойду к Симаничу. Нужно помочь с ранеными. Потом меня найдете.

Госпиталь с двумя десятками коек был переполнен. Раненых складывали прямо на коридоре. Суетились больничары из городской больницы, им помогали волонтеры. Среди них Николай разглядел и Ольгу. Она посмотрела на него и отвернулась. Наверное, уже знает о муже. Необходимость в объяснении отпала. Во всем виновата сама Ольга — она затеяла игрища с соблазнением свояка, вследствие чего Милош и сошел с нарезки. В Варягию Несвицкий ее не повезет — пусть живет как хочет. Свой долг перед родственниками жены он исполнил…

Бундесвер в бою потерял погибшими свыше четырехсот человек, а один вертолет, вдобавок, от полученных повреждений рухнул на подходе к авиабазе. Редкий случай, но немецкие СМИ не стали занижать потерь, подчеркивая, правда, что среди повстанцев они «на порядок выше». Иностранные телевещательные каналы и информационные агентства распространили фотоснимки Гудурича, всего за пару месяцев выросшего из безвестного репортера провинциальной газеты в мировую звезду журналистики. Немцы, хоть и не полностью, фотографии перепечатали. Картины с разорванными телами в обломках вертолетов вместо того, чтоб обернуться поводом сплотиться вокруг кайзера и объявить священную войну унтерменшам, привели к противоположному результату. Оппозиция вывела на улицы Германии сотни тысяч митингующих, требующих смены правительства и прекращения боевых действий. Ораторы задавали, по существу, один единственный вопрос: если у руля государства стоят бездари, допустившие массовую гибель немецких солдат и офицеров, то зачем им оставаться на посту?

К лету полыхнуло и в других присоединенных к Рейху территориях. Пример Високи Планины показал чехам и полякам: немцев можно и нужно бить. Когда сгорела дотла резиденция варшавского гауляйтера вместе с ним самим, а повстанческая Вольна Польска, по примеру Сербии, начала создавать свободные от оккупации партизанские зоны, стало ясно, что у Рейха серьезные проблемы. Вот тогда Младенович и позвал к себе Несвицкого.

— Из Москвы пришел приказ, — объявил волхву. — Ты возвращаешься домой.

— Почему? — удивился Николай.

— В твоем пребывании в Сербии больше нет необходимости. Эпидемия закончилась, как и военные действия. Германия объявила о выводе своих войск из Сербии.

— А другие волхвы?

— Они пока останутся.

— Тогда почему уезжаю я?

— Потому, что ты гражданский, а они офицеры, состоящие на действительной военной службе.

Довод был, мягко говоря, так себе, но с командующим не поспоришь.

— Когда мне отправляться? — поинтересовался Николай.

— Завтра утром. Машина довезет тебя до греческой границы, там встретят сотрудники варяжского посольства. Помогут привести себя в порядок, а то в таком виде ты напугаешь греков, — генерал хмыкнул. — Еще решат, что прибыл делать революцию у них. Деньги на одежду выдадут в финчасти.

— Понял, — Николай кивнул.

— И не обижайся на меня, — вдруг сказал Младенович. — Заверяю, что решение принял не я.

Николай взглянул на генерала. Не владея даром чувствовать неправду, он прекрасно понял, что Младенович солгал. Или же о чем-то умолчал. Картина ясная: Несвицкий слишком популярен среди сербов. Когда страна получит независимость, он может помешать Младеновичу ее возглавить. Князь станет президентом… Оно-то нахрен нужно, но генерал, как видно, опасается, поэтому похлопотал, чтобы убрали конкурента. Николай воевал, рискуя жизнью, терял друзей, корпел над плазмой для больных, а в благодарность за все это — пинок под зад и до свидания. Политика — туды ее в качель…

— Прощайте, господине президент, — сказал Несвицкий и, повернувшись, вышел.

В столовой он попросил у поваров бутылку ракии, еще — каких-нибудь заедок. Собрали тут же. С пакетом Николай поднялся на поверхность и выбрался за расположение лагеря повстанцев. Сел под кустом и расстелил салфетку, в которую в столовой завернули угощение. Разложил закуску, плеснул в стакан прозрачной жидкости из бутылки.

— Вот так, — сказал, подняв его. — Скрипач не нужен. Мавр сделал свое дело и может убираться восвояси. Оно-то хорошо — семью увижу, наконец, но до чего же на душе погано. Спасибо даже не сказали.

Он выпил ракию и закусил кусочком колбасы. Повторил. Достал из пачки сигарету и закурил, пуская дым к повисшим над головой ветвям…

Деян вошел кладовку госпиталя, где Милица считала упаковки антибиотиков.

— Там, это… — произнес смущенно. — Князь Несвицкий. За лагерем…

— Что с ним? — насторожилась Милица.

— Поет.

— Поет?!

— Ага, — кивнул Деян. — Как мне сказали, волхву приказали уезжать из Сербии. Он взял бутылку ракии, заедок и выбрался за расположение. Пьет, плачет и поет.

— Плачет? — встрепенулась Милица. — Идем!

Они поднялись на поверхность и выбрались за лагерь. Там, за палатками, стояли люди, разглядывая что-то впереди. Деян и Милица пробрались сквозь толпу и разглядели сидевшую вдали фигуру под кустом. Милица узнала Николая. Внезапно тот запел:

Душа болит, а сердце плачет

А путь земной еще пылит.

А тот, кто любит, слез не прячет,

Ведь не напрасно душа болит.

А тот, кто любит, слез не прячет,

Ведь не напрасно душа болит…[9]

Высокий, чистый голос князя, казалось, проникал в сердца людей. В нем была боль и горечь, тоска и скорбь.

— О чем поет? — спросил Деян у Милицы.

— О потерянной любви, — сказала женщина.

— Так он женат, есть дети, — удивился серб. — Случилось с ними что-то?

— Нет, ты не понимаешь. Тут не о женщине. Верней, слова о ней, но суть гораздо глубже, — она запуталась в словах, не знаю, как ему сказать. — Душа болит у человека — не хочет уезжать из Сербии. Он полюбил страну, ее людей.

— Мы тоже его любим, — сказал Деян. — Давай ему об этом скажем!

— Не стоит, — Милица вздохнула. — Я много лет жила с варягами и знаю: когда они вот так поют, их лучше не тревожить. Идемте, другове! — сказала окружившим пару сербам. Они стояли, слушая врача. — Не мешайте князю. Пускай поет. Он хочет быть один.

Сербы закивали и потянулись к лагерю. Пошли и Милица с Деяном. Спустились в госпиталь.

— Ты тоже будешь петь, когда прикажут уезжать? — спросил ее Деян.

— Я не уеду, — Милица качнула головой. — А приказать не могут — я не военный врач. Мне нравится Варягия, но я родилась сербкой, и нужна здесь людям.

— В том числе и мне, — сказал Деян и, подойдя, обнял подругу. — Ты выйдешь замуж за меня?

— Смотри, чтобы потом не плакал, — улыбнулась Милица. — И не запел от горя.

— Я? Ни за что! — воскликнул он и чмокнул ее в губы. — Разве что от радости…

Ранним утром Николай поднялся из подвала БиоМеда. В руке он нес армейский вещевой мешок — поварихи собрали ему еды в дорогу. Имуществом он здесь не обзавелся, да и не нужно — необходимое он купит в Греции. В финчасти ему выдали толстую пачку экю. Как объяснили, это плата за работу в Сербии и премия за сбитые немецкие вертолеты — Младенович распорядился. Николай их даже пересчитывать не стал — поблагодарил и сунул пачку в боковой карман.

Снаружи к волхву подскочил хорват в мундире полицейского.

— Господине князь! Машина подана, — он указал на внедорожник со снятым тентом.

— Спасибо, — Николай кивнул и забрался на заднее сиденье. Его не провожали: с друзьями попрощался вечером. Обнялись, выпили по рюмке на дорожку и разошлись по койкам. У волхвов — служба, а мужчинам не принято выказывать эмоции в своей среде. Да, много вместе пережито: война и эпидемия, бои и смерть друзей, но сейчас не время говорить об этом. Даст Бог — еще увидятся, тогда и вспомнят.

Водитель тронул внедорожник, и машина, покинув БиоМед, неспешно покатила по извилистой дороге. Рассеянным взором Николай скользил по окружающим пейзажам. Красива Сербия! Округлые холмы и горы, покрытые деревьями и кустарником. Они казались рядом — достанешь, только руку протяни, на самом деле к ним шагать и ехать. Чистейший горный воздух позволяет рассмотреть мельчайшие детали. Курорт, как говорит Борис. Сюда б приехать отдыхать — а не на войну, как довелось…

Погрузившись в мысли, Несвицкий не заметил, как их автомобиль вкатил в Високи Планины и, не спеша, поехал по пустынной улице. Рано, и жители, наверно, спят. Внедорожник выбрался на площадь, и тут Несвицкий встрепенулся: здесь собралась огромная толпа. Такое впечатление, что все жители пришли сюда. Да что тут происходит?

Внедорожник тем временем приблизился к стоявшим перед жителями полицейским — хорватам, сербам и остановился. Водитель выскочил наружу и открыл перед Несвицким дверь.

— Проше, господине князь!

Недоумевая, Николая ступил на мостовую. И в этот миг раздалась зычная команда «на стражи!», что по-хорватски означает «на караул».

Впечатывая подошвы в грубую брусчатку, Оршич подошел к Несвицкому и вскинул руку к козырьку.

— Господине князь! Полиция Високи Планины построена для проводов народного героя Сербии.

— Вольно, — сказал растерянно Несвицкий и подал руку лейтенанту. Тот с радостью ее пожал. — Чего вы тут устроили?

— Мы приказали, — сообщил приблизившийся бан в компании с другим начальством города. — Узнали, что уезжаешь, брате, и решили, что негоже не попрощаться с человеком, которому мы так обязаны.

— Дорогой наш брат, — добавил, выступив вперед отец Григорий. — Мы хотели устроить тебе проводы большие и торжественные, но нам сказали, что тебя ждут в Греции. Поэтому не буду многословным. Знай, брате, мы не забудем того, что ты сделал для нас в Високи Планины и для целой Србии. Ты будешь здесь всегда желанным гостем. Прими от нас на память, — он протянул Несвицкому нашейную иконку на серебряной цепочке. — Пускай хранит тебя всегда сей образ Божьей Матери Милующей.

Несвицкий взял иконку и поднес к глазам. Оправленная в серебро эмалевая миниатюра. На ней — Божья Матерь с Богомладенцем держит в руке корзину с круглыми хлебами, а Младенец раздает их людям. Красивая работа, похоже, древняя. Ему реликвию отдали? Ну, сербы… Николай поцеловал икону и надел ее на шею.

— Спасибо, оче! — он обнял отца Григория. — Я тоже не забуду вас. Храни вас Бог!

— Спасибо! Не забывай нас, брате!..

Его затискали, зацеловали. Першило в горле, на глазах стояли слезы. С трудом удерживаясь, чтобы не заплакать, Несвицкий забрался в автомобиль и встал, вцепившись левой рукой в спинку переднего сиденья. Правую поднес к шайкаче, отдавая честь собравшимся на площади. В ответ там замахали и закричали пожелания счастливого пути. Водитель тронул внедорожник с места. Тот медленно поехал по проходу, образованному людьми. Николай так и остался у сиденья с ладонью, поднятой к пилотке, как маршал, объезжающий войска перед парадом. Ему кричали, девушки бросали в внедорожник букетики цветов. К выезду из города тот превратился в клумбу, посреди которой и стоял Несвицкий.

За городом автомобиль взял под охрану броневик, ожидавший их у выезда.

— Проводит до границы, — объяснил водитель. — Дороги не спокойны…

Эпилог

Блестящий черный лимузин подкатил к воротам царской резиденции и остановился. Водитель опустил стекло на дверце. Охранник выбрался из будки и, подойдя к автомобилю, проверил пропуск у водителя.

— Заезжайте, — он сунул документ обратно и, воротившись в будку, нажал на кнопку. Ворота отворились, и лимузин вкатил на территорию двора. Шурша шинами по брусчатке, он, как корабль, подплыл к крыльцу с колоннами и остановился прямо у ступеней. Отворилась дверь автомобиля и наружу выбрался франтовато одетый молодой мужчина. Костюм, рубашка с галстуком, на ногах — туфли из кожи крокодила. Загорелое лицо украшали щегольские короткие усы. Он встал и осмотрелся. Ждать не пришлось: от входа в резиденцию к нему спустился мужчина средних лет в ливрее.

— Здравствуйте! — он поклонился. — Вы князь Николай Михайлович Несвицкий?

— Он, — кивнул молодой человек.

— Нам позвонили насчет вас. Рад приветствовать вас в резиденции цесаревны. Я помогу вам разместиться в предназначенных для вас покоях.

— А где моя жена и дети? — спросил прибывший гость.

— Дети — с няней в доме. Супруга ваша уехала в больницу, но должна вернуться скоро. Где ваш багаж?

— В машине.

Ливрейный вытащил из лимузина два чемодана и потащил их к входу во дворец. Гость двинул следом. Зайдя внутрь, они поднялись по роскошной мраморной лестнице на второй этаж, где прошли широким коридором и остановились возле резных дверей.

— Там ваши дети, — сообщил ливрейный. — Полдничают…

Гость, не дослушав, дернул ручку двери на себя и вошел в комнату, где остановился за порогом. Прямо перед ним, за столом, накрытым белой скатертью, сидели Миша, Маша с Антониной Серафимовной, причем сыну был поставлен специальный детский стул. Дочь пила чай из чашки, запивая им печенье, от которого откусывала по кусочку. Миша ел конфету и, зачерпывая чай из чашкиложечкой, громко хлюпал, втягивая его в рот. Антонина Серафимовна наблюдала за детьми, улыбаясь своим мыслям. Все трое были так погружены в это занятие, что не сразу разглядели гостя.

Ливрейный поставил чемоданы за спиной Несвицкого и тихо удалился, аккуратно затворив дверь за собой. Николай шагнул вперед, и тут его заметила Маша.

— Папа! Папочка!

Она бросила печенье, соскочила на пол и помчалась к Николаю. Подхватив дочь на руки, он расцеловал ее в румяные щечки, получив в ответ такие же поцелуи. Дочь обняла его за шею и затихла.

— Папоська! — заголосили рядом. Это Антонина Серафимовна поднесла Несвицкому сыночка. Николай переместил дочь на одну из рук, а свободной подхватил и Мишу. Чмокнул его в лобик. Тот клюнул Николая в щеку, выпачкав перемазанными в шоколад губами, после чего, обняв за шею, замер. Некоторые время они так и стояли молча. Только Антонина Серафимовна, всхлипывая, вытирала слезы с глаз.

— Что вы? — укорил ее Несвицкий. — Я ж вернулся.

— Дети так скучали, — вздохнула няня, она же мать реципиента тела Николая. — И мы с Мариной…

— Теперь уж точно не расстанемся, — сообщил Несвицкий. — Закончилась моя командировка.

— А ты пливез подалки? — поинтересовался Миша.

— Разумеется, — заулыбался Николай. — А ну-ка, мои милые…

Опустив дочь с сыном на пол, он открыл один из чемоданов и откинул крышку.

— Выбирайте! — предложил заинтересовавшимся детям. — Тут куклы всякие, машинки, игры — все что в магазинах Греции нашлось.

Радостно воскликнув, сын присел на корточки у чемодана и начал извлекать коробки и пакеты. Все они немедленно вскрывались, их содержимое встречалось радостными воплями. Мише деятельно помогала старшая сестра. В эту суматоху влез и Барсик. Некогда подобранный Машей уличный котенок превратился в рыжего котяру, наглого и хитрого. Покопавшись в содержимом чемодана, Барсик выудил оттуда тапочек из меха и, взяв в зубы, потащил его в сторонку.

— Эй, куда? — Несвицкий возмутился. — Быстро положил обратно!

Барсик, словно не услышав, порскнул под диван.

— Не отдаст, — сказала Антонина Серафимовна. — Все, что из меха, небольшое, он считает за свои игрушки.

— Грабитель! — сморщился Несвицкий. — Я Мише тапочки купил, они красивые, с помпонами. Ну, ладно, тигр засушенный, с тобой мы позже разберемся. Антонина Серафимовна, теперь для вас подарок.

Он вытащил из второго чемодана шубу из коричневого меха и набросил ее на плечи женщины.

— Носите! — сообщил, довольно улыбаясь. — Это мех шиншиллы. Продавец сказал, что очень теплый — как раз для наших зим.

— Николай, но это очень дорого, — растерялась Антонина Серафимовна.

— Не дороже денег, — махнул рукой Несвицкий. — Мне много заплатили, но не везти же их экю сюда? Поэтому и накупил подарки, — шагнув вперед, шепнул на ухо женщине: — Носите, мама.

— Спасибо, Коля, — Антонина Серафимовна чуть слышно всхлипнула. — Про Марину не забыл?

— Нет, конечно.

Отступив, Несвицкий наклонился и достал из чемодана длинное манто из норки серебристо-голубого цвета, с пушистой оторочкой капюшона, еще, вдобавок — по запаху и на рукавах. Развернул его перед восхищенной женщиной.

— Как вам?

— Красота какая! — воскликнула Антонина Серафимовна. — Тоже в Греции купил?

— Там, — подтвердил Несвицкий. — В Греции все есть.

— Но зачем им шубы? Там тепло зимой.

— Для туристов шьют, к ним со всей Европы едут. Они их обувают… — он засмеялся. — Вернее, одевают люд из северов. Жулики, конечно, но шубы шьют неплохо, а мне в посольстве подсказали, где купить хорошие.

— Что тут происходит? — внезапно прозвучало от дверей.

Николай и няня обернулись. У входа, уперев ладони в боки, замерла Марина.

— Здравствуй, милая! — заулыбался ей Несвицкий. — А мы тут раздаем слонов. Тебя я тоже не забыл.

Подойдя к жене, он накинул ей манто на плечи и, обняв, шепнул на ушко:

— Скучал по вам, любимая!

Он расцеловал супругу в щеки, в губы.

— Не очень ты спешил к семье, — вздохнув, ответила Марина. — Теперь подлизываешься с этой шубой. Норка, голубая? — спросила, поднеся к глазам рукав манто.

— Silver blue, — кивнул Несвицкий. — Королевское манто, для греческой принцессы шили, но я перекупил, поскольку нефиг. У меня своя принцесса дома.

— Врешь ведь? — хмыкнула Марина.

— Я?! — Несвицкий возмутился. — Да честней меня нет человека в мире!

Возразить Марина не успела. Набежали дети и стали хвастаться игрушками. Сын держал в руках машинки — и сразу две, а Маша — куклу в подвенечном платье. Пришлось Марине похвалить подарки, сказать им, что игрушки замечательные. Довольные ребята убежали, а супруга упрекнула Николая:

— Зачем им сразу все отдал? По одной бы лучше было. Теперь все разбросают.

— Пускай, — Несвицкий улыбнулся. — Зато какое счастье детям! Сама же видела.

— Ох, Коля! — Марина обняла супруга и прижалась щекой к его щеке. — Так по тебе скучали! А ты не ехал…

— Дела не отпускали, — сообщил Несвицкий. — Там тысячи больных, и без меня они б не выжили. Сама же врач, прекрасно понимаешь.

— Ты, значит, просто их лечил? — Марина отстранилась. — А кто мосты взрывал, сбивал там вертолеты?

— Не я.

— Не ври! Сама в газетах прочитала.

— Нашла кому поверить — журналюгам. Они соврут — недорого возьмут.

— Коля!

— Нет, честно, — он делано обиделся. — Сидел в больнице, чаровал раствор и плазму и никого не трогал.

Она насупилась.

— Марина, Николай, — к ним подошла Антонина Серафимовна. — Попейте чаю. Возьмите бутерброды, сладости.

— Вот это правильно, — одобрил Николай. — Есть хочешь, дорогая? А я проголодался.

— Ладно, — Марина сбросила манто на руки няни. — Ну, чай так чай.

Няня увела детей, оставив их одних. Едва присели, как из-под дивана вылез Барсик и, подбежав к столу, требовательно мявкнул.

— Сначала тапочек отдай, — сказал ему Несвицкий. — Грабитель…

Кот призадумался, затем метнулся под диван и возвратился с тапочком в зубах, положил его у ножек стула Николая.

— Вот это правильно. Держи.

Несвицкий сунул ему ломтик ветчины. Кот взял его зубами и гордо удалился под диван.

— Что это было? — фыркнула Марина.

— Да тапочек стащил, котяра. Для Миши приобрел на сдачу.

— Он снова украдет, — Марина засмеялась. — Кот обожает меховые вещи.

— Лишу обеда.

— М-мяу! — возмущенно раздалось от дивана.

— Поговори мне! — пригрозил Несвицкий.

— Пей чай, — Марина прыснула. — Раз ты голодный…

Пока муж занимался бутербродами, супруга не сводила с него глаз.

— А ты помолодел, — заметила, когда тарелка опустела. — Ожог с пропал с лица. Борис мне говорил, что там у вас курорт, а я не верила. Считала, что это командировка в ад.

— Борис не врет, — Николай отпил из чашки. — Чистейший горный воздух, отличная еда и дружественное население.

— Добавь: смертельный вирус и война.

— Ну, с этим справились, — он махнул рукой. — Рассказывай: что тут у вас?

— Да ничего особенного, — Марина развела руками. — Вот разве что… К нам цесаревна приходила. Сказала, что по возвращению поступишь к ней на службу.

— С чего бы это? — хмыкнул Николай. — Вот прямо разбежался!

— Объяснила: республика войдет в состав империи, и ее граждане получат подданство Варягии, мы с тобою в том числе. А в империи волхвы обязаны служить там, где им прикажут.

— Я откажусь от подданства империи.

— А, что, так можно? — Марина удивилась. — И кто ты будешь?

— Апатрид, лицо без гражданства. Поскольку я теряю его по уважительной причине — в связи с исчезновением страны, в которой жил, то подпадаю под действие конвенции о защите прав апатридов. Империя ее ратифицировала. Короче, я лишаюсь права избирать, быть избранным, которое и так не нужно. Зато меня нельзя призвать на службу даже в войну — лишь только по желанию. Мне надоели генералы, придворные и прочие дебилы в форме. Не собираюсь им больше подчиняться.

— И что ты будешь делать?

— Да то же, что раньше — чаровать раствор и плазму. Спрос есть, мы бедствовать не будем.

— Цесаревне такое не понравится, — заметила Марина.

— Плевать! — Несвицкий улыбнулся. — Считаешь, мне не разрешат работать в клинике? Во-первых, сомневаюсь — люди не поймут. А станут наседать — уедем за границу. Везде охотно примут.

— А немцы? Ты же в розыске.

— Им сейчас не до меня и долго еще будет. Кроме Европы, есть и другие континенты. Но это лирика, как полагаю, никуда мы не уедем. Обидеть кавалера двух высших орденов — империи и Нововарягии — здесь просто не посмеют. Переберемся к деду — он будет очень рад, и станем москвичами.

— Жаль покидать Царицыно, — вздохнула женщина, — и наш уютный дом. Я так к нему привыкла!

— У деда дом не хуже. К тому ж возможностей для нас в столице больше. Найдем тебе хорошую работу. А хочешь — не работай, расти детей. Нам денег хватит.

— Придется их растить, — ответила Марина. — Я от врача приехала. Беременна — на шестом месяце.

— Ух, здорово! — воскликнул Николай.

Взмыв в воздух, он выдернул из-за стола Марину и, взяв ее на руки, стал нарезать круги под потолком.

— Немедленно отпусти! — потребовала женщина. — Не дай Бог, уронишь. Не забывай, что я ношу ребенка.

— Как скажешь, дорогая.

Он аккуратно опустил ее на пол и улыбнулся. Базуку не ронял, а та побольше весит, чем жена.

— Я счастлив, милая, — сказал супруге. — Не представляешь, как. Всегда хотел троих детей. Кстати, четыре тоже можно.

— Дай этого родить, — Марина засмеялась. — Я тоже счастлива. Муж у меня красивый, умный, любящий, талантливый. Совсем без недостатков.

Они поцеловались.

«Ну, недостаток есть, — подумал в этот миг Несвицкий. — Вру много». Но вслух сказал другое:

— Ты у меня ничуть не хуже. Мне повезло с женой, согласна?

— Конечно, — отстранившись, Марина погрозила ему пальцем: — Но больше никаких командировок! Обещаешь?

— Клянусь! — он изобразил смиренный вид. — Совру — ударишь меня тапком.

— Клоун! — она взяла его за руку. — Идем со мной. Поговорим… Расскажешь, чем ты занимался в Сербии. И вообще…

«На „вообще“ всегда согласен», — подумал Николай…

Конец третьей книги

Примечания

1

Дорогая моя, перестань немедленно!

2

Неприличные слова, означающие половые органы.

3

Глупая женщина.

4

Такой в Сербии наливают засидевшимся гостям с намеком — пора и честь знать.

5

В. Высоцкий.

6

А. Розенбаум.

7

Из кинофильма «Крестный отец».

8

А. П. Чехов. Драма на охоте.

9

Слова А. Поперечного.

Content

Анатолий Дроздов
Командировка в ад

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Примечания