Элин Альто

Трещины и гвозди

© Элин Альто, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Часть 1

Глава 1

Иногда ей кажется, что весь мир против нее.

Иногда она мечтает, чтобы новый день не наступил, потому что новый день несет лишь новую боль.

Этот день – из таких.

Адрия еще не знает этого точно, но ощущает нутром, предчувствует, что за очередным поворотом ждет беда. Беда жадно облизывается, чует кровь, страх и разочарование. Беда добьет ее, будто того, что Адрия пережила в прошлую пятницу, – недостаточно. Не вся боль впитана, не все разочарование испытано. Не все последствия ее глупой ошибки испиты до дна.

У входа в школу Адрия глубже загоняет ногти в центр ладоней, сильнее сжимает челюсти, выше вздергивает подбородок – ни одна живая душа и уж тем более ни один старшеклассник Рочестера не разглядит за непреклонной бесстрастностью трещину, за густой черной подводкой и острым, режущим взглядом – обиду. Тяжелые ботинки тети добавят ее нервным движениям основательности, а рваная джинсовая юбка – небрежности. Безучастное выражение лица заставит каждого поверить, что Адрия Роудс не цепляется за прошлое.

Всем своим видом она с вызовом диктует одно: ей не больно. Ей все равно на произошедшее. Плевать. И Адрия входит в школу, готовая встретиться лицом к лицу со своим обидчиком.

Но в длинном людном коридоре вместо обидчика и его обширной группы поддержки Роудс встречает лишь внезапное молчание, что разрывается бомбой в воздухе, стоит ей сделать несколько шагов. Десятки пар глаз, знакомых и не очень, оборачиваются в ее сторону, внимательно оглядывая Адрию. Кто-то толкает зазевавшегося собеседника, чтобы указать кивком подбородка на нее. Кто-то тычет пальцем, криво ухмыляясь.

Долгие секунды колючая проволока непонимания растягивается от одной мысли к следующей. Адри замирает на месте, хмуро выискивая в лицах ответы, но только глубже проваливается в неизвестность.

Почему они так на нее пялятся?

Что нашептывают, пихая друзей в бок?

И главный вопрос: неужели ее жизнь и тот дурацкий скандал в пятницу интересны всей школе?

Она ожидала косых взглядов одноклассников, сплетен среди старшеклассников, идиотских шуток свидетелей. Но не ожидала такого внимания от всех.

Адрия Роудс медленно выдыхает и отмирает. Проходит к своему шкафчику и со звоном дважды проворачивает ключ в замке. Взгляды неотрывно следуют за ней, тихое жужжание слов в воздухе усиливается. Роудс небрежно закидывает несколько учебников в потертую бездонную сумку, стараясь игнорировать всех вокруг. Не получается. Она буквально кожей ощущает, как чужие взгляды гуляют по ней, чужой шепот плотнее сдавливает мысли, а чужие слова затягиваются узлами на шее. Они все обсуждают ее, кивают длинными носами, которые суют не в свое дело. Адри сглатывает ком в горле, поджимает губы, но не подает виду, наспех выискивая среди хлама в шкафчике нужную тетрадь и хоть одну пишущую ручку. Сегодня у них контрольная. Но все ее мысли далеки от учебы.

Гулкие смешки перекатываются по школьному коридору перезвоном колоколов. Говорит один – подхватывают еще трое. Эхо чужих насмешек теряется вдали, отзывается тихим шипением, шепотом, в котором не разобрать слов. Адрия тихо сглатывает, пряча взгляд среди корешков книг, которые ее никогда особо не интересовали, старается уловить обрывки чужих фраз, застывших в воздухе.

«Это она…»

«Сто пудово она, ты только глянь».

«Какой позор!»

«Зачем она это сделала?..»

«Я бы вдул».

Последний осколок фразы больно царапает слух. Адри слышала это не раз, но всегда огрызалась быстрее, чем очередной самодовольный кретин успевал поставить интонационную точку в конце предложения. Сейчас она не реагирует. Не знает, на что реагировать. О чем они говорят и при чем тут все, что произошло в ту пятницу?

Роудс громко хлопает шкафчиком, сжимая зубы.

Ей нет дела до того, что у этих придурков на уме.

Нет дела до того момента, пока один из них, что посмелее, не выступает вперед, широко скалясь. Энтони Лоуренс – корнербек[1] футбольной команды, кто бы мог подумать. Массивный и растрепанный, он выглядит немного нелепо, но угрожающе. Взбухшие под футболкой мышцы компенсируют недостаток в росте и добавляют ему уверенности. Уверенности, которая диктует, что он может выглядеть, как пожелает, и говорить, что пожелает.

– Эй, Роудс, – он улыбается так широко, что кривая линия сухих губ вот-вот треснет. – Не знал, что ты такая страстная, встретимся после уроков?

Гогот дружков вторит его издевке.

Адрия огрызается, чтобы в своей манере процедить яростное «Пошел ты», но дружки Энтони ее опережают:

– Тони, не забудь потом кинуть ссылку.

Одобрительный насмешливый гул гуляет по толпе, окружая Роудс замкнутым кругом.

– Да, друг, ты же поделишься с товарищами свеженьким контентом?

Дыхание у Адрии перехватывает. Мутная завеса затягивается вокруг мыслей, не дает вдохнуть, мыслить здраво. Кровь льнет к вискам. Она еще не знает, что случилось, но уже понимает – что-то ужасное.

В руках девчонки недалеко от Энтони оживает динамик телефона – глухие стоны наполняют ледяную пустоту внутри Роудс осознанием.

Дружки Энтони мерзко хохочут, двигая бедрами:

– Да, детка, да!

Все внутри Адри взвывает.

Одним резким рывком она подскакивает к девчонке, чтобы вырвать телефон у нее из рук и уставиться на экран. Больно обжигаясь об увиденное, она швыряет его на пол. Хозяйка вскрикивает и беспомощно тянет руки следом. Телефон падает, но за расползающейся по экрану трещиной все еще виднеется тонкий силуэт, выжженные светлые пряди и девичье лицо, развернутое на три четверти. Стоны усиливаются, дыхание сбивается. Из динамика телефона Адрия слышит свой собственный голос, но те слова уже не имеют значения. Она ощущает, как все внутри нее содрогается от боли, обиды и несправедливости.

Она знает, кто это сделал и за что. Не знает лишь, почему это все происходит с ней. И сколько еще надежд должно рухнуть, прежде чем рухнет она сама.

– Она и вправду дикая штучка! – Чужие голоса вспарывают повисшую пелену, реальность с треском прорывается в сознание.

– Эй, Роудс, договоримся за пару банок пива? – Чужие голоса не замолкают, эхом отскакивая от стен.

Ее скрупулезно выстроенный образ сыпется. Густая подводка вмиг кажется вульгарной, наряд – вызывающим. Адрия вдруг ощущает себя грязной. Омерзительной. Испачканной. Все, что остается внутри, – только отвращение к себе самой. Яростное презрение, перемазанное красным и черным. Она слышит только агрессивный рев в ушах и уханье сердца.

Медленно ее наполняет мрачная пустота.

Ничтожность.

Кричащее унижение.

Ее интимная слабость, выставленная на обозрение всего интернета, чертовой школы и каждого, кто мечтал ее унизить. Мечтал каждый, а смог лишь один.

Линия подводки рвется, и одинокая чернильная слеза ползет вниз. Адри сжимает до боли челюсти и бросается с кулаками на девчонку, которая тянется за своим телефоном. Никто не должен увидеть ее слез.

Глава 2

Три месяца назад

Кухонные полки зияют перед Адри своей пустотой. Она трет глаза, все еще пытаясь проснуться, и перебирает деревянные ящики в поисках того, из чего можно было бы сообразить завтрак. За упаковкой муки с закопавшимися черными жучками и парой банок консервированной кукурузы ей удается найти завалявшуюся пачку хлопьев.

Ситуация в холодильнике чуть лучше – у молока даже не истек срок годности, а это значит, что тетя Адрии пребывает в том состоянии, когда проблемы реального мира заботят ее чуть больше проблем внутри. Адрия не держит на нее зла. Стабильно несколько раз в месяц Аманда Роудс погружается в состояние мучительной нервозности, и тогда ни пустой холодильник, ни попытки племянницы привлечь внимание – которых она уже давно не предпринимает, – не способны исправить ситуацию. В такие периоды остается только дождаться, когда реальность вновь станет чуть лучше, чем паршивой, – тогда на обед появится пицца быстрой разморозки, а жучки из пачки муки переедут в мусорный бак. Когда Аманда сможет улыбаться, не хватаясь за голову от мигрени. Кроме нее внести в дом уют и заполнить холодильник продуктами попросту некому – Адам Роудс, отец Адрии, не станет заниматься хозяйством, а сама Адрия едва ли научена решать бытовые проблемы. Впрочем, проблему бы она и не решила – до ближайшего магазина многие километры, и без машины простой поход в супермаркет превращается в целое приключение. Адрия предпочитает перебиваться сухим пайком. Поэтому, когда Аманда впадает в очередной депрессивный эпизод, ранчо Роудсов кажется еще более заброшенным и безжизненным, чем обычно.

Залив хлопья молоком, Адрия садится завтракать за обшарпанный деревянный стол, видавший даже времена холодной войны.

Весь дом Адама Роудса представляет собой набор полупустых пыльных комнат, облаченных в дерево. Когда-то давно ранчо Роудсов было доходным, и в каждой из этих комнат кипела жизнь, а поля вокруг были засеяны пшеницей и кукурузой. Тогда дед Адама и Аманды был уважаемым человеком в городе, и по выходным в этом доме собиралось много гостей. Теперь дом запустел, осунулся, сильно постарел за пять десятков лет, а его немногочисленные жильцы были больше похожи не на успешных людей, а на беженцев, потерпевших крушение. В сущности, так оно и было. Оставшиеся Роудсы не смогли совладать с жизнью, и их выкинуло на берег сильным течением, оставив коротать дни в этом захолустье. Никакого больше урожая, гостей и столов, ломящихся от еды. Никакого тепла в этих стенах. Только три жилые комнаты и дом, чье величие осталось в прошлом. Только Адам Роудс с недоброжелательной, хмурой ухмылкой. Только Аманда Роудс, его кровная сестра, с густо подведенными черными глазами и бегающим тревожным взглядом. Только Адрия с тарелкой старых хлопьев и кучей вопросов о том, что делать с этой жизнью.

Склоняясь над своим завтраком, она небрежно скользит худощавыми пальцами по экрану старого телефона в трещинах, пролистывая ленту соцсети. Одни цветастые картинки сменяются другими, одни счастливые люди – новыми. Изредка на лице Адри проскальзывает едкая ухмылка, когда среди всей массы фотографий – и зачем ей все эти подписки? – попадается очередная одноклассница, выставляющая напоказ семейный ужин, симпатичного парня или свою комнату в светлых цветах и девчачьих постерах. Ничего нового. Все те же типичные атрибуты старшеклассницы, довольной жизнью. Все так же далеко от реальности Роудс.

Она поднимает голову, чтобы кратко оглядеться и убедиться в этом. Старые занавески в мелкий цветочек чуть колышутся на сквозняке, дверь кухни тихо поскрипывает, гуляя туда-сюда. Дом словно поддакивает.

Адрия права.

Семейных ужинов здесь не проходило десятки лет, и вряд ли они предвидятся в будущем. Адам, Аманда и Адрия с трудом находятся в одном помещении, не говоря о том, чтобы сесть за один стол. Взаимные упреки, ядовитые колкости и уничижительные взгляды – все, что они могут предложить друг другу на ужин. В лучшем случае. В худшем Адрия хлопнет дверью, как только Адам войдет в комнату.

Со вторым пунктом тоже провал. Симпатичные парни вокруг Адри, может быть, и водятся, но имеют не самые благие намерения. Адрия не готова стать их трофеем, пусть и оступилась несколько раз, воспринимая обманчивую нежность за заботу. Нет. Больше никогда. И забота ей больше не нужна, удалось ведь дожить без нее до семнадцати.

С третьим пунктом в списке счастливых старшеклассниц все куда проще и менее прозаично. Комната Адри является противоположностью девчачьих мечтаний, и это трогает Роудс меньше всего. Ей не нужны розовые рюши, как и крикливые лозунги над дверью или цветастая мебель с мягкими подушками. Все, что нужно Адрии, – чтобы ее не трогали. Комната на чердаке, куда так редко поднимается Аманда, и еще реже Адам, хорошо отвечает этой цели. В этой комнате Адри не чувствует уюта, ведь сложно почувствовать его в доме человека, которого не можешь назвать отцом, а зовешь лишь по имени. Но мрачный чердак со скрипучей деревянной кроватью – лучше, чем улица. Однако это «лучше» в жизни Адрии случилось не благодаря отцу, а лишь по милости Аманды, что впустила ее в этот дом за год до того, как Адам Роудс вышел на свободу. Факт, который тоже не вписывается в жизнь счастливой старшеклассницы.

Лучше, чем ничего. Но все еще хуже, чем у одноклассниц на красочных фотографиях в соцсетях.

Адри моет тарелку и возвращает ее на место. Места вещей в этом доме так же непостоянны, как и люди. В скором времени Аманда в приступе нервозности поменяет все местами, пытаясь добиться какого-то далекого, недоступного им, Роудсам, уюта. Тарелки окажутся не в верхнем ящике справа от раковины, а внизу в левом. Так случается.

Адрия понимает тетю, иногда она ощущает похожий зуд – необходимость сменить место, людей, свой внешний вид, будто в попытке сделать все иначе – вдруг это что-то изменит, успокоит, придаст сил. Обычно так и происходит, но эффект длится недолго. Поэтому Адрия спешит снова сменить окружающую обстановку, а Аманда перекладывает всю посуду в следующий ящик, меняет вещи местами, дает им новые названия. Псу на заднем дворе меняют клички так часто, что в конце концов Адри называет его лишь псом. Это нормально. С этим псом Адрия даже ощущает нечто общее – с самого детства они с матерью сменили так много домов и отчимов, что запоминать имя Адри, возможно, и не имело смысла. Во всем этом хаосе она могла быть просто «девочкой».

Наспех расчесывая длинные взлохмаченные волосы перед мутным зеркалом, Адрия почти не заглядывает себе в глаза.

Зато в отражении она замечает несколько мятых купюр на журнальном столике позади себя. Деньги в их доме – нечастые гости. Адам зарабатывает немного и к тому же считает, что никому и ничего не должен, а потому даже карманные расходы его дочери ложатся на Аманду. Она принимает эту ношу без упрека и заботится об Адри, когда не приходится заботиться о своем душевном здоровье. А еще Аманда работает круглыми сутками, чтобы содержать ранчо в более-менее пригодном для жизни состоянии – ремонтировать крышу, платить за свет и иногда все же закупаться продуктами. Адрия мысленно благодарит тетю и выходит из дома, хватая сумку.

У покосившейся калитки, обмотанной стальной сеткой, она теребит потрепанного пса за ухом и впервые за день улыбается. Это нелепое существо с порванным ухом и куцым мельтешащим хвостом вселяет в нее смутную, странную радость. Когда его широкий влажный язык скользит по руке, оставляя на коже липкое тепло, Адри не чувствует себя одинокой. Но это чувство быстро испаряется, исчезает в холодном воздухе утра, и Роудс направляется по дороге вперед, чтобы вновь оказаться в месте, в котором быть не желает.

Такси останавливается у массивных серых ворот, и водитель с недоверием оглядывает высокий забор и вывеску у входа, но молчит. Обычно они более красноречивы. «Малышка, тебе точно сюда?», «Детка, ты ничего не перепутала?» – говорят они всегда так, будто знают лучше Адрии, что это место не для нее. Она и сама знает. Но, по их мнению, она должна вдруг опомниться, встрепенуться, попросить довезти ее до кафе, где встретится с подружкой и за большим куском клубничного чизкейка будет обсуждать мальчиков.

Клубничный чизкейк у Адри с собой. На коробочку десерта и такси до этого места пришлось потратить все, что с утра оставила Аманда. Эта мысль отзывается в ней злостью и горючим раздражением на себя. Почему она продолжает сюда приходить и потакает этим прихотям?

Адри пихает водителю мятую купюру и направляется к воротам.

Она проходила здесь уже десятки раз, но еще ни разу не пыталась принести десерт.

На входе грузный мужчина оценивает ее с головы до ног. Очередная унизительная процедура. Кивнув тяжелым подбородком, он пропускает Адри, и буквально кожей она ощущает на себе его липкий, пронзительный взгляд. Стараясь игнорировать скверную сальность чужого внимания, Роудс проходит дальше. Протягивая документы следующему мужчине, она одаривает его кислой улыбкой. В этих стенах нет места гостеприимству, и Адрия не помнит, чтобы задолжала кому-то свое радушие, но у нее есть цель, а если есть цель, приходится постараться.

Под строгим надзором еще одного сотрудника она складывает свои вещи в пластиковый контейнер. Коробочка с чизкейком остается в стороне, и мужчина хмуро кивает на нее, взглядом спрашивая: «Что это?»

– Это чизкейк, можете проверить. – Адри пытается заставить себя мило улыбнуться, но выходит скверно. Не улыбки решают здесь все – только правила.

– Нельзя, в контейнер.

– Это чертов клубничный чизкейк! – Она в секунду срывается с показного смирения в раздражительность и злость. За мгновение лопаются все тонкие ниточки, которые заставляют ее сохранять эмоциональное равновесие. Тонкое полотно выдуманного спокойствия расходится, обнажая не просто предупредительный оскал «не приближайтесь», а глубокую обиду в обертке из жестких слов.

Охранник беспрекословно кивает на контейнер. С ним это не обсуждается, или она сделала что-то неправильно. Нужно было улыбаться.

Она хмурится, пихая коробочку в контейнер и обнажая верхний ряд зубов в кривом оскале. Пусть сожрет его сам и подавится. Что за дурацкие правила?!

– Идиот, – шипит она, проходя дальше, неуверенная, чего хочет больше – чтобы мужчина не услышал ее или чтобы ее слова все же достигли адресата.

Проклятый чизкейк. Проклятое место. Проклятый повод явиться сюда с этим проклятым чизкейком.

Подняв мутные серые глаза на женщину, которая садится напротив, Адри смаргивает и быстро отводит взгляд:

– Привет, мам.

Глава 3

Мать очаровательно улыбается, протягивая теплую ладонь к лицу Адри. Адри не отстраняется, позволяя мягкому прикосновению случиться. Непривычно, странно, может быть, даже приятно.

Но стоит Дебре Гарднер раскрыть рот, как пощечина реальности больно бьет по лицу:

– Милая, неужели не получилось?

Чертов чизкейк.

Адри вмиг чувствует себя глупо – в очередной раз собственная мать ее одурила. Первое, что она ждала увидеть за этим столом в мрачной комнате для свиданий окружной тюрьмы штата Индиана, – клубничный чизкейк. Вовсе не дочь. Ничего нового. Они ведь это уже проходили, на что она надеялась?

Дебра не понимает собственной оплошности, не понимает, что оступается всю жизнь, и продолжает гнуть свою линию:

– Боже, как можно быть такими снобами! – произносит мать, встряхивая темными прядями и широко хлопая глазами, которые, к сожалению Адри, так похожи на ее собственные.

В их внешности слишком много общего, и единственное, чем Адрии удается исправить это мучительное сходство, – осветлить до неестественной желтизны волосы, чтобы не видеть в отражении зеркала мать. Но она знает, что это не поможет, – Адрия становится второй копией Дебры, только повадки более замкнутые, взгляд жестче. Это то, что подарили ей родители.

Адрия поджимает губы, смеряя мать непроницаемым взглядом:

– Не получилось.

Опуская взгляд, она фокусируется на надписи, нацарапанной на металлической поверхности стола. Кто-то написал там дурацкое «люблю» с припиской «Эндрю», и теперь эти кривые буквы каждый раз мозолят Адри глаза, но заставляют ее сфокусироваться. Не на любви, нет. На том, как абсурдно смотрится это кривоватое слово в этих условиях. В обстоятельствах, в которых любовь заперта на все замки. Как внутри Адрии.

Адри нравится ковырять эти буквы ногтем, пока она ждет, когда охранник приведет мать. Возможно, так работает ее сознание, успокаивается, – привязаться, запечатлеть, ковырять, пока вокруг хлопают двери, звенят замки, гудят чужие слова:

«Ты в норме, Джеки? Тебя здесь не обижают?»

«Адвокат сообщил, что приговор могут оспорить».

«Твоя мать уже готовит апелляцию».

Адри не хочет слышать ничего из этого. Адвокаты, апелляции, приговоры. Они с матерью не обсуждают это. Адрия даже не знает, сколько ее матери еще сидеть. Дебра Гарднер не говорит об этом, потому что считает, что допущена ужасная ошибка и ее освободят в ближайшее время. И так уже два года.

Мать изящно одергивает тюремный комбинезон, выпрямляясь. Даже в таких условиях она не теряет шарма и выглядит куда дружелюбнее и приветливее дочери. Адри живо представляет себе, как Дебра строит глазки охранникам, и отвращение подкатывает к горлу нервной судорогой. Ее мать прожила на шеях мужчин целую жизнь, и тюремная роба ничуть ее не изменила. Только лишила свободы выбора. Но она умеет приспосабливаться. Адри умеет лишь игнорировать.

– Детка, не расстраивайся, – небрежно произносит мать, но снова улыбается. – Если удастся договориться с Джоном из второго блока, он достанет пару десертов. С ума схожу от одной мысли о чизкейке.

Конечно, у нее всегда есть запасной план.

Если Джек не позовет замуж, она наберет Джорджу, с которым познакомилась несколько месяцев назад в супермаркете. Если не удастся с Джорджем, у нее есть друг Курт, влюбленный в нее с детства. Только у Курта не так много денег, и поэтому, когда запросы Дебры вырастут, она вновь будет искать очередного Джека. Эта цепочка не имела конца, и мать жила так столько, сколько Адрия себя помнит. Стоит отдать должное, все эти Джеки, Джорджи, Курты всегда были приличными людьми – офисными клерками, банкирами, менеджерами или врачами. Дебра никогда не училась на своих ошибках, но одну она запомнила – Адама Роудса.

Воспоминание об отце прорывается на лице Адри ироничной ухмылкой.

Вместе с Деброй они навещали Адама в тюрьме трижды – там Адрия впервые и познакомилась с отцом. А до этого мать двенадцать лет врала, что ее отец был летчиком и героически погиб на Востоке. Неужели стащила этот сюжет из какого-то фильма?

Адри помнит первую встречу, первый свой визит в тюрьму, как сейчас, – затхлый тюремный дух, кислый запах пота, удушающая тишина в окружении бетонных стен.

Адри двенадцать, и она плохо представляет себе, что это за место. Она скучающе вздыхает и отклоняется назад, чтобы покачаться на стуле, но лопатки лишь больно упираются в холодное железо – стул не двигается с места, ножки намертво прикручены к полу. Она поворачивается к матери вполоборота, чтобы спросить, что они здесь делают, но мать молчит, не отрывая взгляда от двери в конце комнаты. Лязг металла сначала едва различим, но звук повторяется, усиливается, подбирается ближе, и Адрия догадывается, что за этой дверью еще много-много других дверей, каждая из которых должна открыться. Открыться, чтобы впустить в ее жизнь очередного мужчину, презрение к которому отпечатается у Адрии на кончике языка, сорвется с губ сдавленным ругательством вместо приветствия. Ведь когда мать кисло улыбнется и своим привычным жеманным тоном произнесет: «Познакомься с папочкой», Адрия будет заранее ненавидеть их обоих. Ненавидеть за молчание, издевку в голосе, десяток дверей, которые закроются, прежде чем она, тихо глотая слезы, успеет вспомнить, как часто говорила, что ее отец погиб.

Тогда на выходе мать сказала, что привела Адрию в окружную тюрьму штата Алабамы, чтобы показать, с какими мужчинами не стоит связываться. Довольная своим непосильным вкладом в воспитание, она предлагает прокатиться за молочным коктейлем. Адрия презирает молочные коктейли так же, как презирает мать, поэтому выскакивает из машины на ближайшем перекрестке, чтобы показать, с какими женщинами тоже не стоит связываться.

И сейчас, пять лет спустя, Адрия ощущает собственную глупость. Глупость двенадцатилетней девочки, которая впервые видит отца, еще и за решеткой, и не знает, как себя вести. Как реагировать на мать, закручивающую локон наманикюренным пальцем, как реагировать на отца, который смотрит безразлично, точно сквозь нее.

Теперь так же безразлично Адрия старается смотреть на мать. У нее хорошо выходит – кое-чему она научилась у Адама за те пару лет, что он на свободе. Адам вышел из тюрьмы, Дебра туда попала. Паршивый баланс в паршивой вселенной Адрии, где правит лишь злая ирония.

Злость внутри Адри мешается с глупостью. То далекое «Познакомься с папочкой» отпечатывает злость так глубоко, что сложно нащупать что-то кроме. Почему мать столько лет врала, что отец погиб? Почему он не отправил ей за все эти годы ни одной весточки? Почему он оказался в одиночной камере, а не рядом с ней?

Проходит столько лет, но Адри не перестает чувствовать ту злость.

Чувствовать не перестает, но не понимает – почему, несмотря на эту злость, как дура тащила матери чертов чизкейк? Потому что Дебра умеет убеждать? Потому что Дебра профессионально заговаривает зубы?

Потому что она все еще ее мать. Адри не знает, что делать с этим фактом. Она сократила свидания до пары раз в месяц и каждый раз спрашивает себя, зачем ей туда ехать, но каждый раз приезжает. И это злит еще больше.

– Как дела в школе? – Мать перестает широко улыбаться, но ее лицо излучает обманчивую участливость.

Адри кривится.

Этот вопрос мог бы прозвучать в стенах их дома, в котором они бы не задержались больше, чем на полгода, за кухонным столом или телевизором, по пути до супермаркета или торгового центра – как раньше, но теперь он раздается в стенах тюрьмы и звучит странно. Насколько хорошо должны быть дела в школе, чтобы после ее окончания не попасть сюда?

Адрия ерзает на стуле, жалея, что пришла. Она проходит эти этапы раз за разом, в каждый свой визит к матери.

Она язвит, острыми фразами рассекая душный воздух:

– Кто-то написал про меня кучу гадостей в женском туалете, меня вызвали к директору за скандал с девчонкой из параллельного класса, а еще я, кажется, вырвала ей клок волос. Про что из этого ты хочешь послушать?

Мать вздыхает:

– Я ведь не была такой.

– Он был таким, – криво усмехается Адри. – Он есть такой.

Они обе знают, о ком речь. Когда началось судебное разбирательство против Дебры, она сама дала Адрии адрес его дома. Адри долго сомневалась, прежде чем поехать туда, но у нее не было выбора. Не было и нет.

– Вы с ним ладите? – голос матери звучит серьезно. Адрии кажется, что она приезжает сюда за этими моментами – когда от кокетливой безответственности Дебру переключает на осознание того, что она сделала с жизнью дочери и своей.

Адри кисло улыбается матери в ответ, ощущая смутное удовлетворение. Она хочет, чтобы Дебра Гарднер хоть иногда сожалела. Она хочет сказать, что помнит, с какими людьми не стоит связываться, но так уж вышло, что такие люди – ее родители.

Вместо этого Адрия вновь обращает внимание на нацарапанную надпись. На слово, которое она никогда не сможет сказать отцу и, что важнее, которое никогда не услышит в ответ.

– Мне кажется, он ненавидит меня, – впервые за весь разговор Адри отвечает серьезно. Эти слова жужжат у нее на языке давно, но ей некому их сказать. Единственное, на что она может рассчитывать в глубине души, – на то, что мать сможет их услышать.

На лице Дебры отражается сложная гамма чувств, и вместо того чтобы выбрать подходящую эмоцию, как делает всегда, она теряется на долгие секунды.

– Это не так, милая. – Мать накрывает своей рукой ладонь Адри, и Адри вновь принимает это обманчивое тепло, которого ей так не хватает. Но лишь на пару секунд, не более, а затем одергивает руку и отстраняется, откидываясь на спинку стула. За долгие годы мать приспособилась и к этому. – Он просто сложный человек.

– И зачем ты рожала меня от этого сложного человека? – выплевывает ядовитые слова Адрия.

Мать игнорирует вопрос и продолжает говорить скорее для собственного успокоения:

– Детка, он провел в тюрьме почти пятнадцать лет и вышел не так давно. Дай ему время.

– Теперь ты его оправдываешь?

Наблюдать за тем, как мать ерзает на стуле, не находя ответа, дорогого стоит. Но Дебра Гарднер не способна выдерживать напряжение слишком долго, не умеет фиксироваться в этом мучительном состоянии больше, чем на несколько секунд, поэтому быстро переключается на другую тему:

– Ты встречаешься с кем-нибудь?

Адри закатывает глаза. Все это кажется сюром – мать в оранжевой робе, прикрученные к полу стулья, разговоры о мальчиках. Но разве не за этим она сюда пришла? Понять что-то. Например, как жить, когда в твоих генах кровь преступника и профессиональной нахлебницы. Как решить, где твоя сторона?

Но Адри лишь огрызается:

– Это неважно. – Они не должны заиграться в эти дочки-матери, потому что мать не имеет права думать, что можно наверстать все, что было упущено, пока она кокетничала с очередным Джеком, Джорджем или Куртом. Пока из-за обвинения одного Джека, Джорджа или Курта не оказалась здесь.

Парень, с которым они прожили последние полгода, обвинил Дебру в мошенничестве. Было за что. Она никогда не отделяла отношения от денег, как никогда не различала, где заканчивается ее игра в большую и светлую любовь и начинается настоящая ложь. Наверное, поэтому все ее романы заканчивались феерично и быстро – либо очередной ухажер ловил ее за руку, замечая, что траты на кредитке несоизмеримы с вкладом Дебры в эти отношения, либо попросту весь обман, на котором она строила свой образ и биографию, в какой-то момент всплывал. И дурацкая мелочь в разумении Дебры, вроде трех кредитных карт на чужое имя, оборачивалась скандалом. Или тюрьмой, как в случае последнего Джека, Джорджа или Курта. Он был неплохим парнем, только не собирался терпеть ложь.

И как эта женщина могла научить Адрию чему-то хорошему?

Но стоит отдать ей должное – пока ситуация с деньгами не стала критической, Дебра не переходила рамки закона, всегда лишь личные, ведь гораздо проще играть роль несчастной женщины в беде, чем превращаться в мошенницу. Зато Адам Роудс умело ломает любые границы без поправки на роли и последствия.

Адрия же, в свою очередь, питая глубокое презрение к «талантам» обоих родителей, не умеет ничего, кроме как злиться. Но злость эта бесполезна и только сильнее выматывает, чем больше в нее погружаешься.

– Милая, – мать не сдается и пытается наладить контакт. – У тебя проблемы в школе?

Она вновь мягко улыбается. Иногда она умеет быть нормальной, и во время коротких свиданий в тюрьме Адри вынуждена приходить к этой мысли быстрее, чем в обычных обстоятельствах, – как бы проживать все отношения с матерью в ускоренном режиме. Потому что за пределами этих стен у нее нет матери. Адри признает, что пресловутые полчаса, выделенные на это свидание, – не время вертеть хвостом. Она закусывает губу и хмурит брови, стараясь не встречаться с матерью взглядом. Почему в этой тюрьме нет пластиковых перегородок и телефонов, как в кино? Все тогда было бы проще – пятиминутная консультация о жизни.

– Да, но дело не во мне, а в них. В остальных. – Адри фыркает, пробираясь через острые колючки своей злости вперед. – Мне кажется, я другая.

– Это ведь неплохо. Людей пугают те, кто на них не похож, но в то же время притягивают.

Адрия притягивает только придурков, которые вызываются на спор с такими же придурками подкатить к ней, чтобы оценить, какого масштаба и фееричности будет отказ. Местный аттракцион.

– Я не ты, – гулко произносит Адри, вкладывая в эти слова так много.

«Я не могу быть такой же очаровательной и улыбчивой, как ты».

«Я не стану угождать мужчине, только чтобы ему понравиться».

«Я не буду зависеть от кого-то».

Как много отчаяния, презрения и даже зависти в этом «я не…».

Мать протягивает руку, чтобы заправить непослушную прядь Адри за ухо, и Адри не шевелится, вновь цепенея от чужого прикосновения. Аккуратно касаясь пальцами лба дочери, Дебра произносит:

– Моя девочка, ты красива и умна. А если захочешь, то можешь быть и милой. Только воспользуйся этим правильно.

Адри выдыхает сквозь плотно сжатые зубы. Ногти скребут неровные линии дурацкой надписи, врезанной в металл стола. Как ей хочется не быть здесь, не касаться этих букв, не смотреть матери в глаза и уж тем более не думать мучительно, что та может быть права.

Глава 4

Пасмурная серость расползается по Рочестеру, окутывая город мрачными тучами и наваливаясь на его обитателей угрюмой тоской. Адри подпирает голову рукой, косясь в окно, и всеми мыслимыми и немыслимыми способами борется со сном. Заснуть на уроке мистера Арчера проще простого. Пока он в режиме радио вещает о Войне за независимость и тонкостях Парижского мирного договора, Роудс пытается не зевать и прокатывается скучающим взглядом по классу. Часть одноклассников так же мучительно клюет носом, кто-то нашептывает соседу на ухо очередные школьные байки, кто-то таращится в телефон, под монотонные речи учителя пролистывая бесконечную ленту социальных сетей. Но есть и другие. Те, кто, в отличие от Адрии, не забивались в самый конец класса – они с понимающим видом грызут гранит науки, пока ближе к концу следующего года не начнут грызть друг другу глотки за места в колледже.

Среди всей этой разношерстной массы девчонок и парней у Роудс нет друзей. Отличники держатся от нее в стороне, тая в глазах вполне обоснованный страх; троечники не проявляют особого интереса; только отпетые хулиганы подбираются ближе всех, но лишь чтобы задеть за живое. Хоть живого в Адрии не так уж и много. Отшельников Роудс не принимает сама, потому что лучше оставаться белой вороной в одиночестве, чем сбиваться в чудную стаю. Когда скрупулезно, день за днем выстраиваешь угрожающий образ, ты не можешь позволить себе попадать под раздачу из-за кого-то еще. Тем более Адрии не нужны друзья. Не нужно чужое общество, как не нужно чужое нытье и чужие проблемы. Этим ведь и занимаются друзья – ноют друг другу о проблемах?

Адрия давно усвоила урок, что дружба требует чего-то взамен. Жертвы. Отдачи. И в первую очередь откровенности.

С момента переезда в этот город два года назад от нее ожидали этой жертвы не единожды, пока все как один не пришли к выводу, что Роудс не готова ничего отдавать взамен. Своего мало.

Рыженькая Марта Синклер пыталась узнать Адри лучше, но споткнулась уже на третьем вопросе – «Где работают твои родители?». Так Адрия поняла, что, если отвечать «не твое дело», друзей у тебя не прибавится. Но это было и вправду не ее дело – девочки, мать которой выпекала румяные пироги в пекарне, а отец со счастливой улыбкой развозил их по всей округе. Что могла сказать Роудс, чтобы не соврать? Потому что хуже правды – только ложь. «Моя мать сидит, а отец только вышел из тюрьмы. Хочешь ко мне в гости?» – Марта Синклер слилась бы быстрее, чем ее отец успел бы довезти до центра города пышный пирог с яблоками и ватрушку с повидлом в подарок. Пироги у них, кстати, были вкусные, но после того как Адрия наотрез отказалась приоткрывать непроглядную завесу в свою жизнь, Марта на пироги ее больше не приглашала. На этом дружба закончилась.

После Марты была Луиза Брэдшоу – худощавая бледная девчонка во всем черном. У них с Адри было куда больше шансов сойтись – Луиза слушала тяжелую музыку, любила помолчать, а главное – не задавала лишних вопросов. Адрию устраивало ее ненавязчивое общество, задумчивые прогулки вдоль полей и обмен музыкальными предпочтениями. Но потом Луизе стало хуже. Она перестала есть, начала страдать булимией и худела на глазах. Все это продолжалось до тех пор, пока родители не закрыли ее в специальной клинике, справедливости ради сообщив Роудс адрес и тепло заверив, что она может навещать Луизу в любое время. Но Адрии хватало и свиданий с матерью в мрачной тюрьме в полутора часах от Рочестера, поэтому она быстро попрощалась и с этой дружбой. И больше не хотела ни с кем сближаться.

Люди приносят боль, а чем человек тебе дороже, тем больше боли он способен принести.

Этот урок, в отличие от уроков мистера Арчера, Адрия тоже усвоила. Как и то, что жизнь – злая стерва с кривым оскалом.

По иронии судьбы все важные люди в ее жизни оказывались за решеткой. Роудс не хватило бы духу признать, что та бледная девчонка с булимией стала для нее важна, как были важны отец и мать, но мрачная закономерность угнетала. Глядя на все это, Адрия не раз думала о том, что когда-нибудь стерва-судьба приведет за решетку и ее саму.

О том, что родители Адрии сидят, стало быстро известно всей школе.

«Дочь уголовников» – мерзкое прозвище приклеилось к ней почти с самого переезда. Клеймо, от которого она не смогла бы избавиться ни за два года, ни за десять лет. Потому что это правда. То, что не исправить. Сухой факт в остатке.

Звонок с урока звучит долгожданным спасением. Класс начинает жужжать, как переполненный улей. Кто-то принимается делиться с соседом по парте планами на предстоящие выходные, кто-то уже подскакивает с места, спеша покинуть кабинет и взбодриться в оживленных коридорах. Мистер Арчер суетливо проговаривает домашнее задание. Адри убирает в сумку учебник, который не открывала ни разу в этом семестре, и направляется к выходу. Домашние задания не для нее, потому что в какой-то древней Войне за независимость она не видит смысла. Умные задания останутся для умных ребят, которым есть на что рассчитывать в обозримом будущем. А у нее своя война. Адрия не рассчитывает особо, что ее знаний будет достаточно для поступления в колледж, да и знает, что надеяться на чей-то кошелек – глупо. Хотя мать бы с ней поспорила.

Пробираясь по коридорам между галдящими школьниками, Адри выбирается на улицу и глубоко вдыхает свежий воздух, насыщенный влагой. Темные тучи нависают над самой школой, и вот-вот первые капли дождя прольются на стылую землю. Неприятный, промозглый ветер гуляет по пустынному заднему двору, заставляя Адри в одной кофте ежиться от холода. Она быстро проходит через весь двор в сторону стадиона, заворачивает за угол и скрывается от бдительного взора камер наблюдения. Каждый старшеклассник Рочестера знает эту слепую зону между двумя зданиями, но известно о ней и учителям. Многие предпочитают закрывать на происходящее здесь глаза или приговаривать: «Не моего ума дело».

Сегодня из-за непогоды здесь пустынно и тихо.

Адри чиркает зажигалкой, поднося маленький дрожащий в ладонях огонек к кончику сигареты. Глубоко затягиваясь, она облокачивается на кирпичную кладку стены и вставляет в уши наушники, чтобы на десять минут выпасть из реального мира и окунуться в виртуальный, в котором есть только цифровой шум и ничего больше. Но этот шум всяко приятнее реального.

Когда же реальный шум прорывается даже сквозь музыку и небрежную отстраненность Адрии от происходящего, она нервно дергается, оборачиваясь на источник звука.

Перемены – то время, которое нравится ей еще меньше, чем уроки, потому что в перемены обычно не происходит ничего хорошего. Школьники наконец освобождаются от оков вынужденного внимания, навязанного учителем, и беспокойные умы, ошалевшие от гормонов, на десять-пятнадцать минут вырываются на свободу. В перемены происходит все самое злое.

В паре десятков метров от скромного укрытия Адрии несколько пацанов громко гогочут, толкая худощавого мальчишку по кругу, точно мяч. Младшие классы. Их корпус совсем недалеко от этого места, и, видимо, здесь обидчики находят неплохую возможность унизить свою жертву так, чтобы не привлекать лишнего внимания. Мальчишкам лет по десять, они смеются, обмениваясь злобными, совсем не детскими шутками, и подталкивают свою жертву друг другу. Мальчик по центру сжимается, прячет взгляд, но не особо сопротивляется, наверняка полагая, что лучше пережить эти несколько минут унижения молча, не подав виду.

Адри рывком выдыхает сизый дым, с горечью на языке наблюдая за происходящим.

– Эй, так и будешь терпеть?! – Школьник покрупнее, видимо, негласный лидер этой шайки, вырывает рюкзак мальчишки из рук и швыряет на землю. – Терпила лопоухий!

Остальные смеются, находя неуклюжую насмешку забавной. Злобный детский смех звенит у Адри в ушах, отскакивая эхом от воспоминаний.

Роудс кривится, вытаскивая второй наушник.

Ее так же пускали «по кругу унижения», только в другой школе, в одной из десятков до Рочестера – там, где узнали, что ее мать была на свидании с директором и таскала ему сэндвичи на работу. Он дважды приглашал Адри в кабинет, елейно улыбаясь и интересуясь, все ли у нее в порядке. Чем, конечно же, усугубил положение. В «кругу унижений» звучало всякое. Начиная с того, что ее мать директорская подстилка, заканчивая тем, что Адри теперь его любимица, за что будет презираема и гонима до конца дней. К счастью, ничего у матери с директором так и не срослось, и они быстро переехали в Коннектикут. Больше ее мать со школами не связывалась. И на родительские собрания тоже не приходила.

Но сколько таких школ и сцен Адрии пришлось пережить, прежде чем научиться с порога представлять себя правильно, – не перечесть. Угрожающий взгляд, «Только попробуй», первая стычка с обидчиками – все это, как ритуал, нужно было пройти почти в каждой новой школе. Со временем стало понятно, что дело не только в физической силе. Далеко не в физической силе.

Адри судорожным выдохом выгоняет из легких весь дым, закатывая глаза к мрачному небу.

Почему это постоянно случается?

Мальчишка падает на землю, не удержав равновесия, и обидчики обступают его со всех сторон:

– Ну ты и жалкий, чудик!

– Пожалуешься маме, как в прошлый раз? И что она сделает?

– Может, заплачешь?! Давай, Итан, как девчонка!

Роудс жмется к стене затылком, скрипя зубами.

Можно просто докурить сигарету и вернуться в школу, не обращая внимания. Можно просто заставить себя поверить, что это не ее дело. Такое ведь происходит всюду, постоянно. Нужно просто пройти мимо, как проходят все. Ничего сложного. Ведь у нее есть еще пара минут, время, в которое можно побыть наедине с собой, собраться с духом, чтобы дожить эту пятницу и вырваться из этого мира до понедельника. Забыть.

Просто курить, просто забыться.

Но сигарета только сильнее отдает смоляной горечью. Никакого удовольствия не остается за тлеющим угольком, который нервно пляшет меж пальцев Адрии в россыпи тяжелых колец.

Ее ведь никто не спасал, почему она должна?

Почему ей не может быть просто все равно? Почему она должна в это ввязываться? Почему жизнь издевается над ней, ставя в неудобные ситуации?

Ни одного ответа.

Пальцы вздрагивают, откидывая сигарету на щербатый асфальт.

Какого черта?!

Адри выдыхает, чтобы с наскоку ворваться в реальность. Резко вынырнув из своего угла, в мгновение повышает голос до угрожающей тональности:

– Эй, отвалите от него! Пошли вон, мелкая шпана!

Школьники пугаются от неожиданности, но быстро оценивают перспективы – высокая, но худощавая старшеклассница не самого приличного вида. Маленькие шестеренки в их головах бегло крутятся, чтобы прикинуть последствия и заключить, что Адрия не представляет угрозы.

Самый крупный и самый борзый мальчишка супится и огрызается:

– Не твое собачье дело! – Адри бы удивилась такой дерзости от десятилетнего мальчишки, да только знает, что бывает хуже.

Угрожающе наступая в сторону пацана, она рычит:

– Ты прав, гаденыш, дело не мое, но, если вы, бестолковые индюки, – делая шаг ближе и нависая над мальчишкой сверху, она уничтожает его взглядом, – привлекаете столько внимания, приходится вмешиваться.

Мальчишка издает краткое «э-э», но Адри знает, что нельзя давать возможности вставить и слово. Если давить, то до конца. Резко кладя ладони пацану на плечи, она понижает голос до шепота, такого, чтобы мог расслышать только он:

– Если ты со своими дружками сейчас же отсюда не свалишь, в следующий раз они найдут тебя подвешенным за трусы в темном чулане вон за тем стадионом, – Роудс оглядывается на стадион для убедительности. – Искать им придется долго, а если выпадут выходные, то я вообще тебе не завидую, сопляк.

Пацан буравит ее взглядом, в котором читается не то злость, не то страх. Ему требуется несколько секунд, чтобы усвоить услышанное и оценить угрозу. Лопоухий мальчишка на асфальте наверняка не стоит того, чтобы проверять, насколько далеко может зайти нервная старшеклассница в своих странных обещаниях.

Взмахивая рукой, пацан отступает:

– Э, пошли отсюда, она чокнутая!

Стайка маленьких шакалов капитулирует, злостно оглядываясь на Роудс, но она быстро теряет к ним интерес, оборачиваясь к мальчишке. Худощавый, нескладно сложенный, он выглядит зашуганным и абсолютно не понимающим, что вообще происходит. Темные волосы взъерошены, глаза под веером длинных ресниц распахнуты в ужасе.

– Вставай, они ушли, – совсем неласково звучит от Адри, но мальчик не реагирует. Лишь смотрит на нее пустым ошарашенным взглядом и молчит. – Эй, пацан, хватит валяться, они свалили, и лучше тебе побыстрее уносить ноги.

Ноль реакции. Роудс злостно рычит, задаваясь вопросом, что с этим миром не так, и протягивает мальчишке руку, чтобы помочь встать. Тот лишь хватает ртом воздух, как рыба, и не шевелится. Чертыхаясь, Адрия наклоняется, чтобы подхватить незадачливого пацана за хрупкое тельце и поставить на ноги. Когда мальчишка оказывается на земле на своих двух, она встряхивает его за плечи.

Жест выходит грубоватым, но Адри лишь пытается привести его в чувства. Парнишка испуганно хлопает глазами, тяжело дыша. Роудс злится, не понимая, что происходит.

– Да что с тобой такое? Стоять можешь?

Он лишь кратко кивает в ответ.

Хоть что-то.

Кто-то окликает ее со спины, и Адрия вздрагивает, оборачиваясь. Знакомая фигура в ста метрах выныривает из тоннеля стадиона, стремительно приближаясь:

– Эй, что тут происходит?

Черт побери.

Адри выпрямляется, буравя недобрым взглядом поджарого парня в спортивной форме.

Мартин Лайл собственной, мать его, персоной. Тип из параллельного класса, который не упустит возможности задеть Роудс словом в узком школьном коридоре или отпустить пару едких комментариев на общих занятиях по физкультуре.

Это его друзья заключают споры на двадцать баксов, кого грубее Адрия отошьет. Это его друзья издеваются, посвистывая ей вслед из проезжающей рядом тачки. Мартин Лайл из глубины салона лишь небрежно усмехается, отстраненно наблюдая за происходящим. Потому что Мартин Лайл возглавляет эту поганую стаю и ищет развлечений за чужой счет. Только сейчас он один и ему вовсе не до развлечений. Он приближается в считаные секунды, сокращая расстояние между ними в ничто.

Адрия наблюдает за ним, не понимая, как реагировать.

Она отшатывается от мальчишки, отрывая ладони от его плеч. Пацан по-прежнему выглядит испуганным и тяжело дышит.

– Какого черта, Роудс? – Лайл разводит руками, оглядывая мальчишку с головы до ног. – Ты докопалась до моего брата?

Адрия чувствует себя глупо. На несколько долгих секунд дыхание перехватывает судорогой от возмущения, и она лишь удивленно открывает рот, не находя слов. Ее непонимающий взгляд блуждает от младшего Лайла к старшему, совмещая факты, как элементы пазла. Теперь сходство между ними кажется очевидным – те же густые каштановые волосы, темные брови, только куда больше силы и угрозы в теле старшего Лайла, а взгляд серо-голубых глаз пронзительный и острый. Чертовы детали не подходят друг к другу. Картинка выглядит абсурдно. Спасать от буллинга младшего брата школьного хулигана, чтобы он сам обвинил тебя в буллинге, – это бред.

Все, что Адрия может выдавить в ответ, крепко сжав зубы, только:

– Пошел ты!

Но Мартин Лайл никуда не собирается, лишь сильнее хмурится.

– Что тебе от него нужно?

Заедающая в мыслях несправедливость не позволяет Адри думать, только растерянно хвататься за понятное для нее чувство – раздражение. Нервно отмахиваясь от ситуации, она чертыхается, закатывая глаза. Наспех принимая единственно возможное решение, Адрия разворачивается, чтобы оставить этих придурков разбираться со своими проблемами самим, потому что проблемы у них явно есть. Как минимум с головой.

Она уже делает шаг в сторону, но тяжелая ладонь Мартина Лайла хватает ее за плечо, разворачивая обратно и не позволяя уйти.

Зря. Очень зря. Пламя злости распаляется, ярко разгораясь в Адрии вспышкой возмущения. Огонь обжигает ее саму, застилая едким дымом взор.

Адрия отшатывается, наотмашь сбивая со своего плеча чужую ладонь. Она шипит, как горячее трескучее пламя:

– Отвали от меня, кретин!

Парень закипает, когда этот пожар опаляет его самомнение. Никто не разговаривает с Мартином Лайлом так! И тем более никто не сбегает от него, гордо отворачиваясь. Он громко рявкает:

– Мы не договорили!

Адрия лишь грубо толкает парня в плечи. Кто он такой, чтобы судить ее? Чтобы делать такие мерзкие выводы и тем более чтобы удерживать ее тут, требуя объяснений?

В ответ Лайл лишь наступает на нее. Ближе. Так, что между ними остаются считаные сантиметры. Воздух звенит от напряжения, а где-то вдали раздается школьный звонок.

Мартин продолжает, чеканя слова:

– Если ты что-то сделала, ты пожалеешь, обещаю тебе!

– Сам ты пожалеешь, урод, лучше бы следил за братом! – Она упирается ладонями в его крепкую грудь, не позволяя приблизиться, но яростное лицо мелькает прямо перед Адрией, выплевывая слова так, что они почти обжигают кожу:

– Только посмей подойти к нему еще раз, и я превращу твою жизнь в ад.

Как будто еще нет. Как будто они уже с этим не справились – люди, которым плевать на других и которые швыряют чужие чувства в топку своего эго. Их жадное, прожорливое эго требует чужого страха, покаяния. Власти. Таким людям не говорят, что они не правы. С такими людьми Роудс не разговаривает вовсе.

Адри слишком хорошо знает таких людей, чтобы вестись на подобные угрозы. Но угрозы в этой ситуации больно царапают ее за живое, врезаясь тупым непониманием в мысли, – что она сделала? Никто не будет разбираться.

Роудс сильнее упирается в гуляющие под футболкой мышцы, отталкивая Лайла. Все поводы и причины остаются за бортом бездонного раздражения, канут в омуте. Не важно, с чего они начали, важно то, кем он себя возомнил, чтобы угрожать ей. Ей больше не двенадцать, чтобы она отступала в страхе.

Адри рычит ему в лицо, не выказывая ни оттенка испуга:

– Моя жизнь уже ад, идиот!

Мартину Лайлу этот ответ не нравится. Наверное, потому что ничего больше предложить он не в силах. Но сквозь злость на лице прорывается оскал, плотоядная, злорадная ухмылка:

– Ты что, бесстрашная, а?

Резко очерченный подбородок парня задирается вверх для усиления его слов.

Он игнорирует руки Роудс на своей груди, но вздрагивает, когда острые девичьи ногти больно врезаются через ткань футболки в кожу. Гадкая усмешка подбирается к уголкам губ.

– Хочешь отправиться за решетку вслед за предками? – он хрипло выдыхает в ее лицо слова. Слова, которые бьют под дых, заставляя все внутри Адри сжаться в судорожном спазме.

Она замирает в ледяном оцепенении, пока Мартин Лайл, нащупав слабое место, продолжает чеканить фразы, застыв над ней угрожающей тенью и обжигая горячим дыханием:

– Дочь уголовников, да? Метишь сразу в одиночную камеру или в общую? – Усиливая наступление, он усмехается, и линия губ сильнее надламывается в ядовитой издевке. – Не зря говорят, что ты дикая. Тебе нельзя в общество, Роудс, ты опасна для окружающих.

Адрия крепко сжимает челюсти, прожигая Лайла взглядом. Он никогда не сможет понять, что она вынуждена показывать зубы таким, как он, иначе они раздерут ее на жалкие ошметки. И тогда Адри больше не сможет смотреть себе в глаза, зная, что обнаружит в них лишь унижение.

Мартин продолжает, громко цокая:

– Что, вцепишься мне в лицо или, может, лучше накинешься на ребенка? Так ты делаешь?

Сердце Адри мучительно ухает в грудной клетке, пропуская удары. Удар. Тишина. Удар. Тишина. Густое, вязкое нечто заливает легкие, не давая сделать вдоха. Сознание затягивает тягучая черная обида.

На Мартина Лайла.

На мальчишку за его спиной.

На мелких уродцев, что сбежали.

На саму себя.

На свою глупость.

Адрия задыхается в этой обиде, чувствуя, как подступают горькие слезы, как оживает с новой силой желание сбежать, отчаянно крича, что все это несправедливо. Она просто хотела помочь, просто не смогла закрыть глаза на чужую беду, а теперь оказалась крайней. Человеком, который несет лишь зло. Может быть, Лайл прав, и все, что есть внутри нее, – лишь угроза. Шипы.

Она проглатывает ком в горле и поджимает губы, не позволяя им задрожать в обиде. Кто просил ее ввязываться? Ничего бы не случилось с пацаном, не вмешивайся она еще пару минут.

Собственная глупость оседает на языке горечью. Горечью слов, которые она не выскажет, пока Мартин Лайл будет смотреть на нее с усмешкой, ожидая реакции.

Но все, что Адрия делает, – шаг назад. И еще один. Она медленно разворачивается, чтобы уйти, даже не бросив на виновника произошедшего взгляд. Проблемой всегда была не чужая слабость, а ее собственная.

Не нужно было защищать мальчика. Не нужно было привязываться к Луизе Брэдшоу в одиннадцатом классе. Не нужно было ожидать от матери слишком многого. Не нужно было надеяться, что она не повторит кривой путь Адама Роудса в никуда.

Не нужно было думать, что она особенная. Она не как все, она хуже.

Адрия отступает, не позволяя себе заплакать.

Мартин Лайл презрительно смотрит ей вслед. Провожает ее сверлящим взглядом до самого угла школы и наконец оборачивается к младшему брату.

– Какого черта? – звучит его трескучий голос, но Адри уже не различает слов. Ей все равно.

Глава 5

Адрия не высовывается из дома все выходные. Уткнувшись в телефон, она делает звук телевизора, бубнящего на фоне, громче и позволяет посторонним голосам, проблемам и инфоповодам заполнить все пространство без остатка. Так, чтобы собственные чувства, заглушенные невнятным потоком информации, не докричались до нее.

Дом пустует, и все, что оживляет его стены, – лишь вещание кабельного, единственное развлечение на ранчо и такая же обязательная статья расходов, как и электричество. Ведь ни Аманда, ни Адрия не переносят гнетущую тишину этого места. Сейчас, когда Аманда как раз пропадает на работе, чтобы обеспечить им возможность прозябать в вечерних телешоу, Адам Роудс не объявляется дома уже несколько дней. Адрия принимает этот факт с тревожным облегчением. Ей хватает столкновений с ублюдками в школе, как хватает поводов не ждать отца на пороге дома, не особо вникая в то, что происходит в его жизни. Все, что Адрия узнала об отце за время, проведенное в Рочестере, – то, что свои дни, а зачастую и ночи, Адам Роудс проводит в месте, которое ему полностью соответствует.

Собачий питомник округа Сангамон[2] – скверное место. Мрачное здание, вынесенное на десятки километров за черту города и огороженное неприветливой железной сеткой. Еще одна тюрьма, в которой Адаму Роудсу на этот раз выпала роль надзирателя.

Стоило отдать должное, Адам хорошо справляется со своими подчиненными. Адрия бывала в этом месте однажды вместе с тетей. В тот день Аманда нервно теребила в руках налоговые декларации и ругалась с Адамом за закрытой дверью крохотной каморки, а истошный собачий лай перебивал их крики.

Тогда, проходя вдоль плотно прижатых друг к другу вольеров, Адрия с молчаливым сожалением разглядывала десятки псов с поломанными судьбами. Доберманы, овчарки, обычные дворняги. Но самое щемящее, тоскливое чувство вызывали у нее бойцовские собаки – истерзанные, израненные, списанные со счетов после сотни боев, они оказывались в этих клетках, без остановки заливаясь лаем, с бешеной слюной и пеной у пасти кидаясь на ограждение. Никто из них не был готов оказаться в реальном мире и никто из них не стал бы верным другом семьи. Общество не собиралось их адаптировать.

К собственному удивлению, глядя в тот день на Адама, Адрия подумала о том, что, возможно, после стольких лет тюремного заключения он ощущает себя подобным образом. Не готовым адаптироваться. В одной передаче по кабельному однажды рассказывали, что бывшие заключенные часто не находят себе места в обычном мире и возвращаются в привычную среду обитания, чтобы не чувствовать себя изгоями.

Адам нашел свою среду.

Медленно переключая каналы, Адрия откидывается на диванные подушки, ежась от холода. Февральские ветра продувают дом насквозь, и обогреватели едва справляются со студеной вечерней прохладой, забирающейся в щели старого ранчо. Аманда постоянно обещает, что к следующей зарплате присмотрит новый обогреватель. Адам Роудс, в отличие от нее, не обещает ничего. А Адрия просто ждет, когда сможет покинуть этот дом с его вечными сквозняками, пусть и не представляет, куда отправится. И кому она в этом «куда» будет нужна. Диковатая, необщительная, нисколько не дружелюбная – вряд ли она вынесет даже пару смен в замасленном переднике в какой-нибудь дрянной забегаловке. Только если не сломает себя, переступив через гордость, и не последует советам матери.

«Будь милой, услужливой, позволь им думать, что они – эпицентр вселенной, и тогда они здорово вознаградят тебя за одну эту мысль».

Адрия кривится, натягивая плед до самого подбородка.

Внезапно дом, погруженный во мрак, освещает свет фар. Собачий лай и звяканье цепи встречают приближающуюся машину. Роудс напрягается всем телом, поднимаясь с подушек и прислушиваясь к монотонному урчанию двигателя, которое затихает через пару секунд, а затем раздается хлопок двери. Все внутри цепенеет, Адрия замирает, нервно прикидывая, кого это принесло в поздний воскресный час. Аманда на работе, значит, это либо уставший и недовольный Адам, либо вовсе чужак.

Вслушиваясь сквозь болтовню диктора в шаги за порогом, она не шевелится, ожидая, даст ли незнакомец за дверью о себе знать.

Когда ключ взвизгивает в дверном замке дважды, она напрягается, заранее готовясь встретить недобрый взгляд отца. Но дверь распахивается, и на пороге, впуская уличную прохладу, возникает Аманда.

Адри выдыхает.

Рассматривая тетю в сумраке дома, она хмурится:

– У тебя же смена?

Беглым взглядом Аманда оценивает обстановку, небрежно бросает куртку на журнальный столик и задорно улыбается, не улавливая чужой тревожности:

– Ага, но меня повысили, представляешь? – Обнажая в улыбке зубы, она встряхивает темными беспорядочными кудрями и заваливается к Адри на диван. – Вместо меня уже взяли девочку, она неплохо справляется сама. И-и, угадай, кто я теперь?

Адрия дергает плечами, убирая телефон подальше и пытаясь разогнать тревожные мысли:

– Повар?

– Нет, крошка, я теперь буду работать за барной стойкой! – Аманда игриво подмигивает, ерзая на месте. В тридцать пять лет в ней иногда бывало больше ребячества, чем в Адри в ее семнадцать, но только когда тягучая, вязкая депрессия отходила в сторону, давая глотнуть свежего воздуха. В такие моменты взгляд Аманды точно оживал, а рядом с ней становилось светлее.

Адрия пытается улыбнуться, с трудом понимая, как выразить искреннюю радость за человека, который тебе не безразличен. Аманда заслуживает большего, чем сальный передник официантки, чем этот старый дом, полупустые полки и вечно недовольный брат, половина встреч с которым рискует окончиться дракой.

Собирая слова вместе, как пазл, Адрия выдает взволнованно и немного растерянно:

– Это круто, ты молодец!

Аманда, не ожидая от племянницы особых реакций, активно кивает, расточая свою радость в воздухе.

– Мы обязаны это дело отметить. Собирайся, крошка, хватит киснуть перед теликом, – тетя пихает ее под бок, и Адри улыбается, заставляя себя поверить, что улыбка не выглядит странной и натянутой. У нее нет ни малейшего желания ни выбираться в город, ни отправляться завтра в школу после стычки с Лайлом в пятницу, зато есть план, как этого избежать. Но Аманда делает для нее слишком многое, чтобы неблагодарно оставить тетю в этой радости одну.

А еще она не дает и открыть рта, настаивая:

– Ну же, иначе ты тут стухнешь когда-нибудь!

Адрии приходится сдаться. Но прежде чем она успевает на выдохе произнести «хорошо», Аманда раскрывает свои объятия, кратко прижимает племянницу к себе, а после вскакивает с дивана и уносится на второй этаж, выкрикивая вслед:

– У тебя пять минут!

Адри, смущенная и немного ошарашенная такой внезапной сменой обстоятельств, с неохотой щелкает по пульту, и телевизор, спутник ее двух последних дней, наконец замолкает. В оглушающей тишине сразу же оживают навязчивые мысли. Адрия убеждает себя, что выбраться из дома придется. Прогулка по городу – то, что в принципе не приносит ей особого удовольствия. Не в этом городе, не в этой жизни. Но Адрия поднимается, чтобы собраться и сделать хоть что-то приятное тете в обмен на ту редкую, уникальную заботу, которую она не привыкла получать от других.

Под яркими лампами ресторанчика на центральной улице Адри чувствует себя неуютно. В их семье не принято расхаживать по подобным местам, в последний раз в приличном заведении она оказывалась лет в тринадцать в компании матери и очередного Джека, Джорджа или Курта, который хотел произвести на Дебру хорошее впечатление. Вполне возможно, что это был тот самый Джек, Джордж или Курт, который впоследствии заявил на мать в полицию.

Аманда рассказывает о своей работе, пока Адри старается заинтересованно кивать и не слишком заинтересованно копается в своей тарелке. По ее мнению, лучше бы они с тетей заказали пиццу и остались дома смотреть телевизор и обсуждать очередную дурацкую передачу, чем сидели бы здесь под скучающими взорами напыщенных зевак. Адри кривится, замечая, как мужчина за соседним столиком косится в ее сторону, разглядывая. Она отворачивается, с трудом заставляя себя вновь сфокусироваться на Аманде и ее словах.

– Так Жаклин решила, что я подхожу на эту должность, пусть и придется подучиться. – Тетя делает короткий глоток искрящейся газировки и ставит высокий бокал обратно на стол, кивая на Адри вздернутым подбородком. – А ты, если повезет, сможешь устроиться летом на подработку. Накопишь деньжат, купишь себе что-нибудь, это же здорово!

Аманда тепло улыбается, и Адрия растягивает губы в ответной улыбке. Может быть, тетя права и не все так уж плохо – у нее есть крыша над головой, есть близкий человек, есть даже какие-никакие родители. Она может постоять за себя, может улыбнуться мужчине за соседним столиком, если перестанет супиться, может сидеть с Амандой под этими яркими лампами и думать, что этот вечер не так уж и плох.

Она многое что может. Вопрос в том – хочет ли?

– Куплю «Мартинсы», – чуть расслабляется Адрия и отхлебывает колу, пытаясь побороть неловкость. – Если я так и буду таскать твои, ты меня возненавидишь.

Аманда смеется, обнажая два ряда зубов и тонкую полоску десен с колечком пирсинга.

– Брось, бери, когда хочешь. Я в твоем возрасте тоже таскала чужие шмотки. Мы менялись с соседской девчонкой куртками, джинсами, рубашками. До тех пор, пока отец не заметил и не наказал меня на две недели, – улыбка с лица Аманды не пропадает даже при неприятных воспоминаниях. – Он был суров до ужаса, а у меня до сих пор остался шрам, когда он огрел меня ремнем с железной пряжкой.

Адри закусывает губу. Ей становится совестно за то, что она никогда не интересовалась, какой была жизнь Аманды раньше. Аманды и Адама. Они жили на ранчо с самого детства, но что им пришлось испытать в этих стенах, через что пройти? Адрия слышала лишь однажды, как в пылкой ругани тетя сокрушалась, что так и не смогла отсюда уехать и что «эта чертова земля их всех тут похоронит». Ничего больше она не знала. Адрия так замкнулась на своих эмоциях, что забыла – другие люди тоже существуют и чувствуют.

Ей не безразлично, что чувствует Аманда, и эта мысль тепло греет внутри.

Хоть разговор и не из приятных, но Адри аккуратно ступает вперед, как первооткрыватель на этой территории чужих чувств:

– Вы ненавидели отца?

Аманда весело усмехается:

– Не-а. Он был неплохим отцом – показывал дурацкие пантомимы, если находился в хорошем расположении духа, научил нас объезжать лошадей, рассказывал истории.

– Но он вас бил. – Адрия хмурится, склоняя голову, и выжженные кончики светлых прядей лезут в тарелку. Замечая это, она отшатывается и неуютно ерзает на стуле.

– Да, и это не делало его хорошим человеком. Некоторые вещи я не простила ему до сих пор, но мне и жить с этим грузом. Знаешь, наверное, он жил со своим, – Аманда пожимает плечами, кратко выдыхая. – Раньше на ранчо не приходилось сидеть сложа руки. Его воспитывали так, что он должен приносить пользу, а если ты пользу не приносишь, жди наказания.

Адрия кратко кивает, понимая, к чему ведет Аманда. Адам Роудс, может быть, вовсе и не деспот, каким себе возомнила его Адри. Ему просто все равно.

По крайней мере, он ни разу не поднимал на нее руку.

Официант подает заказанные десерты, и Аманда дарит ему благодарную улыбку, а затем продолжает:

– В роду Роудсов не любили проявлять излишнюю нежность. – Она обводит взглядом тарелку перед собой и восклицает: – Зато всегда любили шоколадные торты!

Адрия невольно широко улыбается, наблюдая, как Аманда безжалостно набрасывается на свой десерт. Глядя на тарелку перед собой, она ощущает радость. Чизкейк под слоем клубничного желе выглядит аппетитно.

Когда с ужином покончено, рядом с входом в ресторанчик тетя тянет из пачки сигарету, а после протягивает пачку Адрии, облокачиваясь о фонарный столб.

Адрия смущается и поджимает губы, поднимая на Аманду непонимающий взгляд. Тетя беззаботно встряхивает темными кудрями и шарит свободной рукой по карманам в поисках зажигалки.

– Брось, как будто я не знаю, что ты куришь.

На мгновение ей становится стыдно, но в голосе тети не слышится ни нотки осуждения, и Адри быстро сдается, вытягивая сигарету из пачки.

– Как будто в твоем возрасте я не курила, – Аманда улыбается, катая сигарету по линии губ. Иногда кажется, что она вообще не способна осуждать, но Адрия не спешит проверять – хоть их отношения и похожи больше на дружеские, они не лучшие друзья. Может быть, в этом и состоит успех Аманды – она никогда не старалась что-то навязать Адрии, чем бы, несомненно, вызвала протест. С четырнадцати лет Адрия оказалась в большей степени на собственном попечении, но в этом была вина не Аманды. Она едва ли должна была пускать в дом девочку, которую никогда не видела и которой пришлось поверить на слово, что Дебра Гарднер, кратко знакомая Аманде по одной-единственной встрече, ее мать.

– Я рада за тебя, – отзывается Адрия, когда тетя чиркает зажигалкой у кончика сигареты. – Рада, что тебя повысили.

Аманда расплывается в улыбке.

– Вот я и смогла тебя растрясти, а ты не хотела ехать.

Адри соглашается с тем, что вечер вышел неплохим. Давно она не чувствовала себя умиротворенно, не утыкаясь в подушку на чердаке.

– У тебя получилось, – благодарно улыбаясь Аманде, она осекается, когда чужой голос окликает ее со спины.

– Адрия!

Роудс оборачивается на голос вместе с тетей и замечает на другом конце улицы человека, который уже второй раз за несколько дней влетает в ее жизнь, не оставляя возможности скрыться. Мартин Лайл приближается, засунув руки в карманы и едва заметно ухмыляясь.

Адрия в мгновение напрягается, точно готовясь к броску, и вся легкость, которую Аманда скрупулезно взращивала в ней в этот вечер, исчезает. Какого черта ему еще надо?

Адри отворачивается к тете, а та заговорщицки шепчет, кивая на приближающегося парня:

– Что за красавчик?

Роудс фыркает, желая испариться с этого места как можно быстрее, но Аманда опережает ее намерение лукавой ухмылкой:

– Ну, вы поговорите, а я пока заскочу в пекарню, захвачу что-нибудь на завтра. Буду в машине.

Подмигивая племяннице, она откидывает сигарету в урну и уходит, перебегая улицу на красный.

Адрия глубоко вдыхает, не желая оборачиваться, но Мартин Лайл уже оказывается в полуметре и мимолетно улыбается:

– Думал, сбежишь.

Адри встречает его презрительным взглядом и поджимает губы, но, вспомнив про сигарету в руках, делает затяжку поглубже:

– Я тебя не боюсь, чтобы убегать.

Мартин опирается ладонью о столб и кратко усмехается:

– Бесстрашная, я помню.

Адри вспыхивает, бросая на парня уничтожающий взгляд, но он быстро осекается:

– Нет, я не за этим пришел, – Лайл медлит, подбирая слова и пытаясь наспех собрать их в предложение. – Там это… – Он опускает взгляд, и уголки его губ вздрагивают. – Брат просил передать тебе спасибо.

Роудс, готовая отразить любое нападение, на несколько долгих секунд теряется, неуверенная, что слышит это взаправду и что перед ней на самом деле тот самый Мартин Лайл, который полоскал ее на чем свет стоит два дня назад.

А он продолжает, подобрав чуть больше слов:

– Он типа в шоке был, – парень прячет руки в карманы куртки и пожимает плечами, рассматривая вывеску ресторана. – Потом мне рассказал нормально.

Адрия убирает сигарету и облизывает сухие губы, чуть хмурясь. Значит, это взаправду? Мартин Лайл собственной персоной раскаивается перед ней, потому что она была права. Потому что она защищала мальчишку, после чего напали на нее саму.

Роудс хмыкает, пытаясь найти в себе должное возмущение, но не находит ничего. Ни возмущения, ни злости, только странное, чуть дрожащее в дымовой завесе опустошение. Что это за чувство и откуда оно взялось?

Лайл пытается улыбнуться, и эта улыбка дается ему с видимым трудом.

Адри теряется, не зная, что отвечать и что делать с этим странным чувством, которое размыло все остальное. Едва заметно пожимая плечами, она отводит от Мартина взгляд:

– К черту.

Тягучая, долгая пауза нависает над ними вместе со светом уличного фонаря, и Адрия понятия не имеет, чем эти паузы заполняются. Уйдет Лайл сам? Или вот сейчас она уже может уйти, чтобы это не выглядело побегом? Что еще она должна сказать? «Ну ты и кретин»? «В следующий раз думай, прежде чем делать»? Хотя следующего раза не будет. «Мне надо идти»? Нет, абсурд. Пусть сам проваливает. Не видеть бы его еще до конца года.

Но пока Адрия думает, Мартин опережает ее. Словно и не было у него никакого чувства вины, он склоняется ближе, понижая голос:

– Будешь презирать меня до конца дней? – С пятницы его взгляд меняется, становится мягче, но все еще укалывает ее из-под тяжелых бровей.

Роудс вздергивает точеным подбородком и разворачивается, чтобы направиться к машине тети, обрывая разговор:

– Мне пора.

Лайл пожимает плечами и отступает, отстраняясь.

Что это было?

Глава 6

Всю следующую неделю Мартин Лайл косится на нее из гущи своей шакальей стаи, которая обступает его плотным полукругом в поисках одобрения. Всю следующую неделю Мартин Лайл оглядывается на нее в коридорах и сопровождает долгим бесцеремонным взглядом. Иногда этому взгляду вторят слова, которые крючками цепляют внимание Адрии, выдергивают ее из молчаливой отрешенности. Только если раньше эти слова бывали жестокими, злыми, то сейчас они доставляют ей лишь краткое раздражение.

– Эй, Роудс, лицо попроще, – произносит Мартин у школьной парковки, но издевка едва ли трогает Адрию. Сколько таких «эй, Роудс» она наслышалась в своей жизни, не счесть. Если обитаешь среди акул, приходится быть акулой и показывать зубы. А еще старательно учиться не воспринимать чужие слова всерьез.

– А то смотреть тошно! – вторит Лайлу какой-то дружок, вероятно, даже не догадываясь, в чем причина интереса Мартина.

– А что такая недовольная? – подхватывает кудрявый, самый задиристый из их стаи. Кажется, Чарли. – Папашу снова загребли?

– Шон, утешь Роудс, – обращается еще один рослый парень ко второму. – Твоя же мать в ветеринарке работает? Подгони собачьего корма по скидке.

Они срываются в дружный хохот, и только Мартин Лайл сохраняет невозмутимое выражение лица, провожая Адри взглядом до самых дверей. Роудс проносится мимо него в спешке, даже не думая реагировать на всю эту клоунаду. Ей кажется, что она вполне неплохо справляется.

Но когда после отработки математики у мисс Лиам Мартин перекрывает ей выход из пустынного кабинета, она цепенеет, разом забывая все слова и доводы, по которым не должна относиться к его выходкам серьезно. Лоб в лоб они не встречались с самого воскресенья, где фонарный столб у забегаловки стал молчаливым свидетелем того, как Мартин Лайл почти попросил прощения.

Сейчас же он совсем не выглядит виноватым, впрочем, как и не выглядел в тот день. Его ладонь твердо упирается в косяк двери, и рука преграждает Адрии путь. Адрия скалит зубы, поднимая на парня хмурый взгляд, а Мартин глядит на нее с вызовом, ни одной своей извилиной даже не думая освободить проход. Если цена спасения утопающих – внимание тех, кто этих самых утопающих топит, то к черту. Больше Адрия никого спасать не будет.

– Лайл, – Роудс отвечает на вызов Мартина угрожающе, не особо подбирая слова. – Свалил.

Парень усмехается, расточая в воздухе свое хорошее настроение:

– Ты бегаешь от меня как ошпаренная.

– Нам с тобой не о чем говорить, – Адри не ведет и бровью.

С неизменным нахальством Мартин делает новый выпад:

– Кто сказал, что я хочу говорить?

Адрия давится от собственного возмущения, пропуская вдох. Тонкие пальцы нервно сжимают ручку сумки, которой самое время огреть бесстыдного Лайла. Но она держится и кивает на руку, преграждающую путь:

– Отойди по-хорошему.

– Или что?

Мартин улыбается, но, поймав ненавистный взгляд Адрии, чуть осекается. Его улыбок в жизни Роудс за последнюю неделю становится слишком много. Он понижает голос, и бархатистая глубина его тона неприятно резонирует в Адрии вместе с произнесенными словами:

– Брось ты, не будь такой злобной.

– Или что? – резко и ядовито передразнивает Адрия, удивляясь собственному тону, который вдруг звучит игриво.

Мартину Лайлу явно нравится эта игра, и по веселой усмешке Адрия считывает, что это лишь первая партия. Притирочная. Выразительно глядя ей в глаза, он медлит еще пару секунд, но опускает руку. Улучив возможность, Адрия выскальзывает из кабинета, сбитая с толку беспорядочным роем мыслей, среди которых громче всех жужжит одна – «Какого черта?». Вопрос, которого в ее жизни тоже становится слишком много.

Сталкиваясь в конце пустынного коридора с дружками Лайла, она проносится мимо, вновь игнорируя колючие комментарии на свой счет.

– Необъезженная кобылка, – звучит позади в исполнении кудрявого.

– Хочешь укротить? – смеется другой.

Прежде чем повернуть и скрыться прочь, Адрия прислушивается, пытаясь распознать смех Лайла в общем гуле, но громкие басовитые голоса мешаются в один. Адри оборачивается, чтобы наверняка уличить Мартина в издевке, но среди товарищей он так и не появляется. Его дружки пихают друг друга на ходу и переключают внимание на другую девчонку, следующую жертву.

Адрия по-прежнему нервно сжимает ручку сумки и только на выходе замечает, что на ровной поверхности кожзама остаются глубокие следы ногтей. Гиблый знак того, что выпады одного придурка обойдутся ей дороже перманентного раздражения.

Если не брать в расчет краткие столкновения с Мартином Лайлом в школе, ничего больше не происходит.

Дни утекают в водосточную трубу спущенным впустую временем, бессмысленными мыслями, слитыми зазря, и холодным февральским одиночеством, которое окутывает будни Адри плотным слоем. Аманда проводит на работе целые дни, чтобы освоиться в новой должности и разжиться деньгами. Адам уезжает по делам в другой штат, не обременяя себя лишними объяснениями. И Адрия остается одна – одна в своей сиротской уединенности на тихом ранчо посреди пустынного поля.

По ночам в доме завывает сквозняк, а когда ветер затихает, тишина становится ощутимой, такой реальной, что можно услышать, как шумит твое собственное сердце, запертое в клетке ребер. Как судорожно оно бьется сначала и как медленно замирает, подстраиваясь под окружающую действительность, точно не хочет выдавать своего присутствия. Будто это сердце – всего лишь часть этого дома, еще одна скрипучая половица, которую лучше переступить, если не хочешь потревожить тишину.

Но иногда Адрия борется с тишиной. Когда та становится слишком отчетливой, приходится ее заглушать: делать звук в телевизоре громче, симулируя жизнь, включать на полную громкость дурацкие видео в бесконечной ленте новостей, чтобы заполнить телевизионные паузы чем-то еще. Ведь когда звуки пробуждают динамики, одиночество не ощущается таким гнетущим и безжизненным. Таким знакомым, будто все, что осталось в жизни Адрии, – это одиночество и тишина.

А порой тишину сменяет буря.

Посреди темной ночи Адрия просыпается от целого аккомпанемента звуков, которые наполняют дом, но отнюдь не вдыхают в него жизни. Яростно завывает ветер, и окна содрогаются. В иссушенных деревянных рамах гуляют стекла, отзываясь на каждый новый порыв тихим дребезжанием. Где-то совсем рядом воздух свирепо сотрясает раскат грома. Первые хлесткие капли врезаются в дребезжащие стекла, растекаясь по ним кривыми дорожками. Боковой дождь пока едва касается крыши, но, когда капли ударяют над самым чердаком, звук получается громким, угрожающим.

Адрия приподнимается на одном локте, вглядываясь из-под тяжелого шерстяного одеяла в окна. Судорожная вспышка молнии освещает комнату. Стрелки на часах мелькают в районе 03:20.

Адрия содрогается от очередного удара грома, раздающегося совсем близко, и забирается обратно под одеяло, но, укутавшись в мнимую теплоту и ощущение безопасности, она различает совсем другие звуки. Тихий скулеж жалобно прорезает гул непогоды. Мрачный аккомпанемент раздается с заднего двора, где лохматая дворняга на цепи оказывается один на один с бурей.

Адрии требуется десять минут, чтобы попытаться снова уснуть, твердо повторяя себе: «не мое дело», «не мое собачье дело». Но чем громче гремит гром, подбираясь взрывными раскатами к ранчо, тем сильнее вместе со скулежом сжимается ее сердце. В конце концов, еще один утопающий – не потерянный школьник, не жертва и даже не человек, а всего лишь загнанный в страхе пес, у которого даже нет укрытия.

Она сдается.

Выбираясь из-под одеяла, содрогается от холода, ведь обогревателей в доме так и не прибавилось, но опускает ноги в старые тапки и поднимается. Опомнившись, Адри подбирает одеяло и накидывает сверху, отправляясь навстречу очередным чужим проблемам, на которые стоило бы закрыть глаза. Смартфон в ее руках никак не оживает – разряжен. Плутая по тьме, Адрия щелкает выключателями один за другим, но тягучая, содрогающаяся под раскатами грома темнота по-прежнему наполняет дом, и только редкие молнии вспышками освещают путь. Электричества нет. С ядовитым сарказмом приходится заметить, что от обогревателя не было бы и толку.

По скрипучим половицам Адри пробирается через кухню к черному выходу в сторону заднего двора. По мутному стеклу двери плотным потоком хлещет ливень, не позволяя ничего разглядеть. Адрия нервно подергивает плечами, содрогаясь от холода, а потом медленно выдыхает, набираясь духу, чтобы нырнуть в темноту улицы, изрезанную косыми линиями ледяного дождя. Что она сделает? Чем поможет этому существу, если не знает, чем помочь самой себе? Она в этом старом гниющем доме, пропитанном холодом, совсем одна, без тепла и электричества.

Но Адрия, скинув тяжелое одеяло на кухонный стул, героически шагает в темноту, распахнув дверь. Дождь и холодный ветер ударяют в лицо, и Адри стискивает зубы, быстро перепрыгивая ступени в одних тапочках. Плотная ткань растянутой толстовки дрожит на ветру, раздуваясь как парус, старые спортивные штаны быстро впитывают дождевые капли. Ноги вязнут в грязи, стоит сделать несколько шагов прочь от крыльца.

– Эй, пес! – Голос не звучит раздраженным, лишь сонным, уставшим. Роудс вжимает голову в плечи, пряча лицо от хлесткого дождя. – Пес, ко мне!

Собачий скулеж становится громче и отчетливее, но самого пса не разглядеть за пеленой ночи. Адри приходится обойти весь двор, заглянуть за груды старых досок, осмотреть весь хлам и даже сунуться под старый ржавый пикап. Но только когда новая вспышка молнии позади освещает пространство, она наконец замечает дрожащий мохнатый хвост за старым, брошенным на заднем дворе двигателем трактора. Пес забился в узкое пространство между хламом и стеной дома, отыскав не самое лучшее укрытие.

Заглядывая в щель, Адри уже сама дрожит от холода и ощущает, как дождь насквозь пропитал одежду, которая теперь неприятно липнет к телу, сковывая движения. Но мокрый пес глядит на нее с радостной преданностью, и Адри вспоминает, зачем пришла – потому что сердце не заставить замолчать по щелчку пальцев, не усыпить даже в угоду здравому смыслу. Потому что это сердце живо, и оно умеет не только содрогаться в злобе.

– Пойдем, дружок, вылезай. – Роудс утирает дождевые капли с лица и протягивает руки.

Но пес лишь неловко дергается на месте – железная цепь натягивается и громко брякает, а стальной ошейник крепче впивается в шею. Видимо, цепь накрутилась вокруг подпорок дома и теперь не позволяет двинуться дальше, а пес не понимает, что нужно вернуться.

Адрию от собаки отделяет узкая щель между хламом, куда не забраться так просто. Она чувствует, как тело напрягается, а мышцы коченеют от ночного холода.

Но она тоже не может вернуться.

Яростно наваливаясь на старый двигатель, Адрия пытается сдвинуть его с места, но слишком быстро понимает, что глыба металла не поддается ни на сантиметр. Злобно выдыхая и скользя подошвой тапочек по грязи, она хватается за другие железки, расчищая себе проход.

Только когда груда досок и металла оказывается на земле, она улучает возможность нырнуть глубже к стене дома. Одно плечо упирается в холодный металл двигателя, другое больно царапается о деревянные стены дома. Все внутри клокочет о том, что это дурная затея для трех часов ночи, но сантиметр за сантиметром Адри дотягивается до пса.

Ржавый карабин в ее руках поскрипывает, но не поддается – слишком долго пес сидел на цепи, и никто не думал о том, что механизм придет в негодность. Никто не думал о том, чтобы отпускать животное на волю.

Провозившись с замком несколько томительных минут, Адрии удается освободить пса из заточения. Цепь соскальзывает на землю со звоном, а пес на полусогнутых пробирается на свободу, поджимая уши от очередного раската грома. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, но они не всегда способны себя спасти. Дурацкий урок, который Адрия не хотела бы усваивать, потому что от таких уроков в жизни мало прока.

Забегая в дом, Адрия первым делом хватает со стула одеяло, спешно заворачиваясь в остатки собственного тепла. Пес без лишних объяснений залетает следом. Наверное, впервые с того момента, как Адам Роудс приволок эту несчастную дворнягу из приюта, она ступает в дом.

Пес выглядит уже лучше, виляя хвостом, но все еще испуганно поглядывает на Адрию, ожидая, не последует ли за спасением наказание. Новое изгнание в темноту ночи. Но Адрия лишь вздрагивает от холода и дрожит, растирая руки. Заваливаясь на диван в своем одеяле, она думает о том, что не вернется на чердак, под это яростное содрогание крыши от грома и дождя, в одиночество, в котором нет ничего, кроме холода.

Пес нагло запрыгивает на диван, прижимаясь к Адрии грязным мохнатым боком, но она не возражает. Так они согреются быстрее.

И, завалившись друг на друга, они с псом быстро засыпают. Два тревожных сердца еще долго колотятся в темной гостиной, но успокаиваются, когда долгожданное тепло окутывает их, мягко убаюкивая.

С утра, когда не в меру яркое солнце заглядывает в окна, настойчиво забираясь лучами внутрь дома, Адрия подскакивает, высвобождаясь из своего сна судорожным рывком. Пес не реагирует, свернувшись клубком рядом. Замечая часы над кухонным столом, Роудс громко ругается, из-за чего животное приоткрывает прищуренный глаз, оценивая обстановку.

– Черт побери!

Часовая стрелка приближается к девяти, а это значит, что Адрия опаздывает как минимум на один урок.

Выбираясь из одеяла и не обращая на пса внимания, она несется наверх, на ходу вспоминая слова мисс Лиам. Вполне доходчивые слова: «Еще пара выходок, Адрия, и мне придется пригласить к директору твоего отца». Живо преодолев лестницу и распахнув ветхие дверцы шкафа на чердаке, Адри думает о том, что меньше всего хочет, чтобы Адама Роудса вызывали в школу.

На ходу запрыгивая в джинсы и хватая куртку, она спешит в ванную комнату, чтобы хоть как-то привести себя в порядок после долгой ночи. Продолжение бури не сулит ничего хорошего.

Глава 7

Для того чтобы успеть на тест по математике, приходится бежать всю дорогу до шоссе, утопая тяжелыми ботинками в слякоти, а после с жалобным видом ловить попутку. Спустя несколько минут останавливается старый грузовик с кучей деревянных ящиков в кузове. Мрачный пожилой мужчина в потрепанной шляпе – очевидно, фермер – смеряет Адрию придирчивым взглядом, но все же соглашается подбросить до города. Роудс забирается на переднее сиденье и под причитания старика весь недолгий путь до Рочестера очищает ботинки от грязи, чтобы не порождать новые поводы для насмешек.

В школу Адрия врывается запыхавшаяся и взвинченная спустя пятнадцать минут после начала урока, и мисс Лиам, тяжело вздохнув, впускает ее в кабинет. Роудс собирает взгляды одноклассников и падает на свое место, почти сразу получая листок с заданием. Новый повод для беспокойства тут же связывает руки, забирается тревогой в мысли – ей не решить тест и не набрать нужного количества баллов.

– Бен, – шепчет Адрия, пока мисс Лиам удаляется в другую часть класса. – Помоги.

Одноклассник и сосед по парте, худощавый и нелюдимый Бен Уильямс, морщится. Весь в черном, с косой и старомодной челкой, он напоминает то ли гота, то ли неформала-неудачника.

– Ты говорила, что больше не будешь просить.

– Не будь занудой, – шипит Адрия, пихая ему свой листок.

– Десять баксов, – Бен недолго ломается и озвучивает свою ставку. Как в прошлый раз, когда он решал за Роудс задачи по физике.

– Это тест! – тихо рычит Адрия, но замолкает, когда мисс Лиам внимательно обводит взглядом класс. Продолжает, только когда учительница садится за свой стол и начинает перебирать какие-то бумаги. Шепот Роудс звучит резко, но обреченно: – У меня нет.

Бен пожимает плечами и утыкается в свое задание, мол, разговор исчерпан. Но спустя несколько секунд он оживает, возвращаясь к Адрии. Блеск в его глазах настораживает.

– Ладно, – бегло шепчет Бен. – Без денег. Но ты кое-что сделаешь…

Он тут же смущается, и Адрия, вспыхнув от возмущения, собирается было повысить голос или огреть его учебником, но Уильямс спешно прикладывает к сухим губам палец.

– Просто поход в торговый центр! – сбивчиво шепчет он. – Там мой старший брат работает. Он… Ну, это… Не верит, что у меня может быть девушка, – заметив гневное выражение лица Роудс, Бен излагает мысль еще быстрее: – Просто помаячишь перед ним десять минут со мной рядом!

Адрия злостно одергивает свой листок с тестом. Так резко, что меж пальцами тонкой линией проступает алая царапина. Она давит свое возмущение, фырчит и пыхтит, но, в сущности, не имеет особого выбора. Время идет, и, когда мисс Лиам соберет тесты, ничего хорошего ждать не придется. Очередная низкая оценка станет поводом для вызова в школу тети или отца, и ни один из этих вариантов Адрии не нравится. Кратко глянув на мисс Лиам, она выдыхает:

– Ладно, чтоб тебя.

На самом деле выполнять его дурацкую просьбу – последнее, что Роудс собирается делать, но как с этим быть, она обязательно подумает позже. Проблемы нужно решать по мере их поступления, а ее единственная проблема сейчас – тридцать вопросов теста, которые даже читать бессмысленно, не то что пытаться решить. Бесполезная трата времени.

Бен отвечает кривоватой улыбкой и забирает лист. Обещание, данное так опрометчиво и глупо, станет проблемой пресловутого «потом», а сейчас Адрия склоняется над партой, прикладываясь губами к царапине и пытаясь унять боль, пока Бен Уильямс решает задачи в тесте за нее.

Слова матери всплывают в голове точно дурацкий цветастый поплавок: «Моя девочка, ты красива и умна. А если захочешь, то можешь быть и милой. Только воспользуйся этим правильно». Об этом «правильно» говорила ее мать? Использовать других, мужчин, когда не можешь одолеть жизненные обстоятельства самостоятельно?

Адрия только сильнее хмурится и больнее впивается в место царапины зубами, будто хочет заглушить сдавленный крик. Она способна причинить себе сама куда больше боли, чем любые внешние обстоятельства или люди, но все же эта боль ее успокаивает и утешает. Бен отдает ей тест через пятнадцать минут, а затем спешно приступает к своему. Видимо, мнение старшего брата волнует его куда сильнее оценок. Роудс недовольно фыркает и подписывает листок.

Только уроком математики беды не заканчиваются. Неудачи преследуют Адрию почти весь день, и уже на литературе ее атакуют вопросами по заданному произведению. Что хотела сказать Эдит Уортон в своем романе «Эпоха невинности»[3]? О чем мечтал главный герой романа, преуспевающий адвокат Ньюленд Арчер? Что из себя представляет «мир старого Нью-Йорка» с его традициями и обычаями? На все эти вопросы Адрия только нервно поджимает губы и теребит край тетради. Откуда ей знать, что хотела сказать Эдит Уортон, если она восемьдесят с лишним лет как мертва? Как знать, о чем мечтал какой-то адвокат из романа, если Адрия не знает, о чем мечтает сама? Какая разница, что из себя представлял старый Нью-Йорк, когда здесь, в «новом» Рочестере, свои традиции и обычаи? Как правило, жестокие, гнусные и несправедливые.

Адрия только упорно молчит, прогоняя все эти вопросы в своей голове.

– Вам бы следовало больше интересоваться литературой, мисс Роудс, – неодобрительно выдает учительница, а затем продолжает, как будто одного этого комментария оказывается мало, чтобы указать нерадивой ученице на ее несостоятельность: – Литература – есть основа цивилизованного общества.

Адрия только крепче поджимает губы, не позволяя словам, нервным и судорожным, сорваться с них, а затем садится на место. Лишь на следующих уроках ей удается отсидеться в углу класса, не привлекая к себе лишнего внимания, и только когда звенит звонок с последнего урока, Роудс выдыхает с облегчением.

После звонка, утыкаясь в учебники лицом, Адри несколько минут лежит на парте. Класс пустеет, ее одноклассники разбредаются по своим делам. У Адрии нет дел – у нее пустой дом, в котором нечего делать без света, и полное непонимание того, как это разрешить. И стоит ли. Возможно, Аманда уже приехала с работы и со всем разобралась. А может быть, она взяла еще одну смену, как делает последнее время, перебиваясь несколькими часами сна в подсобке бара.

В любом случае Адрию не тянет домой.

Собрав учебники, она быстро от них избавляется – в шкафчике окажутся похоронены все знания, к которым Роудс едва ли проявляет интерес. Зато там же, среди хлама и старых тетрадей, она с радостью обнаруживает спортивную форму, понимая, чем займется в следующую пару часов.

На стадионе одиночество не ощущается так явственно, не забирается под кожу, не покрывает Адрию налетом ненормальности и отчужденности. Ведь это нормально – быть на стадионе одной. Она прикрывает глаза, чувствуя, как послеполуденное солнце, уже не такое яростное, как с утра, греет кожу, успокаивает ее, насыщая теплом после холодной, промозглой ночи. С ночи погода разительно изменилась – гроза ушла, оставляя лишь неглубокие лужи и едва ощутимую в воздухе влажность. Яростное ненастье сменилось затишьем.

У стартовой линии Адрия потягивается, чтобы растянуть мышцы перед бегом. Бег – ее лекарство, успокоительное. Ей нужно разогреть мышцы до жжения, насытить тело жизнью, бежать, чтобы заглушить в голове гул сегодняшнего дня и вчерашней ночи, гул всего того, из чего состоит ее жизнь. Из череды неудач в учебе, требований окружающих, бушующей непогоды. Из собачьего скулежа в самой глубине грудной клетки.

Адрия вставляет наушники и выкручивает громкость почти на максимум. Альтернативный рок заполняет тишину и все пробелы в мыслях, придает ей уверенности. Резиновая крошка беговой дорожки приятно похрустывает под ногами. Занимая стартовую позицию, Адрия срывается с места после воображаемой команды и набирает скорость, забывая про реальный мир и его незримые, но такие ощутимые проблемы.

Во время бега не ощущается ничего, кроме горящих мышц, тепла и напряжения, в котором медленно тлеет все остальное.

И когда через сорок минут солнце тускнеет, закатываясь за горизонт и насыщаясь огненно-красным, Адри все еще бежит.

Мышцы приятно горят, слова в музыке сливаются в неразличимый фон, в котором главенствует один лейтмотив – не останавливайся. Роудс не останавливается, круг за кругом наматывая километры и лишь украдкой обращая внимание на случайные фигуры, мелькающие на горизонте. Вот уборщик выискивает на трибунах мусор. Вот тренер футбольной команды с одиноким игроком отрабатывает бросок. Вот еще одна фигура мельтешит на старте беговой дорожки, оглядываясь.

Приблизившись, Адрия узнает эту фигуру, как узнает щемящее чувство в своей груди – предчувствие дурного.

Она отводит взгляд, пробегая мимо Мартина Лайла на старте. Не останавливаясь, Роудс бежит вперед, но на новом круге парень стартует вместе с ней и быстро подстраивается под ее темп.

Они пересекались на стадионе и раньше, когда в минуты душевного отчаяния Адрия приходила на дорожку убежать от себя самой, но никогда внимание Мартина не было таким навязчивым. Таким… раздражающим?

Обычно хватало пары колких комментариев, чтобы с мрачной сосредоточенностью игнорировать друг друга дальше.

Но сейчас он бежит рядом, и ухмылка на его лице вынуждает Адрию вытащить наушник.

– Ты преследуешь меня? – спрашивает она в лоб, косясь на Лайла в алых лучах заходящего солнца.

– У меня тренировка, – парень хмыкает, не сбавляя темпа. – Можешь посмотреть расписание в коридоре стадиона, время для атлетов. Не все для тебя, Роудс.

Адрия не обращает внимания на издевку, но отводит взгляд.

– И где же твой тренер? Где остальные?

– А тебе все докажи, да?

Мартин улыбается своей белозубой улыбкой.

Адрия тоже скалит зубы, но не в улыбке, а в напряженной гримасе. Лучше бы он не трогал ее и не портил и без того не самый удачный день. Но гордость не допускает молчания, зато допускает режущую, беспощадную честность:

– Такие, как ты, не внушают доверия. Только разрушают.

Брови Лайла на секунду-другую ползут вверх, но он проглатывает укор молча, набирая скорость и вырываясь вперед. Адрия расслабляется, уверенная, что отделалась от Мартина, но, пробежав пару метров, он оборачивается к ней.

– Эй, Роудс, кто кого? Спорим, я сделаю тебя за один круг?

Адрия судорожно выдыхает, сбиваясь с ритма. Скрип зубов, кажется, слышен самому Лайлу, да Адри и не скрывает своего раздражения.

Он подначивает, кривя рот:

– Или боишься проиграть?

Роудс распаляется, громко фыркая:

– Еще чего. Два круга.

– Заметано.

– Если приду первой, не заговоришь со мной до конца года.

Лайл ехидно ухмыляется, на ходу осмысливая ставку и периодически оборачиваясь на дорожку.

– А если я выиграю?

Адрия ядовито улыбается:

– Тогда твое ранимое мужское достоинство не будет задето.

Мартин спотыкается, не заметив, как дорожка уходит вбок, и у него под ногами оказывается газон. Он чертыхается и останавливается, разглядывая белоснежную подошву своих кроссовок, теперь утопающих в грязи.

Адри усмехается и убегает дальше, пока глубокий, бархатный голос Мартина не настигает ее вновь через десяток метров:

– Ладно, Роудс, забились. Дам тебе фору.

Адрия притормаживает, чтобы оглянуться, посмотреть на человека, который по неопределенным, весьма сомнительным причинам до нее докапывается. И ей совершенно не ясно, что за этим странным интересом стоит, хоть вариантов и масса – от очередного глупого спора с его дружками до желания проверить себя на прочность. Так ведь они развлекаются?

Любой из этих вариантов Адрию раздражает, но она не сможет молча уйти, не унизив Мартина Лайла напоследок.

Кивая на старт, она отворачивается от парня, демонстрируя хищный оскал уходящему солнцу. Даже если у нее в соперниках школьный атлет, она не позволит себе сдаться без боя.

– Никакой форы, – предупреждает Адрия, нагибаясь над стартовой линией рядом с Мартином. – Если хочешь меня унизить, лучше снова обвини в издевательствах над детьми. На старт, внимание, марш!

Роудс срывается с места первой, а Лайл мешкает на несколько секунд, опаленный ее словами, но вскоре вслед за девушкой берет разгон, стремительно увеличивая скорость.

Замечая боковым зрением его фигуру, Адрия наращивает темп. Мышцы отзываются тягучим напряжением в первые же метры. Напряжение это болезненное, горючее, надрывное, но Адрия, на максимуме своих сил, едва ли уделяет этому напряжению внимание. Важно ведь не это, а то, что Лайл не вырывается вперед, а мельтешит где-то неподалеку, и долгий круг ей удается идти с ним на одной скорости. Его глубокое сосредоточенное дыхание раздается где-то совсем рядом, отзывается призрачным теплом в районе правого плеча, напоминает о том, что она может если не обогнать парня на сотню метров вперед, то как минимум идти с ним наравне и не позволять себя недооценивать. Презирать.

Краткие вдохи обжигают Адри внутри, опаляют легкие жаром. Мышцы по-настоящему горят, на пределе возможностей отзываясь в теле сладкой болью, но Адрия не обращает на это внимания, пересекая финишную черту первого круга на десяток сантиметров раньше Лайла. Еще один круг. Всего один, чтобы доказать всем придуркам в лице Мартина, что она способна, что порвет каждого из них, если придется, и не позволит им вытирать о себя ноги.

Адрия вырывается вперед, зная, что может.

Может, даже если на финише сломается, захлебнется воздухом, а мышцы загорят синим пламенем. Разве это имеет значение?

Отрываясь от Лайла на горючем из яростного сопротивления, она ликует, наслаждаясь тем, как хрупкое тело на изломе возможностей борется. Борется и рвется вперед за полкруга до окончания.

Но, как и все вокруг, ее тело – предатель.

На вираже круга нога предательски подгибается, и вся физика тела, выстроенная Адрией на грани своих возможностей, рушится. Вся динамика теряется в секунду, и баланс рассыпается как песчаный замок. Адрия летит на землю, успевая лишь прикрыть лицо ладонями.

Все обрывается. Все старания, напряжение в мышцах, зверская отдача – вся сила уходит в то, чтобы топорно врезаться в прорезиненную дорожку, пролетев вперед несколько метров. Застыть в оглушающей тишине. На секунду, две, три, пока агрессивная вспышка боли не обдаст жаром половину тела, обрываясь пульсирующей ломотой в лодыжке.

Адрия переводит влажный от боли взгляд на свою ногу. Спортивные брюки исцарапаны мелкой резиновой крошкой, но они спасают ее от ободранных коленей. Ободранных, как локоть – мелкая кровяная сетка покрывает руку от запястья до локтевого сустава. Но основная боль сосредоточена в лодыжке – в правой ноге, которая подводит ее, стоит Адрии только поверить, что она выиграет.

И она проигрывает.

Лайл склоняется над ней хмурой тенью, рассматривая ногу и последствия падения. Дыхание его такое же сбитое, судорожное, как и у нее. Но по тому, что Мартин оказывается рядом слишком быстро, Адрия догадывается, что финишную черту он так и не пересекает, хоть ему и требуется несколько секунд, чтобы осознать произошедшее.

Затем ему требуется чуть больше времени, чтобы подобрать слова утешения. Которые ей, впрочем, не нужны.

Но Лайл пытается:

– Черт, Роудс, ты в порядке? – Голос звучит встревоженно, только Адрии не до него. Она закусывает губу и прячет взгляд, чтобы сдержать тихий скулеж от боли, заключенной внутри ее тела.

По выражению лица Адрии вполне понятно, что она не в порядке.

– Главное, чтобы не перелом, – вмиг Мартин становится серьезнее, деловито наклоняясь к ее правой ноге. – Но на перелом не похоже, можешь пошевелить ногой?

Адрия хочет спросить в ответ, может ли Лайл заткнуться, но по неведомым для себя причинам двигает лодыжкой, ловя его утешающий взгляд.

– Все в порядке, жить будешь. – Мартин обводит ее придирчивым взглядом с головы до пят, чтобы оценить остальные последствия. В иной ситуации Адри бы расценила этот взгляд как наглость, но сейчас за болью она не находит в себе сил для сопротивления. – Здорово ты приложилась.

– Ага, – выдавливает Адрия, чувствуя, как пульсирует в ноге жар.

– Знаешь, любая девчонка на твоем месте разревелась бы, – Лайл пытается ободряюще улыбнуться. – Любая девчонка вряд ли согласилась бы соревноваться со мной. Но ты не любая девчонка, да?

Мартин подмигивает и кладет руку ей на спину. Движение, от которого Адри вздрагивает и выпускает шипы:

– Эй, какого черта?

Лайл отдергивает руку, но не отстраняется:

– Такого, что тебе надо в медпункт, – невозмутимо отвечает он и кратко кивает на ее ногу. – Выдадут тебе лед, охладить твой пыл.

– Пошел ты! – шипит Адрия, отодвигаясь от него и разворачиваясь в другую сторону.

Ей не нужна чья-то помощь. Тем более помощь Мартина Лайла.

Мартин не вмешивается, складывая руки на груди и наблюдая за тем, как Адрия корчится, пытаясь встать. Но его терпение быстро кончается, как и силы Адри. Однако это не мешает ей гневно зарычать на Лайла, когда тот протягивает руку:

– Отойди.

– Ты и шагу не ступишь сейчас.

– Разберусь.

Мартин глубоко вздыхает, склоняя голову и упирая руки в бока.

– Знаешь, я бы и рад тебя тут кинуть, но тренер за такое оторвет мне голову. Смекаешь?

– Это не мои проблемы, Лайл.

Он усмехается:

– Где тебя такую упертую вырастили? Мне казалось, что проблемы как раз у тебя.

Адрия не успевает ответить и лишь ахает от возмущения, когда Мартин, подхватив под руки, подтягивает ее наверх.

– Если будешь брыкаться, свалишься снова.

Роудс сопротивляется выражением лица, злобным рычанием, но с помощью Лайла оказывается на здоровой ноге. Кратко решая, опираться ли на него дальше или нет, она заключает, что без него, к своему собственному сожалению, точно рухнет обратно. Нога ноет и пульсирует от боли, и, попробовав наступить на нее, Адри тотчас отшатывается на здоровую.

– Вот видишь, я умею помогать, – ехидная ухмылка с лица Мартина никак не пропадает и лишь усугубляет безысходность положения. Адрии требуется несколько долгих секунд, чтобы с этим смириться.

Если ненавидящий, презрительный тон можно назвать смирением:

– Где этот твой медпункт?

– А, все-таки охладим пыл.

Несмотря на боль, Адрия изворачивается, чтобы пихнуть его острым локтем в бок.

– Веди.

В медпункте медсестра обрабатывает Адрии руку и щепетильно осматривает ногу со всех сторон, а затем с радушной улыбкой заявляет, что ничего страшного не случилось. Протянув Роудс холодный компресс, она оборачивается к Лайлу:

– Повезло, что не растяжение связок, да, Мартин?

Парень молчаливо кивает, облокотившись на белоснежную стену.

Медсестра порхает по кабинету в поисках эластичного бинта, не переставая говорить:

– Два растяжения за месяц – это перебор, Лайл. Появишься с растяжением еще раз – пойду к твоему тренеру и попрошу, чтобы тебя отстранили от тренировок. Ты себя не бережешь.

Адрия переводит взгляд на Мартина, а тот закатывает глаза и хмурится. В это краткое мгновение, в раздражительности по поводу чужих нотаций, она узнает в нем себя – то же недовольство, та же отстраненность. Только ему хватает ума не спорить с медсестрой вслух.

Та, наконец отыскав бинт, принимается фиксировать ногу Адрии. Роудс вздрагивает от болезненного прикосновения, но быстро вспоминает, что не должна выдавать свою боль. Поджимая губы, она медленно выдыхает через нос. Глядя в сторону, ловит на себе изучающий взгляд Лайла. Не наглый, оценивающий или плотоядный, как привыкла. Какой-то другой взгляд.

Медсестра резко поднимается, чем заставляет их обоих взглянуть на нее:

– Ну а теперь позвоним твоим родителям.

Адри почти подскакивает на месте, подаваясь вперед:

– Не надо родителям!

– Милая, таков регламент. Если что-то случилось, мы должны сообщить родителям.

Наспех подбирая слова, Роудс беспомощно смотрит на женщину, которая уже направляется к компьютеру.

– Не надо! – вырывается раздраженный вскрик.

Мартин смотрит на нее с интересом.

Он вмешивается спустя пару секунд, когда медсестра, дернув плечами, готовится зачитать лекцию о том, что так положено по протоколу.

– Мисс Льюис, – Лайл отлипает от стены, выступая вперед. – Вы же сами сказали, что ничего страшного?

Приближаясь, он склоняется над женщиной, и Адрия уже не видит его лица, но слышит, как серьезно звучит его голос, а стальные нотки впиваются в слух, задевая нервы:

– Вы ведь не звонили моим предкам, так в чем проблема?

Медсестра поджимает губы:

– Лайл, это другое. Твой отец – уважаемый человек, и мы знаем, что не стоит беспокоить его зря. Это же тренировка.

– Это тоже тренировка. – Мартин кивает в сторону Роудс, на долю секунды встречаясь с ней взглядом.

Адрия молчит, хмуро вникая в происходящее.

– Мартин, – женщина качает головой и берется за компьютерную мышку. – Так не положено. Родители юной леди должны забрать ее. Не ковылять же ей домой одной!

– Отец все равно не приедет, он в другом штате, – огрызается Адрия, порядком раздражаясь от происходящего. Разве не хватило ей сегодня унижений? Теперь еще нужно доказывать чересчур заботливой улыбчивой женщине, что она не хочет видеть своего отца. Понижая голос, она бурчит себе под нос: – Он бы не приехал в любом случае.

– Милая, но кто тебя довезет?

Адрия знает, что произойдет дальше. Все случится, как в дурацких фильмах по телевизору, – Мартин Лайл предложит свою помощь, и в этой тупой неловкой ситуации Роудс почувствует себя еще более тупо и неловко.

Она видит, как Лайл раскрывает рот, но опережает его, обрывая на первом звуке:

– Мартин. Мартин отвезет. Правда? – Адрия щурится, препарируя парня требовательным взглядом.

Лайл на пару мгновений теряется, но потом хмыкает, согласно качнув головой.

– Отвезу.

Медсестра меряет их обоих взглядом и, глубоко вдохнув, отрывает руку от компьютерной мышки.

– Хорошо, только вы оба – без глупостей. На больную ногу не наступать, отлежаться несколько дней и вставать по самочувствию. Все понятно, милая?

Адрия быстро кивает, собираясь как можно скорее покинуть этот кабинет.

Мартин вновь подхватывает ее под бок, хмурясь и заглядывая в глаза. Они шепчутся на выходе из кабинета:

– Я?

– Это ты виноват.

– Ты сама рухнула на землю, а я почти победил.

– Какого черта, я была впереди! И вообще… – Адрия осекается, мотнув светлыми волосами, собранными в тугой хвост. – Разве не ты полез играть в героя-спасителя?

Мартин удовлетворенно усмехается, раскрывая дверь в вечерние сумерки:

– Я собирался предложить такси, Роудс.

Адрии кажется, что предательский румянец преследует ее всю дорогу от медпункта до машины Лайла, от стоянки школы до пригорода, где во тьме среди полей скрывается ее фамильное ранчо.

Лучше бы она действительно вызвала такси, если бы только были деньги. Не пришлось бы неловко мяться на заднем сиденье с вытянутой ногой и затравленно осматриваться по сторонам, думая, как она докатилась до такой жизни, – ехать в машине Мартина Лайла и делать вид, что так и запланировано. А еще куда унизительнее другое – вдруг подумать о том, что Мартин «твой отец – уважаемый человек» Лайл увидит, где она живет, и будет потом распускать о ранчо еще больше сплетен, пока сюда не начнут ходить целые экскурсии старшеклассников, желающих поскалить зубы и придумать новые поводы для шуток. Про неказистое деревянное здание, в котором Адам Роудс, уголовник и без пяти минут рецидивист, учит Адрию жить по понятиям. Или про пару покосившихся амбаров с выцветшей крышей и захороненным внутри достоинством Роудсов.

Резко наклоняясь вперед, Адрия заставляет парня вздрогнуть от неожиданности.

– Останови здесь, – говорит она тоном, который не терпит споров.

Но Мартин Лайл любит поспорить:

– Ты серьезно? Здесь чертово поле.

– Ага, – невозмутимо отвечает Адрия. – Дальше я дойду.

– Ты чокнутая, Роудс. – Мартин совершенно не воспринимает ее слова всерьез. – Это бред.

Оборачиваясь, он хмурится.

Адрия с вызовом глядит на него из полутьмы салона.

– Лайл, останови чертову тачку. Какое тебе дело?

– Такое, что мисс Льюис настучит на меня, если узнает, что я бросил тебя посреди поля.

– То тренер, то мисс Льюис, почему тебе все угрожают?

Мартин огрызается, меняя тональность:

– Роудс, я не выпущу тебя из тачки, пока не скажешь, где твой дом.

Адрия закатывает глаза. Напроситься на эту поездку оказалось проще, чем ее закончить. Наспех сочиняя ложь, она злобно произносит:

– Меня заберет тетя, она уже едет. Так что останови тачку и высади меня здесь.

Мартин смакует эту мысль несколько секунд, но, сверкнув в отражении зеркала хмурым взглядом, качает головой:

– Не-а. Ты не умеешь врать, Роудс.

Адрия вспыхивает, но закусывает губу. У нее больше нет аргументов. Не выскакивать же из машины на ходу только из-за того, что Мартин Лайл такой упертый кретин.

Пусть пропадет пропадом!

Она злобно откидывается назад, скалясь в темноте салона самой себе. Серебристый пикап Лайла продолжает нестись вперед по проселочной дороге, потряхивая пассажиров на кочках. Адрия в который раз за день упрекает себя в том, что позволила себе оступиться.

Припадая на подлокотник, она оглядывает пустынные поля, думая о том, когда же этот день закончится.

Мартин присвистывает, подъезжая к дому, дорогу до которого Адрия отказывается показывать, из-за чего минут пять они из принципа плутают по пустошам.

– Здесь антуражно, – говорит он, а Роудс остается только догадываться, что именно Лайл вкладывает в это слово.

Антуражно для фильма ужасов? Для сюжета о том, как семья уголовника затерялась в пустынных полях подальше от чужих глаз? Или о том, как убого на дне социальной жизни?

Наспех раскрывая дверь, она пододвигается ближе, но не без помощи Лайла соскальзывает с высокого сиденья, чтобы оказаться на земле. Он усмехается, когда, теряя равновесие, Адрия прижимается к нему всем телом, чтобы не рухнуть вниз. Инстинктивно, неосознанно, но это случается. Она кривится, резко отстраняясь, не позволяя себе подумать, что это случилось намеренно. Намеренно сегодня случается только ее желание его обставить.

Хромая в сторону дома уже в одиночку, она не оглядывается, но Лайл сам разрывает пелену молчания на фоне урчащего двигателя:

– Эй, Роудс.

Адрия оборачивается, вновь инстинктивно, в который раз мысленно обвиняя себя в глупости.

– И все-таки я бы тебя обогнал, – в полутьме его улыбка выглядит зловещей, но тон звучит бархатисто и мягко.

Адри упрекает себя за то, что подмечает эти детали, и хмуро кривится, но в ее собственном тоне сквозит игривое лукавство:

– Тебе просто повезло не проиграть девчонке.

– Не скучай, Роудс.

Двигатель машины кратко вызывает, и Лайл укатывает прочь прежде, чем Адрия раздраженно выдает ответ:

– Пошел ты, Лайл.

Медленно наступая на больную ногу, она преодолевает ступень за ступенью и, долго копаясь в бездонной сумке, наконец находит ключи. Но сразу после того, как входит в дом, Адрия отшатывается в испуге, замечая в конце коридора одинокую фигуру за кухонным столом. Осознание приходит не сразу, и не сразу Адри делает новый шаг вперед, прислушиваясь, как скрипят половицы под ее ногами.

Фигура не оборачивается, и Роудс в темноте больно закусывает губу, прикрывая глаза:

– Адам.

Глава 8

Адрия не включает свет и медленно опускает сумку у двери, сопровождая каждое свое движение тихим проклятием. Собственная глупость взвывает из глубины грудной клетки – она так увлеклась бездарными словесными перепалками с Лайлом, что даже не заметила машины Адама. Не заметила очевидного – угрозы.

Тихо ступая в сторону лестницы, Адрия скрипит зубами, но продолжает путь, даже когда боль обдает горячей волной. Нога ноет, стоит на нее наступить, но лучше доковылять до своей комнаты гордо, чем унижаться и просить помощи. Тем более, почти преодолев коридор, она все еще надеется, что Адаму просто нет до нее дела – как не было дела семнадцать лет, пятнадцать из которых он провел в тюрьме.

Темный силуэт за столом долго не двигается, но хриплый голос разрывает тишину, когда Адрия добирается до первой ступени.

– Нашла себе пацаненка на приличной тачке?

Натянутые струны внутри Адрии обрываются, больно бьют наотмашь по рукам. Он видел. Более того, он слышал?

Адрия тихо сглатывает ком в горле, пытаясь убедить себя, что не произошло ничего страшного.

Но ведь произошло.

Они оба знают, что случилось и что за этим последует. Адаму нужен только повод.

– Мамаша не зря тебя учила, да?

Адрия хочет выругаться, но не в силах раскрыть рот. Стыд пунцовым заревом обжигает щеки – в полутьме не увидеть доказательств ее смущения, но она чувствует, как лицо горит огнем. Последнее, чего она хочет, чтобы ее сравнивали с матерью, сравнивая в угрожающей тишине дома, как они похожи. Ведь это мучительно больно признавать, что действительно похожи. Сходство это вдруг кажется Адрии не только внешним, но и внутренним, ведь неспособность преодолеть трудности самостоятельно – отличительная черта Дебры.

И Адам продолжает монотонно и буднично препарировать жизнь дочери:

– Если она и могла тебя чему научить, так это вилять хвостом перед мужиками, – широкие плечи грозно вздрагивают, фигура разворачивается. Теперь из темной кухни на Адрию смотрит насмешливый взгляд. Отец салютует ей банкой пива. – Признаться, это работает, появилась же ты.

Адри стискивает челюсти, заставляя себя проглотить унижение, смолчать, но яд проникает в мысли, отравляет свежей дозой злости ее разум. Яд освежает все воспоминания разом, яркими, болезненными вспышками отзываясь в сознании. Ее мать в ярко-красном платье сладко улыбается копам, когда они стучатся в дверь. «Что случилось, джентльмены? Чем могу помочь?» – приторно спрашивает она, а уже через полчаса на ее руках защелкивается холодная сталь наручников, и ярко-красное платье скрывается в полицейской машине. Все это время, от первого момента до второго, Дебра пытается услужить офицерам, предлагая воды, чая, кофе, словно не понимает, что они пришли за ней.

Несмотря на боль в лодыжке, Адрия делает решительный шаг вперед, демонстрируя яростный оскал.

– А чему научил ты?

Адам Роудс усмехается, застывая на стуле вполоборота к дочери. В полутьме кратко мелькает светлая полоска зубов, прежде чем усмешка оборачивается словами:

– Как чему? Я учу тебя защищаться, разве нет?

Адрия громко фыркает, точно отряхиваясь от неприятной правды.

– Чтобы пацаны на приличных тачках, – продолжает Адам, медленно раскладывая слова в воздухе, – не думали, что тебя получить проще, чем галлон бензина.

Задыхаясь в бессильном возмущении, Адрия покачивается на месте. Легкие раздирает от ненавистных слов, которые режут все оболочки, рвут капилляры, выедают ее изнутри точно кислота, но никак не находят выхода. Она не может подобрать ответ – те правильные, ужасающие и острые слова, что сделают Адаму так же больно, как он ей.

За что?

Почему?

Отец отвечает за нее:

– Я забочусь о тебе и не даю скатиться по следам мамаши, – Адам отклоняется назад, делая глоток пива. Он не пьян и никогда не был – только если не опьянен собственным извращенным тщеславием и ненавистью к миру, который прожевал его и выплюнул на самую обочину жизни. И теперь Адам готов сделать то же самое с миром.

Но Адрия не думает о том, почему он такой, где его жизнь свернула не туда и что за поганое чувство питает его презрение. Она думает лишь о том, как посильнее замахнуться.

– Это никчемная забота, – рычит она. – А из тебя никчемный отец!

Получается не больно. Совсем нелепо. Ее обвинение, как бумажный волчок, неловко крутится несколько секунд в воздухе, пока Адрия осознает свое бессилие. Даже если она может противостоять десяткам самоуверенных кретинов в школе, ей нечего ответить собственному отцу. Это ранит больше всего. Он наседает на нее, протягивает руку, требуя вцепиться покрепче, как исправная бойцовская собака, но Адрия не может. Ей не прокусить толстую броню, не разодрать все его обвинения в клочья.

Ей просто нечего сказать.

Может быть, потому что он прав?

Адри закусывает губу до боли, до первых капель крови, проступающих сквозь тонкую кожу. Никакая боль не способна ее отвлечь, не может унести прочь от этого места. Она бы рада чувствовать только то, как ноет нога, как саднит кожа ладоней от загнанных поглубже ногтей, как алая влага на губах мешается со слюной. Но Адрия чувствует больше и презирает себя за это.

Адам глядит на нее молча, изучая тонкий силуэт в коридоре, подсвеченный луной.

Его насмешливый тон отражается эхом от стен:

– И что прикажешь с этим делать?

Вне себя от ярости, она шипит:

– Не лезь в мою жизнь.

Адам оценивает предложение пару секунд, медлит, хмыкает, а потом продолжает все так же обыденно:

– Пока ты живешь в моем доме, твоя жизнь касается и меня. И ты будешь соблюдать правила этого дома.

Он поднимается со стула, и Адрия содрогается всем телом. Инстинктивный, животный страх въедается все глубже по мере того, как высокая поджарая фигура угрожающе приближается к ней.

Адри испуганно отшатывается назад.

Еще ни разу Адам Роудс не поднимал на нее руку, но, глядя на него, интуиция диктует держаться подальше, чтобы не провоцировать одним своим видом. Ведь чего ожидать от бойцовского пса, выброшенного на помойку? Чего ждать от человека, отсидевшего за решеткой пятнадцать лет?

Она знает, что отец способен уничтожить ее, не пошевелив и пальцем. Его движения порывисты, угрожающи. Адам Роудс всем своим видом внушает, что к нему лучше не приближаться.

Но что делать, если он приближается сам?

Адрия отступает на шаг назад, упираясь в ступени лестницы. Лучше бы она прошла мимо, закрылась на чердаке и легла спать. Лучше бы вызвала такси, не привлекая лишнего внимания в салоне серебристого пикапа. Лучше бы она вообще не заговаривала с Мартином Лайлом.

Но уже поздно.

Адам наступает, и в бледном лунном свете Адрия лучше различает его черты. Тронутые сединой волосы до плеч, собранные в небрежный хвост. Глаза в узких прорезях, окруженных сухими морщинами. Обвислые усы, перетекающие в жесткую щетину. И рабочий комбинезон, за пару метров источающий отчетливый застарелый запах псины.

– Кстати о правилах, – он нависает над Адри всем своим ростом. – Чертова дворняга изгадила диван. Что скажешь, Адрия?

Она цепенеет, вспоминая про пса, которого утром оставила мирно сопеть в гостиной. Коченеет, вспоминая, что не услышала привычного громкого лая при подходе к дому. Осознает, что пес не встретил ее и дома.

Ледяные тиски медленно сковывают горло.

Заглядывая Адаму в серые непроницаемые глаза, она вздрагивает. Ужасное осознание насквозь пронизывает все ее существо.

Слова продираются сквозь гортань насильно, вырываются наружу, но Адрия даже не слышит, как ничтожно звучит ее собственный голос:

– Что ты с ним сделал?..

Адам молчит.

Молчит десять секунд, молчит двадцать, чтобы потом рассмеяться. Жесткий хриплый смех, вырывающийся из глубин прокуренных легких, заставляет Адрию сжаться, вспомнить, что она вынуждена делить с обладателем этого скверного смеха кров, но что хуже – одну фамилию и одну кровь. Адрия знает, что обладатель этого скверного смеха способен на ужасные вещи.

– Черт, – выдает Адам на выдохе, качнув вытянутой челюстью в сторону. – И все же ты забавная.

Адрия смотрит на него с непониманием, моргая глазами, влажными от подкативших слез.

– Чтоб ты знала, – продолжает он. – Ничего. Псина вернулась в приют. Завтра я привезу другую.

Роудс медленно сглатывает, внутри себя разбиваясь на осколки.

– А ты, – кивая на Адрию, Адам Роудс усмехается, – отдраишь диван и к собаке не приблизишься. Уж об этом я позабочусь.

Отец проходит мимо, оставляя Адрию одну в тусклом лунном свете молча пережевывать свои эмоции и пялиться в окно кухни, за которым где-то далеко-далеко бледными светлячками мелькают огни города.

Сухой, как наждачная бумага, голос Адама доносится до нее снова уже с верхнего пролета лестницы:

– И в следующий раз приводи пацана познакомиться. Надеюсь, он в курсе, почем нынче бензин.

Адри закрывает глаза, и одинокая слеза медленно сползает по щеке.

Глава 9

Свое грозное обещание Адам исполняет следующим же утром.

Он уже возвращается из собачьего приюта к тому времени, как Адрия едва разлепляет глаза после бессонной нервной ночи, проведенной в холоде и обиде. Лежа под одеялом и закутавшись в толстовку, она слышит, как под окнами чердака тормозит машина, а потом хриплый заливистый лай вспарывает привычную тишину ранчо. Хмурясь, Адри вылезает из постели, припадая на травмированную ногу, и выглядывает в окно.

Сразу становится понятным предупреждение Адама о том, что к собаке она не приблизится. Для этого не требуется ни угроз, ни воспитательных мер, ни пресловутых правил, на которые ей плевать. Только чувство самосохранения. Адрия разглядывает пса, нервно сглатывая. Массивный яростный питбуль с глубоко посаженными маленькими глазами мечется на поводке, скребя когтями утрамбованную землю. Ожесточенно кидаясь вперед, он рвется, чтобы исследовать новую территорию. Свои владения.

По мере передвижения Адама со своим новым питомцем, Адрия отходит от одного окна и проходит к противоположному. Чиркая все тем же ржавым карабином, не без усилий отец сажает собаку на цепь.

Адри упирается лбом в холодное стекло, наблюдая, как животное судорожно мечется по заднему двору, обнюхивая территорию, а потом вновь заливается истошным лаем.

Та грозовая ночь с мокрой мохнатой дворнягой под боком ощущается как что-то далекое. Ненастоящее.

За завтраком, показаться на котором Адам, к радости Адрии, не считает нужным, они встречаются с Амандой вдвоем. Тетя подталкивает в сторону Адри коробку пиццы и подливает себе горячего кофе. Нового жильца ранчо Аманда встречает со скептической опаской и молчит, наблюдая, как Адам, закончив с псом, возвращается в машину и уезжает.

Тягостное молчание нависает над столом и говорит о том, что Аманда страшно устала и, что хуже, что она переходит из одного своего состояния в другое. Искрометный позитив сменяется глубокой подавленностью, в которой тетя проведет несколько следующих недель, пока не перейдет в один из своих следующих бесконечных циклов. Адрия никогда не уточняет, почему это происходит, лишь догадывается, что организм Аманды живет по неведомым для нее самой принципам, и в такие моменты она переходит в режим автопилота, не в силах существовать иначе.

Обводя тетю беглым взглядом, Адри закусывает губу. Ни про вчерашнее происшествие, ни про свою травмированную ногу она решает не рассказывать, чтобы не усугублять и без того напряженные дни Аманды. Она знает, как важно тете это повышение и что она не позволит себе бросить псу под хвост все, чего добилась.

Чего не занимать всем Роудсам, так это упорства.

Аманда заговаривает первой, когда машина Адама отъезжает и гул двигателя затихает где-то вдали.

Голос звучит безотрадно, но куда более безотрадно то, что она произносит:

– Он назвал собаку Деброй. Я подумала, ты должна знать.

Адрия давится пиццей, ощущая, как подсохший кусок пепперони встает поперек горла.

Широко распахнув глаза, она удивленно глядит на тетю.

Аманда протягивает свою кружку кофе племяннице. После она пожимает плечами и долго, протяжно выдыхает, что переводится примерно как «У меня нет сил спорить с ним, прости».

Адри игнорирует кружку и лишь быстро моргает, качая головой.

Не может быть.

Он назвал собаку именем ее матери.

Ее матери!

Роудс упирается ладонями в край стола. Челюсти сжимаются в яростной судороге, кусок в горле проскальзывает ниже, больно царапая гортань. Адрия не находит в ответ никаких слов, зато в голове навязчиво дребезжит ее фраза, брошенная матери: «Мне кажется, он ненавидит меня».

Собачий лай не замолкает.

Адрия вскакивает из-за стола, хватает сумку и вылетает на улицу, хлопнув входной дверью. Ноющая боль в лодыжке становится ощутимой лишь метрах в пятидесяти от дома. Одна боль лишь усиливает другую.

В школьных коридорах кипит жизнь. То тут, то там старшеклассники обсуждают предстоящую экскурсию в университет штата, обмениваясь планами на будущее. Как заявляет руководство школы официально, экскурсия в университет – отличная возможность познакомиться ближе с профилями дальнейшего обучения и проникнуться студенческой атмосферой. Негласно же это шанс хотя бы на день вырваться из душного городка и заглянуть в другую жизнь, вспомнить о том, что из Рочестера есть куда бежать. А сбежать отсюда хотят все, поэтому предстоящую экскурсию школьники воспринимают с должным энтузиазмом.

– И что, ты собираешь поступать на юридический из-за отца? – доносится до Адрии один из десятков голосов.

– Я бы хотела поступить в Ганноверский колледж[4], – хихикает какая-то девчонка. – Говорят, там учился Вуди Харрельсон[5].

– Какая из тебя актриса, – фыркает ее подружка. – То ли дело Университет Индианаполиса[6], там был мой брат, и он постоянно рассказывал, что тусовки в кампусе отпад.

И так повсюду. Школа гудит, точно оживленный улей. Планы на будущее звенят из разных концов и в разных вариациях: кому поступать в колледж, кто пойдет в университет, а кто еще не решил, чего хочет, ведь «времени вагон». Роудс лавирует между этих пролетающих мимо фраз, точно они совсем ее не касаются. Только лишь раздражают. Как раздражает и внешний вид почти каждого встречного. Накрахмаленные манжеты рубашек, аккуратные деловые юбки в клетку, щегольские пиджаки с пестрыми галстуками в тон школьных цветов. Облик типичного ученика старших классов враз преображается, и вся школа превращается в пансион благородных девиц, в котором одной Адрии нет места.

Рваные джинсы, широкая фланелевая рубашка, топ, обнажающий полосу кожи на животе и кусочек неказистой причудливой татуировки в форме кинжала в шипах. Адрия никуда не собирается. Ни в какой университет, ни на какую экскурсию. Она вообще забыла про мероприятие, о котором им напоминают каждый чертов день, а теперь она уж точно не соответствует виду приличной ученицы старших классов, которая рассчитывает на поступление хоть куда-то.

К черту.

Когда через час все уедут на экскурсию и продолжат возлагать надежды на свое светлое будущее, она по-тихому пропадет в никуда, затерявшись среди суматохи. Никто не станет разбираться.

В коридоре, у информационного стенда, она замечает силуэт во всем черном – незадачливого Бена Уильямса, которому задолжала злосчастный поход в торговый центр. Адрия резко разворачивается, чтобы скрыться из виду. Бен замечает ее, но не успевает отреагировать, лишь нелепо поднимает руку в попытке остановить, однако Адрия мастерски ускользает от чужого внимания и живо теряется в толпе галдящих школьников. Как назло, в другом конце коридора она тут же натыкается на Мартина Лайла.

Намеренно тяжело и уверенно ступая вдоль шкафчиков, она не обращает на него внимания, не позволяет и ему разглядеть ее боли. Адрия не оглядывается, чтобы не допустить, самой себе в первую очередь, что произошедшее вчера имело хоть какой-то смысл. Ведь все, что произошло вчера, имело лишь последствия.

Мартин же при виде Роудс на секунду замолкает. В окружении друзей он обводит ее беглым взглядом, но быстро отворачивается в сторону, откликаясь на гнусавый голос приятеля.

– Да, договорились, – небрежно бросает Лайл, натянуто улыбаясь.

Вместо привычной спортивной футболки или толстовки на нем такая же дурацкая белоснежная рубашка с яркой удавкой на шее. Как и все, он хочет казаться лучше, чем есть. Но кто он есть?

Адрия зарывается глубже в свой шкафчик, пытаясь сбежать мыслями прочь, но все еще слышит бархатистый баритон Лайла и усмешки его приятелей.

Дурной стыд за вчерашнюю слабость накатывает с новой силой – она опозорилась дважды, и теперь это унижение грызет ее, гложет, обсасывает косточки. Собственное бессилие отзывается тошнотой – она не смогла победить Лайла, не смогла ответить отцу. Но хуже всего осознание того, что, как бы она ни старалась, ей не прыгнуть выше головы. Не обогнать парня из сборной атлетов. Не уничтожить Адама Роудса словами так умело, как это делает он. Они сильнее ее, и Адрия знает это, как бы широко ни скалила зубы. И что остается тогда? Смириться, пресмыкаться? Пользоваться, как сделала бы мать?

Адрию не устраивает ни один из вариантов. Она не желает изображать покорность, извлекая выгоду.

Громко захлопывая дверь шкафчика, Роудс язвительно улыбается паре человек, оглядывающихся на шум, и прижимается затылком к холодному металлу, поднимая взгляд к потолку. Чужие фразы обрывками доносятся до нее из шакальей стаи, сбивающейся вокруг Лайла. Весело посмеиваясь и зубоскаля, парни обмениваются дурацкими фактами о какой-то предстоящей вечеринке.

– Сара Нильсон обещала прийти, – многозначительно произносит высокий смуглый парень с небольшим шрамом над бровью, Томас. На крепкой шее сверкает несколько коротких цепочек, которые раздражающе звякают каждый раз, когда он приходит в движение. А двигается от неугомонно, суетливо, точно не может устоять на месте.

– Да ладно, Сара? К тебе-то? – гогочет второй, Чарли, потряхивая черными кудрями. Еще пара человек вторят ему, пихая Томаса локтями.

– Гонишь, – буднично замечает Лайл.

– Да честно вам говорю, она появится, – парень напрягается, повышая голос.

– Про Коннор ты тоже так говорил, – отвечает Мартин, и в его голосе проскальзывает небрежное превосходство. – В итоге встречался с ней я.

– Да ну вас, – Томас обиженно бурчит, не находя слов.

– Коннор – птичка певчая, – смеется кудрявый, взгляд его темный и таит в себе насмешку даже без слов. Ни вид его, ни телосложение не источают угрозы, если бы только не этот взгляд. И оскал. Неприятный, звериный. – Ты до нее еще не дорос, Том. Слыхал, после переезда в Чикаго она стала модной штучкой.

– Она и до этого была ничего, – Томас скалится в ответ, но выглядит беззаботно. – Заветный приз. Такие на земле не валяются.

Неосознанно повернув голову после этой фразы, Адрия замечает, что Лайл не реагирует. Он быстро теряет интерес к происходящему, подпирая стену и уводя взгляд в сторону.

Ответ Тома вызывает новую волну восклицаний:

– Да ты втюрился, бро? – вмешивается еще один голос.

– Небось, на фотки ее залипаешь? – весело усмехается еще один парень, кажется, футболист. Они все выглядят на одно лицо, едва ли Адрия отличает одного самовлюбленного качка от другого.

Не отрывая взгляда, Роудс замечает, как Томас краснеет:

– А если втюхался, то что? В такую грех не втюхаться!

– Ладно, твоя взяла, Коннор – из высшей лиги.

Роудс прищуривается, вслушиваясь в чужой разговор, и ощущает скользкий осадок всех чужих слов, которые когда-то были адресованы ей самой. Она – никакая не высшая лига, лишь рискованное развлечение, о котором можно похвастаться друзьям. Как в начале года кузен Томаса хвастался об Адрии. Только запираясь в прокуренном фургоне с загорелым парнем из автомастерской, Адрия не знала, что это кузен Томаса.

Зато потом об этом узнала вся школа. Лающие отрывистые смешки напоминают ей о том дне.

Бен Уильямс, тем временем преодолев коридор, подбирается к Адрии ближе с очевидным вопросом.

– Ты серьезно убегаешь? – хмурится он, и его дурацкая челка нервно подрагивает в такт словам.

– Потом, – только и бурчит Роудс и возвращает взгляд обратно к приятелям Лайла, не желая даже смотреть на Бена, чтобы не напоминать себе, какими глупыми обещаниями она раскидывается. Но внезапная хлесткая мысль оглушает ее, вспышкой затмевая все остальное. Затихает ненавистное гудение в висках. Остается только мысль. Скользкая. Абсурдная. Превосходная.

Адрия Роудс не сдавалась.

Да, оступилась, рухнула однажды, промолчала в следующий раз, проглотив упрек, но у нее еще есть шанс отыграться. Доказать, что она не обязана идти по стопам матери и что это она решает, какую роль сыграть и сколько бензина понадобится, чтобы запалить чужое самомнение синим пламенем. И какова чертова цена будет у каждого галлона. Бен со своей дурацкой просьбой, которую Адрия не собирается выполнять, неосознанно подкинул ей прекрасную идею.

Кровожадная хищная улыбка ложится на девичьи губы.

Срываясь с места, она уверенной пружинистой походкой приближается к Мартину Лайлу, стоящему в окружении шумных приятелей.

Ее появление в зоне видимости встречают бурными реакциями, и парни вмиг оживают, соревнуясь в сальности комментариев, как незамысловатый приемник, настроившись на одну волну:

– А вот и дерзкая штучка.

– Роудс, ты все-таки передумала насчет раздевалки?

– Хочешь прокатиться?

Адрия не уделяет этим возгласам никакого внимания, но не позволяет Мартину Лайлу даже раскрыть рот. Живо сократив расстояние и рывком подтягиваясь чуть выше, Роудс яростно впивается в его губы жарким жестким поцелуем. Чужие губы отдают смоляной горечью и ментолом. Замирают в замешательстве, когда Адрия прижимается к парню телом.

Тонкими пальцами она упрямо сжимает его подбородок, на краткие мгновения углубляя поцелуй. Мартин цепенеет от неожиданности, а шакалья стая взрывается возгласами:

– Воу, какого черта?!

– Э-э-эй!

Несколько голосов в коридоре вторят общему удивлению.

Но, отрываясь от губ Лайла прежде, чем он захочет ее оттолкнуть, Адри слышит главное, зачем пришла:

– Лайл, какого черта? Это же Роудс!

Она отступает на шаг назад, ощущая, как горит все внутри, как поцелуй токсичным ядом отпечатывается на губах. Мартин растерянно глядит на нее, выбравшись из своей небрежной отрешенности. Но все, что Роудс хочет увидеть на его лице, – мучительное осознание того, что произошло. Печать унижения, которая ложится на него вместе с ядовитым поцелуем.

Репутация Адрии давно испорчена, ей нечего терять. Эти люди распустили про ее жизнь так много слухов, что никто уже давно не обращает внимания на то, где правда, а где – гадкая ложь. Ее обливали грязью так часто, что она привыкла этого не замечать.

Ее больше это все не трогает. А вот Лайлу определенно есть куда падать.

И она подталкивает его к этому обрыву, с которого летит сама из-за таких, как он. Как Мартин Лайл. Как Адам Роудс. Пытаясь скрыть презрение, Адри ядовито улыбается:

– Спасибо, что подвез вчера. Это было мило.

Резко развернувшись и чиркнув пол подошвой ботинок, Адрия уходит.

Весь коридор изумленно озирается то на нее, то на Мартина Лайла, пытаясь найти ответы. Даже шутки рождаются не сразу, и не сразу коридор заполняют смешки. Лишь когда чужие голоса становятся чуть громче, Мартин взрывается яростной вспышкой, встречаясь с растерянными взглядами друзей:

– Да она чокнутая! Я не знаю, что на нее нашло! Заткнитесь!

Адрия почти слышит, как в его голове, в ответ на осуждение приятелей, звенит особое уведомление: «Ваш социальный рейтинг понижен».

Твердо вышагивая по коридору, она находит в своей пульсирующей боли извращенное, мстительное удовольствие.

Глава 10

Знойное перешептывание о произошедшем преследует Роудс весь следующий урок. Но если раньше чужое внимание только раздражало, то теперь Адрия вкушает его точно сладкий плод, ощущая, как по телу растекается смутное удовлетворение. Те одноклассники, что посмелее, пытаются выведать у нее подробности дерзкого поступка. Девушка Томаса, смуглого приятеля Лайла, даже подсаживается к Адрии во время парной работы и осыпает ее вопросами, пока учительница по биологии раздает образцы плесени.

– Вы что, мутите? – взволнованно спрашивает брюнетка с россыпью колец на пальцах, кажется, Синтия. Длинными ногтями она подхватывает стеклышко с образцом и помещает в один на двоих микроскоп.

Едва ли Адрия хочет делить с ней даже плесень, не говоря уж о задании, поэтому только отмахивается.

Учительница, мисс Чамберли, женщина в возрасте с уставшим видом, выполнив свою миссию, грузно опускается за стол и погружается в книжку. Будут ученики обсуждать результаты совместного исследования или же последние школьные сплетни – волнует ее меньше всего, поэтому Синтия продолжает донимать Адрию:

– Так какого черта это было?

– Отвали, – Адри кисло улыбается.

– Вечно с тобой так, Роудс! Просто скажи! – раздражается девчонка, громко цокая. Слишком быстро она понимает, что добиться ответов будет сложно.

– Не твое дело, – чеканит Роудс, опираясь подбородком на руку и даже не думая притрагиваться к микроскопу. Мнение бесчисленных подружек Лайла или его шакальей стаи заботит ее меньше всего, поэтому на Синтию она реагирует не больше, чем на черное пятно плесени на стекле.

– Да он бы к тебе пальцем не притронулся, – шипит девчонка в ответ, и, как ни странно, что-то внутри Адрии живо отзывается на эти слова. Кто к кому бы еще не притронулся! – Вся школа знает, что ты трешься с кем попало.

Роудс не выдерживает:

– С кем это? – рычит она.

Синтия теряется на несколько секунд, явно не готовая к вопросу, – обычно для сплетен хватает и простых фактов. Никто ведь не требует доказательств.

– Уже сама со счета сбилась? – усмехается девчонка, и Роудс сжимает ручку в ладони так, что судорогой сводит пальцы. Она не хотела злиться и не должна была, но никогда не знаешь, в какой момент гнев настигнет, разгораясь внутри новым приступом.

Благо Синтия соображает, что продолжать разговор дальше бессмысленно и даже чревато. Она поднимает руку и привлекает внимание мисс Чамберли, которая с неохотой отрывается от книги.

– Я хочу поменять партнера, – голос девчонки звучит напыщенно. – Пересадите меня.

Адрия сверлит учительницу взглядом. Та, не намереваясь вникать в происходящее, кивает на единственного ученика, который остался без пары, – Бена Уильямса. Синтия, кратко оценив перспективу и сморщив напудренное лицо, все же поднимается и хватает свои вещи, напоследок царапая Адрию взглядом.

– Катись, – цедя сквозь зубы единственное слово, провожает ее Роудс, а затем кратко выдыхает, пытаясь напомнить себе, что все же одержала сегодня победу. Одну из немногих, но все же победу.

Когда звенит звонок с урока, класс быстро пустеет. Нестройными потоками старшеклассники вываливаются из школы, направляясь к автобусам для поездки в университет. Адри поскорее проталкивается к выходу, чтобы затеряться в толпе и исчезнуть из школы, как в лучшем фокусе Дэвида Копперфильда[7]. Сбежать – лучшее и единственное решение, но почти у самого выхода мисс Лиам с изощренной внимательностью на худом желтоватом лице ловит ее за руку.

– Адрия, – сквозь тонкие линзы старомодных очков она обводит наряд Роудс взглядом, с головы до пят и обратно. – Спешишь на экскурсию?

Адри фыркает, качая головой:

– У меня нога болит, мне нельзя.

Должно же в этом гнусном положении слабого звена быть хоть что-то хорошее. Что-то, что можно в коем-то веке использовать себе во благо.

Мисс Лиам щурится, пытаясь разглядеть за неприступным тоном ложь, но Роудс быстро ориентируется, задирая перед ней руку в глубоких царапинах и добавляя наспех склеенное оправдание:

– Я упала на стадионе, медсестра в медпункте подтвердит.

Уголки губ учительницы нервно вздрагивают. Она заглядывает Адри в глаза, но в итоге медленно кивает, принимая отговорку за данность.

– Очень жаль, Адрия, тебе бы не помешала эта поездка, – ее тон звучит назидательно и раздражающе. – Университет Индианы один из лучших в штате, нам непросто было добиться этой экскурсии.

– Ага. – Роудс мотает головой, оглядываясь и замечая, что школьный коридор почти опустел и наверняка большая часть старшеклассников уже погрузилась в автобусы. Ей не стоит терять время, пока кто-нибудь еще кроме мисс Лиам не выловил ее. Кто-нибудь, кто будет менее сговорчив, ведь знакомство с потенциальными учебными заведениями и планирование своей жизни – обязательные атрибуты прилежного старшеклассника.

Все, чего хочет Адрия сейчас, – лишь поскорее смотаться с места преступления и улизнуть от чужого внимания, однако учительница математики не успокаивается.

– В следующем месяце мы поедем в колледж, я надеюсь, ты сможешь присутствовать.

Роудс выдыхает, поджимая губы. Зачем это все? Обмен формальностями, танцы вокруг мнимых надежд, что Адрию ждет светлое прекрасное будущее. Ничего хорошего ее не ждет, но из «ничего хорошего» она постарается слепить что-то сносное. Как дурацкую неловкую ситуацию с Лайлом она обратила в свою маленькую победу.

– Да, мисс Лиам, – неохотно кивает Адрия и проходит мимо учительницы дальше по коридору. – Надеюсь.

Мисс Лиам смотрит ей вслед и едва заметно качает головой в немом неодобрении, прижимая к себе папку с бумагами. Неужели она действительно думает, что Адрия, со всеми прогулами, низкими баллами и демонстративным отрицанием, может претендовать на лучший университет штата? Абсурд.

Адрия скорее уходит из поля зрения, не забывая изредка прихрамывать на больную ногу и ощущая, как взгляд учительницы сопровождает ее до самого угла. Почему-то мисс Лиам единственная в этой школе, кому не все равно, кто глупо и наивно верит в нечто большее, но этот факт отзывается в Роудс лишь негодованием.

За то время, пока Адрия задерживается у кабинета математики, школа уже окончательно пустеет – даже во время уроков безлюдная тишина не ощущается в этих стенах так отчетливо. Вместе с учениками пропадают и учителя, даже мисс Лиам, выхватив по пути еще пару нерадивых подопечных, наверняка уезжает вместе с ними. Петляя по безмолвным коридорам, Адрия направляется к выходу и наслаждается внезапной тишиной, пока сзади ее не нагоняют тяжелые шаги. Роудс оборачивается, ожидая увидеть нерасторопного старшеклассника, который не успевает на автобус, но вместо этого встречается со свирепым взглядом Лайла. От его гневного вида внутри вновь оживает искрящееся удовольствие. Послевкусие победы. Но Мартин не разделяет ее радости, – приблизившись, он ловко хватает Роудс за руку и увлекает прочь из коридора в пустующий кабинет.

Адрия даже не сопротивляется, следуя за ним в ожидании следующего выпада, но все же демонстративно вырывает свое запястье из крепкой хватки. Уходя в глубь кабинета, она оборачивается и складывает руки на груди, с ухмылкой ожидая продолжения. Еще несколько минут назад она хотела сбежать прочь, но теперь находит побегу куда более приятную альтернативу, – если не унизить Лайла сильнее, то хотя бы посмаковать свой успех.

Он звереет, преследуя ее меж рядами парт, стремительно сокращает расстояние и застывает в метре.

Пару секунд они молчат, препарируя друг друга взглядом, но потом властные интонации прорываются сквозь бархат его голоса:

– Что ты о себе возомнила, Роудс?

Адрия молчит, на доли секунд демонстрируя оскал.

Слова будто катаются на языке тяжелыми металлическими шариками, и Адри доставляет удовольствие это ощущение. Она наклоняется вперед, с вызовом глядя Лайлу в глаза:

– Все-таки ранимое мужское достоинство задето?

Мартин приходит в ярость и, сжимая кулаки, делает рывок вперед, но вовремя осекается. Он не ударит ее. Даже Адам Роудс не пал так низко. Мартин Лайл способен выглядеть угрожающе, но Адрия уже знает, что пробила в нем брешь, и теперь сквозь эту брешь может рассмотреть его слабые места.

Мартин Лайл ведом.

Мартин Лайл боится осуждения.

Мартин Лайл трясется за свой авторитет.

Адрия наслаждается его реакциями так же, как вчера наслаждался Адам Роудс, перебирая по косточкам ее собственные слабости. Она кивает на дверь, встряхнув волосами:

– У тебя экскурсия для перспективных мальчиков. Опаздываешь.

– Плевать, – рычит Лайл, глядя на нее, и хмурится.

Яростные огоньки пляшут в темноте его зрачков. Опаленный пламенем, Мартин Лайл кипит, и на этот раз, в отличие от их первой стычки, это доставляет Адрии удовольствие. По сравнению со вчерашним днем он больше не такой уверенный, надменный, выверенный в своих сверкающих издевках.

И Роудс подливает бензина:

– Думаешь, после такого не сможешь быть приличным человеком?

Мартин делает еще один тяжелый шаг вперед, нависая над ней тенью, угрозой, которая звенит в воздухе, опаляет жаром, но только сильнее раззадоривает Роудс.

Без страха в глазах, Адри задирает подбородок выше. Лайл скрипит зубами, все еще сжимая кулаки до белеющих костяшек.

– Уже ощущаешь себя испорченным? – Усмешка вновь искажает линию девичьих губ. – Ты ведь уже, да…

Она не успевает договорить. Мартин Лайл налетает на нее мрачной тучей и накрывает глумливую издевку Адрии безжалостным поцелуем, рывком подтягивая худощавый упрямый силуэт к себе.

Роудс обжигается об это страстное желание, но не поддается, нет – разжигает его больше, больно кусая Лайла за губу, но все же отвечая гневной взаимностью. Яростно вгрызаясь друг в друга поцелуем, они обмениваются ядовитым презрением на кончике языка, токсичной озлобленностью на острие момента. Нервно сжимая ее тело, Мартин припирает Адрию к парте, и она ощущает, как чужие горячие пальцы проскальзывают под рубашку, касаются оголенного живота в районе татуировки, обхватывают талию.

Они не дают друг другу вдохнуть, не позволяют отпрянуть. Лишь в краткую паузу Адрия жадно хватает ртом воздух, цепляясь пальцами за цветастую удавку галстука Лайла, тянет на себя, и Мартин издает сдавленный рык. Забираясь под ворот его рубашки грубым касанием, она чувствует, как гуляют под ее ногтями напряженные мышцы.

Несмотря на то, с какой силой Лайл вновь сжимает тело Адрии и жадно впивается в ее шею поцелуем, Роудс уже догадывается, что образ Мартина обманчив, как обманчива его сила. Мартин Лайл слаб, как слаб каждый, кто сам называл ее такой.

Отстраняясь от настойчивых губ парня, больно терзающих шею, Адрия отталкивает Лайла в грудь. Поднимая презрительный взгляд, она рычит:

– Запри дверь.

И они оба знают, кто победил сегодня. Знают, что одним-единственным дерзким поцелуем Роудс вышибла из-под ног Мартина землю и что, потеряв опору, он сбился с курса. Но, щелкнув замком кабинета, он едва ли думает о последствиях – Адрия знает это, потому что не думает о них сама. Она только впивается новым поцелуем в Мартина Лайла, а затем сдирает с него дурацкий цветастый галстук, отбрасывая прочь, а Мартин в ответ стягивает с нее рубашку.

В пустом кабинете посреди пустынной школы никто не узнает о том, кто из них выиграл, а кто проиграл в этот раз. И Адрию с Мартином это устраивает.

Глава 11

После произошедшего в школе, события, которое Адрия не может назвать иначе как инцидентом, они почти не пересекаются с Мартином два дня. Лишь завидев его в конце коридора, она резко меняет направление, уходит прочь, уже в уборной по десятому кругу проверяя, не проглядываются ли на шее темные следы засосов под слоем тонального крема, не бросаются ли в глаза другие улики – ее беспокойный, бегающий взгляд, сбитое дыхание или взбудораженный вид.

Объяснить себе, что произошло, сложно, но Адрия и не пытается. С каждым днем ее растерянность после произошедшего все больше трансформируется в злость. В циничную уверенность, что так было нужно. И после третьего дня, наконец обретя в своей злости баланс, Адрия уже скалится на Мартина Лайла вновь, обличая его слабости.

Когда они случайно сталкиваются в коридоре стадиона и рядом не оказывается свидетелей, Роудс нападает на него первой, презрительно оглядывая Мартина в спортивной форме с головы до ног:

– От себя не убежишь, – шипит она, но невольно вспоминает чужие горячие касания на коже, тут же жалея, что просто не прошла мимо. Но для нее молчание, словно очередной побег, который Роудс не готова совершить, ведь лучшая защита – это нападение.

– Я, может, не от себя, – Мартин тихо хмыкает, почти не выдавая своих реакций, но склоняется ниже. – А за тобой.

Адрия игнорирует его выпад и кривится, точно слова горят на языке, отравляя ее саму:

– Лучше побегай от своих дружков. Или вы предпочитаете прятки?

– Плевать я хотел, – цедит Лайл, понимая, к чему она клонит. Глубокие темные бреши зияют в его обороне, расползаясь по самомнению кривыми трещинами. Роудс запускает в эти проломы руки, копошится внутри, извлекая правду. Ту правду, на которую ему далеко не плевать.

– Ну-ну, – почуяв шанс, Адрия распаляется. – И давно ты такой самостоятельный? Даже не спросишь разрешения?

Мартин, еще минуту назад спокойный как удав, неосознанно оглядывается на другой конец коридора, где оживают голоса, и зло цедит:

– Много ты о себе возомнила.

Адрия, приняв эти слова почти что за комплимент, фыркает и уходит первая, не желая, чтобы их видели вместе. Ее единственная ошибка не должна лишить Адри дурной репутации девчонки, к которой лучше не приближаться. Из этой маленькой перепалки она уходит победителем, а потом еще несколько раз, случайно встретившись с Мартином на беговой дорожке – черт бы побрал общие занятия физкультурой, – она не упускает возможности снова поддеть Лайла словом. Снова и снова.

Но Мартин Лайл находит отмщение в этот же день. Когда Адрия после занятий оказывается в мрачном переулке курилки и только раскуривает долгожданную, первую за день сигарету, Мартин нападает на нее из-за угла, как страждущий, голодный до острых эмоций пес.

– Какого?.. – Она не успевает закончить мысль, как Лайл ловит ее за руку, а затем внезапным отчаянным поцелуем припечатывает к кирпичной кладке стены. В нем достаточно и наглости, и запала, чтобы продолжать поцелуй, даже не думая отстраниться, а в Адрии недостаточно сопротивления, чтобы как следует оттолкнуть парня прочь. Хоть она и упирается рукой в грудь Мартина, обрывать жаркий поцелуй вовсе не хочется. И Адрия не сдается, отвечает на дерзость дерзостью, а тлеющая сигарета летит прочь.

Они отрываются друг от друга так же резко, как оказались рядом, и расходятся по разным сторонам, обмениваясь проклятьями, точно ничего не произошло.

Жизнь в школе течет своим чередом, привычным, пусть не самым приятным. Тот первый поцелуй, публичный и дерзко вырванный у Мартина на глазах у десятков свидетелей, становится нарицательным. Шутка про «поцелуй дикарки» быстро расходится и превращается в достояние всей школы. Теперь, когда кто-то нарушает правила и совершает что-то безумное, все шутят: «Тебя что, засосала Роудс?»

Всеобщее внимание обращается к ней так остро, что зудит на коже, отзывается раздражением, стоит Роудс встретиться с парой случайных взглядов. Адрия слышит все эти пересуды, замечает, как при виде нее одни начинают недвусмысленно изображать смачный поцелуй, а другие кривятся. И те и другие считают ее доступной. Злой, доступной и неуравновешенной. Гремучий коктейль.

Но больше всего Адрию задевает то, что тот поцелуй не имеет должного эффекта – ей удалось унизить Лайла на мгновение, подарить ему пять минут бесчестия, но он словно быстро смыл с себя тот след и оказался не у дел. Точно кто-то вырезал его из того момента, и Адрия осталась в нем одна. Единственной виновной. О том, что такого делает Мартин Лайл, чтобы оказаться непричастным, Адри остается только догадываться.

Но гнусная стайка Лайла, получив новый повод для издевок, точно срывается с цепи. Они преследуют Адрию по всей школе, отпускают пошлые шутки в углах коридоров и оставляют грубые, сальные комментарии под редкими фотографиями ее профиля в соцсети. Хоть и публикуются они под анонимными аккаунтами, не составляет особого труда догадаться, чьих рук это дело.

Аноним

Почем сосешься, Роудс?

Аноним

Кто следующий в твоем списке?

Аноним

Идем на свидание? Ах да, забыл, что ты на свидания только по тюрьмам ходишь.

Адрия лишь закрывает профиль в соцсети от комментариев и нервно пихает телефон обратно в сумку. Все это не способно задеть ее глубоко, ранить слишком сильно, поэтому она выбирает игнорирование. Но получается не всегда. Например, сложно проигнорировать учителей, которые, варясь в общем котле школьных сплетней и слухов, наверняка наслышаны о случившемся.

На уроке физики мистер Паулер неприязненно оглядывает ее наряд: на Адри изодранные джинсы и старая футболка с надписью «The Velvet Underground», принтом ярко-желтого банана и вызывающими строчками из песни «Venus In Furs»[8]. Когда учитель прокатывается по ней взглядом, Адрия буквально ощущает на коже чужое осуждение. Роудс уже не раз появлялась в школе в подобном виде – футболку она еще давно нашла на чердаке вместе с пластинками Аманды, – но сейчас, словно впервые, почувствовала, что для чужого презрения есть повод. Может быть, поэтому оно так ярко и так жарко обжигает ее, пока Адрия занимает свое место.

Она ощущает, как мистер Паулер точно хочет что-то сказать, прокомментировать ее наряд или просто упрекнуть Адрию на чем свет стоит, но он молчит. Минутой позже он поправляет очки, сурово одергивает пару ребят на первых партах, а затем раздает контрольную работу.

Конец года не за горами, поэтому тестовые задания, всяческие проверочные и эссе валятся со всех сторон, и единственное, что успевает Адрия, – лишь нервно ругаться, проклиная все школьные требования вместе с теми, кто их придумал.

Из всего задания только название темы кажется ей чем-то смутно-знакомым, чем-то, что зацепилось в голове, когда все остальное ускользнуло прочь. Но в этот раз их с Беном рассаживают, и Роудс, поглядывая на пустоту соседнего места, прибегает к единственному спасению – телефону под партой. Прикрывая глаза ладонью, чтобы скрыть нервно бегающий по экрану взгляд, Адрия шустро гуглит, выхватывая из интернета сумбурные ответы.

Но мистер Паулер, точно только и дожидаясь этого момента, оживает.

– Мисс Роудс, – хриплый голос учителя оглушает ее, а скрытое презрение сочится меж букв. Адрия живо поднимает взгляд и цепенеет. Мистер Паулер продолжает: – Что-то интересное обнаружили под партой? Изучаете непотребства на своем, так сказать, наряде, или все же у вас дела поважнее?

Адрия, захлебнувшись гневом, молчит и только стискивает зубы, ощущая, как взгляды одноклассников обращаются к ней. Не желая уделять издевке внимание, она хочет лишь отделаться от этого непрошеного интереса. Слова находятся быстрее, чем Роудс успевает подумать. Она живо кивает, роняя телефон на сжатые бедра и кладя руку на парту.

– Джинсы испачкались, – цедит Адрия первую попавшуюся отговорку.

– Коленки замарала, – тут же подхватывает чей-то ехидный голос из середины класса, и за ним следуют сдавленные смешки одноклассников.

– Небось жалась с кем-нибудь за стадионом, коленки-то и стерлись. – Синтия, девушка Томаса, мерзко хихикает, и Адрия вмиг жалеет, что вообще открыла рот. Она со злостью сжимает кулаки и скрипит зубами.

– Заткнись, – рявкает Роудс, обращая на Синтию внезапно вспыхнувший гнев. Та лишь смеется и вертит пальцем у виска.

– Давай, Роудс, отхлестай меня, – бесстыдно звенит голос одноклассника с третьего ряда, когда он делает отсылку к строчкам песни на ее футболке.

Мистер Паулер не вмешивается. Точно вынеся Адрии приговор на показательную публичную порку, он лишь складывает перед собой руки и хмыкает. На десяток секунд школьники, почуяв безнаказанность, оживают, и усмешки взрывами петард доносятся до Адрии со всех сторон. Только затем учитель физики прекращает балаган, сурово выдав:

– Возвращайтесь к работе.

Смешки тихо перекатываются по партам еще несколько минут, но все же замолкают. Роудс склоняется над своим заданием, долго пытаясь унять раздражение, и в конце концов находит в себе силы совладать со злостью и закончить работу. Мистер Паулер, точно добившись своего, до самого конца урока больше не уделяет ей внимания и не делает замечаний. Адрия злобно и бесстыдно пользуется этим, извлекая из паршивой ситуации хоть какую-то пользу, и подчистую списывает всю теорию из интернета.

Глава 12

На перемене, пропихиваясь сквозь толпу школьников в кафетерии, с неаппетитным на вид хот-догом и пачкой сока в руках Адрия пробирается к свободному столику и оседает на стул. Напряжение, хоть и звенит еще внутри, все же становится тише, отступает от нее волнами, оставаясь лишь далеким эхом. Роудс суетливо распаковывает хот-дог, дырявит трубочкой пачку сока и уже приступает к своему незамысловатому обеду, когда чья-то фигура возникает рядом. Она ожидает в очередной раз увидеть кого-то из дружков Лайла с косым оскалом, ведь едва ли сам Мартин теперь станет нападать на нее в гуще толпы, но рядом оказывается лишь Бен Уильямс.

Адрия закатывает глаза. Бен преследует ее с того дурацкого теста по математике и требует отдать долг, а все, чего требует Адрия, – чтобы он отвалил. Как жаль, что мать учила ее перекладывать свои проблемы на мужчин, но не учила, как избавляться от дурацких обещаний и ответственности после.

– Так нельзя, – с ходу заявляет Бен, очевидно, ожидая, что Роудс может скрыться в любой момент. – Ты не пришла!

Черт.

Адрия мгновенно вспоминает, что после вчерашнего дня, желая отделаться от него, обещала прийти в торговый центр к трем часам дня, но после, затерявшись в школьной суете и в очередной раз скрывшись от нее на стадионе, совершенно об этом забыла. Удивительно, что только к обеду Бен Уильямс настигает ее, чтобы озвучить претензию вслух. Судя по всему, раньше, замечая, что Адрия на взводе, и не надеялся услышать вразумительный ответ. Едва ли она может дать ответ и сейчас.

Роудс лишь окатывает одноклассника холодным взглядом и впивается зубами в хот-дог.

– Почти неделя прошла! – Бен хмурится и пытается заглянуть ей в глаза, наверное, желая обнаружить хотя бы налет стыда. – И каждый раз ты сливаешься! Неужели это так трудно?

– Трудно, – с набитым ртом отвечает Адрия.

– Всего десять минут. Это ведь справедливая сделка. Ты же получила хорошую оценку за тот тест?

– Получила.

– Так и где моя часть сделки?

– Слушай, Бен, – прожевав, Адрия устало опирается головой на руку. – Забудь уже и не беси.

Одноклассник нервно теребит пальцами край черного худи и опускается на стул рядом с ней. Адрия хлюпает соком из коробочки и старательно его игнорирует.

– Ты не понимаешь, – его голос дребезжит и становится громче. – Он меня достал. Каждый день тычет в то, что я неудачник. Как будто это я виноват в том, что… Что все сложно! – выпаливает Бен и ерзает на месте.

Адрия хочет отреагировать, наконец, донести до него доходчиво и ясно, что все эти проблемы и пустая болтовня – не ее дело, но ее опережают. Пара силуэтов неожиданно появляется рядом, тенью нависая над их столиком. Роудс поднимает взгляд и замечает Мартина и Томаса. Она напрягается, уже готовится сделать первый выпад и отразить нападение, но Лайл лишь кратко скользит по ней взглядом, а его тяжелая ладонь опускается на плечо Бена.

– Уильямс, – Лайл почти рычит, и с ходу, без пояснений и комментариев, Адрия ощущает в этом тоне угрозу. Такую же жесткую и беспрекословную, как во время их первой стычки на стадионе. Что-то внутри нее невольно цепенеет, пока Мартин продолжает: – Как дела?

Бен хмурится, очевидно, не понимая, чем вызван интерес к его персоне, но тихо отвечает:

– А? Нормально… – звучит его голос то ли утверждением, то ли вопросом, словно он сам не уверен, точно ли у него все нормально.

– Нормально, говоришь? А у меня нет, – Мартин цедит слова, нависая между Адрией и Беном, и Роудс не шевелится, даже не поднимает взгляда – только ожидает, что произойдет дальше. И не успевает она опомниться, как Мартин Лайл резко выступает вперед и буквально одним движением, схватив Бена за шкирку, вытаскивает его из-за стола.

Тот от неожиданности валится вбок, путаясь в собственных ногах, но Мартин подхватывает его уже за грудки, грубо разворачивая к себе лицом. Адрия молча отшатывается в сторону, так и застыв с хот-догом в руке. Внезапно внимание почти всех в кафетерии переключается на происходящее, и десятки голосов затихают, но Мартин точно не замечает этого. Он лишь крепче хватает Бена Уильямса и стягивает пальцы на его худи. Томас мельтешит рядом, сложив руки на груди, и скалится.

– Из-за твоей работы меня сорок минут допрашивал директор, – слова Лайла громыхают над ухом Уильямса.

– Как это? Ничего не понимаю, там же все правильно… – Бен бормочет, и только сейчас Адрия начинает догадываться, в чем дело. Видимо, не она одна покупает у одноклассника контрольные работы и тесты.

– Чертовы эукариоты твоих рук дело?

Мартин встряхивает свою жертву не в меру грубо, не жалея сил, и худощавый Бен трепыхается в его руках, точно кукла. Он испуганно лопочет в ответ:

– В чем проблема? Я не мог ошибиться…

– Наш класс еще не проходил эту тему, – Мартин рычит, и Адрия неосознанно сглатывает.

– А… – только и выдавливает из себя Бен Уильямс.

– Проучи ботана, – доносится чей-то смешок издалека.

– Будет знать, как умничать, – вторит ему чужой голос.

– Заткнитесь, – отзывается Томас непринужденно, лишь бы только поучаствовать в гнусной сцене.

– Выпендриться решил? Подставить меня вздумал? – Тем временем Лайл грозно встряхивает одноклассника Адрии снова, и на этот раз Бен тихо всхлипывает, а Роудс морщится. Она знает, что не должна вмешиваться, знает, что это самое простое правило в такой ситуации, чтобы не привлекать к себе лишнего, непрошеного внимания.

Мартин смыкает пальцы почти у горла парня, но тишина вторит ему в ответ. Молчит Бен, молчат десятки свидетелей, затаив дыхание в злорадном интересе.

Но тут Адрия все же не выдерживает. Она подскакивает со своего стула, бросается, чтобы оттолкнуть Мартина прочь, но в последний момент застывает рядом с ним. Это не ее война и не ее проблемы. Роудс лишь нервно огрызается, только потому, что не посмеет никто другой:

– Хватит! Оставь его!

С угрожающей медлительностью тяжелый взгляд Мартина перекатывается на Адрию. Звенящее напряжение, мигом заполнившее пространство между ними, почти материально – только протяни руку и сожми в кулак. Адрия тихо выдыхает, не выдавая страха или сомнения. Секунды тянутся мучительно долго. Мартин никуда не торопится, испепеляя ее взглядом, и немые зрители оценивают происходящее.

Но они не получают должного удовольствия от всей сцены, потому что спустя еще несколько мгновений Мартин Лайл демонстративно отталкивает от себя Бена, размыкая хватку. Тот, не ожидая, валится на пол кафетерия.

Оживает тихий гул голосов на фоне. Адрия не отводит от Лайла взгляд, не желая отворачиваться первой. Но Мартин небрежно отстраняется, точно и вовсе не замечает Роудс в опасной близости.

– Физика, математика и биология, – вновь обрушиваясь своим вниманием на Бена, рычит Мартин. – До конца года. Иначе я солью твою контору к чертовой матери. А ты, – он наконец обращается к Адрии, и в этот раз холодность в его взгляде обманчива, – не вмешивайся.

И вместе с Томасом, который все так же беззаботно насвистывает под нос какую-то песню, Лайл уходит. А Адрия, озадаченная всей сценой, переводит взгляд на Бена. Задерживаться в кафетерии под взглядами зевак у нее нет никакого желания, поэтому она хватает со стола свой обед и разворачивается в сторону выхода. Напоследок она хмурится и бросает растерянному однокласснику, который нерасторопно поднимается с пола, отряхивая худи:

– Мы в расчете.

После того как Адрия, замкнутая в своей злости и неприятии происходящего, пробегает на стадионе не меньше десяти километров разом и долго принимает теплый душ в раздевалке, Мартин Лайл застает ее на безлюдной парковке. Сумерки уже окутывают Рочестер плотным слоем, а школа, как и улица, замирает в усталом оцепенении. Все уже разбредаются по домам, запираются за дверьми, утыкаясь в телевизор или тяжко вздыхая о прошедшем дне за ужином. Но Адрия с Мартином точно никуда не торопятся вовсе. Роудс хочется верить, что встреча их случайна, но чутье, острое и почти звериное, подсказывает, что это не так.

Они не закончили начатое в кафетерии. Столкновение, которое должно обернуться последствиями.

Мартин, отстранившись от машины, утопающей в густой тени деревьев, наступает на нее молча, медленно, сокращая расстояние шаг за шагом. Адрия наблюдает за ним зачарованно и не шевелится, не зная, чего ждать – пылкого гнева, мстительного злорадства за попытку вмешаться или же новых угроз. Но, приблизившись, все, что делает Мартин, – кладет тяжелые ладони на ее талию, а затем все так же молча, едва заметно хмурясь, теснит Роудс к своему серебристому пикапу.

Адрия, растерянная и сбитая с толку, почти не сопротивляется, лишь упирается рукой в его крепкую грудь.

За пределами света фонарей они срываются, как по команде, и в одичалой хищности вгрызаются друг в друга поцелуями, замешанными с болью. Кратко опалившись желанием, точно так же, по беззвучной команде, они скрываются внутри пикапа, и Мартин, смерив Адрию молчаливым взглядом, заводит двигатель. Машина медленно трогается с места, а затем, развернувшись, покидает пустынную парковку, окутанную тенями деревьев.

Мартин глушит двигатель, только когда другие тени, в десятке километров от Рочестера, укрывают их темнотой. И тогда Адрия с Лайлом вновь набрасываются друг на друга с пылкими, опьяняющими поцелуями, едва ли различая во мраке леса что-то, кроме собственной страсти.

Саднят губы, горит от жадных касаний кожа, болезненное наслаждение прокручивается внутри колючей проволокой и рвет все самое сокровенное. Их терпение оказывается лишь фальшивой валютой. Их новая реальность выглядит как очередная гонка, соревнование, кто выиграет, добравшись до финиша единственным победителем. Победителем станет тот, кто примет происходящее, наплевав на здравомыслие. И Адрия знает, что в этот раз она выигрывает. В этот раз она рвется вперед так, что не замечает ничего вокруг: ни как шипит упавшая банка колы в ногах, ни как звенят на тонких запястьях браслеты, ни как призывно маячит на приборной панели чужой телефон. Не замечает, как рычит раненым зверем Мартин, растянувшись на сиденье под ней, и как ее собственное сердце колотится, надрываясь в торопливом перестуке в такт движениям.

Все, что касается Лайла, ее не трогает. Даже больше – все, что касается ее самой, едва ли волнует Адрию. Потому что она не желает думать.

Леса Рочестера укрывают их от свидетелей, а темнота – от необходимости смотреть друг другу в глаза. Адрии не нужна правда, не нужна откровенность. Все, что ей нужно, – только ощущать, как пылает алым заревом ее злость, чувствовать, как тело содрогается в животном удовольствии. Все затаенное рвется наружу, раздирая оболочки и все преграды. Ногти впиваются в кожу Мартина, оставляя глубокие алые следы. Боль, которую она способна причинить в этой темноте, становится ее силой. Триумфом, найденным назло здравому смыслу в поцелуях человека, которого Адрия должна презирать.

Но разрушающая, губительная страсть не отменяет презрения.

Так же, как окончание их жестких и пылких столкновений в темноте леса не означает мир.

Когда первая разрушающая волна ярости отступает и опустошающая тишина накатывает на них в душном салоне пикапа, Адрия первой спешит избавиться от этого липкого чувства причастности к происходящему. Вырываясь из машины в прохладу улицы, она хлопает дверью, ступая по чавкающим листьям в глушь леса.

Пустынная чаща за заброшенной лесопилкой не выдает чужих секретов. Дорога до этого места прячется меж густых сосен, скрывается в мрачных тенях и едва ли виднеется на картах.

Адрии не нравится это место, под сенью леса она чувствует себя неуютно, но еще неуютнее было бы объявиться в компании Мартина Лайла в городе под взором десятков свидетелей. Правда о происходящем неудобна ни ей, ни ему.

Роудс натягивает кожаную куртку, а затем опирается на капот машины и судорожно закуривает.

Двигатель пикапа вздрагивает, набирая обороты, вспыхивают фары, и яркий белесый свет разрезает темноту леса на многие метры вперед.

Мартин покидает салон вслед за Адри и молча облокачивается на другую сторону капота. Несколько секунд в его руках горит экран телефона, но тихо хмыкнув, Лайл гасит мобильный и отправляет его в карман куртки. Молчание становится еще более отчетливым.

Эта неловкая тишина «после» – то единственное, что заставляет Адрию жалеть о происходящем. Молчать и думать, что они могут сказать друг другу, – разве это не унизительно?

Адрия подергивает острыми плечами, глубоко затягиваясь и выпуская дым в стылый воздух. Если бы не чертов лес, она бы уже ушла, оставив Лайла ощущать все это в одиночестве, – саднящие губы, свежие царапины на спине, мрачное непонимание того, как они к этому пришли. Впрочем, Адрия понимает чуть больше Лайла – она знает, зачем она здесь и почему ей так нужно задеть Мартина за живое. Чтобы почувствовать живой себя.

Живой и злой.

Она бросает на парня скользкий взгляд, спеша разорвать нелепое молчание:

– Не боишься, что тебя тут увидят со мной?

Мартин лениво покачивает головой, заваливаясь назад и опираясь локтями на капот. Издевка пролетает мимо и не задевает его. Он оборачивается к Роудс с непроницаемым спокойствием:

– В этих краях уже давно никого нет.

Адрия скептично хмыкает, недовольная тем, что Лайл своим бархатным баритоном напоминает сонного кота.

Поднимая взгляд к небу, на котором неравномерно разбросаны звезды, он продолжает:

– Эта лесопилка принадлежала моему отцу. Пока он не обанкротился и не свалил в Чикаго в поисках лучшей жизни.

Тон его звучит отреченно, немного болезненно.

Роудс едва заметно морщится в ответ на откровенность и снова затягивается поглубже. С какого момента они начали говорить? Что-то кроме шипящих угроз или колючих издевок?

Адрия поднимает глаза на небо, но, не обнаружив ничего для себя интересного, быстро возвращается взглядом в темноту леса. Прикусив губу, она ерзает на месте, откидывает недокуренную сигарету в черную грязь и плотно вдавливает окурок мыском тяжелого ботинка.

Ее голос звучит насмешливо:

– И много девчонок ты сюда возил?

Лайл не оборачивается, но Адрия слышит, как яростно хрустит ветка под его ногами. Его силуэт напрягается, сильнее упираясь в капот. Мартину требуется пара секунд, чтобы после краткого выдоха ответить:

– Ревнуешь, Роудс?

– Было бы что ревновать.

– Ни одну, – голос Мартина сурово отзывается в ответ, но быстро возвращает себе небрежные нотки: – Не люблю эти места, но оказаться здесь с тобой даже забавно.

– Так же забавно, как угрожать другим? – Адрия вопросительно изгибает бровь, и только тогда Мартин Лайл оборачивается к ней, поняв, о чем речь. О его нападении на Бена Уильямса, о всей этой сцене в кафетерии и ее последствиях.

– Я не собираюсь оправдываться перед тобой, но он меня подставил.

– Это не повод, чтобы хватать его и обвинять в том, что ты неспособен сделать сам, – как будто сама Адрия способна разбираться с домашними заданиями. Большую часть из них она просто игнорирует.

– У меня нет на это времени, окей? – Мартин мрачно нависает над капотом машины, теперь уже упираясь в него ладонями. – Я тренируюсь почти каждый день.

– А говорил, что не собираешься оправдываться.

Мартин тяжело выдыхает, видимо, понимая, что его только и пытаются подловить. Он поджимает губы, но затем будто стряхивает с себя злость, выпрямляясь во весь рост.

– Чего ты такая вечно недовольная?

– Потому что ты меня бесишь? – выпаливает Адри искренне и без лишних раздумий.

– И что тогда ты тут делаешь? – теперь очередь Лайла ее подлавливать.

– Как раз собираюсь уходить, – нервно фырча, она проходит к двери и, прежде чем нырнуть обратно в салон, бросает: – Отвези меня обратно в город.

Чем больше к Адрии придираются остальные, чем сильнее жалкая шайка Лайла обращает на нее внимание, тем сильнее сама Адрия впивается в Мартина, сильнее вонзает ногти в гладь кожи, больнее сжимает настырные пальцы в районе кадыка. Искрящаяся страсть граничит с ненавистью, и вместо того, чтобы отвечать каждому из своих обидчиков, Роудс находит иной способ избавиться от гневного напряжения внутри. Сталкиваться с Мартином и уничтожать друг друга, причиняя самим себе столько же боли, сколько и гневного удовольствия.

Еще несколько раз Адрия с Мартином теряются в тенях леса, бесстыдно и злобно предаваясь собственной страсти, еще раз Мартин вылавливает ее в пустынных коридорах стадиона, вырывая поцелуй силой. Роудс нервно шипит, но не сопротивляется.

Для внутреннего беспокойства она находит совсем другой повод, не такой раздражающий и скверный. Наблюдая за тетей последнюю неделю, Адри даже сквозь собственные сумбурные и жужжащие мысли замечает, что состояние Аманды ухудшается. Когда та не появляется дома трое суток, а после возвращения, рухнув на диван, в восемь вечера кружка за кружкой заливает в себя кофе, смотря на племянницу долгим немигающим взглядом, даже Адрия понимает, что дело плохо. Аманде необходима помощь, как максимум – психотерапевта, как минимум – по работе. Если в первом Адри ничего не смыслит и имеет абстрактное представление лишь из фильмов по телевизору, то со вторым все куда яснее.

Аманда упоминает, что еще два дня ее не будет из-за того, что в кафе большая поставка алкоголя, а они должны оформить все быстро. Адри тихо хмыкает, взглядом изучая синяки от недосыпа на лице тети, а после неуверенно предлагает свою помощь. Раскрыть глаза на чужие проблемы удается, только столкнувшись с ними лицом к лицу. Впрочем, это работает только с Амандой.

Уже на следующий день после школы Адрия приходит в кафе, чтобы помочь тете с приемкой товара. Но прежде чем найти Аманду и получить задание, Роудс сталкивается с дружками Лайла в просторном пустынном зале у бильярдного стола. Глаза не сразу привыкают к интимной полутьме бара после яркого солнечного света, и Адрия замечает парней, только приблизившись.

Бросив на них единственный взгляд, в котором явно читается раздражение внезапной встречей, она закатывает глаза и решает быстро пройти мимо к служебным помещениям, но парни окликают ее, весело ухмыляясь и перебивая друг друга:

– Кто это тут у нас!

– Залетная пташка!

– Эй, Роудс, – гаркает кудрявый парень, Чарли. – У тебя что тут, свидание?

Адри останавливается в паре метров от парней и на мгновение щурится. Фыркает, поднимая вверх средний палец со стертым черным лаком, и убеждается, что Чарли точно рассмотрел жест во всех подробностях:

– Да, с тобой, идиот.

Чарли нужен только повод, любая жалкая подачка, чтобы вцепиться сильнее. И он быстро подхватывает, распаляясь:

– Мадам, тогда пройдемте за столик, я закажу вам вина! Белое, красное, или мадам любит покрепче?

Парень гадко улыбается, обнажая кривоватые зубы. Трескучий лающий смех неприятно режет слух. Остальные парни посмеиваются на фоне, застывая у стола с киями и наблюдая за происходящим. Роудс впервые замечает в полутьме самого Лайла чуть поодаль от бильярдного стола. Из глубины зала он глядит на нее пристально, как и остальные, ожидая, что произойдет дальше.

Адрия заставляет себя ядовито улыбнуться Чарли:

– Боюсь, здесь не продают алкоголь малолетним романтикам.

Чарли ухмыляется, медлит секунду, но все же выступает вперед, меняя насмешливый тон на серьезный, и его слова звучат резко:

– А если мой папаша здесь владелец?

Роудс отшатывается назад, застыв на вдохе. Неудобная, неприятная правда вспарывает непроницаемый пузырь, в который она загнала все свои мысли, ограждаясь от реальности, что ее не касается. Теперь эта реальность касается ее и больно укалывает шипом. Аманда работает на папашу придурка Чарли?

Унизительно.

Роудс спешит избавиться от этого неприятного факта, как от назойливой мухи, чтобы разобраться с ним позже. А в следующее мгновение из глубины столика монотонно звучит бархатный голос Лайла:

– Чарли, если надумал выпендриваться, лучше принеси нам пива.

Парень оборачивается на Мартина, встречаясь с ним колючим взглядом. Это столкновение растягивается на долгие секунды, наполненные напряжением и тихим гудением зеленых ламп. Никто не вмешивается.

Не шевелясь, Адрия наблюдает за тем, как Чарли негодует.

– Я тебе не официантка, – нарочито небрежно бросает он.

Смешок Лайла режет тишину зала издевкой:

– Неужели? – в полумраке его силуэт плавно покачивается, голова склоняется. – Разве это не ты клянчишь здесь чаевые у отца?

Чарли цепенеет. Адри замечает, как мышцы на его шее напрягаются, как начинают гулять желваки, все тело принимает боевую стойку. Но он остается на месте, удерживая молчание меж плотно сжатых губ. Не двигается, тихо глотая воздух.

Вот чем занимаются в свободное время те, кто унижает других. Унижают друг друга. В мире диких животных свои правила.

Молчание становится гнетущим, и Адрия не уверена, должна ли вмешиваться, когда так удобно для нее хищники нападают друг на друга сами. Но тягучая тишина, растянутая над ними плотным полотном, рвется, когда один из парней у бильярдного стола спешит переключить волну:

– Давайте играть. Том, я раскатаю тебя в два счета, – говорит он, и Адрия догадывается, что происходящее в этом зале привычно для них и у каждого здесь своя роль.

Томас гаркает в ответ. Парни оживают, возвращаясь к игре и заминая момент смешками и спором о дурацком наказании, которое придется понести проигравшему, – добыть номер официантки или залпом выпить пинту пива с рюмкой текилы. В дурацком споре нет ничего злобного, но даже когда тон меняется, Адрия ощущает в воздухе звенящее напряжение.

Чарли тоже отступает к бильярдному столу, не глядя на Мартина. Пихая локтем Томаса, он оборачивается к Адри напоследок, усмехаясь:

– Прости, Роудс, угощу тебя потом.

Адрия быстро уходит прочь, подальше от этой никчемной своры.

Тетю Адри находит в складском помещении. Аманда внимательно просматривает коробки с новой поставкой и делает пометки в бумагах.

Едва захлопнув за собой дверь, Адрия задыхается от собственного возмущения:

– Как ты можешь работать на этих людей? – она хмурится, застывает на пороге склада с пылающей злостью в серости глаз. – Они ублюдки! Что сын, что и отец наверняка!

Аманда изгибает бровь, но отвечает не сразу. Она заполняет паузу перелистыванием страниц в стопке документов, а потом поднимает на племянницу взгляд, не выражающий ровным счетом ничего:

– На этих? – должно быть, она догадывается, о ком речь. – В этом городе больше не на кого работать, крошка. «Эти люди» здесь главные.

Глава 13

– Чарли кретин, – знакомый тягучий голос раздается в дверях складского помещения и настигает Адрию между стеллажами.

Она не утруждает себя даже поворотом головы в его сторону. Продолжает выискивать нужную коробку шампанского и монотонно чеканит слова, не отрываясь от списка, оставленного Амандой:

– То, что ты дружишь с кретинами, делает тебя не меньшим кретином.

Мартин не отвечает.

Где-то вдалеке на кухне кафе звенят тарелки, гудят за стеной водопроводные трубы, шуршит бумага в руках Адрии. Шум из бара едва доносится до складского помещения, и среди многочисленных коробок, банок и бутылок тишина ощущается по-особенному. Чье-то молчание здесь звучит громче слов.

– Может быть, – наконец с демонстративной издевкой в голосе выдает Мартин.

Адрия добирается до следующей коробки и пересчитывает бутылки – все на месте и в целости. Если вдруг что-то повредится или пропадет, Аманде придется отвечать за это из своего кармана. Поэтому, слабо доверяя себе, Адрия перепроверяет коробку еще раз и осматривает каждую бутылку.

Она ощущает, как взгляд Мартина неотрывно следует за ней. Как он ощупывает ее движения, вольно скользит взглядом по лицу, как улавливает раздраженный вздох, когда на горлышке одной из бутылок обнаруживается скол.

За последние недели Адри привыкла к этому взгляду. Если сначала ей казалось, что в нем слишком много молчаливого нахальства и наглости, то теперь она знает, что в этом взгляде куда больше. Интерес.

Лишь закончив с коробкой, Адрия оборачивается к парню, потому что, хоть Мартин Лайл и не скрывает своего интереса, Адрия не должна выдавать своего. Несмотря на все, что между ними уже было – встречи в лесу, на парковке или в пустынных коридорах стадиона, – она не торопится допускать того, что может быть.

Мартин опирается о дверной косяк, сложив на груди руки с видом человека, для которого открыты все двери.

Адрия спешит разрушить эту иллюзию:

– Тебе сюда нельзя.

– Отец кретина, с которым я дружу, здесь владелец. А вот что здесь делаешь ты?

Напоминание больно укалывает Адрию, но она догадывается, что Мартин лишь возвращает должок. Этим перекидыванием колкостей они занимаются уже почти две недели.

– Не твое дело, – быстро парирует она и переходит к следующему пункту в списке товаров и следующей колкости. – Но раз уж ты здесь, можешь поставить эти коробки вот туда, хоть какая-то польза.

Мартин на секунду кривится, потому что бесплатная подработка грузчиком – явно не то, что он ожидал здесь найти, но, помедлив, подхватывает коробку и выполняет поручение. Бутылки позвякивают в его руках.

Адрия удовлетворенно кивает, убедившись, что доброе слово и паточные просьбы вовсе не обязательны для того, чтобы получить желаемое от парня, как учила мать. Она ставит пару жирных галочек в списке на планшете и одну для своей очередной маленькой победы над Мартином Лайлом.

Но он не спешит сдаваться:

– Для той, кто избегает кретинов, ты неплохо с ними справляешься. С тобой не забалуешь, да?

– Можешь приходить сюда тренироваться, – скалится Адрия, уворачиваясь от ответа. Они оба знают, что это часть прелюдии – «кто первый доберется до финиша» на игровом поле длиной в чужое самомнение. Только Мартин умеет ходить в обе стороны, а Адрия умеет лишь скалиться.

Он отмахивается:

– Мой тренер будет не очень доволен.

Острый взгляд Адрии мгновенно пронзает парня из глубины складского помещения:

– А ты всегда делаешь что-то, чтобы были довольны остальные?

Лайл гулко хмыкает, едва заметно качнувшись:

– А ты всегда делаешь что-то, чтобы меня унизить?

Чем дальше в лес, тем ближе к финишу. В этой игре никаких правил, но тем занимательнее в нее играть.

– А у меня получается? – едва заметная ухмылка прорывается сквозь показное равнодушие Адрии.

Мартин встряхивает головой в нераспознанном Адрией жесте. Но ей и не нужен ответ, и так все понятно. Может быть, Мартину Лайлу нравятся унижения, и в тени угрожающих намеков Адрии, куда заказан путь сияющему в глазах общества альфа-самцу, он наконец получает свое?

Мартин пинает носком кроссовки пустую коробку у входа.

– Там ливень хлещет. Могу подвезти.

– А как же: «Чарли, добудь нам пива»?

– Я не пил, – Мартин хмурится. – Мне надо забрать брата. И вообще, роль зануды тебе не к лицу.

Роудс смотрит на него несколько секунд, оценивая обе части сказанного по отдельности и вместе. Она находит забавным то, что слышит. И смягчается где-то глубоко внутри, но все еще глядит на него с вызовом:

– Разве ты не боишься, что нас увидят?

– На дворе уже темень, – наотмашь отвечает Лайл, но тут же осекается. – Мне плевать.

– Ага.

Адрия ощущает странный осадок этих слов в спертом воздухе складского помещения и пихает Лайлу в грудь планшет со списком.

Ей тоже плевать.

– Скажу остальным, что я закончила.

Но, поравнявшись с Лайлом в районе дверного косяка, она останавливается, глядя на парня в упор.

– Только без фокусов, высадишь меня на съезде.

Лайл безоружно поднимает руки вместе с планшетом и ухмыляется.

Только в машине Адрию нагоняют последствия ее скоропалительного решения, и дискомфорт затягивается узлом где-то в районе солнечного сплетения.

Если раньше они сталкивались с Лайлом лбами в своих ожесточенных желаниях и эти столкновения не требовали объяснений, то что происходит теперь? Как объяснить благородное желание Мартина спасти ее от ливня и как на это невнятное благородство реагировать ей?

Адрия ерзает на сиденье, не находя себе места.

За лобовым стеклом дворники почти без остановки мельтешат туда-сюда и едва справляются. Мартин оказывается прав – мощный поток воды заливает Рочестер, и, к счастью для Адрии, это становится одним из немногих оправданий, почему ей все же стоило оказаться в этой машине. Правда, мысль выйти на съезде и тащиться через все поле под проливным дождем теперь кажется ужасающей.

К комфорту привыкаешь быстро, даже если комфорт давно тебе чужд.

Мартин ведет машину по центру города, и непривычно пустые улицы кажутся Адрии еще одним смягчающим обстоятельством. Ливень разгоняет всю неспокойную молодежь по домам, и это вынужденное запустение кажется Адрии уютным. Правильным. Когда не существует свидетелей, осуждения и посторонних глаз, а есть только пикап, мерно рассекающий лужи, музыка, наполняющая тишину салона, и чувство того, что было сделано что-то хорошее. Работа, которую теперь не придется делать Аманде.

Лайл украдкой косится на Адрию, но быстро возвращает взгляд на мокрое полотно дороги. Он заговаривает, не убавляя музыку, и сначала Адрии даже кажется, что ей послышалось.

– Ты действительно переспала с кузеном Томаса на спор в том фургоне?

На пару мгновений она меняется в лице. Вопрос звучит обыденно, но, как натянутая резинка, хлестко бьет по Адрии, оставляя болезненный след. Первая мысль обжигает ее огнем:

– Это то, что вы обсуждаете за игрой в бильярд?

– Нет.

Адрия фыркает, не имея особых оснований верить Лайлу. Но она не желает быть той, что избегает неудобных разговоров, потому что неудобные разговоры – слабость. А у Адрии Роудс не должно быть слабостей.

Она бросает небрежно:

– Да.

Мартин еле заметно кивает головой, словно принимая этот факт и осмысливая его. Он убавляет музыку, но больше не отводит от дороги взгляд.

– Влюбилась в него?

Адрия корчится, как от болезненного укола сыворотки правды. Правды, которая не всегда звучит удобно, но которую Адрия готова ревностно отстаивать:

– Я что, дура, по-твоему, Лайл? Мы просто потрахались.

Не ему осуждать Адрию. Никому из них. Она сделала то, что считала в тот момент правильным, по канонам собственной путаной философии о том, как не ударить в грязь лицом.

Кузен Томаса не был ни особо привлекательным, ни особо обходительным, а еще он был старше на пять лет. В комбинезоне, покрытом пятнами машинного масла, и с лукавой ухмылкой на пол-лица он вызывал мало симпатии. И уж тем более доверия. Но когда машина Аманды сломалась, издав предсмертный хлопок, именно кузен Томаса приехал на ранчо среди жаркого дня, чтобы оценить ситуацию. Именно Адри встретила его на пороге с недоброй улыбкой человека, который не рад чужакам. Они сцепились языками сразу, как только парень небрежно ляпнул: «Тащи ключи». А когда через полчаса двигатель ожил, они поспорили, что Адрии будет не слабо сесть за руль и отогнать тачку до мастерской. Парень долго наблюдал за тем, как она справляется с зажиганием и педалью сцепления, пока они не тронулись с места. А уже в мастерской, затерянной среди старых ферм, он предложил совсем другой спор.

Адрия не могла спасовать.

В том фургоне пахло бензином и машинным маслом. По полу были разбросаны инструменты, отваливалась внутренняя обшивка, сиденья скрипели, а из-под них торчало несколько сложенных удочек. Это то, что Адрия запомнила лучше всего, – как маленькая погремушка на одной из удочек призывно звенела каждый раз, когда они с кузеном Томаса суетливо двигались.

Тонкий дурацкий звон.

Так могли бы звучать неправильные решения, ее ошибки – как призывной звон колокольчика в темноте, пойти за которым означало бы потеряться еще больше. Но Адрия сделала этот выбор сама. Несомненно, спор с кузеном Томаса не был поступком, которым она могла бы гордиться. Но он и не был поступком, за который ей должно было быть стыдно.

Не в глазах общества, которое уже давно выдумало о ней куда больше паршивых историй.

Услышав ответ, Мартин примолкает, приняв информацию как факт, без лишних эмоций. Даже если он раструбит своим друзьям, Роудс уже все равно. Только лишний раз она покажет всем, что эта история ее не трогает.

Адри нервно дергает плечами и откидывается на спинку сиденья.

То, что происходит у них с Лайлом, не поддается объяснениям. И еще меньше поддается объяснениям его следующий вопрос и то, как ловко Мартин перескакивает с одного разговора на другой:

– Заедешь за Итаном со мной? – Он сворачивает с основной дороги в темные переулки Рочестера, где фонари светят через один. – Он болтает про тебя постоянно. Хочет кое-что подарить.

Адри хмурится, не понимая, что это все значит и как на это реагировать. Пацан, имя которого она даже не знала и с которым была не очень вежлива, говорит о ней со старшим братом.

Еще и каким братом.

Адрия сопротивляется, собирается возмутиться и возразить, но Лайл реагирует быстрее и не оставляет ей шансов:

– Или трусишь показаться перед ним не той боевой фурией?

Она испепеляет Мартина взглядом, и он с достоинством выдерживает этот взгляд. За месяц в опасной близости не только Адрия успевает прощупать слабые места Мартина – это обоюдный процесс. Только узнать друг друга в физическом плане куда проще, чем в моральном. Потому что узнавать Мартина Лайла, хулигана, который налетел на нее у школьного стадиона, Адрия не стремится. Однако голос предательски теряется, и она молчит. Лишь отворачивается в сторону и бросает быстрый взгляд на часы на дисплее телефона. Но разве в этом городе ей есть куда спешить? Но что важнее – разве когда-нибудь она трусила?

– Я сочту твое злое молчание за «да», – заключает Мартин, и на его лице вырисовывается довольная ухмылка.

Серебристый пикап петляет по улицам, пока наконец не паркуется в глубине города среди невзрачных двухэтажных зданий с редкими вывесками салонов и магазинов. Этот район слабо знаком Адрии, но она никогда и не стремилась познакомиться с Рочестером ближе. Хоть и, вопреки ожиданиям, задержалась тут дольше, чем в десятках других городов.

Спустя пару минут тишины Адрия ерзает:

– Ну и?

Мартин кивает на неприметную дверь на кирпичном полотне здания. Ливень затихает, и, вглядываясь в сумерки, Адрия читает надпись на вывеске – «Шахматный клуб».

– Отец хотел, чтобы он занимался спортом. – Мартин провожает ее взгляд и подпирает лицо ладонью, облокачиваясь на дверь. – Но он явно ждал… Не этого.

Адрии сложно понять. Мало кто ждал от нее вообще чего-то. Никто не навязывал ей, в какие кружки ходить, чем заниматься и как проводить время, но, может быть, этого ей не хватало. Чтобы мать оставила своего очередного ухажера и спросила, что нравится не этому лысеющему мужику на новеньком блестящем «Форде», а ее собственной дочери.

Для себя Адрия быстро решила, что ей не нравится ничего. Наверное, как не понравилось бы и пустующее кресло в ряду для родителей на конкурсе талантов. Зачем лишний раз напоминать себе и миру, что она дочь двух безответственных людей, которые в своем плотном графике между паразитизмом и тюремным заключением не могут найти ни времени, ни возможности, чтобы посмотреть на дочь?

Адрия недолго задавалась этим вопросом, она просто отреклась от всего, что могло бы ей понравиться. Уже будучи старше, отказалась заниматься бегом, но по другой причине. Потому что есть разница в том, чтобы бежать налегке и чтобы бежать с грузом чужих ожиданий за плечами.

Это то, что отличает их с Мартином Лайлом, и то, о чем Адрия не забывает упомянуть:

– Зато папаша, наверное, доволен тобой. Ты обгоняешь девчонок на третьем круге, – ее тон звучит шутливо, но надменно.

Мартин сохраняет непроницаемое спокойствие и игнорирует укол:

– Пока я не принесу ему кубок первенства, вряд ли он поверит, что я на что-то способен.

Адрия осекается, когда разговор уходит в непривычное для нее русло. Она осекается каждый раз, когда в словах Мартина не оказывается сверкающей издевки или яркого вызова, но раз за разом, слово за слово начинает признавать, что бывает и такое. Бывает, что люди разговаривают и даже не хотят друг друга задеть.

И иногда Адрия пытается. Не ради Мартина, а ради себя.

– Что ж, от меня никто не ждет кубков. На тебя, по крайней мере, возлагают надежду.

– Не самое лучшее чувство. Поверь на слово.

Адрия хмыкает. Лайл выглядит сурово-сосредоточенным. Свет фонаря очерчивает его профиль, заостряя черты и создавая глубокие тени. Его взгляд все блуждает по вывеске «Шахматный клуб», и на мгновение Адрии хочется, чтобы его взгляд снова обратился к ней. Как ни странно, но она верит Лайлу.

– Еще скажи, что завидуешь мне.

Мартин оборачивается, и его лицо полностью погружается в глубокие тени.

– Если только тому, какой острый у тебя язык, – произносит он твердо.

Адри на секунду пропускает вдох, но усмехается:

– Можешь порезаться.

Смешок Лайла царапает слух. Адрия распаляется, готовясь перейти в полноценный режим нападения, но неожиданно для них обоих Мартин склоняется к ней с поцелуем. Не с тем жадным поцелуем, чтобы получить желаемое в глубине леса, не с тем поцелуем, рожденным в жарком споре в пустом кабинете школы. Это другой поцелуй. Точно Мартин снимает пробу, пытается открыть в привычном блюде новый вкус или хочет распробовать, как ощущаются на языке не только обжигающие угольки, но и теплая зола.

Поцелуй выходит уверенным, тягучим, не таким опаляющим и уничтожающим, как это происходит обычно. Этот поцелуй по-прежнему почти скрыт в темноте, но он запомнится Адрии намного лучше всех предыдущих, вырванных украдкой с жадностью или желанием что-то доказать. Этот поцелуй ничего не доказывает.

Адрия теряется в поцелуе, как теряется во всем новом, неизведанном. Прикрыв глаза, она позволяет ему случиться и продолжаться.

Уверенные губы Лайла, аромат автомобильного ароматизатора, тихие звуки улицы. От всего этого чуть кружится голова. И на долгие секунды Адрия остается с этим головокружением наедине, и это ощущение ей нравится.

Но все обрывается резко.

Они не замечают, как младший брат Лайла приближается к машине. Дверь распахивается. Итан забирается на заднее сиденье.

Адри резко отстраняется от Мартина, уводит взгляд в сторону и далеко не сразу оборачивается к мальчишке. Итан поудобнее устраивается в кресле и деловито откладывает в сторону уже знакомый Адрии рюкзак. В этот раз брат Мартина выглядит не таким растерянным, скорее сосредоточенным, действия его методичны и размеренны. Как маленький взрослый, он подтягивает к себе пряжку ремня безопасности и пристегивается. Поправляет куртку. Когда все ритуалы выполнены, он наконец поднимает взгляд на Адрию и Мартина.

– Шах и мат.

Мартин поворачивается к нему, поджимая еще влажные после поцелуя губы:

– М?

– Все закончилось шахом и матом, – деловито сообщает мальчишка, точно не замечает Адрии на переднем сиденье, и факт того, что его брат целовался с ней несколько секунд назад, он вовсе не находит странным. – Эндрю Коллинз в этот раз проиграл.

Мартин кивает, бросая взгляд на Адрию, но не говоря ни слова. Роудс ерзает на сиденье и нервно прикусывает язык, чтобы последовать его примеру. Поцелуй все еще ощущается призрачным теплом на губах, и неловкое молчание, заполнившее салон, кажется ей бесконечным. Только Итан словно не обращает внимания на эту неловкость:

– Мартин, отвезешь нас домой? Мой подарок дома.

Адрия оборачивается к Мартину с беззвучным вопросом «Какого черта?», но Лайл лишь пожимает плечами и заводит двигатель.

– Ладно, – непринужденно произносит он, и автомобиль трогается с места.

В Рочестере район кукольных двухэтажных коттеджей с подстриженными газонами и цветастыми почтовыми ящиками называют «клумбой». Может быть, потому что жильцам этого района хватает времени, чтобы всерьез заниматься цветами; может быть, потому что здесь обитает цвет города – по представлениям этих же жильцов. Возможно, потому что этот район имеет геометрически правильную, замкнутую форму, в то время как весь остальной Рочестер напоминает нагромождение разнородных кривоватых улочек, которые точно змеи расползаются к окраинам, а в центре города сплетаются в клубок. На картах Рочестера этот район сильно выделяется, но дело не только в картах. А в том, что в этих улицах куда меньше хаоса, и по сравнению с покосившимися амбарами ранчо безукоризненная симметрия фигур и четкость линий ощущаются здесь особенно ярко.

Эти ровные, как под копирку, дома напоминают Адрии о временах, когда они с матерью буквально переезжали от одного такого дома к следующему, от одного Джима к другому. Немного менялась внутренняя обстановка, менялись имена и адреса, но не менялась суть – мать пыталась угодить каждому хозяину такого дома, чтобы задержаться в нем подольше. Чтобы побольше любоваться ровными лужайками под окном, наслаждаться кофе по утрам и ролью жены. Ролью, которая на самом деле уже была затерта до дыр, просто в другом доме, с другой лужайкой и другим адресом. Иногда Дебру Гарднер раскрывали быстро, иногда это занимало какое-то время – достаточное, чтобы привыкнуть к новой школе, запомнить имена людей вокруг, чтобы после этого мать ворвалась в слезах в комнату Адри и сказала, что все кончено, они уезжают. И что в следующий раз все точно будет по-другому.

Поэтому Адрии не нравятся эти дома.

Как не нравится все, что когда-либо приносило ей разочарование. А надежды, живущие в каждом таком доме, принесли много разочарований. Они множились, пока Адрия не научилась придавать надеждам не больше смысла, чем аляпистым заборчикам вокруг лужайки или аккуратным клумбам.

И пока все эти заборчики и клумбы проносятся за окном, Адрия съезжает на сиденье ниже, кривясь, точно в одном из этих домов ее могут узнать. А когда Мартин заезжает на подъездную дорожку у одного из тех аккуратных зданий и оба Лайла распахивают двери автомобиля, она не двигается с места.

Вся эта поездка вмиг кажется ей дурной идеей – зачем она согласилась, чтобы Мартин ее подвез? Зачем нужно было заезжать за его братом, а потом приезжать сюда? И что означал тот странный поцелуй на парковке?

Адрия упирается подошвами кроссовок в коврик и не шевелится. Она уже совершила достаточно лишних движений, чтобы не позволить себе продолжать.

Выйдя из машины, Мартин оборачивается на нее.

– Зайдешь?

– Нет, – выдает Адри, даже не задумываясь.

Лайл упирается руками в крышу автомобиля и поднимает бровь:

– Тебя тут не съедят.

– Очень смешно, – язвит она, краем глаза замечая, как маленькая фигурка Итана скрывается за входной дверью и дом озаряется светом. – Пусть тащит, что хотел, а ты отвезешь меня домой.

Мартин медлит пару секунд, раздумывая, но в итоге отрывает руки от крыши. Прежде чем захлопнуть дверь, он хмыкает:

– Потороплю его.

Адрия остается в машине одна, на секунду раздраженно сжимая зубы. Она опадает назад на спинку сиденья и принимается разглядывать дом, мало чем отличающийся от остальных. Район «клумбы» небольшой, но его застройщик мог бы проявить и немного больше фантазии, чтобы разнообразить внешний вид – сделать облик домов разным, вдохнуть в них чуть больше жизни.

Дом Лайлов и вправду выглядит безжизненно – безукоризненно светлый фасад, четкие ровные линии, искусственные цветы у входной двери и слабое мельтешение двух силуэтов за тканью полупрозрачных занавесок. Если бы не это мельтешение, можно было бы подумать, что дом выставлен на продажу и в нем никто никогда не жил. А еще можно было бы принять дом за выставочный образец, который риелторы показывают, чтобы заманить в район больше семей и вытянуть побольше денег. Его кукольная правильность – первое, что бросается в глаза. И первое, что вызывает в Адрии негодование.

Потому что Дебре бы этот дом непременно понравился. Понравилась бы ровная лужайка, светло-зеленый почтовый ящик с аккуратным номером на нем – двумя красивыми тройками. Дебра бы могла поселиться в таком доме, потому что все красивое – ее слабость. Только теперь у нее ни денег, ни свободы, и о таком доме ей остается только мечтать. А Адрии – продолжать презирать такие дома и дальше.

Но это не мешает ей рассмотреть дом во всех деталях, а потом перейти к осмотру окрестностей, к другим частностям чужой жизни. Например, к тому, что на подъездной дорожке поместилась бы как минимум еще одна машина. Думая об этом, Адрия быстро, без особого желания воображает себе родителей Лайлов. Как строгих важных людей, которые живут по расписанию и задерживаются на работе. Как людей, которые приезжают домой и обмениваются дежурными фразами о том, как прошел день, а после собираются за столом на семейный ужин. Как кого-то вроде директора их школы – мистера Сайкса в выглаженных рубашках и скучных одноцветных галстуках. Или мисс Лиам – строгой дамы средних лет, которая не вызывает у Адри ни уважения, ни особого раздражения.

Как кого-то, кто мог бы быть и ее родителем, если бы судьба не оказалась такой злой стервой.

Эта мысль слишком больно бьет наотмашь по слабостям Адрии, она отворачивается от дома и поскорее утыкается в телефон. Единственный живой контакт из всей телефонной книги, Аманда, пишет:

Аманда

Крошка, спасибо за помощь. Я в долгу.

Адрия тяжело выдыхает, не найдя в себе слов для ответа, и быстро избавляется и от телефона.

Она испепеляет дверь Лайлов взглядом две минуты, испепеляет пять. Дверь не поддается, на пороге никто не появляется, и в какой-то момент Адрия думает, что все это глупый розыгрыш. Сейчас из дома вывалятся Чарли с Томасом в клоунских костюмах, вручат ей букет шаров и скажут, что она последняя дура на белом свете. Потому что она поверила.

И этой версии развития событий Адрия не выдерживает – она выскакивает на улицу, чтобы за несколько широких шагов приблизиться к входной двери, распахнуть ее и испортить кому-то весь сюрприз.

Но когда Адри врывается внутрь дома, перед ней предстает занятная картина.

Итан Лайл держит в руках большой узкий самолет с вытянутыми крыльями и пыхтит. Мартин Лайл на корточках возится внизу, ковыряясь у хвоста самолета. Они одновременно оборачиваются к Адри и застывают. Адрия тоже застывает, не понимая, что происходит, но все ее раздражение вмиг улетучивается на пороге дома Лайлов. Она глядит на самолет, приоткрыв рот.

Мартин первый находит, что сказать:

– Это подарок, – он поднимается в полный рост, подталкивая брата вперед. – Просто отвалился хвост.

Итан оборачивается на него и качает головой.

– Он не отвалился, ты его сломал.

Мартин кивает брату на Адри:

– Давай уже, ковбой.

Итан хохлится, как маленькая птичка, и делает пару шагов в сторону Адрии, а потом неуверенно протягивает самолет:

– Это тебе.

Адрия не находит слов, разглядывая огромную странную конструкцию с непропорционально вытянутым узким корпусом и такими же узкими крыльями. Самолет выполнен из материала, напоминающего пенопласт, в который упаковывают технику, а сверху выкрашен в темно-синий цвет. Крылья усыпаны мелкими желтыми пятнышками, которые вдруг напоминают Адрии звезды.

Она медленно выдыхает, протягивая руки, чтобы принять подарок, но по-прежнему не знает, как реагировать.

Вдоль корпуса самолета тянется несколько проводов, и, глядя на них, Адрия впадает в еще большее замешательство.

– Планер, – словно отвечает на ее немой вопрос Итан. – Он управляется с пульта.

– Вау, – наконец подбирает Роудс слова. – Это мощно.

Итан слабо улыбается.

Мартин приближается к ним, болтая в воздухе недостающей хвостовой частью самолета.

– Итан сам его собрал, – он треплет младшего брата по голове, отчего тот вновь хохлится. – Вырезал корпус, добавил батареек. Даже краску где-то откопал.

– С ума сойти, – выдает Адри, поглядывая на пацана. В ее представлении мальчишки его возраста не умеют проворачивать подобные фокусы, но, как выяснилось, оба Лайла мастера до фокусов.

– Ты удивишься, но эта штука и вправду летает, – Мартин усмехается.

– Спасибо, – наконец додумывается сказать Адрия. Она еще не понимает, как относиться к внезапному подарку, еще не может осознать, как реагировать и преодолеть вязкое замешательство, но это замешательство кажется ей приятным. Не так часто ей дарят подарки. – Не уверена, что я заслужила, но это круто.

Итан пожимает худощавыми плечами, явно не собираясь обсуждать их первую злосчастную встречу и заслужила ли Адри благодарность. На секунду она задумывается, что, когда она сама была в возрасте парнишки, никто не спасал ее от нападок. Адрия крепче прижимает самолет и, несмотря на растерянность, заставляет себя улыбнуться.

Итан улыбается в ответ, уже шире, детской зубастой улыбкой, в которой читается непорочная радость. Эта улыбка стоила спасения. Благодарность, которой не нужны подарки и которой не назначается цена. Только понимание, что ты поступил правильно.

Итану не так много лет, но он уже понимает, что правильно.

Мартин заявляет, что миссия выполнена и можно ехать. Они с Адрией уже направляются к двери, Адри все еще неловко мнет самолет в руках, когда мальчишка обращается к ней.

– Адри, – голос Итана звучит из глубины гостиной уже не так деловито, а немного растерянно.

– А? – Адрия застывает на пороге дома Лайлов и оглядывается.

– Запустим его вместе?

Адрия теряется. Все ее замешательство вмиг оборачивается комом в горле, застревает в легких словами, которые она не может сказать. Обещаниями, которые не должна давать, если не может быть уверена в том, что они будут исполнены. Она молчит, наспех придумывая оправдания – такие, что не ранят Итана так, как ранят его другие.

Но Мартин реагирует первым:

– В следующие выходные. А теперь марш делать домашку.

И Роудс не остается вариантов – только согласиться. Она спешно отводит взгляд и перешагивает через порог. Ее замешательство быстро трансформируется в раздражение.

Мартин едва ли испытывает муки совести из-за своего вмешательства. Он лишь пользуется растерянностью Адрии и хватает ее под локоть, весело посвистывая и раскрывая перед ней дверь пикапа. Посмеивается из глубины своего нахальства:

– Как быстро ты согласилась.

Адри стискивает зубы, наконец выпадая из оцепенения:

– Ты сделал это за меня.

– Но ты же не откажешь ребенку?

Улыбка продирается на его лице вместе с глумливой радостью, которая кажется Адрии очередной издевкой. Мартин живо забирает из рук Адрии самолет и убирает его в багажник. Уже в машине Адрия заставляет себя поверить, что не имеет права злиться. Вместо этого, блуждая взглядом по окнам дома, она тихо произносит:

– У тебя… Необычный брат.

Мартин усмехается:

– Он бывает странным, но он способный.

Машина отъезжает от дома, и свет в окнах дома Лайлов остается позади. Адрия хмыкает, пытаясь избавиться от задумчивости, которая накатывает на нее волной вместо злости. Придав голосу как можно больше небрежности, она упирается взглядом в горизонт – туда, где кончается район «клумбы» и где нет места надеждам.

– Он серьезно сделал все сам? Без тебя?

Мартин сворачивает на другую улицу и смеется, не скрывая сквозящего в голосе лукавства:

– Шутишь? Я сломал хвост. Но угадай, кто подкинул ему идею со звездами.

Мартин Лайл добивается своего – ему удается смутить Роудс не колючими, острыми фразами, не сверкающими в свете чужого внимания издевками, а этим дурацким жестом. И поцелуем, который предшествует этому жесту. Лайл подмигивает, и Адрия морщится. А потом отворачивается и вглядывается в темное небо, пытаясь отыскать там ответы на свои вопросы.

Глава 14

Уже через несколько дней, темным вечером теребя в руках телефон в сети трещин, Адрия пишет Мартину Лайлу:

Адрия

Не получится.

Обещанный запуск планера в предстоящее воскресенье кажется дурной идеей, совершенно нелепой и абсурдной.

Всю неделю планер стоит в углу комнаты хвостом кверху, и Адрия многозначительно поглядывает на него, пока одни чувства сменяются другими. Пока странное удовольствие мешается со смутной тревогой, призрачная благодарность перетекает в предвкушение, а интерес заменяет раздражение. Она много размышляет обо всем этом, пока воскресный день неминуемо приближается, а Мартин Лайл так и не выдает признаков того, что вся эта затея – глупая шутка и одна из показных неправд.

И в качестве доказательства этому Роудс почти сразу приходит ответное сообщение от Мартина:

Мартин

Хочешь разбить пацану сердце?

Адрия тихо взвывает в полутьме чердака и откидывается на подушку. Она не хочет. Не хочет расстраивать Итана, не хочет отказываться от подарка – ведь это не мальчишка виноват, что из-за поцелуя с его старшим братом ее преследуют в школе. Не он виноват в том, что Адрия будет презираема и гонима до конца своих дней и по массе других поводов.

Она так и не отвечает на сообщение в тот вечер, а когда через три дня наступает воскресенье, все еще не может отказаться. Мартину удается провести ее, как младшеклассницу, сыграть по нотам на тех чувствах, что еще не выжжены в Адрии дотла. Его маленькая беззлобная победа кажется нечестной.

Персиковый блеск ложится липким слоем. Адри поджимает губы, чтобы получше распределить по поверхности сладковатую патоку, и натянуто улыбается своему отражению, примеряя сияющую в лучах солнца улыбку.

Половина букв на тюбике стерлась, срок годности едва виднеется на цветастом фоне, но до истечения срока еще пара месяцев. Сойдет.

Отыскав в нижнем ящике стола светлые тени, Адрия глядит на них с недоверием, но через несколько минут раздумий все же убирает назад. Ерзая на скрипучем стуле, она заглядывает в телефон, чтобы еще раз перечитать последнее сообщение:

Мартин

Будем через полчаса.

Она нервно поджимает губы. Сквозь непрекращающийся собачий лай за окном Адрия не сразу распознает скрип ступеней, ведущих на чердак.

Когда раздается стук, Адри оборачивается. Только услышав гулкое девичье «да», гость поднимается выше, так, что становится возможным разглядеть над линией пола темную кудрявую макушку.

Неспешно преодолевая ступени, Аманда поднимается по лестнице.

– Думала, ты уже убежала.

Тетя не частый гость на чердаке Адри, но последние пару дней она, кажется, чувствует себя лучше и оживает, выбираясь из своего пузыря.

Аманда проходит вперед, быстро оглядывая развороченные ящики шкафов и кучу хлама на кровати, но оставляет происходящее без комментариев. Только слегка улыбается на мгновение, возможно, узнавая в этом бардаке себя, а еще свои старые вещи, и засовывает ладони в карманы черных кожаных штанов. Локти ее вздрагивают в тон словам:

– Вчера в кафе заходил парень, передавал тебе привет.

Адри теряется, но улыбка сама невольно захватывает ее губы. Пусть Лайл и ведет себя как идиот, однако теперь его поведение не только раздражает, но и забавляет. Остается только надеяться, что ему хватает ума не проворачивать такие фокусы через Адама.

Но Аманда продолжает:

– Сын нашего владельца.

Чарли.

От этих слов Адрия морщится, не скрывая своего колючего презрения и того, что за последний месяц одно это имя вызывает в ней отвращение. Но тетя отвлекается, заметив наряд Адри, и улыбается:

– Собираешься на свидание?

Адрия неловко опускает взгляд, разглядывая джинсовый сарафан и светлую кофту. Еще мать покупала эти вещи в Портленде, но Адри запихала их в дальний ящик и так ни разу и не притронулась к ним. Под любопытным взглядом Аманды она неуютно ежится, оттягивая рукава кофты:

– На прогулку.

Аманда вмиг веселеет:

– Брось, можешь не говорить мне, – она улыбается шире, пусть эта улыбка и дается ей с определенным трудом. – Просто надеюсь, что это не тот парень с приветом, сын Уильяма. Похоже, он издевается.

– Так и есть, – Адри хмурится, отводя взгляд.

– Эй, крошка! – Тетя вновь заставляет ее взглянуть на себя, и четко очерченное беспокойство на ее лице вынуждает Адрию задержать взгляд. – Если у тебя проблемы, только скажи.

Адрия быстро качает головой в ответ, живо отрицая все, – ей не нужно, чтобы проблемы были и у Аманды, ведь никто не помешает Чарли настучать отцу на Аманду по любому выдуманному поводу.

Поэтому, вновь отвернувшись, Адри пихает блеск в старую бесформенную косметичку и отвечает тете:

– Забей, они просто идиоты, и все тут. – Для убедительности добавляет: – Просто шутят.

Аманда не выглядит особо удовлетворенной ответом – честность не позволяет Адрии врать тете слишком нагло, поэтому отговорки звучат нелепо. Но Аманда отступает, напоследок озаряя комнату немного вымученной, но широкой улыбкой:

– Потрясно выглядишь. И все-таки… – Она чуть хмурится и останавливается, прежде чем направиться к лестнице. – Пусть шутки придурков остаются для придурков. А ты заслуживаешь большего. Просто оставайся собой.

Не найдя в собственном беспорядке мыслей нужных слов для ответа, Адри только кивает и отводит взгляд.

Дождавшись, когда скрип чужих шагов на лестнице замолкнет, она глядит в зеркало и стирает липкий слой блеска тыльной стороной ладони. После чего стягивает сарафан с кофтой и хватает из шкафа черные, затертые почти до дыр джинсы и толстовку.

Собака продолжает истошно лаять за окном, но все уже привыкают не обращать на нее внимания.

Адрия молчит с того момента, как садится в машину, ненавидя себя за то, что вообще соглашается на эту авантюру.

Мартин Лайл задумчиво вглядывается в дорожное полотно и пустынные поля вокруг, не пытаясь заговорить.

Зато его брат, словно настроившись на нужную частоту, вещает в режиме радиоэфира. Глядя на мальчишку, сложно представить, что он особо разговорчив, но в этот раз Итан умело разбавляет тишину бесконечным потоком реплик, каждая из которых звучит как сложная техническая инструкция.

– Планер поддерживает полет за счет аэродинамической подъемной силы, создаваемой на крыле набегающим потоком воздуха, – важно сообщает Итан, не особо обращая внимания на то, слушают ли его вообще. – Быстрый воздушный полет обеспечивает подъемная сила, когда воздух обтекает крылья сверху и снизу.

Адрия не пытается понять.

С периодичностью раз в несколько минут она лишь выдает многозначительное «ага», чтобы хоть как-то имитировать разговор, пусть половина из сказанного едва ли обретает для нее смысл. Всю дорогу от самого Рочестера кое-что заботит ее больше сложных терминов, которыми дружелюбно разбрасывается Итан в своем кратком экскурсе по основам аэродинамики. Краткий разговор с Амандой, например.

– Лучше скажи, как ты назвал самолет, – из мыслей ее вырывает голос Мартина. Он обращается к брату обыденно, не отрывая взгляда от проселочной дороги. Уже несколько километров они движутся вперед в облаке дорожной пыли, свернув с шоссе.

Итан на заднем сиденье мешкает, но все же отвечает тем же серьезным тоном:

– Дуглас DC-3.

– И почему? – продолжает Мартин, но теперь в его голосе таится едва уловимая усмешка.

– Это американский ближнемагистральный транспортный самолет с двумя поршневыми двигателями, – деловито отвечает мальчишка. – Утверждается, что это первый самолет, совершивший посадку на полюсе.

Адрия поглядывает на братьев, не вмешиваясь, наблюдая за тем, к чему ведет мысль Мартин.

– А еще?

– Проектировщики самолета одни из немногих задумались об удобстве пассажиров, – назидательно сообщает Итан. – Салон обили звукопоглощающим материалом, который снижал уровень шума внутри до пятидесяти пяти децибел. А еще они установили, что некоторые оттенки зеленого усиливали воздушную болезнь у пассажиров. Поэтому их старались избегать.

Мартин, кажется, наконец получив желаемое, кивает:

– Итан зануда, – точно подтвердив свою мысль, будто бы с затаенной гордостью улыбается он и бросает краткий взгляд на младшего брата. – А еще он боится летать. И скорости.

С этими словами Мартин сильнее вдавливает педаль газа в пол, и пикап ускоряется, поднимая целую тучу пыли посреди поля. Итан вскрикивает впервые за всю дорогу, да и, пожалуй, за все знакомство Адрии с ним, демонстрируя какие-то явные эмоции. Мартин беззлобно смеется, явно наслаждаясь своей маленькой шалостью.

– Лайл! – Адрия одергивает его.

Парень на удивление покорно сбрасывает скорость и оглядывается на брата.

– В порядке, космонавт? – усмехается он. Итан бурчит в ответ и отворачивается к окну.

– Это не смешно, – шипит Роудс, но все же не находит в своем тоне особой злобы, также как не находит ее в пакости старшего Лайла. Очевидно, он не собирался обижать Итана и только веселился. Но Адрия, окутанная навязчивым роем своих мыслей после разговора с Амандой, продолжает, понизив голос: – Ничем не лучше своих дружков, которые кидаются на слабых.

Мартин принимает этот упрек молча, но впервые почти за всю поездку оборачивается к ней и улыбается. Разгадать, что таится за этой улыбкой, у Роудс не выходит.

Когда серебристый пикап останавливается посреди чистого поля, Адрия не сразу понимает, что они приехали. Несусветная глушь, растянувшаяся вокруг на многие километры, кажется оправданным выбором. От горизонта до горизонта в этом месте нет ничего, кроме заброшенной, запустелой земли, ни одного дома и, что важнее, ни одного свидетеля. Только чистое поле и пустота. Даже под светом дня Адрия вновь ощущает себя в тени.

Она не спешит покидать машину, и когда Итан заговаривает с ней с заднего сиденья, старший Лайл уже покидает салон.

– Надеюсь, ты не как Мартин, – тихо, но деловито заявляет Итан. – И ничего не сломала.

Адрия пытается избавиться от всех дурных мыслей и заставляет себя улыбнуться, оборачиваясь к мальчику:

– Все окей, твой самолет в порядке.

Отстегнув ремень безопасности, Итан хмурится и выразительно хлопает длинными ресницами, глядя на Адрию. И продолжает:

– Тебя тоже обижают?

Адрия на мгновение теряется, но вспоминает свои слова десятиминутной давности про дружков Лайла, а вслед за этим и злополучную сцену у курилки, когда обидчики окружили Итана. Сердце ее сжимается, где-то в груди начинает ныть сожаление, но оно быстро трансформируется в странное тепло.

– Да, – отвечает она, не желая врать, но сразу же неловко улыбается: – Но я знаю, как дать отпор.

Итан, словно удовлетворившись не столько ответом, сколько тем, что Адрия в безопасности, серьезно кивает и покидает салон. Роудс еще несколько мгновений сидит одна, а затем, тяжело вздохнув, обещает себе, что попытается прожить этот день нормально.

Втроем посреди бескрайнего поля они смотрятся нелепо.

Мальчик, который тоном диктора новостей вещает о том, когда придумали первые планеры. Парень, который снисходительно поглядывает на младшего брата и усмехается. Девушка, которая не имеет представления, как оказалась рядом с ними, а самое главное в качестве кого.

Кто они с Лайлом? Любовники, что скрываются в темноте от посторонних глаз и зарываются в омуте собственных пороков? Недруги, которые удавят друг друга ядовитым словом, стоит перейти грань? Просто старшеклассники, которые выпадают из привычного ритма жизни и забывают про свои роли? Ведь Мартин Лайл – буллер. Адрия – жертва.

И уж точно они не пара.

Эта мысль не дает Адрии покоя, но, наблюдая за тем, как методично Итан проверяет исправность планера, она успокаивается. Она здесь только из-за него. Из-за странного пацана, который без лишних слов взывает к ее жалости с самой первой встречи и который стойко выносит все поводы для этой жалости, должно быть, догадываясь, что своим поведением не вписывается в правила этого мира. И теперь этот мир собирается его сожрать. Это у них с Адрией общее.

Прислонившись к раскрытому багажнику, Мартин протягивает ей банку пива и переключает внимание на себя – Адрии не хотелось бы признавать, что это дается ему несложно.

Она поднимает бровь, но Мартин невозмутимо держит пиво и кивает на своего брата:

– Он провозится так минут пятнадцать.

Вместе с банкой приходится принять происходящее. Может быть, немного алкоголя поможет избежать дурной неловкости. Может быть, немного алкоголя что-то расставит по своим местам. Они с Лайлом почти не видятся за последние дни – лишь кратко встречаются взглядами в школе, пересекаются на стадионе, когда Адри вопреки советам медсестры снова приходит бегать. Они ничего не обсуждают и ни о чем не договариваются, кроме запуска чертового планера. И вот они здесь.

Мартин звучным щелчком открывает свою банку и садится поудобнее внутрь багажника.

– Так и думал, что ты захочешь слиться, – произносит он.

Адрия гневно поглядывает на него, но Лайл уже давно привык к ее говорящим взглядам. Он продолжает, и его слова звучат тихо, но мягко, как шипящее в банке пиво:

– Итан прожужжал все уши про этот запуск.

Адрия кратко пожимает плечами, соглашаясь. Возможно, им обоим становится от этого легче. От осознания, что есть повод, почему впервые со своего первого столкновения они не перекидываются колкостями и не скрываются в темных закоулках. Озвучить этот повод вслух – честно, правильно и будто бы даже обязательно. Как расставить границы.

Они здесь, потому что этого хочет Итан. Не больше. По крайней мере, за эту мысль отчаянно цепляется Адрия до тех пор, пока Мартин не открывает рот вновь:

– Что-то случилось? – тихо спрашивает он и продолжает не сразу, уточняя неловко: – Мои дружки?

Роудс поджимает губы – любопытство у Лайлов семейное, хоть и кроется за разными поводами. Впрочем, почему Мартин Лайл задает такие вопросы, ей совсем не ясно. Поэтому она только отмахивается.

– Ничего.

– Так ничего, что сейчас банку сплющишь.

Адрия обращает внимание на то, как крепко сжимает в руках пиво и как под ее пальцами гнется тонкий металл.

– Заткнись, – беззлобно фыркает она.

В этот момент Итан, как старший научный руководитель, подзывает их к себе и выдает инструкции, и Адрия показательно переключает внимание на мальчишку, хоть и слушает вполуха. Мартину доверяется запуск планера, а Адрии достается пульт управления. Поначалу она старательно пытается отмахнуться от этой роли и возложенной ответственности, заверяя, что обязательно что-нибудь сломает, но Итан остается непреклонным.

– Все уже распланировано, – серьезно заявляет он, будто он не десятилетний мальчишка, а начальник центра управления полетами. – Мартин отвечает за силовую часть, а ты за механическую.

– А Итан, как зануда, за интеллектуальную, – ехидно подмечает старший Лайл.

Но он быстро принимает любые роли, потому что нахальства ему не занимать. Мартин принимает планер и заранее готовится принимать все лавры.

– Такого запуска вы больше не увидите. Сборная старшей школы Рочестера по легкой атлетике, на минуточку, – усмехается он, и Адри вторит его усмешке, благодаря банке пива наконец избавившись от раздражения.

– Полегче, чемпион, это не Олимпийские игры, – резонирует она в ответ.

А потом Мартин занимает исходную позицию и делает бросок.

Планер взмывает в небо.

И с этого момента все напряжение спадает. Тяжелым грузом оно скатывается с плеч Адрии и оказывается где-то посреди того поля – забытым и потерянным, потому что для тяжелого груза в этом планере нет места. Ведь все, что происходит дальше, – только набор высоты.

Застыв посреди пустынного поля, в километрах от дома и вдалеке от собственных тревог, Адрия замирает в немом восхищении. Нелепый кусок пенопласта, модернизированный руками десятилетнего мальчишки, по-настоящему летит. Летит, рассекая воздух и все чертовы сомнения, за которые Роудс вмиг становится стыдно. Летит, пикируя над полем и заставляя Адрию невольно улыбаться в небесную гладь.

Зачарованная зрелищем, она забывает про пульт и все инструкции и вспоминает слишком поздно – когда Адрия принимается судорожно жать на кнопки, планер уже теряет высоту и врезается в рыхлую землю.

Мартин хохочет, должно быть, находя ее озадаченное выражение лица забавным:

– Роудс, ты управляешься с этим еще хуже меня.

– Это первый раз! – бурчит она, но верит. Верит и спешно направляется за планером, чтобы доказать Лайлу, что может лучше.

– Попытка номер два, – Итан командует повторить запуск. – Вы должны быть серьезнее.

Адрия невольно усмехается, поражаясь его манерам и тому, как они отличаются от манер брата. Они снова занимают исходные позиции и готовятся повторить запуск. И повторяют снова, пока у Адрии наконец получается разгадать секрет управления. Ей удается подхватить самолет в нужный момент и позволить ему пикировать в воздухе, преодолевая все большее и большее расстояние.

Мартин присвистывает, прикрывая глаза ладонью и наблюдая за тем, как планер парит под солнцем, выписывая огромные круги над полем.

– С ума сойти, – шепчет Адри. А потом смеется в нелепой, легкой, как этот планер, радости, оглядываясь на Итана. Мальчишка улыбается, сопровождая свое творение зачарованным взглядом. Они втроем следят за траекторией самолета, затаив дыхание, точно боясь лишними словами, вдохами или движениями испортить эту магию.

А когда планер наконец идет на посадку, никакому разочарованию на этом поле нет места. Благоговейное восхищение тем, что этот полет вообще стал возможен, заполняет все акры этой земли, оставляя в воздухе только легкость.

Аккуратно пикируя на землю, планер садится в поле.

Адрия, Мартин и Итан оглядываются друг на друга, точно пытаясь угадать чужие мысли.

– Кто быстрее! – первым восклицает Мартин, и, недолго думая, они втроем срываются с места. Даже Итан бежит вперед, забыв про свою серьезную должность, хотя даже бежит он серьезно, насупленно, точно настоящий марафонец.

Хохоча и толкаясь, двое взрослых, которые ведут себя как дети, и один не по годам взрослый мальчик наперегонки бросаются к планеру.

– Я первый! – кричит Мартин на полпути, и Адрия ловко отталкивает его в сторону. – Эй!

– Полегче, чемпион! – Роудс фырчит, уворачивается от захвата и опережает Лайла на пару шагов, но он все-таки настигает ее и задерживает.

Пока они оба смеются и в шутку пихают друг друга, Итан добирается до планера первым, с широкой торжествующей улыбкой поднимая его вверх. Мартин налетает на брата и на удивление легко отрывает его от земли вместе с планером. Итан вскрикивает, а Мартин так и кружит его над полем под ворчливые мальчишеские причитания.

– Поставь меня! Поставь!

Адрия смеется. Давно она не ощущала такой легкости.

Они запускают планер снова и снова, корректируют технику управления, шутливо спорят и отнимают друг у друга пульт, чтобы узнать, у кого самолет пролетит дальше. Они с Мартином в основном. Итан с деловым видом командует полетами, засекает время и следит, чтобы эти взрослые вели себя не совсем как дети.

Когда десятки, если не сотни, запусков проходят успешно и они втроем, уставшие, но довольные, вспоминают про остальной мир за пределами их взлетно-посадочной полосы, солнце уже клонится к закату.

Итан вновь принимается осматривать самолет на исправность, а Мартин с Адри припадают к багажнику пикапа, почти заваливаясь друг на друга. Впервые за день Адрия замечает, как щеки и скулы сводит от непривычного напряжения, как улыбка крепко прикипает к лицу. Она хватает из багажника новую банку пива и, не задумываясь, протягивает ее Мартину, потом достает еще одну себе. Возможно, проще допустить, что весь этот день стал возможен только благодаря градусам, от которых, конечно же, за столько времени уже почти не остается следа.

Мартин вторит хмельному довольству на ее лице и улыбается в ответ, возвращая ей уже открытую банку пива. Неловкое движение руки, и Адрия принимает презент. Под тяжестью приятной усталости границы между ними стираются, километры раздражения Адрии сокращаются до короткой дистанции, утренняя растерянность сменяется невесомым удовольствием. Все это ново, непривычно, и потому все радары Адрии сбоят. В голове, как желтые звездочки на крыльях планера, мелькают слова, звучат где-то вдалеке, шумят ласково, как теплый ветер погожим весенним днем.

Под взглядом Мартина сердце Адрии пропускает удары.

Она не шевелится, почти цепенеет, боясь спугнуть это внимание и непривычную теплоту его улыбки. Боится ошибиться, боится, что этот момент обманчив, как обманчиво многое в ее жизни. И единственное, что остается Адрии, – проверить это. Первой окунуться в этот омут и понять, что в этом омуте так по-дурацки манит ее.

И она аккуратно припадает к Мартину, превращая расстояние между ними в ничто, в мягкое, но неловкое касание губ, в поцелуй, который сменяет вдох. Еще один и еще. Мартин Лайл, сбитый с толку на секунду, быстро притягивает Адрию ближе, в объятия, которые кажутся самым приятным омутом.

Поцелуй получается долгим, но легким – как пикирование планера в ясном голубом небе. И точно испив эту легкость до дна, Адрия медленно отстраняется от губ Мартина и надеется, что не рухнет, как планер, на землю. Что она может позволить себе эту маленькую слабость без последствий, потому что на фоне последствий быстро померкнут все желтые звездочки.

Меньше всего ей хочется, чтобы Мартин Лайл принял этот поцелуй за слабость, а еще меньше – чтобы он озвучил эту слабость вслух, потому что это все испортит.

Мартин не сразу отводит взгляд от ее губ.

– Знаешь что, Роудс? – тихо произносит он, и все внутри Адрии сжимается.

Она молчит, только изгибает бровь, боясь, что он обличит ее в слабовольности.

– Ты пролила на меня пиво.

Адрия опускает взгляд ниже и замечает, как по толстовке Лайла расползается большое темное пятно. Должно быть, банка в ее руках накренилась, когда она склонилась к Лайлу с поцелуем, и теперь шипящий напиток живо впитывается в ткань.

Неловко, глупо.

Но разве не многое в этот день – глупо?

Требуется секундная задержка, минимальное понимание, какой-то дурацкий щелчок в голове, и Мартин с Адрией, как по команде, срываются в дружный беззаботный хохот. Облегчение накатывает на них волной, вместе со смехом смывая все остальные чувства. Они смеются, заваливаясь друг на друга, хохочут безудержно и бесстыдно, как не позволяли себе уже давно до этого дня.

Остановить внезапный приступ смеха удается, только когда Итан, спешно приблизившись к ним, тянет брату самолет, вновь будто не замечая ничего из происходящего.

– Хвост однозначно придется переклеивать, – с грустью сообщает мальчишка.

Мартин, влив в себя остатки пива, рассеянно улыбается и отвечает:

– Это не проблема.

Адрии хочется верить, что в жизни Итана отвалившийся хвост планера действительно будет наименьшей проблемой.

– Будет повод приехать к Роудс в гости и починить, – с деланой наглостью продолжает Мартин.

– Иди ты, – беззлобно произносит она, но улыбается Итану. – Если хочешь, я склею его сама, только скажи где.

– А меня ты так не клеила, – Лайл, явно пребывая в хорошем расположении духа, смеется.

Продолжая перебрасываться дурацкими шутками, они садятся в машину. Мартин хлопает себя по карманам толстовки в поисках ключей, а потом весело усмехается:

– Спасибо Роудс, теперь я пропах пивом, и вам с этим жить.

Кривая ухмылка ложится на ее губы, острая шутка для ответа уже живо зреет в голове, но тут Адрия спотыкается о другую мысль, спотыкается и летит в черную дыру своего сознания. Она мрачнеет в лице, застывает вполоборота, прокатывается по Лайлу катком тяжелого взгляда:

– Ты же пил, – неожиданно сурово для самой себя и для этого дня произносит она. – Собираешься за руль?

Мартин теряется от столь внезапного замечания, цепенеет и застывает на сиденье, точно пытаясь понять, не разыгрывают ли его этой деланой серьезностью. Но даже Итан на заднем сиденье замолкает, прекратив вести свои расчеты.

– А есть другие варианты?

– Лайл, я серьезно! – ее голос вмиг возвращает себе все стальные нотки, растерянные на этом поле. Трещат оборванные мысли, звенит напряжение. Скорости, с которой Роудс переходит из одного состояния в другое, позавидовали бы любые марафонцы. Но впервые за день она выпадает из своей отрешенной легкости, и это падение оказывается болезненным. И первое, за что Адрия успевает зацепиться, оказывается крамольная мысль, что Мартину не стоило пить.

– Какого черта? – он кривится. – Мы пили вместе. Что с тобой, Роудс?

Адрия заводится с пол-оборота, вытягиваясь в натянутую тугую струну.

– Что со мной? Что с тобой! Ты пьян, а у тебя в машине младший брат!

Взгляд Мартина вмиг наливается свинцовой тяжестью, кажется, он наконец понимает, что это не глупый розыгрыш или шутка. Адрия чувствует, как происходящее крошится и ломается под этим взглядом. Как хрупкий лед трещит. Она сделала первый шаг, но идти по этому льду Мартину.

– Это всего лишь банка пива. Ерунда, – цедит сквозь зубы Лайл, с видимым усилием пытаясь сохранять спокойствие.

Но уже поздно, лед уходит из-под ног, и все сыпется. Адрия вмиг вспоминает, с кем имеет дело. Вспоминает, что не должна была никогда оказываться в этой машине и проводить с этим человеком день. Она разбивается об аргумент Мартина и беспомощно открывает рот. Вот что для таких людей, как Лайл, означают правила – ерунду. Это Адрию за нарушение правил полоскают мыслимыми и немыслимыми последствиями, а таким, как Мартин Лайл, все сходит с рук. И чертова банка пива, и правила.

Ничего ведь не случится.

Это таких, как Роудс, за подобную неосторожность лишили бы прав. Это Роудс бы попрекнули тем, что она может кому-то навредить, – и обязательно навредила бы.

Она скалится, забывая про Итана на заднем сиденье и прекрасную атмосферу беззаботности, в которой они с Лайлом увязали буквально десять минут назад.

– Ты эгоист, Мартин! Это твой брат!

– Слушай, Роудс, – парень хрипит, еле сдерживаясь. Ему нужно едва ли больше Адрии, чтобы сорваться с места в бездонную злость. – Прекрати строить из себя святую. Если не нравится, можешь идти пешком. Итан поедет со мной.

Адрия хватается за ручку машины, чтобы тут же выскочить из нее, но в следующую секунду осекается.

Чем это чревато?

Она оставит Итана в машине одного.

Она будет вынуждена искать путь домой сама. Она ведь даже не представляет, где они находятся и сколько километров по бескрайним полям ей придется преодолеть до Рочестера. Даже не уверена, что заряда аккумулятора на ее старом телефоне хватит, чтобы добраться до ранчо.

И Адри медлит, не решаясь дернуть ручку двери.

Раньше ей требовалась решимость, чтобы остаться. Теперь ей требуется решимость, чтобы уйти. Что произошло? Может быть, она все-таки похожа на мать, которая оголтело гонится за комфортом?

Адрия не знает. Скрипя зубами, она думает, что еще не поздно выскочить из машины и сбежать, но не двигается с места, впитывая эту неловкую тишину всем своим существом. Мартин ждет, но, получив очередной молчаливый ответ, заводит машину и трогается с места.

Адрия отводит немигающий взгляд и, пытаясь унять злость, разглядывает приборную панель. Идеально ровные линии, округлые кнопки, циферблаты под полированным стеклом. Вот бы в жизни все было так же просто – нажимаешь на кнопку, и свет озаряет будни, щелкаешь переключателем, и где-то внутри включается подогрев. Поворачиваешь ключ в замке зажигания, и затухают все чувства.

Но ее жизнь – не автомобиль, не управляемая машина с понятной логикой. Только если двигатель внутреннего сгорания. Все сгорает внутри, и энергия ненависти позволяет двигаться. Жить.

Но сегодня все случается по-другому. Когда планер парил в голубом небе, она ощущала больше, чем легкость. Жизнь. Свободу. А свободу в своей жизни Адрии удается вкусить куда реже, чем злость. И не настолько она очерствела, чтобы не понимать, какое из этих двух чувств имеет большую ценность. Но признавать это вслух едва ли не сложнее, чем прочувствовать.

Отворачиваясь к окну, Адри пытается побороть раздражение и заставляет себя поверить, что эта грязная клякса не перечеркнет весь сегодняшний день. В конце концов, может быть, она погорячилась, и в происходящем есть место и ее вине. И в следующий раз она не допустит этого, если следующий раз когда-то случится.

Всю дорогу все трое молчат.

Глава 15

Спустя две недели

Произошедшее быстро забывается, стирается из памяти совсем другими противоречивыми впечатлениями, которых с приходом Мартина в жизнь Адрии становится больше.

Раз в несколько дней они с Лайлом проводят время вместе. Теперь эти встречи меньше напоминают столкновение и больше походят на долгосрочное перемирие с неизменным духом соперничества. Только теперь соперничество это оказывается не такое злое и принципиальное. Оно допускает звонкий смех, многозначительные паузы, долгие поцелуи на крыше пикапа и даже слова, которые даются Адрии сложнее всего, потому что у слов, таящих за собой правду, самая большая цена.

Периодически Адрия вновь вспоминает, что Мартин Лайл – не тот, кто заслуживает знать правду о ней. Время от времени течение снова выбрасывает ее на берег, где она оказывается в гордом одиночестве, – уходит, хлопнув дверью, скалится, вспоминая, с чего все началось. Но все неизменно меняется. Несмотря на сопротивление Адрии, их с Мартином встречи обретают новый смысл.

Неизменным остается только то, что каждая их встреча проходит в тени. Никто, кроме Итана Лайла, не видит их вместе. Ни долгих жадных поцелуев в салоне пикапа, ни кратких, но таких концентрированных диалогов в коридорах стадиона. Ничего, кроме острот и болезненных уколов, которые они продолжают с усердием загонять друг другу на публике. Они придерживаются привычных ролей, потому что отступить от них значило бы нечто большее. То, что ни Мартин, ни Адрия не могут себе объяснить. Ни объяснить, ни позволить.

Всякий раз, когда Мартин паркуется в самом дальнем углу парковки или между заснувших осунувшихся зданий на окраинах Рочестера, они вновь оказываются в темноте, сокрытые от посторонних глаз. Тот яркий солнечный день стал единственным, когда их связь оказалась под лучами солнца, под взором единственного свидетеля, который хранит молчание. Ведь их отношения существуют только тогда, когда не существует свидетелей.

В школе Мартин Лайл показательно отводит от нее взгляд, а Адрия демонстративно проходит мимо.

Она знает, что так лучше. Привычно, понятно – разные полюса, километры презрения между ними, и не важно, что в темноте происходит совсем другое. Презирать Мартина Лайла куда проще и понятнее, чем раз за разом оказываться с ним рядом.

Через неделю после запуска планера они сталкиваются в коридорах школы – Мартин случайно влетает в Адри из-за угла, в торопливой спешке не заметив помеху. Роудс больно врезается в него боком, едва устояв на ногах. Секунды промедления порождают у свидетелей вопросы. Извинения могут быть странными. Ведь ни Мартин Лайл, ни Адрия Роудс не опускаются до извинений.

Адрия принимает решение первой, реагирует быстрее, чем Мартин успевает понять, что произошло. Под взглядами приятелей Лайла она скалится и грубо пихает его в грудь:

– Смотри, куда прешь!

Мартин знает эту роль наизусть. Знает, что так нужно. Он рычит, обнажая гневную ухмылку:

– Сама смотри, чокнутая!

Вдогонку им обоим Чарли смеется, и неприятный лающий смех настигает Адрию уже со спины:

– Торопишься вслед за мамочкой, Роудс? В тех местах не любят таких дерзких.

Адрия сжимает кулаки, стискивает челюсти, но убеждает себя, что опускаться до уровня Чарли унизительно, и уходит прочь. Мартин Лайл не оборачивается, продолжая свой путь.

Каждый раз, когда его поганые дружки накидываются на нее с очередными упреками или шутками, Мартин никогда не вмешивается. Но, точно чуя неладное, к ней придираются только больше. Чем меньше Адрия сталкивается с Лайлом при свидетелях, тем больше эти свидетели требуют зрелищ.

Все это заставляет Роудс обратить больше внимания на самих свидетелей, на дружков Лайла. Заметить, как разительно порой отличаются люди в разных обстоятельствах.

Мартин наедине с ней по-прежнему острит, но больше не пытается задеть за живое, как месяцы назад, когда беспощадно высмеивал ее семью.

Чарли среди всей их своры лает громче всех, но стоит ему попасться за какую-то шалость директору, он тут же прижимает уши.

Томас кажется лишь пассивным зрителем, но, сталкиваясь с ним наедине, Адри быстро приходит к выводу, что он ничем не лучше остальных.

Все в их компании имеют двойное дно – каждый из них хочет казаться сильнее, чем он есть. И каждый из них пытается доказать свое превосходство с помощью таких, как Адрия.

Несколько раз Адри налетает на эту свору, отбивая очередную жертву из цепких лап. Девчонку, которая ужасно напомнила ей Луизу Брэдшоу – невзрачную подругу из прошлого с булимией. Мальчишку из младших классов со странным южным говором, которого с первого дня стали преследовать шутками про реднеков[9]. В обоих случаях Адри не смогла пройти мимо, как тогда с братом Лайла. В обоих случаях Мартин остался в стороне, но Адрия знает, что двойное дно Лайла – причастность к происходящему.

Во время встреч они никогда не обсуждают это. Адрия злится на Лайла, толкает в грудь, не в силах сформулировать свои чувства в слова – обиду за других, за себя, но буря стихает, и все продолжается по накатанной.

Адрия чувствует себя слабой, но, что ужасно, кроме этой слабости Лайл дарит ей массу других чувств. Наверное, они перекрывают все то презрение, которое ей хотелось бы высказать ему в лицо, упрекнуть в том, что он ничем не отличается от таких, как Чарли. Более того, они видят в Мартине авторитет, беспрекословную силу, и Адри остается только догадываться, как Лайлу удалось занять это место на иерархии. Ведь для этого требуется дерзость. Злость. Ожесточенность. Это делает их с Мартином похожими, но и это их отличает.

Адрия защищается.

Мартин нападает.

На нем лежит отпечаток того, что она ненавидит. В этой школе, в этом городе. В людях.

И они оба знают это, но закрывают глаза, потому что правда не всегда удобна и не всегда комфортна.

К началу апреля проходит полтора месяца с того момента, как Адрия Роудс и Мартин Лайл начинают тайно встречаться.

А к середине апреля Адрия узнает о Мартине больше, чем хотела бы.

Адрия жмется к стене, затаив дыхание и вслушиваясь в грозный рокот чужих слов в глубине мужской раздевалки.

– Семь пропущенных тренировок за сезон – ты в своем уме?! – Мужской раскатистый бас сотрясает стены пустынных коридоров стадиона.

Надтреснутая судорожным вдохом тишина служит ответом. Но такой ответ явно не устраивает мужчину, и он повышает голос:

– Почему я узнаю о том, что мой сын полный кретин, у кассы заправки? За неделю до чертовых соревнований! – гремит бас. – Скажи спасибо, что твоему тренеру хватило ума не покрывать тебя!

– Я вернулся к тренировкам… – наконец оживает Мартин. Только вместо привычной бархатистости в его голосе звучит неуверенность. Слабость.

Адрия тихо выдыхает, хмурясь.

Она не хотела подслушивать. Не хотела оказываться здесь, невольно заглядывая в чужую жизнь и совершая странные открытия, – у самодовольных щеглов вроде Мартина тоже бывают проблемы. Но она здесь, потому что они договорились встретиться на парковке после пробежки, а Лайл запропастился, заставив Адрию топтаться в полумраке вечера и нервно пересчитывать последние сигареты в пачке, прикидывая, стоит ли это ожидание еще одной затяжки. Не стоит. Так она решила и рванула в сторону мужской раздевалки, чтобы отчитать Лайла за медлительность.

Но ее опередили, и теперь Адри вновь нервно переступает с ноги на ногу, не находя себе места.

Правильнее всего – уйти и оставить семейную драму без внимания, своих ведь хватает. Сделать вид, что ее здесь не было, что происходящее ее не трогает, ровно, как и Мартин Лайл. Но Адрия не двигается с места. Интерес разгорается в ней затаенным огоньком – едва ли его хватит, чтобы осветить густую темноту, но Адрия раздувает пламя, вслушиваясь в тихий треск на фоне зычного баса Лайла-старшего.

– Только попробуй проиграть соревнования, – тяжело выдыхает мужчина, и Роудс морщится.

– Я не проиграю. – Голос Мартина неуютно скрипит откуда-то из глубины гортани.

Отец Лайла громко усмехается:

– Конечно, ты не проиграешь. Я спонсирую вас с мамашей не для того, чтобы ты проигрывал и позорил мое имя.

Адрия цепенеет, прислушиваясь к этим словам. На ее лице вырисовывается сложная, многослойная реакция из замешательства, презрения и горечи.

– Без меня, – продолжает мужчина, выдерживая многозначительную паузу, – вы ни черта не стоите. А если ты задумаешь позорить меня, вы с мамашей больше не увидите от меня ни цента. Ты понял?

– Да, отец, – тихо отзывается Мартин.

Адри не шевелится, медленно и болезненно, как колючую проволоку, раскручивая мысль о том, что не только ее отец бывает жесток.

Но прежде чем она успевает провести рваную линию сравнения, из раздевалки тяжело вышагивает обладатель громкого баса – плотно сбитый, высокий мужчина со стальным отблеском седины на висках. В паре метров от него Адрия отшатывается в ужасе. Ее уличили в том, что она подслушивает. Но мужчина не оборачивается и быстро удаляется в противоположную сторону.

Адрия растерянно глядит ему вслед, пока на пороге раздевалки не материализуется Мартин. Он оказывается внимательнее своего отца и замечает ее застывший силуэт сразу.

Гадство.

Роудс теряется, ловя на себе мутный взгляд парня. Закусывает губу посильнее, надеясь, что это поможет ей провалиться на месте сквозь плитку и никогда больше не оказываться той, что сует нос в чужие дела.

Мартин молчит, тяжело дыша и мрачно глядя на Адрию.

Ее поймали с поличным. Было бы гораздо хуже, сделай это отец Лайла, но и без того мало приятного – стоило уже давно пойти домой, не дожидаясь Мартина. Но что есть, то есть. Адри кажется, что щеки ее пылают, но она все равно слегка ухмыляется, с неохотой подбирая слова в гнетущей тишине коридора.

– Хотела высказать тебе за парковку, но как-то передумала.

Лайл продолжает глядеть на нее и недобро двигает челюстью:

– Почему это?

Она мешкает. У Мартина настроение для тупых вопросов, а у Адрии настроение отсюда свалить. Но она глядит на парня в упор, вновь не двигаясь с места:

– Потому что по тебе уже проехались?

Лайл кисло усмехается:

– Ерунда.

Адри узнает знакомые пренебрежительные мотивы, привычный привкус ее собственной отстраненности. Вот как это выглядит. Так, будто ты хотел класть на весь мир, но мир ожидает от тебя чего-то другого. Но какая разница, чего от них ожидают?

Роудс небрежно подергивает плечами, словно ее тело эхом отзывается на показное равнодушие Лайла.

– Поехали, – тягуче произносит он. – Покажу тебе одно место.

Глава 16

Они долго петляют по темным дорогам на самых окраинах Рочестера – среди кособоких домиков, завалившихся заборов и таких же кривых улыбок его обитателей. Аукцион скота, блошиный рынок, миниатюрная, вжатая в землю, церковь адвентистов седьмого дня[10] – все это мелькает за окнами, пока свет фар разрезает полутьму. Адрия в очередной раз ловит себя на мысли, что отправляется вслед за Мартином неведомо куда и не задает лишних вопросов.

По прибытии на место назначения Мартин проводит их пешком еще метров пятьсот, и, пробравшись сквозь густые кусты и огромную дыру в сетке забора, они наконец останавливаются. Долгим молчаливым взглядом Адрия меряет мрачное зрелище под лунным светом – по небольшому пространству, метров сто на сто, разбросаны десятки, если не сотни, машин, глубоко изъеденных ржавчиной и временем. Часть автомобилей, притаившихся в тени подступающего леса, покрыта мхом и плотно опоясана травами, в салоне некоторых можно даже разглядеть пару гнезд. Другая часть машин выгорает на солнце, и по слоям облупившейся краски можно предположить, как давно они здесь находятся. Очень давно. Пустотелые, с выколотыми глазами-фарами, покореженными дверьми и смятыми в гармошку капотами, все эти бывшие «Форды», «Тойоты» и «Шевроле» выглядят тоскливо. Покинуто и забыто.

Адрия оглядывается, обходя нестройные ряды кладбища металлолома. Мартин молчит, позволяя ей познакомиться с обитателями этого места.

– Этот, – спустя несколько минут молчания Лайл кивает на старенький «Понтиак», настоящую американскую классику, – мой любимый. Когда-то мечтал о таком.

Адрия прикасается ладонью к ржавому капоту, медленно вдыхая запах увядающего железа. На заднем дворе ее дома после дождей запах похожий, только там железо пахнет угрожающе, остро. Здесь все по-другому. Здесь вся эта груда металла не представляет опасности, лишь вызывает грусть.

Мартин резко наступает на капот «Понтиака», и машина неуклюже поскрипывает под его весом. Лайл не обращает внимания, точно проделывал это сотни раз. Он садится на капот, облокачиваясь на лобовое стекло, сохранность которого удивительна для этих мест – многие машины исписаны граффити, и стекла на них точно выбиты нарочно. Впрочем, кажется, про это место уже давно никто не вспоминает.

– Мне нравится приезжать сюда одному. Здесь всегда тихо и спокойно, – голос Лайла возвращает себе привычную бархатистость. В отличие от голоса в раздевалке, в этом голосе не звучит слабости. Только усталость.

Мартин жестом приглашает Адрию сесть рядом, и, вопреки невольному сопротивлению, она, инстинктивно скрипнув зубами, как скрипит старый «Понтиак», принимает приглашение.

Капот оказывается едва теплым, нагретым солнечными лучами ушедшего дня.

– Зачем мы здесь? – отзывается Адри, позволив себе устроиться поудобнее. Она по-прежнему не понимает, что чувствует по поводу сцены, невольным слушателем которой стала, но полагает, что Мартин оказался здесь, чтобы отвлечься.

Однако Лайл, вытянувшись на капоте и уставившись в темное небо, произносит:

– Он кретин.

Адрия реагирует быстрее, чем успевает подумать:

– Теперь понятно, в кого ты такой, – издевка невольно вырывается из глубин ее гортани и царапает горло. Но когда она понимает, что только что сказала, моментально смущается. Ведь она – тоже кривое отражение собственных родителей, и это ничуть ее не красит.

На лице Мартина вырисовывается сложная гамма чувств: от острой злости до едва заметного сожаления.

Адрия хмурится, больно кусая нижнюю губу. Из нее никогда не получалось хорошего собеседника.

Лайл упирается взглядом в звездный небосвод, сохраняя молчание. Пробираясь сквозь мучительное сопротивление в самой себе, Адри приходится что-то произнести:

– Это не то, что я хотела сказать. То, но… Знаешь, ты не самый хороший человек.

Мартин оборачивается к ней, приподнимая бровь. Долгие секунды промедления, и он усмехается в ответ:

– Знаю.

Адрия натянуто улыбается.

– Но твой отец урод, это факт.

– Он презирает меня, если я проигрываю, – хмыкает Мартин. – Презирает мать, если она говорит о том, что скучает. Итана он презирает просто так. С тех пор как бросил нас, отец почти с ним не разговаривает.

«Кто-кто, а Итан этого не заслуживает, – с горькой печалью думает Адри – Мальчишке скоро одиннадцать, и чем старше он будет становиться, тем сложнее ему будет вписываться в окружение. В те моменты, когда никого не окажется рядом, ему не поздоровится. И этот факт угнетает».

Что-то живое внутри Адри содрогается в невольном сочувствии. Она приобнимает колени, косясь на Лайла:

– Давно он уехал?

Мартин покачивает челюстью, с неохотой подбирая слова:

– Почти полтора года назад. Нашел себе молодую девчонку и помчал на поиски лучшей жизни в Чикаго.

– И что, нашел? – резковато произносит Адрия, но мысленно одергивает себя. Раздражение прорывается наружу въедливыми ядовитыми нотками. Как ржавчина, они трогают все слова, что в ней рождаются.

– Черт его знает, – все так же хмуро отзывается Мартин. – Во всяком случае, здесь ему не рады. Каждый его визит выглядит… Так.

Адрия понимает, о чем он хочет сказать. Она могла бы рассказать, как выглядят визиты ее отца домой, но молчит.

– Значит, к лучшему, что он свалил, – задумчиво произносит она. Она бы хотела, чтобы ушел и Адам. Вместе с Амандой Адрии жилось бы совсем неплохо – они бы не ждали подвоха, не притихали, когда открывается входная дверь. Они, может быть, даже смогли бы вдохнуть уют в дом на ранчо.

Может быть, где-то на горизонте маячит новый срок для Адама, и когда-нибудь фантазия станет явью.

– К лучшему. Но он все еще часть нашей жизни. И от этой части сложно избавиться, когда про твоего отца трубят на каждом углу.

Адри вспоминает, как трепетно медсестра в школе отзывалась про Лайла-старшего: «Твой отец – уважаемый человек, и мы знаем, что не стоит беспокоить его зря».

Роудс сложно представить, каково это, когда твоего отца уважают. Когда уважение кого-то распространяется и на тебя, закрывает щитом от чьих-то нападок. На Адрию ложилась лишь глубокая тень поступков родителей. Порицание, которое люди были готовы транслировать сквозь поколения, лишь бы найти подходящую жертву.

Адри вздрагивает, отряхиваясь от сотен чужих слов, осевших в памяти. Слов, которые не приносят ни облегчения, ни понимания, – только боль. В ответ на тягучий скрип капота «Понтиака» под их весом в ней рождается вопрос:

– Почему ты позволяешь ему обращаться с тобой, как с пустым местом?

И снова Адрия заглядывает в собственные слова, как в зеркало.

Но ей интересен ответ Мартина. Она не отводит от него глаз, а Лайл лишь переводит взгляд глубже в темноту.

Почему ты позволяешь ему обращаться с тобой, как с пустым местом, Адрия?

У них обоих нет ответов.

Не сговариваясь, они оба поднимают взгляд к небу, пытаясь отыскать ответы хотя бы там.

Глава 17

Спустя неделю

За прошедшую неделю они говорят мало, но много наблюдают друг за другом, точно все еще надеясь найти ответ на тот самый вопрос.

Но поздним вечером среды на окраине Рочестера они уже не ищут никаких ответов. Или им так кажется.

Адрия прижимается затылком к холодному стеклу и запускает пальцы в волосы Лайла, больно натягивая пряди. На секунду он останавливается, отзываясь на эту боль глухим рычанием, но тут же его губы с новой силой впиваются в ее кожу, оставляя алые следы. Адрия прогибается вперед, подставляя шею. Наутро придется замазывать засосы тональным кремом.

Ни к чему порождать новые слухи. Их столкновение с Лайлом сделало ее сильнее, их связь с Лайлом ее лишь ослабит. Как вода точит камень, так отношения с Лайлом подтачивают фундамент ее независимости. Только они оба – камни, и неясно, кто сточит зубы первым.

Мартин снова настигает жадным поцелуем ее шею. Адрия вздрагивает от резкости и, утягивая парня за волосы, заставляет подняться выше. Их губы встречаются в жадном поцелуе, но вместо намерения уничтожить Лайла в этом поцелуе Адри ощущает предательское тепло. Чувствует внутреннее содрогание, с которым ее тело реагирует на близость.

Адри вновь пытается подумать про тональный крем и то, как стащить его у Аманды, оставшись незамеченной, но тепло, переходящее в жар, быстро увлекает ее далеко от этих мыслей.

Окраины Рочестера уже давно погружены в вязкую тьму и не выдают чужих секретов. В кварталах среди частных мастерских и пустеющих зданий едва заметна жизнь – несколько блеклых фонарей на всю улицу, давно погасшие вывески редких магазинов и слабо заметное шевеление в салоне серебристого пикапа Мартина Лайла. Молчаливым свидетелем светится лишь зеленый крест аптеки.

Мартин отрывается от Адрии, чтобы вдохнуть поглубже и поднять на нее темный мутный взгляд. Иногда Адрия боится этого взгляда, иногда думает, что она смотрит так же – невидяще, слепо, будто пеленой затянулся взор, и теперь остается только чувствовать. Не видеть.

– Мать уехала к тетке в Мичиган на неделю, – Лайл выдыхает горячие слова в ее ключицы. – Можно поехать ко мне.

Роудс отстраняется, глядя на него с недоверием. Затылок вновь упирается в холодное стекло, и холод чуть отрезвляет разгоряченную голову.

– А как же Итан? – глухо отзывается она, чувствуя, как нетерпеливые пальцы Лайла сжимают ее ребра.

Вместе с новым резким выдохом Мартин жаром обдает ее шею.

– Наверняка спит.

Роудс хмыкает, оценивая предложение. Еще никогда ей не приходилось ночевать в доме парня, особенно при таких невнятных обстоятельствах. Еще никогда она не позволяла себе сблизиться с человеком, которого должна презирать.

Адри быстро вспоминает, что Адам, скорее всего, на ранчо – он затеял перебрать свою машину на заднем дворе и теперь все свободное время проводил дома, копаясь в рухляди. Ни одна из их встреч не закончилась ничем хорошим за последние дни. Прошлым вечером Адрия сбежала, но ей пришлось вернуться через четыре часа, когда дом погряз во мгле, а собачий холод сомкнул тело мертвой хваткой. Ей повезло, что Адам уже спал.

Повторять вчерашнюю программу у нее нет ни малейшего желания.

Она изучает Мартина долгим пронзительным взглядом и вместо ответа притягивает его за подбородок ближе, кусая губу. Молчание становится привычным ответом, только Адрия еще не решила, каким именно. Мартину придется решать самому, и они оба знают, что он решит.

Он углубляет поцелуй, и Адрии становится тепло на душе.

Но неожиданно фары подъезжающей машины выхватывают пикап Лайла из темноты. Инстинктивно Адрия оглядывается на яркий свет, но автомобиль быстро сворачивает, чтобы припарковаться, и свет ускользает в сторону.

Мартин обрывает поцелуй на полувдохе и следует за ее взглядом, сквозь свет чужих фар в десятке метров, разрезающий полутьму парковки, но тут же цепенеет. Адрия чувствует, как напрягаются под футболкой мышцы парня, замечает, как заостряется взгляд. Как судорожное, рваное дыхание смолкает, когда он врезается взглядом в машину. Красной линией напряжение сковывает их двоих в тишине салона.

Когда водитель выходит под свет тусклых фонарей, Адрии становится все понятно.

Когда водитель направляется к ним, она уже не может ничего сделать.

Черт подери.

Лайл рывком отстраняется и возвращается на водительское место, а затем резко распахивает дверь, и холодный ночной воздух врывается в тепло салона. Мартин выскакивает на улицу. Адрия лишь замирает, упираясь взглядом в нового свидетеля их связи, озаряемого зеленым светом аптечного креста. Не смея пошевелиться, она разглядывает, как раскосый волчий оскал зловеще режет его лицо кривой линией.

За секунду до того, как Мартин налетает на него, врезаясь ладонями в плечи, Чарли уже почти смеется.

Реальность сыпется вниз мелкой крошкой. Мельчайшими осколками, которые больно царапают легкие Адрии изнутри, не давая вдохнуть полной грудью. Не позволяя пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия. Но он видел. Чарли все видел.

Адрия не слышит их слов, не видит лица Лайла – лишь его фигуру, которая посреди темной парковки наступает на приятеля. Роудс не двигается, не решается раскрыть дверь, чтобы ворваться в эту новую реальность, потому что не хочет слышать. Она знает, что они могут сказать. Кричащие издевки Чарли. Унизительные оправдания Лайла. Ничего из того, что она хотела бы услышать. Все, что она хочет, – лишь замереть в уютном тепле машины, оставить происходящее где-то далеко вне себя. Но она не может. Прямо сейчас в десятке метров оба этих человека унижают ее. Только ее.

Адрия выскакивает из машины, и призрачное тепло, согревающее губы минутами ранее, окончательно испаряется в ночной прохладе.

– Я так и знал. – Чарли хохочет, и его голос звенит самодовольной радостью. – Дикарка и наш чемпион!

– Заткнись, Чарли. – Тихое рычание Мартина усиливается, когда Адри неуверенно приближается. С первых секунд происходящее отзывается в ней тошнотой.

– Бог мой, – Чарли не унимается, несмотря на то что Лайл наступает. – На свиданки ты ее тоже водишь? В окружную тюрьму, чтоб привычнее?

Чарли находит собственную шутку смешной, и его смех вновь будто взрывается осколками в воздухе.

Мышцы Адрии напрягаются в ответной реакции, нервная судорога гуляет по телу, не находя выхода. Она не может подобрать слов, чтобы ответить. Не здесь, не сейчас, не с этими алыми следами на шее. Их не разглядеть в темноте, но Адрия знает, что они есть. Они настоящие. И эти следы словно делают ее пустой, высасывая из нее силу, злость, все реакции.

Зато реагирует Мартин.

Он хватает Чарли за грудки, и Адри буквально слышит, как смех парня обрывается на резком выдохе.

Адрия видит профиль Лайла и видит, как его лицо искажается в гневе. Очерчиваются уже знакомые углы и линии. Со стороны это выглядит еще более угрожающе и напоминает Адри другую сцену – когда Мартин наступал на нее саму у стадиона, в пылающей злости не видя никаких преград. Только тогда он защищал брата, а кого он защищает теперь? Точно не ее.

– Только попробуй кому-то сказать, – цедит Лайл сквозь плотно сжатые зубы.

Адри невольно отшатывается от его слов, от этой сцены, зная, что сказала бы то же самое. Но то, как это говорит он, ей не нравится. Не нравится сила, которая сосредоточена в руках, в пальцах, которые крепче сжимают кофту Чарли и грубо встряхивают его за грудки. Эта сила неуправляема. Когда Чарли дергается, Мартин разворачивается к ней лицом, позволяя разглядеть, как черная муть в его глазах мешается с этой силой, превращаясь во что-то страшное.

Но у Чарли другое мнение на этот счет. Он ухмыляется, хоть уже и не так широко:

– Боишься, остальные узнают, что замарался? – он с вызовом глядит Лайлу в глаза. – А я-то думал, чего ты такой дерганый? Пропускаешь тренировки. Решил было проверить, подумал, что мой друг влип в плохую историю, долги, например, а у него…

Мартин лишь сильнее встряхивает его.

– Лучше заткнись, иначе пожалеешь.

– Ха, – Чарли беззвучно выдыхает, и смешок выходит лающим. – Замарался ты, а страдать мне? Пацанам понравится новость. А твоему папаше, а?

В следующую секунду Мартин Лайл впечатывает лицо Чарли в капот его же машины.

Адрия вздрагивает.

Чарли дергается, пытаясь оторвать голову от нагретого капота, но Мартин только сильнее вжимает парня в железо, склоняясь над ним:

– Если расскажешь кому-то, – рычит он, – я тебя урою.

Адри замирает на этих словах, эхом зазвеневших в голове в угрожающей тональности. Она верит этим словам. Плевать, верит ли им Чарли, достаточно ли он отбитый, чтобы не услышать в них правду, но Адрия верит. И жуткое, дурное осознание накатывает на нее черной волной, подмывая почву под ногами. Она совсем забыла, с кем имеет дело. Мартин Лайл не просто имеет двойное дно. Дно отвратительное, поганое, гнилое, которое скрывает за сияющими шутками и мрачной отрешенностью.

Кто он – этот человек? Что он готов сделать, чтобы не ударить в грязь лицом?

Мартин говорит что-то еще, склонившись к Чарли почти вплотную, но Адрия больше не хочет слышать. Ни слышать, ни видеть, как, оторвав Чарли от капота, Мартин ударяет приятеля по лицу. А потом снова и снова.

Адрия отступает в темноту шаг за шагом и разворачивается.

Даже если Чарли заслуживает это, этого не заслуживает Адрия.

Она набирает темп, пока не переходит на бег. Выбегая на пустынную дорогу, все, чего хочет Адрия, – оказаться подальше от этого места, от этих людей и общественного мнения, которое в очередной раз уничтожит ее, стоит лишь вдохнуть глубже.

Глава 18

На следующий день Адрия не собирается в школу. Долгий час она уговаривает себя встать с постели, но все попытки оказываются тщетными, и Адри только безвольно растягивается на простыни, смятой от беспокойного сна. Ей снится немигающий зеленый крест аптеки, темная парковка и издевательский оскал Чарли, выглядывающий из этой темноты. Снятся последствия ее порочной, пагубной связи с Мартином Лайлом.

Проснувшись, Адрия зарывается в подушки, не позволяя себе думать и возвращаться в реальность, ведь реальность черной сажей мажет все мысли, окутывает Роудс невыносимой тревогой и беспокойством. Но реальность все же пробивается к ней сама – даже сквозь плотный слой отстраненности она настигает Адрию, когда Аманда, сопровождаемая звучным скрипом половиц, поднимается на чердак.

– Что случилось? – обеспокоенно звенит голос тети. – Звонили из школы, сказали, ты не пришла. Уже десятый час, я думала, ты давно на уроках.

– Проспала, – вынужденно и совсем не правдоподобно врет Адрия, утыкаясь лицом в подушку.

– Ты в порядке?

Адрия не отвечает, только нервно вздрагивает плечами, но все же поднимается с кровати, пряча взгляд. Монотонная серость разливается за окном, расползаясь по небу пасмурными тучами. «Не в порядке», – вкладывает в свое немое сожаление Адрия, но продолжает упорно молчать.

– Эй, крошка, – Аманда хмурится.

Адрия понимает, что избавиться от обеспокоенного внимания тети будет сложно, да и оставаться в кровати вместе с мыслями о ночном кошмаре и дальше – невыносимо. Поэтому она, набравшись сил, оборачивается к Аманде с непринужденным, пусть и вымученным видом:

– Я уже собираюсь, – Адрия подхватывает с полок первую попавшуюся кофту. – Не парься. Успею на оставшиеся уроки.

Аманда, судя по лицу, остается не особо удовлетворенной ответом. Она хмурится сильнее:

– Ты какая-то странная, – без ложной мягкости заявляет она прямо, но все же оставляет племянницу. – Приготовлю завтрак. Я вчера купила твои любимые хлопья.

– Не стоит, – бурчит Адрия из глубины платяного шкафа, пытаясь отыскать джинсы. – Я не голодна.

Забота тети в этот раз не отзывается внутри ничем, кроме раздражения, и вслед за этим раздражением Адрию нагоняет стыд. Она поскорее покидает дом, стараясь не смотреть Аманде в глаза, но затем, пытаясь избавиться от своих мыслей, остатков ночного кошмара и собственной странности, Адрия пропускает еще один урок, сорок минут бродя по Рочестеру. Усилием воли она все же заставляет себя пойти на следующие занятия. В конце концов, ни Мартин, ни Чарли не должны стать причиной ее постыдного вызова к директору. Не в этот раз.

Неуютно заворачиваясь в бесформенное худи, Адрия входит в школу и пробирается через мельтешащих школьников к своему шкафчику. Копается там долго, роняет тетради, задумчиво пялится на собственное отражение в маленьком треснувшем зеркале, оставшемся от прошлой хозяйки шкафчика, и с ядовитой досадой, отравой растекающейся внутри, захлопывает дверцу.

Он возникает рядом, преграждая путь.

Адрия отшатывается, узнав его не сразу, и вместе с резким вдохом пускает в грудную клетку краткое замешательство, сковывающее легкие от неожиданности. Он улыбается. Половина его лица приобрела синевато-серый оттенок, налилась фиолетовыми подтеками, как гниющая слива. Правый глаз заплыл почти полностью, теряясь за синюшным отеком. Разбитая губа тоже припухла. Все последствия прошлого вечера прописаны на его лице увечьями, но это не мешает Чарли скалиться, пусть и с заметной болью. Парни рядом с ним тоже оживают, подтягиваясь ближе.

Адрия со всем показным презрением обводит эту стаю взглядом, чтобы каждый прочитал в ее глазах все, что она о них думает.

– Роудс. – Чарли, немногим выше нее, покачивается в ее сторону. – Я тут как раз рассказывал парням, что маргиналам в городе не место.

Адри шумно выдыхает через нос.

Она не верит, что Чарли досталось мало, – по его лицу не скажешь. Она не знает, к чему готовиться, – по ее жизни теперь не понять. Не знает, чем закончилась их вчерашняя встреча с Лайлом, кроме разбитого лица Чарли. И где он теперь. Досталось ли Мартину тоже, и он смылся от позора подальше? Или скрылся от стыда, когда понял, что Чарли расскажет остальным?

С видимым усилием Адрия пытается внушить себе, что все это ее не касается.

Но касается. Касается каждый чертов раз!

Мерзкая ухмылка прорезается через разбитую губу и синюшный отек. На Адрию медленно накатывает волна отвращения. Чарли продолжает:

– Какой-то кретин напал на меня на парковке, представляешь?

Он разводит руками, демонстрируя свое лицо, как будто бы Адрия еще не успела разглядеть все в мельчайших отвратительных подробностях.

– Что, если… – продолжает он, приближаясь. – Это кто-то вроде твоего папаши, а?

Адрия застывает, задыхаясь от возмущения. Хлопает глазами, не сразу разбирая смысл сказанного – по отдельности и вместе. Абсурд. Понимание вместе со злостью поднимаются в ней столбом огня.

Роудс смотрит на Чарли и парней вокруг него. Хочет взглянуть на Мартина, но он, как подлый трус, не спешит присоединиться к своей своре.

Зато, стало быть, Мартин Лайл добился своего и заставил Чарли заткнуться. Только какой ценой?

Адрия стискивает кулаки крепче, чувствуя, как ногти с болью впиваются в ладони. Вот бы эти ногти вогнать в бесстыдное лицо Чарли, который не просто не постыдился своей слабости, но и выставил ее напоказ, вывернув в удобном виде.

Она надвигается на парня с мрачным оскалом, и кто-то позади Чарли присвистывает:

– Брат, аккуратнее, а то она и тебя засосет.

Смешки перекатываются по их компании.

– Пусть засосет, – выразительно проговаривает Чарли, гадко ухмыляясь.

Адри отшатывается от омерзения. Она не знает, что в этот момент противнее – избитое лицо Чарли в десятке сантиметров от нее, его ухмылка или дружки, которые, тут же подхватив тему, изображают языком минет. Или все это вкупе с тем, что ее отца, пусть и ненавистного, обвиняют в том, что сделал Мартин.

Вершина пищевой цепи.

Роудс уже раскрывает ладони, чтобы вцепиться в гадкое лицо Чарли ногтями, но требовательный голос мисс Лиам в другом конце коридора возвращает ее в реальность:

– Адрия! – Учительница быстро приближается к ним, окидывая взглядом и Роудс, и всю собравшуюся вокруг компанию. – Зайди ко мне в кабинет. А вы, молодые люди, марш на уроки.

Адрия тормозит, пошатывается в сторону в немом сопротивлении, ощущая заедающую в нервных окончаниях злость, и не отступает, но мисс Лиам не отводит от них взгляда. Несложно догадаться, что она не отойдет, пока не добьется своего.

Наконец Адрия соглашается на эти условия. Бросая ненавистный взгляд на парней, она скалится, но следует за мисс Лиам, успевая заметить, как за спиной учительницы Чарли еще несколько раз тычет языком во внутреннюю сторону щеки.

Мисс Лиам захлопывает дверь кабинета, и шум коридора вмиг обрывается где-то вдали. Если бы мысли можно было оборвать, так же просто избавиться, построив глухую стену, но нет. Учительница вновь обводит Адрию взглядом, точно проверяя, ничего ли не изменилось, и, неодобрительно цокнув, садится за стол, приглашая Роудс присесть напротив. Адри сопротивляется, оглядываясь на закрытую дверь, но все же швыряет сумку на пол и падает на стул.

– Что происходит, Адрия?

Почему половина школы ее достает, но вызывают на разговоры Адрию?

– Ничего, – отвечает она сразу, еще ощущая обжигающую ярость. Больше всего в эту минуту ей хочется вернуться назад и довести начатое Мартином Лайлом дело до конца.

– Я не буду спрашивать, что происходит там, – мисс Лиам кивает на коридор. – С этим будет разбираться директор. Но что происходит с тобой?

– Ничего, – все так же невозмутимо отвечает Адри, с вызовом заглядывая учительнице в глаза. Никто из взрослых здесь никогда не хотел знать, что происходит с ней, так с чего бы им интересоваться теперь.

Адрия вздергивает подбородком и откидывается на спинку стула, пряча все свои эмоции глубоко внутри. Непроницаемой невозмутимости в моменты обороны она научилась у Адама. Это он смотрит так, будто вовсе не существует ничего вокруг. Это он взглядом сравнивает тебя с полом. В обществе Адама Роудса, если это можно так назвать, сомневаешься – а существуешь ли ты? Адри научилась у отца этому взгляду, этим реакциям. Она делает это неосознанно, но получается хорошо. По крайней мере, этот взгляд ей нравится больше, чем жаждующий одобрения, бегающий взгляд матери. Мать словно так и ищет, кому улыбнуться, кому подмигнуть, кому посвятить пару ближайших месяцев жизни, чтобы свести концы с концами и вновь пожить припеваючи. В этом вся она. А Адри не собирается быть такой и искать чьей-то помощи, одобрения и даже участия.

Поэтому «ничего» – лучший и единственный ответ.

– Зачем ты ходишь в школу, Адрия? – мисс Лиам не унимается. Ее голос звучит нейтрально, даже бесстрастно – таким голосом она могла бы озвучивать задачу по математике или зачитывать параграф про дифференциальные уравнения.

Вопрос зависает в воздухе над Адри, и она небрежно пожимает плечами.

– Потому что так требуют?

– Домашние задания тоже нужно делать, но ты этого не делаешь, – мисс Лиам не вкладывает в свою интонацию ни капли доброжелательности, но и ни капли порицания. Так мог бы звучать голос робота, невидимого диктора в динамиках вокзала: «Автобус до станции «Точка невозврата» отправляется через десять минут».

– Это другое. – Адри неохотно отмахивается от вопроса, как от мухи. Разве имеют значение мухи, когда над ней кружат опасные голодные слепни?

– Это не другое. Есть определенный минимум, который ты должна делать, если не хочешь вылететь из школы. Недостаточно приходить на урок и находиться здесь физически, понимаешь? Это не имеет никакого смысла, равносильно тому, если бы ты провела этот день в парке и торговом центре.

– Было бы лучше, – раздраженно, но тихо отзывается Адрия, не представляя, чего добивается мисс Лиам. Если хочет выгнать ее из школы, пусть так. Ей не нужна эта школа и все убогие сплетни, которые она порождает.

– Адри, ты неплохая девочка. – Мисс Лиам медленно вздыхает, голос ее наконец смягчается. – У тебя… Сложная ситуация дома. Но ты ведь можешь ходить в школу не потому, что это нужно кому-то, а потому, что это нужно тебе. Ты решила, куда будешь поступать?

Адрия едва сдерживает смешок.

Где она и где колледж? Где деньги на колледж, которых ей не видать как своих ушей? Как Чарли в ближайшие пару дней не видать в зеркале своего глаза.

– Никуда, мисс Лиам. – Теперь Адри изображает из себя диктора, пытаясь вложить в голос как можно больше бесстрастности. – У меня нет возможности пойти в колледж.

Мисс Лиам переваривает эту информацию медленно, точно пробует на вкус:

– Есть бесплатные программы, Адрия, и не все вопросы решаются деньгами. Если денег нет, мир не рушится, понимаешь?

Адри сложно согласиться.

Когда Адам несколько дней не появляется дома, а Аманда берет друг за другом смены в кафе, которое принадлежит тем, у кого есть деньги, это все меняет. Когда уверенные идиоты с толстыми кошельками строят планы на будущее, потому что это самое будущее им могут оплатить родители, Адрия боится думать о будущем вовсе. Когда ее положение в мире и без того столь шаткое, отсутствие денег лишь усугубляет проблемы – ее манера таскать старые вещи тети вызывает насмешки, а неспособность заменить старый телефон и вовсе унижение. Мир таких, как Адри, рушится, когда нет денег. Но она даже не говорит об этом. Кому? Отцу, который сделал для нее не больше, чем уборщик в школе, или Аманде, которая и так сделала то, что не должна была?

Мир рушится, но Адри предпочитает молчать об этом.

Встретившись взглядом с мисс Лиам, Адрия неприятно укалывается о холодную проницательность, затаенную в глазах учительницы. О чем она вообще знает и о чем ей знать не положено?

– У тебя проблемы с ребятами? С отцом? Скажи честно, – а таким голосом можно было бы зачитывать задания контрольной работы.

«Сколько яблок было в корзине?»

Адрия знает, что никогда не ответит правильно.

В корзине было пусто, но зачем кому-то об этом знать.

– Нет, Чарли кретин, а отец здесь ни при чем. Вам ли не знать, что мой опекун – тетя. Все по бумагам, – последние слова она почти выплевывает перед мисс Лиам.

– У тебя есть конфликты в школе? Или дома?

Адри бросает на мисс Лиам взгляд, в котором сквозит ядовитое раздражение:

– Вы хотите знать, почему я не делаю домашку по математике? – Слова срываются с губ быстрее, чем мысль делает оборот по сознанию.

Мисс Лиам пожимает плечами – то ли в растерянности, то ли в согласии. Кто разберет эту женщину?

– Дело не в математике, Адрия, а в тебе. Ты убегаешь от проблем, закрываешься. Ты делаешь хуже себе.

На этом моменте Адри чувствует, как комок злости поднимается вверх по горлу и рискует превратиться в слова. В слова, которые не понравятся мисс Лиам.

– Может быть, я и есть проблема. – Адрия злостно выплевывает сухие царапающие звуки и подскакивает со стула, хватая сумку. – Проблема для всех. Даже для вас сейчас.

Она разворачивается и за пару больших шагов быстро покидает кабинет, исчезая за дверью.

Мисс Лиам остается на месте и опускает взгляд на тетради.

Глава 19

Адри кладет голову на руки, пряча лицо в волосах. Чужая ладонь ложится ей на затылок, оставляя мягкое, ласковое прикосновение. Приятное тепло отзывается в теле мурашками.

Она сжимает челюсти, закрывает глаза, но не двигается.

Иногда ей так этого не хватает.

– Моя девочка, – участливо звучит голос матери.

Адрия медленно выдыхает в поверхность металлического стола. Нацарапанное сердечко оказывается прямо у нее перед носом, и еще несколько секунд она глядит на него в упор, не в силах подняться и вернуться в неуютную реальность. Стальные решетки, прикрученные к полу стулья, оранжевая роба матери. Как бы она не хотела видеть все это, ощущать, знать, что происходящее – не выдумка, а реальность – ее реальность. Реальность, за которую ее так презирают. Если бы мать не оказалась здесь, возможно, Адри жилось бы проще. Сидящий отец – ерунда. Особенно если ты видела его несколько раз за всю жизнь. Но мать со сроком за мошенничество – это перебор. Адрия выбивает страйк.

Или это ее родители выбивают страйк, столкнувшись однажды, чтобы создать эту реальность?

Она медленно поднимает голову, с неохотой открывая глаза.

Мать кажется грустной, но все же слегла улыбается и глядит участливо – наверное, как и подобает матери.

При виде нее Адри ощущает привычное раздражение. Оно копошится внутри, дергает мышцы, делает реакции резкими. Но кроме раздражения внутри еще столько всего, что все привычные чувства теряются среди них.

– Что случилось, милая? – тягуче произносит мать, склоняя голову.

Сегодня она не говорит о себе, ничего не требует. И Адри ей за это благодарна, но где-то так глубоко внутри, что едва удается распознать эту благодарность во мраке.

Адрия поджимает губы, точно думая, заслужила ли мать эти слова, но Адри нечего терять. Даже если не заслужила, не случится ничего хуже того, что уже произошло. Адрия запуталась, и во всем мире нет другого человека, кому она позволит себе озвучить свои мысли. Могла бы озвучить Аманде, но тете хватает и своих проблем.

– Случилось, – хмуро произносит Адрия, глядя на мать в упор, с вызовом. Точно проверяя, сможет ли она хотя бы раз выдержать свою материнскую ношу.

Дебра быстро кивает, давая понять, что готова слушать.

– Мне нравится парень, – жестко произносит Адри, будто это та фраза, которая не допускает мягкости.

Мать кратко улыбается, но осекается, ожидая продолжения.

– Но?

– Но он не очень хороший человек.

Дебра выдыхает, и Адри видит, как в ней борются какие-то сложные чувства. Мать – последний человек, от которого Адрия хотела бы услышать совета, но на сегодня она допускает эту возможность. Как допускала когда-то, когда они еще жили под одной крышей и когда озабоченность Дебры всем, кроме дочери, не была такой явной. Когда Дебра еще не гналась за цифрами на счетах, блестящими побрякушками и мужчинами, которые способны были ее этим обеспечить. Тогда они жили лучше. Чуть лучше.

Тогда мать трепала Адри по макушке, улыбалась и говорила, что они со всем справятся. Тогда Адрия еще верила.

Она кивает матери, давая ей еще один шанс:

– Он избил одного парня. Было за что, – губы Адрии вздрагивают в болезненной ухмылке. – Но он сделал это… Чтобы никто не узнал, что мы встречаемся.

– Ох, детка, – мать склоняется вперед, чтобы коснуться щеки дочери, но Адри отстраняется.

– Но ты ведь нравишься ему? – продолжает Дебра, смиренно убирая руку.

Этот разговор оказывается еще сложнее, чем Адрия представляла себе десяток раз по пути сюда, сидя на последнем ряду автобуса.

– Наверное, – неуверенно выдает Адри, катая эти звуки на языке.

– Мужчинам нужно чуть больше смелости, чем может показаться. Физическую силу выставлять куда проще, чем смелость. – Дебра улыбается, но все еще выглядит грустной. Впервые Адрия задумывается: навещал ли ее хоть один из бывших мужей в тюрьме, и как матери удается жить в этих угрюмых стенах и продолжать улыбаться?

Адри покачивает головой, точно понимает слова матери. Но это не так.

– Мужчины – как дети, милая, – продолжает Дебра. – Иногда злые, непослушные, жадные, но все же дети. Иногда их просто нужно подтолкнуть в нужную сторону.

Вот что она делала, вот как выживала. Она подталкивала мужчин туда, куда было нужно ей. Адри вспоминает, как ляпнула медсестре в школе, что Лайл отвезет ее. И он отвез, потому что у него не оставалось выбора. Вот как это работает.

В этот раз Адрия кивает более осознанно.

– А еще ставки. Мужчины любят большие ставки. Когда на кон ставится нечто большее. – Дебра прикусывает губу, склоняясь ближе к дочери и понижая голос. Охранник на другом конце зала неподвижно наблюдает за ними. – Их мужественность. Это большая ставка в женских руках, нужно только правильно ею распорядиться.

Дебра склоняется еще ниже, улыбаясь лукаво:

– Заставь мужчину поверить, что он герой, и он последует за тобой куда угодно.

Адри облизывает губы, глядя в пустоту и прислушиваясь к тому, как слова матери отзываются внутри.

А они отзываются.

Неужели она столько лет презирала свою мать, чтобы сейчас, шаг за шагом, встать на ее путь?

Глава 20

На подступах к ранчо Адрия обдумывает слова матери и вглядывается в вечернее небо. Последние лучи закатного солнца облизывают пустынную землю, и сумрак подминает под себя все больше пространства. К вечеру ранчо Роудсов выглядит еще более уныло, чем днем, – вместе с темнотой в нем меркнет вся оставшаяся жизнь, и обычно, кроме тусклого света в паре окон, ничего не выдает его обитателей.

Но сейчас ни одно окно не горит.

Адри оглядывается, пытаясь обнаружить иные следы Адама или Аманды, но ранчо пустует. Воздух полнится тишиной. Странное чувство укалывает Адрию в районе солнечного сплетения, и она еще несколько секунд прислушивается к этой тишине, застывая в нескольких метрах от входной двери.

Не сразу она понимает, что именно не так. Не лает собака.

Роудс хмурится, потому что не помнит, когда последний раз ранчо встречало ее тишиной вместо истошного лая, вместо агрессивного звяканья цепи и клыкастой морды, выглядывающей из-за угла и бросающейся на любого гостя.

Адрия застывает, ожидая, что вот-вот собака, чертова Дебра, как ее назвал Адам, выскочит из-за угла заднего двора и пробежит пару метров, пока цепь не натянется и крепкая жилистая шея не вздрогнет под этим натяжением.

Но ничего не происходит.

Адри заверяет себя, что это не ее дело, что с собакой сделал Адам в этот раз, но ноги сами несут ее за угол дома.

Она делает большой круг, чтобы обойти дом со стороны и выйти к заднему двору по траектории, до которой, в случае чего, не дотянется цепь. Шаги ее становятся тише, неувереннее, но она знает, что чуткое собачье чутье уже давно бы заприметило гостя. Адри преодолевает метр за метром, и сердце ее замедляется, как и дыхание. Тишина становится гнетущей.

Задний двор пустует.

Она проходит дальше, еще и еще. Полностью выглядывает из-за угла и лишь потом замечает движение.

Адри отшатывается, чтобы ступить назад, но две фигуры на заднем дворе успевают ее заметить.

Адам Роудс выпрямляется, выпуская пасть собаки из рук, и она, заметив Адрию, срывается с места, сотрясая воздух лаем. Становится понятно, почему собака молчала – занятая хозяином, она не заметила посторонних.

И какой черт дернул Адрию искать ответ на вопрос, который едва ли ее касается?

Адам обводит ее напряженный силуэт взглядом и усмехается.

– Адрия, – ее собственное имя из уст отца звучит угрожающе.

Она тоже выпрямляется, пытаясь стряхнуть с себя оторопь, и глядит на него с вызовом.

– Помоги мне, – буднично произносит Адам, будто это то, что Адрия делает постоянно, – помогает ему. – Иди сюда.

Она отшатывается от этих слов, пытаясь понять смысл.

Адам хмурится, собака дергается на месте, звякает цепь:

– Давай же. Трусишь?

Адрия смеряет его долгим холодным взглядом и делает неуверенный шаг вперед.

Собака наблюдает за ней и обнажает ряд тронутых желтизной клыков.

Адам продолжает:

– У Дебры проблемы с почками, но она отказывается принимать лекарства. Ты можешь ей помочь, – со зловещей усмешкой произносит он. – Ты же любишь помогать.

Адри глядит на него все с тем же непониманием. Что он хочет от нее? Неужели не может справиться один?

Она скрывает свою растерянность, стараясь вложить в голос как можно больше уверенности:

– Что от меня нужно?

Адам сурово кивает на тюбик у своих ног:

– Я подержу пасть, ты выдавишь пасту.

Адри вздрагивает. Так Адам Роудс представляет себе вечера с дочерью? Лезть в пасть агрессивной псины, чтобы оставить там пару пальцев?

Собака гневно сверкает глазами, как бы намекая, – не смей приближаться.

Адрия не дура, она понимает намеки. Поэтому трясет головой в отрицании и отступает. В ней много отчаянного безрассудства, но этот вызов она принять не готова.

– Ты сам справишься, – бросает она в вечерние сумерки слова, которые почти сразу отражаются на лице Адама Роудса презрением.

Он наклоняется, чтобы резким движением дернуть цепь.

– Дебра, ко мне.

Собака еще пару секунд неотрывно пожирает Адри взглядом, но разворачивается, следуя к Адаму.

Адрия выдыхает, делая еще один шаг назад и собираясь уйти подальше со двора. Подальше от сомнительных поводов для семейного времяпрепровождения.

Но когда собака садится у его ног, Адам вновь поднимает голову и хлестко щелкает языком за густым слоем обвисших усов, обращаясь к Адрии:

– Аманда сказала, что в кафе спрашивали про меня.

В один момент все внутри Адри холодеет. Стылая прохлада подступающей ночи вдруг заполняет ее, сковывает, обрывая все реакции на полувдохе. Мурашки ползут, перебирая позвонок за позвонком. Осознание одолевает с тяжелой силой – Чарли рассказал свою присказку отцу.

Адрия сглатывает колючий ком в горле, пошатываясь под пристальным взглядом Адама. Взглядом, который забирается под кожу, безжалостно препарируя ее реакции. Требует ответов.

– И что? – Она наскребает в себе смелости, чтобы дерзко оскалиться. Старательно сделать вид, что не имеет никакого отношения к тому, что про Адама судачат в городе. Мало ли в его поведении поводов.

На секунду лицо Адама искажается злостью, но неожиданно для Адри эта злость мгновенно растворяется, и его губы трогает едва заметная в полумраке улыбка.

Он говорит то, что она не ждет услышать:

– Они всегда найдут на кого свалить. – Адрия выдыхает, догадываясь, что ему прекрасно известно, почему о нем спрашивают. – Пусть попробуют. Это удел слабых. Ты ведь не из таких, Адрия?

Его голос звучит спокойно. Спокойно и хладнокровно, словно лезвие, он скользит в воздухе, вонзаясь в напряженное внимание Адрии заточенным острием.

Собака в метре от него ощеривается.

Адри покачивает головой на автомате, неуверенная, что жест выходит довольно внятным, чтобы Адам его распознал. Она сама не знает ответа. Из каких она?

– Если не поставить их на место, не показать, что ты сильнее, так и будет продолжаться.

Два родительских урока за один день. Что за праздник? Адрия давится ядовитой иронией.

– Это что, отцовский совет? – злостно выдыхает она.

– Не совет, – сдержанно замечает Адам. – Требование.

Адрия вертит головой, не понимая, что все это значит, но Адам делает шаг вперед, и собака вторит рычанием.

Он хмыкает:

– Адрия, ты как щенок. Зубы режутся, но все не можешь укусить посильнее. – Адам кивает на собаку: – Иди сюда. Я не стану повторять.

– Нет, – шипит Адрия. – Пошел ты.

Но то, что происходит в следующий момент, меняет все. Меняет расстановку сил, реальность, в которой, как надеется Адри, ее слова имеют хоть какой-то вес. Силу.

Адам Роудс наклоняется, и в ответ на его небрежное движение звякает карабин на собачьей цепи. Цепь падает на землю, и собака быстро понимает это. Быстрее, чем успевает понять Адрия. Когда она отшатывается назад, осознавая, псина уже приближается к ней, склоняя голову к земле и еще шире обнажая клыкастую пасть.

Адрия цепенеет в ужасе. Все ее тело замирает, скованное первобытным животным страхом. Страхом перед хищником, перед которым у нее нет ни единого шанса. Перед челюстями, которые способны разодрать ее плоть. На фоне клыков с тягучей слюной все остальное вдруг меркнет. Проблемы в школе. Мартин Лайл. Раздражение от матери. Даже злость на Адама. Все.

Адри не может сдвинуться с места, как будто все ее тело вросло в эту пустынную землю, стало ее продолжением. Частью этой проклятой земли с проклятыми людьми на ней.

Голос Адама оживает где-то вдалеке, доносится до нее сквозь отчетливое собачье рычание:

– Брось, Адрия, или сожрешь ты, или сожрут тебя. Не заставляй меня думать, что я держу в доме слабачку.

От страха сводит желудок, к горлу подкатывает тошнота.

Адрия заглядывает в черные бусины собачьих глаз, боясь оторвать от подступающей угрозы взгляд. Но слова Адама звенят внутри как оружейная дробь, отскакивают от ее страха, больно впиваясь в тело.

– Что бы ты делала, если бы Дебра встретилась тебе на улице? Что бы ты делала, если бы кто-то смотрел на тебя так, как смотрит она? Будто хочет сожрать.

Загипнотизированная этим голосом и свирепым собачьим взглядом, Адрия не может пошевелиться. Она знает, что шевелиться бессмысленно. Против пятидесяти килограмм мышц со стальной хваткой челюстей она даже не щенок. Жертва.

– Так бы и стояла как вкопанная, пока тебе не вцепятся в лодыжку?

Слова Адама раздирают что-то внутри. Трещит по швам вся Адрия, чувствуя, как дрожат кончики пальцев, как эта дрожь разгоняется, сотрясая все тело.

Дебра приближается к ней шаг за шагом. Десять метров превращаются в пять. Пять метров превращаются в два. С каждым метром разбивается что-то внутри Адри.

– Что ты хочешь от меня? – дрожит и ее голос.

– Быть сильной.

Адрия жалостливо глядит в собачью пасть. Чем она заслужила это? Почему должна выносить эти отвратительные уроки один за одним?

За что?

Она вздрагивает в ужасе, когда угрожающий лай предупредительно звучит в метре от нее. Последнее предупреждение, последний шанс.

– Я сделаю все! Сделаю! – вскрикивает Адрия, и собака клацает зубами воздух.

Адам Роудс кивает, и его голос сотрясает воздух, поля вокруг них и Адрию:

– Дебра! Ко мне!

Как и в прошлый раз, собака медлит пару секунд, но разворачивается и семенит к хозяину.

Сердце Адрии бешено колотится в груди, отбивая глухой ритм. С такой силой звучит ее злость. С такой силой звучит ее страх.

Она пятится на пару шагов назад, в глазах мутнеет. Адрия чувствует, как соленые слезы быстро пропитывают ее чувства, насыщают ее изнутри болью. Но, сморгнув с глаз влагу, Адрия заставляет себя закопать боль поглубже, потому что Адам не потерпит ее слез. И она медленно направляется в его сторону, с каждым шагом понимая чуть больше. Глубже.

Она не хочет быть сильной, если эта сила дается такой ценой.

– Молодец, – следуя за ней взглядом, Адам сухо кивает. Произносит слова так, будто хвалит не собственную дочь, а очередного побитого жизнью пса. – Может быть, чему-то ты все же научишься.

Адрия чувствует, как дрожат ее губы, как дрожит она вся, но все равно приближается к собаке, пока та продолжает нервно скалиться, обнажая бледно-розовые десны. Адам сует ей тюбик с лекарством, и Адри неуверенно, медленно протягивает руку прямо над мордой псины, ожидая, что в любое мгновение Дебра вцепится в ее запястье и начнет драть в клочья, пока сама Адрия на глазах отца будет истекать кровью. Она быстро отгоняет от себя жестокий образ и сглатывает, пытаясь сосредоточиться лишь на собственных осторожных движениях.

– Смелее, – сурово произносит Адам. – Покажи, что у тебя тоже есть зубы.

Адрия неосознанно скалится в ответ на слова отца и склоняется к собаке, пытаясь обрубить весь свой страх и забросить подальше, в непроницаемую темноту всех прочих ненужных чувств. Но выходит скверно.

Руки ее трясутся, а телефон в руках вздрагивает. Пальцы неловко набирают сообщение, с трудом попадая по буквам. Приходится перепечатывать текст несколько раз, пока не будут подобраны правильные слова.

Адрия знает, что не стоит этого делать. Но, вслушиваясь в заливистый лай собаки под окнами, она также знает, что не может здесь оставаться. Все еще ощущая на коже острие чужих клыков и запах псины, она знает, что должна сбежать. Из двух зол всегда существует меньшее.

Адрия

Твоя мать все еще не вернулась?

Ответ приходит быстро:

Мартин

Да

Адрия

Предложение актуально?

– печатает она и отправляет поскорее, чтобы не позволить себе передумать.

Прежде чем на экране у сообщения загорятся две галочки «Прочитано», она вспоминает слова матери и добавляет наспех:

Адрия

Ты спасешь мне жизнь

Он отвечает не сразу.

Но когда сообщение приходит, Адрия бросает телефон и утыкается в подушку, сдерживая немой крик. Все тело сводит злостью. Болью и злостью на саму себя.

Сообщение от Мартина Лайла еще несколько секунд светится на экране сквозь сеть мелких трещин.

Мартин

Заеду

Глава 21

На пороге дома Лайлов Адрия неловко мнется, закусывая губу до боли и натягивая махристые рукава толстовки до кончиков пальцев. Щеки ее обжигает непривычный румянец, взгляд медленно обводит светлую гостиную, спотыкаясь о подробности чужой жизни. В первый свой визит сюда она почти не обратила внимания на обстановку – сквозь раздражение не заметила, какие приторно-милые в доме занавески, какой большой у Лайлов диван и как скрупулезно собран коллаж из фотографий в однотонных рамках. На них члены семьи Лайлов позируют в разных позах и местах. Мартин с удочкой. Мать с двумя сыновьями. Отец на фоне лесопилки. Той самой.

Адрия стыдливо отводит взгляд, точно фотографии посреди гостиной – нечто интимное.

Мартин жестом приглашает ее на диван, не заглядывая в глаза. Он не смотрел на нее всю дорогу, и вот теперь, в свете гостиной, его холодная отстраненность ощущается все ярче. А еще под лампами ей удается разглядеть синюшный след на его скуле – привет от Чарли, стало быть.

Адрия едва заметно морщится и садится, бросив сумку у дивана. Подушки обволакивают ее, убаюкивают в непривычном уюте, и она, утонув в этой уютной мягкости, выпрямляется, вытягиваясь в тугую струну.

Адрия догадывается, что ее присутствие здесь сейчас так же непонятно для Лайла, как и для нее самой, но ведь из двух зол существует наименьшее. Просто нужно выбрать.

Она заставляет себя заговорить первой, оглядывая просторную гостиную дальше. Плетеные коврики, изящные статуэтки на полках, вазочка с фруктами. Все это так непривычно, странно, и ее не покидает ощущение, будто все детали этой гостиной – не больше, чем музейные экспонаты. Тщательно подобранные элементы полноценного дома и не совсем полноценной семьи.

– Где Итан? – произносит она, поражаясь, как тихо и блекло звучит ее собственный голос. Так звучит голос тех, кто просит помощи?

Унизительно.

– В своей комнате.

– Он знает, что я здесь?

– Пока нет.

Диалог не клеится. Оторопь Адрии не поможет наладить контакт, как не поможет наладить его и многозначительное молчание, протянутое между ними красной нитью с последней встречи на парковке. Слишком многое произошло, чтобы они смогли превратить это все в слова.

Мартин возится на кухне позади нее, и Адри мысленно благодарит его за то, что он не задает лишних вопросов. О том, почему она здесь. От чего он спасает ее жизнь. И почему она сбежала тем вечером с парковки, оставив и Мартина, и Чарли, и всю эту ситуацию далеко позади.

Адрия опускает взгляд, разглядывая свои руки, которые все еще немного дрожат. Буквально час назад она лезла этими руками в пасть питбуля, пытаясь доказать собственному отцу, что не боится. Но она до сих пор боится. Только теперь кроме страха Адрия ощущает еще и неуместность. Замешательство. Она попросила помощи у человека, который не должен ей помогать. Более того, кого не стоит просить о помощи.

Если есть наименьшее из двух зол, существует ли наименьшее из двух неловкостей?

Ситуацию спасает Итан. Когда через десять минут он спускается в своей нелепой пижаме с самолетами, Адрия оборачивается и невольно улыбается. Он вдруг кажется ей даже более беззащитным, чем в их первую встречу.

Итан растерянно улыбается в ответ и поглядывает в сторону брата, но тут же деловито садится на диван рядом с Адри.

– Что ты тут делаешь? – серьезно, но дружелюбно спрашивает мальчишка, заглядывая ей в глаза.

– У меня… – Адрия медлит и кратко оглядывается на Мартина. – Кое-какие проблемы. Твой брат помогает мне.

– Как ты помогала мне? – замечает Итан, важно кивая, точно сразу понимает, о чем речь.

Роудс смущается, но заставляет себя вложить в голос чуть больше уверенности:

– Да, вроде того.

Неловкая пауза застывает в воздухе. Мальчишка изучает ее взглядом, собирая какую-то известную лишь ему одному мозаику мыслей, а Адри глядит на него растерянно – как ребенок, на месте которого вдруг оказывается она. И, как и любой ребенок, она не хочет отвечать на вопросы.

Но Мартин вмешивается, прокатываясь по тишине катком тона, который не потерпит возражений:

– Ужин.

Итан бросает взгляд на часы, точно сверяясь с расписанием, и кивает. А дальше этот нелепый мальчишка делает странное – берет Адрию за руку и ведет за собой. Адри едва заметно дергается от теплого прикосновения к своей ладони, реагирует не сразу, но не сопротивляется – поднявшись с дивана, послушно следует за Итаном к кухонному столу.

– Когда у человека стресс, важно хорошо есть, – серьезно замечает мальчишка. – Чтобы нормализовать баланс питательных веществ и витаминов в организме.

Адри прикусывает губу, не зная, что ответить. Внутри нее пусто. Ни питательных веществ, ни витаминов и уж тем более никакого баланса. Вся она сгибается под тяжелым грузом своего прошлого, под чужим мнением, бесформенной массой дурных ожиданий. Груз давит на нее, не позволяя найти равновесие, вдохнуть глубже. И в клетке несостоявшегося вдоха Адрия ощущает лишь тупую неловкость. Что она здесь делает?

Вызывает неловкость у других.

Но, опуская взгляд, она замечает на столе тарелки с пиццей. Три тарелки. И груз соскальзывает с плеч, позволив ей медленно набрать в легкие побольше кислорода.

– Давайте есть, – произносит Мартин все так же отстраненно, но сразу добавляет: – К черту стресс.

Если бы не существовало всего мира, существовали бы они – как нечто целое, не разбитое вдребезги, не склеенное наспех подручными средствами, сиюминутными реакциями, мгновенными выпадами.

Однако мир существует.

Адрия пялится в телевизор, чувствуя на себе долгий взгляд Мартина. Она не оборачивается, боясь встретиться с его глазами, понять, чего в них больше – осуждения или принятия, презрения или симпатии. Выверенного по граммам безразличия или все того же горючего интереса.

Она много думала о Мартине последние дни. О нем и о том, что в нем не так много зла, сухого, выверенного по граммам расчета или злорадства на острие ножа. Ведь он не похож на Адама, который выжмет из тебя все соки и оставит пустотелую оболочку иссыхать на ветру. Не похож на Чарли, который получает удовольствие от чужого падения на склизкое дно. Кажется, что удовольствие Лайлу приносят совсем другие вещи.

Мартин касается ее подбородка пальцами, и касание это расходится в Адри волнами неловкости. Два пропущенных вдоха, ритмичное эхо в глубине грудной клетки. Замешательство. Она не шевелится, разглядывая вблизи разбитые костяшки его пальцев. Засохшая кровь, покрытая корочкой. Нападение или оборона?

Он замечает ее взгляд и опускает руку ниже, дотрагиваясь до ключиц.

– Пойдем наверх, – произносит Мартин своим бархатистым глубоким голосом.

Адрия вглядывается в его глаза, пытаясь разглядеть в них муть – темную пелену того вечера. Черную бездну, в которой нет ничего, кроме желания остаться победителем. И ничего не находит.

Она не отвечает, но медленно поднимается с дивана, оглядываясь на заснувшего перед телевизором Итана.

В комнате Мартина царит мрачная полутьма, и только неоновый ночник слабо освещает цветными переливами отдельные частности – фотографии на комоде, на которых не разглядеть лиц, кубок на полке, несколько медалей на стене.

Цвета ночника сменяются в плавных переходах.

Желтый.

Комната кажется просторной, уютной. Адри оглядывается, но успевает сделать всего несколько шагов по мягкому ковролину от двери до центра спальни, когда Мартин настигает ее поцелуем. Аккуратным, неуверенным, словно уточняющим. Но что он хочет знать?

Красный.

Не злится ли она?

Но она сама написала ему первой.

Не боится ли она?

Но она сама пришла в этот дом.

Не презирает ли за то, что он хранит ее, как скелет в шкафу, вдали от посторонних взглядов?

Возможно.

Но по пути от ранчо Роудсов до светлой гостиной Лайлов Адрия успевает убедить себя, что так действительно правильнее. Иначе такие, как Чарли, сожрут ее, обглодают косточки и закопают поглубже.

Адрия боится этого больше, чем Мартина Лайла.

Синий.

Она прижимается к нему плотнее, обвивая его плечи руками и подставляя губы для долгого, тягучего поцелуя. Впервые им некуда торопиться. Впервые они не жмутся на автомобильном кресле посреди леса и не нападают друг на друга с поцелуями на темной парковке. Впервые руки Мартина гуляют по ее телу с ласковым трепетом, нащупывая слабые места. Трещины. Но не чтобы вколотить в эту трещину очередной гвоздь, а чтобы успокоить, заглушить боль.

Она медленно выдыхает.

Впервые Адрия чувствует себя почти нормальной старшеклассницей. Если забыть, что она ненавидима и гонима, что слаба, как считает отец-психопат, и что парень рядом с ней избил собственного друга. Почти нормально.

Мартин аккуратно стягивает с нее толстовку и медленно, вдумчиво касается тонкой талии. Адри кажется, что он касается ее впервые. Что те, другие, касания не имели смысла – в тех касаниях была только злость, паника, суета. Это касание про другое. Она чувствует, как его рука медленно движется выше, по ребрам, груди, выступам ключиц и углам плеч. Как его ладонь вновь ложится на линию скулы теплым прикосновением. В одном этом прикосновении больше смысла, чем во всех их предыдущих встречах.

Неосознанная мягкая улыбка трогает ее губы печатью одобрения, симпатии.

Зеленый.

Знакомый свет заполняет комнату. Молчаливый свидетель того вечера – зеленый аптечный крест. Дыхание Адри на секунду сбивается, глаза прищуриваются, рассматривая лицо Лайла и цветной отблеск в глазах. Ледяная глубина с неоновым огоньком. Так много всего внутри, но как ни смотри, не разглядеть злости. Мартин терпеливо ждет, позволяя рассматривать себя, но не разрывает касания.

Все же не нападение – оборона.

Адрия медленно кивает самой себе и припадает к губам Лайла в новом поцелуе.

Снова желтый.

Мартин придерживает ее, как хрупкий сосуд, и утягивает вслед за собой в уютную мягкость кровати.

Глава 22

Адрия сбегает еще до того, как первые лучи нового дня коснутся дома Лайлов и станут свидетелями ее слабости.

Вопросы вместе с чувством неловкости одолевают Адрию, стоит ей раскрыть глаза и увидеть спящего Мартина рядом. Остаться и принять происходящее оказывается мучительно сложно. Чувствовать, как его мерное дыхание греет плечо. Ощущать, как теплая ладонь жмется к ребрам. Окутанная этими чувствами, как в кокон, Адри цепенеет. Она позволяет себе побыть в этом оцепенении пять минут, десять, пятнадцать, но больше – оказывается чересчур.

Она прикрывает входную дверь, покидая спящий дом, и направляется в сторону багровых оттенков рассвета, туда, где не нужно сиюминутно отвечать на все вопросы. Что она здесь делает? Почему пришла сюда? Что чувствует?

Бредя по молчаливой улице, Адрия не поднимает головы, чтобы не заглядывать в пустые глазницы аккуратных домов, не встречаться с немым осуждением, которое таится в этих стенах. Она презирала эти районы так долго, чтобы однажды проснуться здесь и впервые за длительное время почувствовать себя хорошо. Просто хорошо. Это чувство кажется непривычным, чужим, и оно отзывается в ней стыдом, но что хуже – страхом.

Она не может вообразить себе, как провела бы это утро с Мартином. Что они сказали бы друг другу среди мятых простыней после звона будильника? Как они смотрели бы друг на друга, оценивая происходящее и с трудом находя слова? Никакими словами Адрия не смогла бы описать, что чувствует. Объяснить, как так вышло, что она влюбилась в человека, которого должна глубоко презирать.

Впервые Адри находит урок мистера Арчера полезным. Впервые монотонный гул его голоса, который будто льется из динамиков, убаюкивает ее, отвлекает и успокаивает. Адрия упорно всматривается в учебник, сбегая от реальности и пытаясь найти в исторических датах и фактах хоть какую-то закономерность – той, которой никогда не было в ее жизни. Как эти люди с блеклых иллюстраций умудрялись строить города, возводить целые цивилизации, вести затяжные войны? Адрия не знает даже, как понять собственные чувства.

Впрочем, в войне она кое-что понимает, в войне все просто – либо ты, либо тебя. Все остальное – нюансы. С миром все куда сложнее. Как строить цивилизацию, когда все твои ресурсы уходят на войну?

Не торопясь захлопывать учебник, еще несколько минут после звонка Адрия вглядывается в изображения великих сражений, пока мистер Арчер не окликает ее, кривовато улыбаясь:

– Появился интерес к истории, мисс Роудс?

Адрия смущенно вздрагивает, точно пойманная с поличным, и захлопывает учебник.

– Возможно, – она не поднимает взгляд и хмурится своему отражению в черном экране телефона на столе. Он молчит с самого утра.

– В таком случае я рад за вас, – мистер Арчер неловко подмигивает ей и направляется к выходу, оставляя Адрию наедине со странным послевкусием своих мыслей. Она сидит еще несколько минут одна, пока в класс не вваливаются голосистые школьники, наполняя кабинет шумом и гамом.

С трудом Адрия заставляет себя встать и собрать вещи. Последнее, чего ей хочется, – оказаться в гуще толпы посреди коридора, встречаться с чужими взглядами, ощущать на себе чужое внимание. Внимание таких, как Чарли. Но она не может позволить Чарли думать, что произошедшее в темноте ночной парковки что-то значило. Адрия не позволит Чарли думать, что прячется от него.

Куда важнее, прячется ли она от Мартина?

По закону подлости с Чарли Адрия пересекается в кафетерии. Восседая в кругу своих приятелей, он травит дурацкие шутки и громко смеется даже с перекошенным лицом, на котором оттенками синего переливаются гематомы. Адрия быстро отворачивается. Мартина не видать нигде поблизости, и даже при беглом взгляде становится понятно, что Чарли этим наслаждается. Пользуется. Заметив Адри, он не может оставить без внимания и ее.

– Эй, Роудс, – голос его звучит обманчиво приветливо. – Придешь на мою вечеринку? Приводи кавалера.

Чарли усмехается, тая в уголках ухмылки ядовитый намек.

Адрия устало скалится, не желая вестись на явную провокацию, и быстро проходит мимо, чтобы схватить первый попавшийся сэндвич, рассчитаться и вновь скрыться от происходящего в школьных кабинетах, где от звонка до звонка никто, кроме учителя, ее не потревожит. А после… После она отправится на стадион. Единственное место, где она снова сможет обрести комфорт – бежать, пока не заноет все тело, пока не останется сил даже на мысли. Пока не придется остановиться.

На пути к стадиону телефон в руках Адрии вздрагивает, и она вздрагивает вместе с ним, вглядываясь в экран.

Всего лишь сообщение от Аманды:

Аманда

Я узнала, что произошло. Адам поступил ужасно.

Он уехал на несколько дней. Возвращайся.

Адрия кривится, вспоминая вчерашний день, клыкастую собачью пасть и поганый вызов в словах отца, и закидывает телефон подальше в сумку с немыслимым желанием сорваться с места прямо сейчас.

Но уже на подступах к стадиону Адрия понимает – что-то не так. На этот раз стадион встречает ее не привычной пустотой трибун и непроницаемой тишиной: звучит гул чужих голосов, раздается свисток, суетливые школьники в спортивной форме снуют туда-сюда, а незнакомые лица с нагрудными номерами спешат из раздевалок. На выходе из трибун она оборачивается и долгим взглядом оценивает вывеску:

«Областные соревнования округа Сангамон».

Адрия чертыхается, оглядывая собравшихся на трибунах болельщиков и занятые беговые дорожки. На соревнования ее звали не единожды, но она отказывалась всякий раз, не желая дослушивать сомнительные перспективы. Не для того она бежит, чтобы толпа на трибунах и судья давали оценки, а секунды решали ее судьбу. И без того слишком много факторов, которые решают судьбу Адрии.

Она нервно припадает к перилам трибун, медленно прикрывая глаза и смиряясь с происходящим. Вокруг гудят голоса, взвизгивают девчонки, десятки школьников присвистывают, когда спортсмены появляются на дорожках. Адрия собирается развернуться, чтобы покинуть бурлящую на стадионе жизнь, но в последний момент среди спортсменов на площадке она видит знакомое лицо. С суровой сосредоточенностью Мартин разминается, не замечая никого и ничего вокруг.

Неведомая сила заставляет Адри остановиться, всматриваясь в его лицо, а потом подняться по ступенькам и медленно осесть на крайнем сиденье.

Посмотреть на старт – все, что обещает себе Адрия.

Но когда свисток старта разрывает тихий гул трибун, она уже знает, что не уйдет.

Наблюдая за Мартином, она тихо дышит, не понимая, почему вдруг учащается пульс, когда спортсмены рвутся вперед. Будто она сама бежит вместе с ними.

С единственным человеком, который интересует ее на этом стадионе.

И когда Мартин разгоняется, Адрия вдруг понимает о нем больше, чем знала до этого. Она самонадеянно думала, что могла бы выиграть у него, если бы только не подвернула ногу, обставила бы его, приложив достаточное количество усилий. Нет. Мартин Лайл поддавался ей и не показал даже половину своей силы. Но сейчас он собирается продемонстрировать все, что может.

Адрия не понимает, что чувствует на этот счет, – обиду или трепет. Она никогда не нуждалась в чьих-то подачках, но он поддавался для нее. А Мартин Лайл позволит выиграть не каждому.

Адрия ерзает на месте, но неотрывно следует взглядом за фигурой, которая стремительно обгоняет одного соперника. Второго. Мартин быстро вырывается вперед, не видя преград. По его яростным движениям, широкой амплитуде и агрессивному настрою несложно понять, что он не допускает ничего, кроме первого места.

Он бежит, глядя только вперед, не замечая, как соперники один за другим остаются позади. Адрия догадывается, что для него это не просто бег, как и для нее. Только Адрия хочет убежать и оставить реальность позади, а Мартин Лайл хочет догнать реальность. И добить.

Перед Адрией всплывают картинки того вечера, когда Мартин впечатал лицо друга в капот, и на секунду на лице Чарли промелькнул страх – страх неизвестности. Она видела, как Чарли боится своего приятеля. Она видела, как яростное наваждение заставило Мартина Лайла избить Чарли. Теперь оно заставляет его бежать вперед и оставаться первым.

Внутри Адри все снова сжимается. Красный… Зеленый…

Мартин сохраняет за собой лидерство пять кругов, не позволяя ни одному сопернику даже приблизиться. Мартин Лайл доказывает себе и всему стадиону, что должен победить.

Но яростное наваждение не про победу.

Адрия понимает это, когда второй спортсмен методично обходит Мартина на предпоследнем круге, должно быть, правильно распределив силы на весь забег. Там, где яростное наваждение больше не способно питать Лайла, он сдает позиции. Адрия видит, как изо всех сил он рвется вперед, выжимая из своего тела все мощности, как выжимала она. Но парень в цветах другой школы обгоняет его. И не оставляет шанса опередить себя. С отрывом чужак уходит на последний круг, за который Мартин Лайл яростно пытается вернуть свое лидерство.

Но у него не получается.

Хуже того, на последнем круге он теряет себя, как потерял тем вечером на парковке.

Пересекая финишную прямую четвертым, Мартин Лайл пробегает вперед, с яростью врезаясь в ограждение стадиона и на ходу снося несколько конусов. Адрия слышит, как гремит сетка стадиона в ответ на его злость, как жужжат трибуны, как голоса вокруг переговариваются.

«Он должен был представлять округ!»

«Какого черта это было?»

Адрия знает, что Мартин не слышит этих слов, но он ощущает их нутром, чувствует. Он знает, что проиграл.

На него делали большие ставки, и эти ставки прогорели.

Впервые с начала забега Адрия оглядывается, рассматривая недовольных одноклассников и выхватывая с первых рядов трибун лица знакомой своры. Она даже замечает у выхода участливую медсестру, уже знакомую ей по краткой встрече. Все эти лица такие разные, но все они выражают одно – разочарование.

Адрия чувствует одновременно и странное сожаление и облегчение. Ей никогда и некого было разочаровывать. Нет ожиданий – нет разочарований.

Она оседает в кресле, растерянная и сбитая с толку.

Наблюдая за Мартином еще какое-то время, пока диктор оглашает результаты, Адрия пытается распутать клубок чувств внутри, но нити, от жалости до злорадства, от злости до облегчения, запутаны так сильно, что какую нить ни потяни – тянется весь клубок. Неохотно дергая за эти ниточки, Адри борется с перманентным желанием броситься на беговую дорожку.

Но желание бежать обрывается в ней так же резко, как возникает. Чужое поражение медленно выжигает в ней это желание, ведь не эту ли ошибку Мартина она сама повторяла раз за разом? Срываться с места яростно, не жалея сил, – так Адрия сбежала с парковки, испугавшись правды, бросилась прочь из дома Лайла, побоявшись чувств.

Но куда это ее привело? Куда привела Мартина его ярость?

Адрия не шевелится, боясь, что все эти ответы найдут ее, обнаружат посреди трибуны под светом дня и заставят сорваться с места в страхе. Ведь она не хочет бежать дальше – сколько можно? Она так устала, так загнала себя в бесконечной злой гонке прочь от чужого осуждения, нападок, обманчивых надежд, что пора остановиться. Хватит.

Но когда останавливаешься резко, мутнеет в глазах, сердце захлебывается кровью, все тело кричит, неспособное так быстро переключиться. Ей нужно время. Подумать, осознать, позволить себе почувствовать. Нужно остановиться медленно, чтобы ее собственное сердце не зашлось агонией. А Адрия так близка к агонии.

Она не сразу замечает Мартина на парковке стадиона. Он нервно курит в одиночестве, подпирая дверь своей машины, глубоко затягивается и едва заметно скалится в пустоту.

Адрия прижимает сумку, кусает губы, раздумывая спешно, что стоит пройти мимо, промолчать, но почти сразу приближается к Мартину. Неуверенно, пытаясь вложить в собственный голос как можно больше нарочитой небрежности:

– Разве твой тренер не вздернет тебя, если увидит?

Мартин оборачивается не сразу. Только делает еще одну глубокую затяжку, не отрывается, словно хочет выкурить всю сигарету разом. Он молчит, но встречает Адрию взглядом. Не сложно разглядеть в его глазах всю горечь поражения. Едкий привкус разочарования в себе самом – знакомое Адрии чувство. Они оба не любят проигрывать, только для них проигрыш значит разное: для Адрии это вопрос выживания, для Мартина – совсем другая цена.

Молчаливым ругательством Адрия укалывает себя за слабость, но слова рвутся вперед сожаления – слова, которые неуверенно воспаряют в воздух, как дурацкий планер в тот солнечный день. Единственное светлое, о чем не хочется забывать.

– Мне жаль, что ты проиграл.

Она тупит взгляд, разглядывая носки своих ботинок, но кое-как заставляет себя посмотреть на Мартина.

Лайл только сильнее скалится:

– Плевать, – грубо бросает он, но Адрия знает, что ему не плевать, – она сама привыкла отвечать так же. В них больше общего, чем ей хотелось бы, и это большее зудит внутри, не давая покоя последний месяц. Этот зуд кажется невыносимым, раздражающим, скверным, ведь от него не получается отвлечься, от него не убежать, его даже не проигнорировать. Это то, что Адрии приходится чувствовать.

Она открывает рот, но слова не сразу превращаются в звуки:

– Этим утром я хотела… Мне не стоило… – начинает она, но хор голосов у выхода со стадиона отвлекает ее и перехватывает все внимание Мартина.

Адрия сбивается с мысли, но быстро переключается, когда узнает задорный хохот, – из дверей вместе со своей компанией вываливается Чарли. Он тотчас замечает Мартина на парковке и приближается, едва ли зацепив Адри взглядом.

Чарли хлопает Лайла по плечу, и синева на его физиономии переливается под солнцем. Припухшая часть лица вздрагивает в скверной улыбке.

– Эй, дружище, не расстраивайся! – Он продолжает игнорировать Адрию, точно ее тут нет, как игнорирует и напряжение на лице Мартина. – Последние пару дней были сложными, да?

Адрия еще не понимает, что происходит, но знает – ничего хорошего. Глядя на Чарли, Мартин настороженно группируется, фокусируется, точно ожидая удара под дых. Внимание остальных парней цепляется за слова Чарли, и они притихают, прекратив перебрасываться дурацкими шутками.

– То, что случилось на парковке, просто выбило тебя из колеи, – Чарли продолжает уже в тишине, и Адрия отшатывается. По ее спине медленно поднимается холодок дурного предчувствия, но она не двигается, словно не желая привлекать лишнего внимания.

Лайл сжимает челюсти, смеряя друга суровым взглядом.

Адри не подает признаков жизни.

После драматичной театральной паузы, в которую он глядит на Мартина в упор, Чарли заговаривает, ободряюще улыбаясь:

– Но если бы не ты, я бы сгинул, друг.

Адрия морщится, не скрывая своего замешательства.

Лайл непонимающе сверлит Чарли взглядом.

– Думаю, – Чарли сочувственно кивает, – твой отец простит тебе поражение, когда узнает, что ты спасал друга.

Адрия пропускает несколько вдохов, прислушиваясь к мерзкому лязгу повисших слов. Наконец, внимание Чарли находит и ее:

– Эй, Роудс, передай своему папаше, что в следующий раз за такое он вернется в тюрьму.

– Что? – Адрия отшатывается, не сразу вспоминая шутки Чарли тем утром, после случившегося на парковке.

– Это ведь был твой папаша, да? Вы все неуравновешенные. Твою тетку оштрафовали в тот день за разбитую коробку в кафе. Наверняка твоему папаше сорвало крышу, и он решил отыграться на мне.

Адрия хватает воздух ртом, но кислорода не хватает. Мышцы скованы, все внутри оцепенело. Удар под дых достается ей. Секунды промедления. Скованная растерянностью, она не сразу находит слова. Но для злости не нужно особых слов:

– Что за чушь?! Ты знаешь, что это бред!

Чарли усмехается, и ухмылка его шакалья. Он оглядывается на остальных парней и замечает туповатую растерянность на их лицах. Никто из присутствующих не понимает, что происходит, но Чарли и не нужно понимание всех – только одного конкретного человека. И он оборачивается к нему, вновь встречаясь взглядом:

– Мартин, друг, когда ты приехал, ты же видел того мужика, что напал на меня, а? Был он похож на ее папашу?

Теперь цепенеет Мартин. Сигарета уже давно застыла в его опущенных руках, и пепел осыпается на асфальт, пока Мартин хмуро, тяжело третирует Чарли взглядом.

Секунды растягиваются колючей проволокой вокруг всех присутствующих.

Только сейчас Адрия начинает понимать, что за игру ведет Чарли.

Игру, в которой всегда лишь один проигравший – она.

Адрия смотрит на Мартина растерянно. С немой мольбой, за которую даже не успевает себя укорить. Она обращается к нему, ожидая честности, которую заслуживает.

Но он отводит взгляд, бросая сигарету на асфальт. Мартин Лайл не дурак, и он быстрее Адрии понимает, по каким правилам ведется эта игра и какие у нее ставки. Особенно после того, как на его счету уже есть одно крупное поражение. Два, если считать связь с Адрией Роудс.

Парни внимательно глядят на Лайла. Чарли выжидающе молчит.

Мартин медлит, прежде чем сухо произнести:

– Было темно. Но… Да, вроде того.

Он уводит взгляд вдаль, и проволока стягивает Адри горло.

Сердце пропускает несколько ударов, замирая в нервной судороге. Тяжелое осознание выбивает из легких воздух. Хук в район солнечного сплетения. Нокаут.

Неверие припечатывает Адрию к месту, не давая пошевелиться. Мартин Лайл сливает ее и ее жизнь, как грязный мусор, чтобы остаться чистым.

Она отшатывается назад, теряя все слова. Все ниточки, которые она так тщетно пыталась развязать, вмиг обрываются.

Пустота заполняет голову.

Все, кроме Мартина, оборачиваются к ней, медленно, неминуемо уничтожая взглядами и источая едкое, зловонное презрение. Раньше им не нужно было поводов, чтобы презирать ее просто за данность – «твой отец уголовник», но теперь их презрение обрастает мясом, насыщается жизнью и оживает. Теперь у них есть доказательства.

И целому миру плевать, что все это – вранье. Она – низ пищевой цепи, та, за чей счет питается чужое эго, и та, кому полагается стать жертвой чужого осуждения, просто потому что так принято. Потому что всегда должна быть жертва. Потому что для того, чтобы эта поганая стая выскочек существовала, им нужна дичь, за которой будет интересно гнаться. Их не интересуют те, кого можно сожрать за один раз, нет, им нужно сопротивление, азарт, вызов. Адрия видит вызов в глазах Чарли, и все, чем этот вызов отзывается внутри нее самой, – тошнота.

Что-то тяжелое падает на землю. Сердце? Чувство собственного достоинства? Ожидания?

Падает и разбивается. Вдребезги.

Дура. Какая же ты, Адри, дура.

Приняла за правду фарс, а правда, вот она, под лучами заходящего солнца, посреди немноголюдной парковки – оголенная, без прелюдий, без присказок и тупых надежд. Отвратительно грязная правда.

Она была права – Мартин оборонялся, не нападал. Только обороняться он готов лишь за себя.

Мутная пелена застилает взор, слезы подкатывают вместе с комом в горле и панической дрожью в пальцах. По позвоночнику ползут мурашки, от осознания происходящего сковывает холодом каждый сантиметр тела. Это осознание отравляет Адрию, убивает.

Она не может оторвать взгляда от сигареты, брошенной на асфальт, глотает слезы и все, чем ощущает себя, – никчемной вещью.

Рискнешь воспользоваться?

Адрия знает, что в этот момент правильнее всего уйти. Знает, что никакие слова не стоят правды. Знает, что должна была ожидать подвоха, – она знала, с кем связывается. Но она устала бежать. Она пришла на этот стадион вновь сбежать от своих мыслей, но внезапное осознание обжигает ее вместе с огнем внутри – теперь ей хочется лишь догнать. И добить.

Адри сжимает кулаки и скрипит челюстью, ощущая, как пламя разгорается внутри, и в это пламя летит все плохое и хорошее, что произошло за последние дни. Все, что было связано с Мартином Лайлом.

Слепящая вспышка ярости затмевает все остальное: голоса парней на фоне, пустой взгляд Мартина, сияющую в гематомах улыбку Чарли. Слепящая вспышка ярости сковывает сознание, сводит мышцы судорогой.

Тошнота отступает, и Адрия набирает больше воздуха, чтобы ее голос вырвался из глубин легких:

– Ты трус, Мартин! Жалкий трус!

Десятки лиц на парковке оборачиваются на нее с удивлением и интересом.

Все реакции Лайла застывают вместе с ним.

Адрия врывается в правду, с ноги распахивая дверь, которую она так старательно прикрывала последний месяц, запирала, чтобы не презирать себя.

Потому что, если презирать Мартина после всего, что было, невозможно не презирать себя.

Мне так жаль, что ты проиграл.

– Долбаный ты трус! Лжец! – Она грубо врезается ладонями в плечи парня, вкладывая в движение всю клокочущую внутри ярость.

Голос набирает громкость с первого звука, переходит в крик с обрыва, с которого Адрия только что рухнула.

– Ты боишься правды! Да ты боишься всех вокруг! Боишься, что о тебе подумают твои долбаные дружки! Боишься, что тебе скажет твой папаша! – Лихорадочная дрожь охватывает тело, сжимает гортань стальными тисками обиды. Ее голос дрожит вместе с руками. – Ты говоришь, что презираешь его, а потом заглядываешь ему в рот и киваешь головой: «Да, папочка!» А теперь ты проигрываешь, и как, черт возьми, жаль, папочка не пришлет денег! Папочка не скажет тебе, что ты молодец, потому что в глубине своей паршивой души ты только этого и хочешь! А теперь, – тыкая пальцем ему в грудь, она почти шипит в лицо Мартина. – Теперь все, что останется, – это строить из себя альфа-самца! Забраться на вершину вшивой стайки и надменно пялиться на всех сверху! Вместе с этими!

Она взмахивает руками, заставляя шайку приятелей Лайла отшатнуться от неожиданности. Плюясь горькими яростными словами, она продолжает:

– Друзьями, которых ты считаешь придурками, а потом улыбаешься им в лицо! Думаешь, что весь из себя крутой! Но тебя просто боятся, потому что ты можешь это.

Она тычет пальцем в лицо Чарли. Саркастичный, злой смешок скребет горло Адри, и она не сдерживается:

– Но ты сам не лучше их! Потому что ты лицемер и трус, Мартин Лайл!

Когда слова внутри иссыхают, а ярость гаснет – непривычно быстро, – все, кто есть на парковке, замирают. Тишина взрывается, как воздушный шар над припаркованными машинами, нерасторопными школьниками, медленно плетущимися со стадиона, и случайными слушателями.

Приятели Мартина мнутся, ошарашенные и смущенные, словно родители только что сказали то, что дети не должны были услышать.

Мартин Лайл молчит, глядя в пустоту, где мгновение назад рука Адри упиралась ему в грудь, больно отбивая слова.

Один Чарли гадко улыбается, зная правила этой игры. Он заговаривает, когда Адрия отшатывается, чувствуя, что даже на открытой парковке ей нужно больше воздуха и пространства. Чарли хмыкает:

– Он тебя обидел, Роудс? Позвал на свидание и не пришел?

Адрия заметно морщится, испытывая неподдельное отвращение. Весь этот цирк ей опостылел, все эти издевки уже застряли костью в горле, набили оскомину. И она не собирается принимать еще один глупый вызов, поэтому гаркает в праведной злости только:

– Спроси у своего поганого дружка, он ответит тебе честно!

Мартин наконец оживает. Его лицо пылает, горят в холодной серости глаз яростные огни. Он движется в сторону Адрии, и его голос взрывается грохочущим басом на всю парковку:

– Пошла к черту!

Адрия горько усмехается. Стоило ли ожидать иного? И она разворачивается, но не убегает, нет. Адрия Роудс гордо уходит, пока все сказанные слова жгут гортань, пока правда пылает внутри и собственная сила ощущается особенно ясно. Она уходит, не оборачиваясь на Мартина Лайла и его свору.

Но все внутри нее расходится сетью трещин.

Глава 23

Мартин

Глубокий бас давит на виски, вибрирует где-то в легких и расходится рябью в пластиковом стаканчике с дурацким пойлом. Оглушительный хип-хоп из колонок сотрясает голову. Кто-то выкрутил громкость на максимум.

Мартин давно не различает ни музыки, ни слов – только эту непрерывную вибрацию, которая наполняет его, не оставляя свободного места. Места, чтобы подумать, оценить сегодняшний день, вспомнить, что обещал позвонить отцу после забега.

Впрочем, об этом он забывает намеренно.

Мартин сильнее вдавливает голову в спинку дивана, пытаясь избавиться от пульсации в голове, и отмахивается от девчонки, которая второй раз за последние пять минут лезет к нему с хмельными поцелуями.

– Не трогай меня, – гудит его голос, но вязнет в басу, теряется и исчезает. Девчонка не слышит и продолжает попытки, цепляя длинными ногтями ворот рубашки и оставляя на шее скользкие отпечатки губ.

Никто не обращает на них внимания – несколько десятков человек двигаются вокруг по хаотичным траекториям с мутными глазами. Кто-то качается в танце, с трудом стоя на ногах, кто-то рыскает по гостиной в поисках остатков алкоголя, а кто-то уже вырубается на кресле, несмотря на грохочущую музыку. В воздухе витает крепкий сигаретный дух, приторно-сладкое амбре пунша и кисловатый душок рвоты.

Вечеринка подходит к концу.

Девичьи пальцы путаются в пуговицах.

Мартину приходится рявкнуть громче, чтобы перекричать бас:

– Отвали, слышишь?!

Девчонка наконец понимает, что к чему. Она обиженно цокает, одергивает руку, хватает свой стаканчик и уходит прочь. Мартин даже не оглядывается ей вслед. Наклоняясь вперед, он усиленно трет виски, пытаясь избавиться от собственных мыслей, которые, несмотря на количество выпитого, постоянно всплывают вверх. После полуночи, когда тело уже проспиртовано настолько, что не пробежать – нет, даже не пройти по прямой и двадцати метров, – его голова все еще предательски работает, подкидывая воспоминания сегодняшнего дня.

Обрывки чужих фраз эхом звучат в голове:

«Ты боишься правды! Да ты боишься всех вокруг!»

Сотрясают все внутри вместе с басом:

«Потому что ты лицемер и трус, Мартин Лайл!»

Звенят воспоминаниями дней, которые были «до», пока не осталось только «после».

Мартин сжимает голову до боли и закрывает глаза, ощущая новый приступ тупой яростной злости. В этой злости ни решения, ни выхода, ни спасения. Но в ней по-прежнему много Адрии Роудс.

Среди всех оскорблений, звучавших из ее уст, «трус» – не самое грубое, но самое болезненное, отсекающее все лишнее, оставляющее только кристально-чистый осадок. Правду.

Мартин знает, что она права. Он струсил. Сбросил балласт, словно ложь должна была спасти его, надуться спасательным кругом и помочь всплыть обратно на поверхность. На секунду он в это поверил. На секунду собственной трусости он и вправду подумал, что так нужно. Но все, что произошло потом – все, о чем она кричала на той парковке при свете дня и десятках свидетелей, – все это только потопило его, потянуло на дно стальными оковами.

И теперь, когда вместо кислорода в легких только злость, Мартин ненавидит ее за это. За честность. За правду. За то, что она, черт бы ее побрал, была права.

За то, что она унизила его при всех, обнажив сторону, которую Мартин так долго скрывал.

Никто не должен был знать, что он боится отца.

Никто не должен был задуматься о том, что Мартин Лайл – пустое место.

Теперь ему кажется, что об этом думают все. Что девчонка с длинными ногтями лезла к нему, чтобы в неудобный момент между пьяными поцелуями упрекнуть в слабости. Что пьяный пацан в углу комнаты стеклянным взглядом глядит на него осуждающе. Что приятели, которые хлопали его по плечу совсем недавно, презирают его. Что он больше ничего не значит. Как и говорил отец.

Если кто-то поверит Адрии Роудс, так и случится. Как плесень, эта мысль стремительно проникнет в умы окружающих, быстро разрастаясь: «Сегодня Мартин Лайл позволяет унижать себя девчонке, а что завтра?»

А завтра унизить его сможет каждый.

Мартин накрывает ладонями глаза и давит на глазницы до тех пор, пока в темноте не запляшут цветные мушки, пока тупой болью не отзовутся рецепторы.

Он не может проиграть. Не сейчас, не так, не ей.

Медленно откидываясь назад, Мартин проглатывает свою злость, позволяя ей сливаться с алкоголем, вибрировать в басах, растекаться по телу черной отравой. Позволяя злости решать за него, как она решала каждый раз, когда Мартин думал, что не справится. Он справлялся, и только благодаря этому оказался там, где должен был. На вершине.

Пока Адрия Роудс все не испортила.

Но Мартин уже знает, что делать. Доставая телефон, он уже чувствует подкатывающее к легким облегчение, возможность впервые за вечер сделать вдох свободно, так, чтобы он не звенел эхом обвинений.

В телефоне три пропущенных от отца и девять от матери, но не это сейчас заботит Мартина – только то, как вернуть себе репутацию человека, который не допустит унижений. Со всем остальным он разберется позже.

Пролистывая галерею, Мартин находит, что ищет. Сначала он думал, что будет забавно снять их, запомнить, как это было, как ощущался тот самый момент бури, пожар, агония. Потому что, когда на следующий день остаются только свежие ссадины на спине и пустота внутри, ты не помнишь – зачем? Почему?

Но сейчас он знает.

Мартин Лайл не проигрывает. И если какая-то горделивая девчонка бросила ему вызов, он сделает так, что слова этой девчонки не будут стоить и ломаного гроша.

И, сжимая в руках стаканчик, Мартин допивает до дна и нажимает «отправить».

Глава 24

У Адрии чужая кровь под ногтями, сбитые костяшки пальцев и крик, застрявший в горле.

У Адрии мертвое оцепенение и первый шок, который все еще расходится по телу судорогой.

У Адрии пустота внутри.

Напротив запертой двери кабинета директора она стряхивает с коленей налипший клок чужих волос и все еще слышит собственный голос, который звенит на весь школьный коридор: «Удали чертово видео! Удали! Живо!» Слова отскакивают от стен, жужжат в воздухе, мешаются с девчачьим визгом и криками еще двух десятков свидетелей. Слова уже не способны ничего исправить, но Адрии хочется верить, что в ее словах достаточно угрозы.

Куда больше угрозы в ее рваных движениях, в худом теле, которое в считаные секунды валит обидчицу на пол. Всех не повалить, на всех не наброситься, но первая жертва должна быть показательной. Чтобы поняли другие.

Когда в драке у Адрии получается отобрать у девчонки телефон, пальцы уже не слушаются ее, не попадают по кнопкам. Адрия мажет по экрану телефона кровью его хозяйки и пытается найти кнопку «удалить», но удалить ничего нельзя, потому что чертово видео двое суток как в сети. Больше семисот просмотров.

Все знают, что удалить из сети ничего невозможно.

Все знают, что не стоит связываться с ублюдками.

Адрия роняет телефон из рук, когда несколько парней, перестав смеяться, наконец понимают, что все серьезно. Они оттаскивают Роудс от девчонки, и Адрия вырывается, впиваясь ногтями в чужие руки и больно выворачивая свои. В конце концов, любая боль отвлекает, отупляет и позволяет забыться. Например, боль от вывиха пальца.

Эта боль кажется опьяняющей.

После того как Адрию оттаскивают, в коридоре появляется учительница, и основная масса зевак живо расходится, вкусив свою порцию зрелищ. Как будто зрелища, выставленного на странице школы, оказалось мало. На самом деле все это занимает не больше минуты, но Адрии кажется, что проходит вечность с того момента, когда она впервые видит себя на экране чужого телефона.

У двери кабинета директора она находит то видео сама и пересматривает на беззвучном режиме от начала и до конца.

Снова и снова.

Одна минута тридцать четыре секунды, вырванные из контекста и выдранные из ее жизни заживо.

Когда дверь кабинета распахивается, Адрия быстро гасит экран и поднимает тяжелый взгляд на девчонку на пороге. Жертва Адрии, с глубокими кровавыми ссадинами на лице, отшатывается и нервно вздрагивает в ужасе. Она прижимает к себе сумку и семенит к выходу, а вместо ее худощавой фигуры в дверях возникает директор.

Адрия по-прежнему ощущает внутри лишь пустоту.

Встревоженный и взлохмаченный, директор кивает Адрии на кабинет, и она поднимается резким рывком, закидывая телефон в глубины сумки.

Мистер Сайкс, мужчина средних лет и средней комплекции, суетливо пропускает Адрию вперед и живо занимает свое место. По жизни он придерживается всего среднего, и когда в школе происходят случаи вроде таких, это сильно выбивает его из колеи. Стены кабинета украшают несколько наград – не слишком мало, не слишком много, потому что старшая школа Рочестера всегда про то же самое «среднее».

В кабинете директора пахнет свежей бумагой и кофе, а утреннее солнце бьет в окна, заполняя комнату ярким светом, отчего Адрия морщится и прячет взгляд, концентрируясь на рваных линиях собственных колготок. Взлохмаченная и потрепанная, с чернильными подтеками подводки под глазами и неестественно вывернутым пальцем – как нелепо она смотрится в этом аккуратном кабинете.

Куда более нелепо, чем на паршивом видео.

Адрия нарочито небрежно плюхается на стул перед директором и врезается взглядом в дурацкую статуэтку на его столе, представляя, что с радостью запустила бы ее в девчонку, которая наверняка уже убежала жаловаться родителям. Пусть. Все, что требуется от Адрии, – выслушать нервную тираду мистера Сайкса о том, что драки – зло, а драки в начале учебного дня – подавно. Получить выговор и сбежать подальше от этого кабинета, от этой школы и от людей, которые и так уже видели слишком многое.

Но мистер Сайкс медлит. Он складывает руки перед собой, долго рассматривает их и только потом начинает говорить:

– Адрия, – делая долгую паузу, он убеждается, что Адрия на него не смотрит, но продолжает: – То, что произошло, ужасно. Я имею в виду не только драку, но и это… Видео.

Что-то внутри Роудс вздрагивает, но она не шевелится. Это не тот план, не тот разговор, не те последствия, которые она должна была проглотить и быстро выплюнуть, сбежав из этого здания прочь. Вместо этого унижение с новой силой поднимается со дна, омывая горькой солью все внутренние трещины.

– Такие вещи не должны происходить, – продолжает мистер Сайкс, вновь опуская взгляд на свои руки. – Я думаю, ты расстроена и зла, и мне не хотелось бы усугублять ситуацию, потому что… Это щепетильное дело, понимаешь? – Он заметно нервничает, но его нервозность лишь сильнее отзывается в Адрии тревогой. Было бы легче, если бы он озвучил выговор, наказание, да хоть изгнание из школы, но не все это. Словно он хочет поддержать ее, но не способен понять.

Черта с два кто-то хотел бы ее поддержать.

Адрия уже видела, какое удовольствие, какую радость принес ее позор остальным. Слышала, как они перешептывались, называя ее дешевкой и подстилкой, приговаривали, что так и знали.

Мартину было нужно только это – слить ее окончательно, чтобы в глазах остальных Адрия Роудс оказалась лишь истеричной девчонкой, которая переспала с самим Лайлом и что-то о себе возомнила.

Адрия морщится и молчит. Мистер Сайкс медленно кивает.

– Я не знаю, что произошло между вами двумя… Полагаю, это ваше дело… Но пойми, я должен узнать одну вещь, пока все это… – он заметно мешкает, подбирая слова, – не вышло за рамки. Скажи мне, Адрия… Это было по согласию?

Адри хмурится, вопрос мистера Сайкса отзывается в ней растерянностью.

К чему эти вопросы? К чему подробности, которые, очевидно, не желает обсуждать ни Адрия, ни директор?

Медленно и верно до нее доходит.

Дело не в драке, не в ней и даже не в видео, которое теперь гуляет по интернету, набирая просмотры. Дело только в том, что мистер Сайкс трясется за свою шкуру и несколько вшивых наград на стенах – «Лучшая школа округа Сангамон – 2017».

Лучшими школами ведь не становятся те, где на обозрение всего интернета случается что-то «не по согласию».

Адрия усмехается и впервые за весь разговор поднимает на мистера Сайкса взгляд, проговаривая иронично и ядовито:

– А как вам кажется? Вы же смотрели видео.

Директор воспринимает укол болезненно, с ощутимыми усилиями преодолевая сопротивление в теме, которую не находит приятной и правильной для обсуждения с девчонкой-старшеклассницей. Ведь он в этом кабинете, чтобы решать бюрократические формальности, одобрять бюджет школы на следующий год или утверждать учебные планы, а не для того, чтобы разбираться в сложных отношениях двух старшеклассников и в том, чем они чреваты.

– Кажется. – Он снова медлит, пока Адрия третирует его взглядом. – Кажется, что не происходило ничего противозаконного.

Мистер Сайкс выдыхает, и Адри безразлично хмыкает, уводя взгляд вниз:

– Мы просто трахались. – Она старается ответить точно тем тоном, которым однажды уже отвечала на вопрос Мартина про кузена Томаса.

«Влюбилась в него?»

«Я что, дура, по-твоему, Лайл? Мы просто потрахались».

Только сейчас пренебрежительный тон дается с трудом. Чтобы произнести это вновь, приходится по осколкам собрать в себе гордость и заставить поверить.

Но Адрия в это не верит.

Зато верит мистер Сайкс. Он кивает, крепко поджимая губы и оценивая перспективы.

– Хорошо. Хорошо… – повторяет директор, и Адрия презрительно хмыкает.

Ровным счетом ничего хорошего.

– В таком случае, – продолжает он, – я думаю, будет лучше всего оставить это. Чем быстрее эта тема уляжется, тем быстрее видео забудут.

Адри нервно усмехается:

– Предлагаете мне забыть?

Мистер Сайкс понимает, что допустил ошибку. Он выпрямляется на стуле и качает головой:

– Нет, нет, я не это имел в виду. Мы заблокируем на время комментарии в школьной группе, будем следить за социальными сетями, но во всем остальном… Я прошу тебя не делать резких движений, Адрия. Эрика Лоуренс согласилась не идти в полицию и не выдвигать против тебя обвинения, но с твоей стороны… Требуется участие, понимаешь?

– Предлагаете молчать?

– Не то чтобы молчать, но ситуация щепетильная, Адрия, а мы знаем, что… Что ты и так находишься в непростом положении, и чтобы не усугублять…

Адрия не дослушивает.

Резко вскакивая со стула, она отшатывается к двери.

– Ясно. Я могу идти?

Директор несколько секунд медлит, но смиренно кивает.

Адрия вылетает из его кабинета, не ощущая ничего, кроме унижения.

Глава 25

В комнате на чердаке душно, и эта духота заполняет собой всю Адрию. Крепко сжимая зубы, она вдавливает лицо в подушку, не позволяя сделать себе и вдоха. Клокочущее внутри нервное напряжение не находит выхода, и тело сводит яростной судорогой, словно механизм, который позволяет Адри двигаться, клинит, и внутренние шестеренки со скрипом останавливаются, врезаясь друг в друга. Привкус железа заполняет рот, и не сразу, далеко не сразу, Адрия понимает, что, не давая себе закричать, она прикусывает губу так яростно, что теперь алая кровь растекается по языку, мажет зубы.

Вкус собственной боли кажется знакомым. Эта физическая боль ощущается понятной, простой, не то что вся та боль, граничащая с унижением, истоки которой уходят куда-то глубоко внутрь Адрии. Той боли она не понимает, не хочет осознавать ее и только сильнее вжимается в кровать, заставляя себя чувствовать лишь то, как сводит от напряжения мышцы, как кровоточит растерзанная губа, как слезы быстро пропитывают наволочку подушки.

Она не думает о том, что хотела бы не ощущать боль вовсе, потому что это давно невозможно.

Все, чего хочет Адрия, – выбрать из двух зол наименьшее.

Когда она просыпается, слезы уже давно пересохли, а солнце близится к горизонту, и последние его косые лучи пронзают чердак насквозь, рассекая потолок. Адрия с трудом открывает припухшие глаза, и первое, что чувствует, – как раскалывается голова, как духота вновь тисками сжимает легкие, а влажная подушка липнет к лицу.

Внутри все оказывается выжжено, выплакано и истерзано. Прежде чем уснуть в бессилии, она опустошила себя до дна – убедилась, что до боли сжала каждый свой нерв, выдавила все слезы, прорычала в подушку каждое оскорбление, адресованное этому миру. Ничего из этого не принесло облегчения, только вымотало ее без остатка, точно мир не справился бы с этим и сам.

Когда Адрия поднимается с кровати, вся ее жизнь наваливается на нее тяжестью, и мутная голова идет кругом от духоты, слез, тревожного сна, в котором для Адри не нашлось новых сил. От задушенных криков саднит горло, после драки в школе ноют мышцы, и все тело отказывается слушаться Адрию. Она злится на свое тело, потому что однажды оно ее уже предало. Однажды оно прижималось к Мартину Лайлу так, будто искало что-то важное.

И где оказалось это тело потом?

На экранах сотен смартфонов, под неумолимыми въедливыми взглядами зрителей, которым было плевать, чего искало это тело. Важным оказалось лишь то, как оно развратно.

На медленные шаги Адри по лестнице дом отзывается привычным скрипом, только теперь ей кажется, что скрипят не старые половицы, а что-то внутри нее самой.

Адрия нависает над кухонной раковиной мрачной тенью и подставляет под кран стакан, вслушиваясь, как за стенами тихо гудят трубы. Ей хочется скулить в тон этому гудению, чтобы ее измученная, уставшая душа резонировала с этим старым домом, чтобы, кроме этого дома, не существовало ничего. Но Адрия молчит и запивает свою обреченность холодной проточной водой, заливая выжженные нервы. Лишь оборачиваясь, она замечает, как в гостиной, упираясь локтями в колени, сидит Адам. Адрия отшатывается, чуть не выронив стакан из рук.

Адам не шевелится, и Адрия не видит его лица, но видеть его лицо не обязательно для того, чтобы понимать, – нужно просто уйти.

Отступая в сторону, она прижимает стакан к себе и осторожно шагает к лестнице. Адам молчит, не поднимая головы, но его голос настигает Адрию уже на ступенях лестницы.

Цепенея, она застывает на месте, когда хриплые слова отца нарушают тишину:

– А я знал. – Он делает долгую паузу, в которую Адрия не позволяет себе дышать. – Знал, что ничего хорошего от твоей мамаши не стоило ждать.

Адри напрягается, сдерживает запертый внутри скулеж.

Адам поднимается с дивана медленно, но не сразу оборачивается к ней.

Ей стоит уйти, но она не шевелится. Склизкое горькое предчувствие подбирается к ней – то предчувствие, от которого она так быстро избавилась рядом с Мартином Лайлом.

– Но знаешь, – Адам смотрит на нее пристально, и Адрия не смеет отвести взгляда, – твоя мать, по крайней мере, знала себе цену.

Грудь Адри содрогается от пустого всхлипа.

Адам наступает, и Адрия буквально сжимается. Она ожидает удара, пощечины, злостного нападения, но он только бросает телефон на диван и выплевывает презрительно:

– А ты, Адрия, дешевка.

Адрия проглатывает слезы и медленно отступает, поднимаясь по лестнице, и этот путь кажется ей бесконечным. Ступени, которым нет конца. Унижение, которому нет конца. Лучше бы он разозлился, лучше бы спровоцировал злость в ней. Лучше бы ударил. Она бы ответила, ударила бы в ответ, она бы ожила, чтобы впиться в него зубами, но все, что он сделал, – разочаровался.

Думала ли когда-то Адрия о том, что даже разочарование Адама Роудса чего-то стоит?

Лишь заперев чердак, она оседает на пол, а потом яростно запускает стакан воды в угол комнаты, прямо в планер с раскинутыми крыльями.

Пенопластовое крыло трещит, взвизгнув, и отлетает в сторону, переливаясь звездами. Планер теряет опору и летит на пол мертвым грузом.

Все, чего хотела Адрия, – выбрать из двух зол наименьшее. Но ей всегда достаются оба.

Часть 2

Глава 26

Мартин

Спустя два месяца

Что-то летит прямо в его голову.

Мартин едва успевает оторвать взгляд от телефона и резко отклониться в сторону, уворачиваясь от снаряда. Несколько сантиметров, и касания в районе виска удается избежать – предмет пикирует дальше, резво отскакивая от стены позади Мартина.

Чтобы пробудить его и вернуть в реальность, вполне не обязательно такое касание. Глухой хрип Мартина разрывает повисшую тишину:

– Какого черта?!

С десяток пар глаз обращаются к нему, но лишь сдавленное хихиканье из центра зала служит ему ответом. Стоило ожидать.

Мартин закипает, поджимает челюсти, чтобы не позволить себе проронить еще больше лишних слов, и заставляет себя остаться на месте. Снаряд, пикировавший точно в его сторону, катится по залу дальше. Никакой трагедии, всего лишь цветастый гимнастический мяч.

– Мы не хотели! – Звонкий голосок из центра зала сменяет хихиканье. – Прости!

Всего лишь дети.

Под тяжелым взглядом Мартина Рози Уолтерс хлопает глазами, а Кэтлин Макгрет семенит за мячом. «Я говорила тебе встать туда!» – нервно шепчет она Рози, а та в ответ только усмехается. Но суровый окрик тренера, от которого содрогаются стены спортивного зала, заставляет их обеих виновато опустить взгляд:

– Если я не слежу за вами, это не значит, что вам нечего делать! На маты!

Обе девочки покорно повинуются, позволяя мячу катиться дальше по залу, а Мартин на секунду прикрывает глаза, в очередной раз напоминая себе, что он делает здесь. Здесь, в окружении десятилеток с дефицитом внимания и призрачными амбициями, которые будут разрушены, стоит им немного повзрослеть.

Мартин откидывается на спинку кресла, собираясь и дальше оставаться незамеченным, но магия последних двадцати минут растворяется, и из-за дурацкого мяча он вновь возвращается в поле видимости мистера Дейкера.

Дейкер – тренер всех этих десятилеток – бывший член Юниорской сборной США по акробатике, лучшие годы которого уже прошли, и теперь не лучшие он проводит в Рочестере, пытаясь выжать из небольшого родного городка все, что может подарить акробатике. Не так уж и много. Но у спортивного центра и мэрии города более прозаичные надежды, и в этом году они даже раскошелились на то, чтобы выделить Дейкеру, а еще трем другим секциям и тренерам, ассистента. Так как нереалистичные амбиции Мартина Лайла загубили ему собственный спортивный сезон, тренер предложил ему послужить на благо чужих амбиций. Не бесплатно, естественно. После того как Мартин проиграл соревнования с позором, который никак не подходил, по разумению отца, к фамилии Лайл, отец исполнил свое обещание – не прислал и цента. Как будто сам он мало принес позора своей семьей и городу, из которого когда-то высосал все соки.

Мартину оставалось брать, что дают. И когда его тренер предложил ему подработку на лето, Мартин пообещал, что будет совмещать работу со своими тренировками. Все, с чем работу на самом деле удалось совместить, – с перманентным раздражением и тягучей апатией, которая размывала все смыслы. Что он здесь делает? Зачем ему тренировки? Чего стоят его амбиции?

– Лайл, – Дейкер окликает его из центра зала, даже не оборачиваясь: – Повтори с Рози фляк[11].

Рози беспрекословно слушается тренера и быстро занимает исходную позицию на мате. Ее спортивный комбинезон в блестках раздражающе сверкает, и Рози раздражающе улыбается. Мартин, приближаясь к ней, хмыкает. Девчонки, сколько бы им ни было лет, вызывают больше проблем, чем пацаны. А возиться с этими девчонками – совсем не то, как он мечтал провести это лето.

Номинально, конечно, присматривать за спортивными секциями всяко менее унизительно, чем вкалывать грузчиком или, чего хуже, заправлять тачки. Здесь платят, не требуют слишком многого, и здесь Мартин Лайл укрывается от любопытных свидетелей и лишних слухов, которые вереницей тащатся за ним с конца учебного года. Спортсмен в спортивном центре – кто заподозрит подвох?

Только если Рози Уолтерс.

Она с выжиданием глядит на Мартина, и он неохотно кивает:

– Давай уже. Не притворяйся, что не помнишь.

Рози помнит и будет притворяться, потому что в этой группе она лидер по дефициту внимания.

Она разворачивается спиной к матам и, прогнувшись назад, встает на мостик. Пытаясь через стойку на руках перекинуть ноги через себя, девчонка заваливается в сторону, и Лайл мучительно вздыхает, в очередной раз вынужденный включиться в эту бессмысленную игру.

От солнечных дней этого лета Мартин ожидал большего. Это лето он должен был провести в Чикаго. Весной отец был как никогда благосклонен и упомянул, что какое-то время Мартин сможет пожить в квартире, которую его новая жена готовит к сдаче. За всем этим подразумевалось, что необходимые работы должен сделать Мартин – кто откажется от бесплатной рабочей силы? Но даже несмотря на корыстный интерес собственного отца, Мартин был готов принять предложение. Каникулы в Чикаго не могли стать хуже каникул в душном Рочестере, в котором летом нет ничего, кроме жары, гудящих кондиционеров, ощущения безысходности и чувства того, что эта безысходность только усилится с приходом сентября. С началом последнего учебного года, после которого Мартин вынужден будет решать, чего стоят его амбиции.

Он бросает взгляд на тренера – тот объясняет окружившим его детям новый элемент. Рози вроде как вундеркинд в этой группе, она занимается по отдельной программе, а потому у нее больше шансов добиться внимания, которого, очевидно, не получает дома. И для этого она неловко топчется на месте и падает на маты, будто не решаясь рывком перенести ноги, чтобы совершить прыжок назад.

Мартин считает, что это не его дело. Мартин считает, что многое из происходящего вокруг – не его дело. Ему платят за каждую тренировку, но едва ли он прикладывает хотя бы минимум усилий, чтобы помочь этим детям понять, что у них хоть что-то получается. У него самого не получается ни черта. Все, что он может, – поддерживать видимость, заставлять всех вокруг верить, что он так крут, что возится в этой песочнице только из великого одолжения. В какой-то момент Мартин и сам начинает в это верить. Нависая над Рози мрачной тенью, он гипнотизирует тяжелым взглядом часы.

До окончания тренировки семнадцать минут, и через семнадцать минут он оставит мир бесславных розовых амбиций и мир Рози Уолтерс с ее розовым костюмом и скроется за пределами спортивного центра до следующего понедельника.

Что Мартин будет делать потом – не важно. Его единственная цель – вырваться отсюда. Когда-нибудь позже он подумает о том, как вырваться из Рочестера и чего это ему будет стоить.

Рози рывком закидывает ноги назад, на секунду замирает в вертикальной стойке на руках и наконец кое-как совершает прыжок.

Глядя на Мартина снизу вверх, она усиленно ищет в его взгляде одобрение.

Но Мартин равнодушно смотрит на нее, кивая на исходную позицию:

– Еще раз.

Еще раз и еще раз, пока она не прекратит искать в Мартине этого одобрения.

Когда тренер приближается к ним, едва ли Лайл меняется в лице. Последние пару месяцев на этом лице лишь хмурая отстраненность или въедливое желание сделать назло. И если Дейкеру не довелось увидеть второго, то на первое он насмотрелся с избытком.

Мартин не улавливает, что разговор будет именно об этом. С самого мая он вообще предпочитает не улавливать ничего, кроме прямых слов.

Когда косые взгляды преследовали его до конца учебного года, в то время как виновница этих взглядов сбежала и больше не появлялась в школе, Мартин думал, что тронется умом. Расшатанное самомнение завывало слишком сильно, как будто одного поражения ему тогда оказалось недостаточно. Потом прямые слова пришлось выбивать из тех, кто эти косые взгляды бросал. «Хочешь мне что-то сказать, а? Так говори, урод».

– Мартин. – Дейкер прочищает горло, но не особо расшаркивается в любезностях. – Продолжишь протирать штаны – вылетишь отсюда пробкой.

Ожидаемо, и Мартина это не впечатляет. Едва ли он верит в угрозы, которые не подкреплены физической силой или авторитетом. У Дейкера в спортивном центре не так уж много авторитета, а кроме акробатики у Мартина еще три секции. К тому же тренер атлетики, Марта Линдс, по совместительству заместитель директора центра, находит его мрачную сосредоточенность – не важно, что не на том, на чем нужно, – очаровательной. Поэтому Мартин не верит словам. Единственный человек, кто мог бы донести их так, чтобы Мартин поверил, – отец. Но его здесь нет, а кроме отца, только слова одной яростной девчонки однажды прозвучали так громко, что невозможно их проигнорировать. И Мартин слышит эти слова в голове всякий раз, когда покидает спортивный центр, в очередной раз забив на свои тренировки и сбежав от ответственности.

Он молча кивает Дейкеру, но решает добавить для убедительности:

– Понял.

А затем переводит тяжелый взгляд на часы.

Время этого лета тянется ужасно медленно, и Мартину кажется, что кто-то проклял каждую эту минуту.

На летней веранде, протянутой вокруг большого деревянного дома Моррисонов, глухо звучит музыка. Что-то из плейлиста Томаса, который презирает попсу, но при этом не совсем различает, где она начинается и где заканчивается. Поэтому второй час они слушают попсу, что, впрочем, Мартина вообще не волнует. Он откидывается назад, плотно сжимая меж губ сигарету, и раскачивается. Кресло-качалка тихо поскрипывает в такт музыке.

Солнце близится к горизонту, и косые лучи переливаются в пустых пивных бутылках, выстроенных рядом на перилах.

– Эй, Том, – Чарли отзывается с соседнего кресла, прицеливаясь, чтобы запустить затушенный бычок в горлышко пустой бутылки. – Если твоя мамаша свалила на все лето, можешь сдавать дом для сопливых парочек.

Том, на новенькие кроссовки которого летит окурок Чарли, взвывает:

– Полегче, парень!

Чарли едва ли обращает внимание на свой промах и быстро продолжает, подтягивая к себе непочатую бутылку пива:

– Двадцать баксов в час, сотка за ночь, а?

Томас кисло скалится, давя окурок подошвой кроссовки и загоняя его в щель между досками веранды:

– У школьников нет столько бабок, бро.

Мартин сохраняет угрюмое молчание, лишь надеясь, что вечер в кругу приятелей начнет казаться ему привычным и забавным. После того как жизнь столкнула его с Роудс, с этим появились сложности.

Чарли не унимается, ерзая в своем кресле:

– Двадцать баксов – мелочь, максимум, что купишь, – ящик пива.

Томас усмехается, и Мартин наконец начинает улавливать привычные нотки, настраивается на общую волну, на которой ленивый беззаботный вечер на веранде Моррисонов должен казаться приятным. Томас кривится в ухмылке:

– Кто будет платить двадцать баксов за скрипучую кровать, когда можно купить ящик пива?

Чарли с Мартином вторят этой ухмылке, и Лайл понемногу расслабляется, вспоминая, что способность вести дурацкую болтовню ни о чем – талант этих придурков, которых он называет друзьями. И это всегда ему нравилось в них, потому что от него самого требовалось не так много слов, куда больше действий. А на действия Мартин никогда не был скуп. По крайней мере, он так думал.

Чарли оборачивается к нему, когда бутылка в его руках оказывается открытой, а пивная крышка отлетает в сторону:

– А ты что думаешь, а?

Мартин откидывается на спинку кресла, выпуская в воздух остатки дыма из легких.

– Что кровать необязательна, чтобы потрахаться.

Чарли усмехается, все так же широко и по-шакальи:

– Шаришь. Парковка у Грей-холл – неплохой вариант, да?

В эту секунду Мартин мрачнеет. Ему стоит подумать, к чему способны привести эти разговоры, последствия, которые все еще витают в воздухе над Рочестером. Но что сказано, то сказано. Что сделано, то сделано. Он небрежно пожимает плечами, выражая невнятное согласие, а потом передает пачку сигарет Чарли, чтобы тот заткнулся.

Не так Мартин Лайл планировал провести это лето.

Глава 27

В машине остро пахнет бензином и дешевым автомобильным ароматизатором, который продается на каждой заправке за пару баксов. Пресловутая химозная елочка нервно скачет в темноте над приборной панелью древнего «Вольво», дергаясь в стороны на крутых поворотах. На самом деле повороты на дороге не такие уж крутые, но парень, имя которого Адри не потрудилась запомнить, водит как псих, заставляя «Вольво» вилять задом до тех пор, пока к запахам бензина и ароматизатора не добавляется аромат жженых покрышек.

На поворотах Адри заваливается на Джима – единственного человека в машине, имя которого ей известно, – и чувствует, как, несмотря на то что места на заднем сиденье достаточно, Джим постоянно оказывается к ней ближе, чем должен. Никого это не заботит, но, что важнее, саму Адрию это тоже не заботит. Она смеется, когда парень на переднем сиденье, взлохмаченный тип с пирсингом в носу, перекрикивает музыку:

– Черт, Куинси, если ты угробишь нас под Кокомо[12], это будет ублюдская смерть!

На самом деле это не смешно, но Адрия заставляет себя смеяться, потому что хуже, чем смеяться, только думать, что умереть под Кокомо – действительно ублюдская смерть.

Особенно когда никто не знает, что ты под Кокомо и как ты вообще там оказалась.

Но можно сказать, что ни Адама, ни Аманду это бы не удивило – этим летом Адрия выходит из себя с завидной периодичностью. То хлопает дверьми так, что сотрясаются стены, то делает перестановку в комнате на чердаке, в ночи принимаясь двигать мебель, то меняет образы, точно пытаясь отыскать тот, который лучше всего будет демонстрировать, как глубоко ей плевать на мнение окружающих. Выбирает провокационные наряды, мажет густой черной подводкой глаза и отдельные пряди выжженного блонда окрашивает в багрово-алый. Краска быстро смывается, превращается в блекло-розовый, но Адрия настойчиво, раз за разом повторяет процедуру вновь и вновь, точно это вопрос жизни и смерти.

Она так часто сбегает из дома, срываясь по самым незначительным поводам, что побег после скандала с Адамом становится слишком очевидным. Неочевидно только то, что эти дни своего демонстративного отречения Адри проводит далеко не в Рочестере. Аманде необязательно об этом знать, потому что она в новом депрессивном забеге уже второй месяц как ищет свой предел, допустимый максимум, в то время как Адрия ищет собственный. Поэтому, когда телефон в руках Адрии тревожно вибрирует от нового сообщения тети, она, недолго думая, отвечает, что побудет эти дни у подруги. Конечно, никакой подруги никогда не существовало, но убедить себя, что ложь во благо Аманды имеет смысл, оказывается проще простого. В конце концов, врать самой себе Адрия научилась уже давно.

Теперь, сидя рядом с Джимом, никакая ложь ее уже не волнует. Как Джима не волнует то, почему семнадцатилетняя девчонка в драной джинсовой юбке и со смазанной черной подводкой сидит с ним на заднем сиденье «Вольво», даже не удосужившись спросить, куда они едут. Наверняка за двадцать с лишним лет жизни и Джим, и это сиденье видали многих таких девчонок, которым плевать, куда бежать. Единственно верным направлением всегда было одно – «подальше отсюда».

Перед тем как оказаться в этом «Вольво», Адрия хлопнула дверью ранчо и пожалела об этом в следующую же секунду. Она обещала себе не показывать слабости перед Адамом, не позволять никому рассмотреть длинные, расползающиеся по ее жизни трещины, но весь ее боевой дух в обертке из вычурных слов осыпается вместе с высохшей краской двери. У Адри не хватает сил выдержать бег на такие долгие и изнурительные дистанции, не хватает сил на очередной бросок дерзости, поэтому хлопнуть дверью оказывается проще. Всегда проще.

Но через пятнадцать минут добровольного изгнания Адрия понимает, что не взяла деньги.

У нее их и нет.

Через двадцать минут осознает, что ей некуда идти.

Никогда и не было.

Про Джима она вспоминает не сразу. Отыскав в соцсети его похабный комментарий к последней сторис, она все еще сомневается. Джим, @fckng_s1nn, пишет:

Джим

Соска.

Джим, @fckng_s1nn, выступает в барах вместе с приятелями и уже трижды зовет ее на концерт. Посреди чистого поля Адрия вертит в руках телефон и медлит, вяло прикидывая, хорошая ли это идея, но потом наспех пролистывает его страницу и набирает сообщение, откинув все сомнения в подступающую темноту:

Адрия

Приглашение в силе? Сегодня, сейчас.

Джиму не нужно много времени на подумать.

– Тебе повезло, что мы заезжали к знакомому неподалеку, – говорит Джим, перекрикивая музыку в салоне. – Тебе повезло, что ты едешь на концерт века.

Он с друзьями подбирает ее по дороге в Кентукки.

Про Кентукки Адрия узнает случайно, когда парень с переднего сиденья говорит, что в прошлом году его тетка без вести пропала в Кентукки после сильного торнадо. Спасатели и волонтеры искали ее несколько недель после того, как обнаружили ее разрушенный трейлер в лесу. Тело так и не нашли.

Адрия откидывается на спинку сиденья, со злой циничностью причитая, что в случае чего ее тело под Кокомо тоже не найдут. Но, как ни странно, вместе со злым сарказмом внутри оживает и что-то другое, гораздо более глубокое, основательное, то, что не позволяет Адрии попросить остановить машину и выйти где-то на границе округа Сангамон. Пока не поздно, пока «Вольво» не унесет ее в другой штат за четыре часа от дома. И это что-то основательное только укрепляется с каждым километром, с каждой промелькнувшей в окне заправкой, на кассе которой продают дешевые ароматические елочки. Это что-то Адрия трактует как уверенность. Уверенность, чтобы действовать на свое усмотрение, чтобы оказаться в паршивом «Вольво» по своей воле. Никто не заставляет ее, никто не ждет, не просит, а Джим, разглядывая в выражении ее лица решительность, лишь говорит: «Ты отчаянная». И Адрии нравится это отчаяние. Нравится оказаться на мгновение на острие жизни, почувствовать, что выбор, который она делает ее собственный. И на этот раз она выбирает не злость, а нечто большее. Нечто, с чем ей еще предстоит познакомиться ближе.

По приезде в Кентукки Адрия уже чувствует себя на одной волне с этими людьми, что газуют вперед, не имея привычки оборачиваться. Джим спустил деньги, которые мать откладывала на колледж, на несколько новых гитар и машину. Парень с пирсингом, Майк, сбежал из дома еще в шестнадцать и теперь, шесть лет спустя, шутит, что это были лучшие годы его жизни. Водитель за рулем – просто псих. Но все втроем – отребье в глазах общества – они имеют столько самодостаточности, чтобы в эту самодостаточность поверила и Адрия.

Когда посреди темной парковки ребята выгружают инструменты из багажника, она оглядывается, ощущая себя весьма самодостаточной, чтобы оказаться в Кентукки за полночь по своей воле. Электрический свет едва добирается до парковки, а пара фонарей мерцает вдалеке, освещая неприглядные подробности какого-то небольшого городка в глубинке штата. Спящие улочки в запустении, несколько заколоченных ставен старого магазина техники, потухшая вывеска мотеля у дороги, петляющей в тишине куда-то вдаль.

Адрия быстро гасит тревогу, не позволяя страхам подкупить себя и убедить в том, что выбор, который она сделала, паршивый. Нет. Джим подталкивает ее в сторону служебного входа с вывеской «Не входить» и ведет по путаным коридорам вдоль сваленных коробок в глубь здания. Когда наконец где-то вдалеке оживает музыка, а неоновый свет бьет по глазам, Адри утверждается в своей самодостаточности. В том, что побег стоил того – как четырех часов неожиданного путешествия, так и лжи, погребенной в глубине телефона в переписке с Амандой.

Адрия выбирает свободу, пусть у этой свободы крепкое амбре алкоголя и душок гнили, замешанный с сигаретным дымом. Зато в этой свободе люди, которые никогда не слышали имени Адрии Роудс и никогда не знали, за какие грехи ее однажды решили распять, выставив на посмешище. Эти люди снуют по бару, подтаскивая к себе больше бокалов, рюмок и сигарет. Снуют от одного столика к другому, знакомятся, гогочут, шумят, а потом еще больше оживают при появлении Джима и его товарищей.

Эти люди хлопают Джима по плечу и приглашают Адри за липкий столик. Они готовят для выступления небольшую сцену, суетятся, но наслаждаются этой суетой, будто за пределами этого бара нет никакой другой суеты. Джим сует ей в руку бутылку пива и пачку сигарет, объявляя, что концерт начнется через десять минут.

Адрия глядит на часы и знает, что к этому времени никто и не заметил ее пропажу.

Она делает глоток пива и слегка улыбается разглядывающему ее бармену.

Когда начинается концерт и бар наполняется посетителями под завязку, она уже полностью забывает Рочестер и вместе с двумя десятками людей скачет у сцены, теряясь в неоновой дымке, замешанной со стойким табачным духом. Инструменты гремят, дребезжат и воют, и все это мало тянет на концерт века, но Адрия приехала сюда не за этим. Адрия приехала сюда, потому что это ее выбор. И блаженная радость от собственной дерзости быстро размывает берега, стирает границы, и Адрия, убаюканная алкогольными градусами, забывает про все печали и обиды.

Просто музыка грохочет в ушах и добирается до самого сердца. Просто ее тело так красиво извивается в дыму, не скованное правилами. И Адри ощущает себя счастливой. Потерянной в этой суете, но счастливой.

Глава 28

Мартин

Когда Мартин покидает Чарли с Томасом на веранде Моррисонов, время уже за полночь. Рочестер давно спит, пересекая ту черту, когда проблемы старого дня уже становятся прошлым, а проблемы нового дня пока еще не считаются будущим. Состояние оцепенения, безопасный буфер, когда ты волен не думать и можешь погрузиться в сон, блаженное спокойствие, в котором нет тревог. Только если тип вроде Мартина Лайла не давит педаль газа в пол, стремительно набирая скорость среди спящих улочек, беспокоя ночную тишину. А осознав, что делает, он заставляет двигатель рычать громче, чтобы разорвать размеренный уклад жизни, в который погружен этот маленький забитый городок.

Сонные люди ворчат в своих постелях, проклиная лихача, а Мартину лишь хочется, чтобы кто-то из этих людей озвучил свою претензию вслух. Ему хочется, чтобы в зеркале заднего вида замаячили огни полицейских мигалок, чтобы они настигли его и чтобы полицейский в форме впечатал его лицом в капот, зачитывая права. Чтобы хоть кто-то сказал что-то против – ты ужасный человек, Мартин, и то, что ты делаешь, неправильно.

Но этот город молчит. Молчит из-за фамилии, молчит из страха, из элементарного нежелания марать руки. Этот город лицемерит ему, пока его жители улыбаются Мартину и говорят, что его отец – уважаемый человек. Но Мартин знает, что этот город ненавидит его отца, человека, который выкачал из этого города деньги, – забрал свое, вырубил гектары леса, распродал по всей стране, а когда не смог выжать больше, просто бросил этот город умирать. И тогда больше пятисот человек остались без работы, пятьсот семей, которые Мартин иногда встречает на улицах. Они знают, чей он сын, и ненавидят его не только за фамилию, но и за то, что он поступает так же, как отец, – выжимает все жизненные соки и избавляется. Разве не это он сделал с Адрией Роудс?

Мысли о ней настигают Мартина еще с первой бутылки пива, с комментариев Чарли, которые никогда не остаются лишь комментариями. Еще долгое время после он ощущает душок этих слов в воздухе, но ведь дело не в словах. В поступках, в первоисточнике, в том, что он улыбается Чарли, подбирая наиболее остроумный ответ, и каждый этот ответ напоминает самооборону. И чтобы обороняться от своих же друзей, Мартину приходится нападать на других.

Он паркуется у дома и долго не гасит фары, чтобы все видели, чьей семье принадлежит эта машина, чтобы все понимали, где искать его. За фасадом аккуратного дома, который уже давно прогнил изнутри, как гниет его сердце.

Но Мартин понимает, что его никто не ищет. Никто не собирается штрафовать и задерживать его за три бутылки пива и за то, как ужасно он поступает. Никто даже не скажет, что это плохо. И Мартин, наконец, гасит свет, напоследок погромче хлопая дверью, чтобы потревожить соседние дома, заставить их проснуться, оглянуться – посмотрите, что вы сделали своим молчанием.

В доме Мартин первым делом лезет в холодильник, чтобы заткнуть дыру внутри себя чем-нибудь вроде паршивого сэндвича или материнской стряпни. Толстым слоем намазывая арахисовое масло поверх белого хлеба, Мартин думает о том, что тренер бы не оценил такую диету – ни пиво, ни сигареты, ни жирное масло, и эта мысль отзывается в нем удовольствием.

Никто не сказал ему, что он поступил плохо.

Никто даже не упрекнул его за то видео, за то, что он так грубо нарушил интимную неприкосновенность и выставил напоказ чужую слабость. Будто это нормально, будто всегда заранее известно, кому суждено стать жертвой, и люди вокруг примут этот выбор без лишних разбирательств. Все ведь понятно?

Мартин склоняется над столешницей, давясь сэндвичем.

Когда в гостиной загорается свет, он морщится, но не перестает жевать.

Мать в своем длинном халате стоит у лестницы, внимательно оглядывая его, и Мартин встречает ее тяжелым фирменным взглядом, в котором читается вызов. Вызов и отчаяние загнанного в угол зверя.

Она запахивает халат крепче и неуверенно приближается к сыну, но проходит мимо, чтобы набрать воды. Мартин знает, что она делает, – убеждает себя, что ей показалось. Показалось, что от Мартина несет пивом и сигаретами, что он ведет себя странно, когда в полной темноте в час ночи с видимым отвращением пихает в себя сэндвич. Ей приходится приблизиться под надуманным предлогом, чтобы убедиться, что ей не показалось. Она никогда не верит себе с первого взгляда, с первого слова или предчувствия. Потому что иначе бы она никогда не вышла замуж за его отца.

Они стоят так, молча, пока она набирает стакан воды, а сама набирается смелости – Мартин знает все ее повадки. Чтобы ей было проще, он оборачивается, отодвигая от себя пустую тарелку.

Мать спешно делает несколько глотков и вновь тревожно оглядывает сына.

– Ты что, курил? – говорит она торопливо. Раньше она говорила медленнее, более размеренно, но после того как ей пришлось бросить работу риелтором и устроиться в супермаркет, речь стала сбивчивой.

«С вас семьдесят пять долларов, карта магазина? Не желаете ли товары по акции?»

Мартин поднимает на нее тяжелый взгляд, и его губы трогает злая усмешка – давай, удиви меня.

– Да, и что?

Мать мешкает, моргает своими большими нелепыми глазами несколько раз, а потом опускает руки на столешницу, отставляя стакан в сторону:

– Мартин, ты же знаешь, ты не должен… Твой тренер будет зол, тебя могут выгнать из команды. Подумай о себе, все это так вредно, сигареты, алкоголь… И опасно, ты не можешь водить в таком состоянии, это неправильно…

Мартин выслушивает ее, небрежно откидываясь назад и опираясь локтями на столешницу. Злая усмешка на его лице сменяется расплывчатой улыбкой.

Она подбирает слова, чтобы продолжить, несмотря на показательное равнодушие сына, пока он наконец не перебивает ее.

В его голосе не оказывается никакой злости, никакого раздражения, только презрение:

– Ты жалкая.

Мартин слышит, как в его голове отец произносит точно те же слова. Как он выплевывает эти слова ей в лицо, а потом уходит, хлопая дверью.

«Как меня угораздило жениться на тебе!» – кричит он вслед, и вся улица слышит эти слова. И мать опускает взгляд, зная, что не покажется на глаза соседям еще несколько дней. Так, медленно, но верно из никудышной жены она превратится в никудышного риелтора, чтобы, когда уедет отец, забрав деньги, стать никудышным кассиром.

И матерью. Никудышной матерью.

– Жалкая, – повторяет Мартин равнодушно, слегка пожимая плечами, чтобы убедить ее в этих словах, заставить поверить.

Но в следующее мгновение в его лицо прилетает звонкая пощечина. Жар сразу охватывает место удара и вышибает Мартина из показательного равнодушия. Он двигает челюстью, чтобы ощутить этот удар в полной мере, почувствовать, как вместе со щекой загорается все внутри. Его взгляд чернеет, наливается кровью, и он отшатывается от столешницы в сторону матери. Та стоически встречает его взгляд и приближение и не двигается с места.

Внезапное осознание растекается внутри Мартина вместе с болью – может быть, это не его мать жалкая, а он.

И Мартин отступает. Уходит в темноту, еще долгие драгоценные минуты ощущая, как горит лицо. Ведь он давно не чувствовал ничего так отчетливо, как эту пощечину.

Глава 29

Этим вечером в прокуренном баре под грохот музыки Адрия вдруг понимает куда больше о себе, о своей жизни и даже о своей матери. Например, что одна улыбка порой решает то, что обычно решают хрустящие доллары. И если с хрустящими долларами у Адрии сложно, то после пива и пары коктейлей с улыбками все гораздо проще.

Она улыбается приятелям Джима, самому Джиму, улыбается бармену, который трижды спрашивает, сколько ей лет, но ни разу не получает ответа. Адрии нравится, что необязательно отвечать на все вопросы, как необязательно отвечать за все последствия. В замкнутом мире этого бара не существует никаких последствий, и улыбка Адрии становится новой валютой, котировка которой растет по мере увеличения градуса. Простая математика и никаких логарифмов, сложных уравнений или производных.

Двигаясь в такт музыке, Адрия чувствует, как липнет к телу майка, как ее организм наливается свободой и что эта пьянящая свобода ощущается чудом, неожиданным откровением, которое она так долго искала в духоте Рочестера.

Эта свобода граничит с безрассудством, кличет беду, ожидает ее пресловутыми последствиями за углом, но Адрия глядит на все это сквозь мутную завесу опьянения, сквозь плотный слой злости, который так давно стягивает легкие, что не вдохнуть свободно. К черту.

«К черту», – думает Адрия, потому что, если ее путь – падение, она насладится этим падением назло всему миру. Назло каждому, кто оставил под тем проклятым видео лайк, она улыбнется и под взором черного зрачка камеры поцелует Джима, Майка или кого угодно другого, потому что это будет ее выбор – оказаться той, кем ее нарекли другие. И Адрия не признает, что поверила другим, что они были так убедительны в своей циничности, что ей пришлось поверить.

Ведь на самом деле это не ее выбор, просто некоторые ярлыки так плотно въелись в кожу, что Адрия перестала чувствовать, где заканчивается отполированная чужим вниманием гладь ярлыка и начинается ее кожа. Ведь если от ярлыка не получается избавиться, гораздо проще сделать вид, что так и задумано. И она усиленно делает вид, что так и задумано.

Делает вид даже спустя сорок минут, заваливаясь в кресло, когда сердце пропускает удары и ухает в груди с тревогой, а сознание перестает различать в грохоте инструментов музыку.

Делает вид, даже когда на ватных ногах пробирается к туалету, уворачиваясь от чужих рук, и запирается в кабинке, пытаясь унять дрожь. Злобный цинизм кричит, что так и задумано, так правильно, ведь Адрия едва помнит, сколько всего было выпито. Она лишь смутно помнит, как все выступление ее угощали – виски-кола, «секс на пляже», пиво. И она принимала все, потому что дорожкой из пустых бокалов выложен путь не к забвению, нет, к поганой самодостаточности, в которой нет места сомнениям или отказам.

Потому что крутые девчонки не отказывают.

Крутые девчонки сами берут, что хотят, прежде чем кто-то предложит, потому что у крутых девчонок хватает самообладания, чтобы не струсить перед вызовами судьбы и не сбежать, а самим бросить судьбе вызов.

И Адрию тошнит. Болезненно скорчившись над унитазом, она чувствует, как ее тело отказывается от таких вызовов.

Линия горизонта еще смутно подергивается в такт музыке, когда Джим выскакивает из темноты коридора, обнимая ее за талию. Она болезненно морщится, но мрак скрывает недовольство, а грохот заглушает интонации. Адрия все еще спорит со своим телом, что от вызовов не отказываются так просто.

Джим пользуется ее замешательством и тянет за собой, криво улыбаясь, обнажая два ряда зубов, которые зловеще поблескивают в полумраке. Или Адрии кажется, как кажется, что вот-вот ее снова стошнит.

Зубы клацают над ее ухом, рождая слова:

– Ну что, детка, а теперь продолжение вечеринки.

Она не помнит, что происходит дальше, потому что все вокруг плывет. Плывет лицо Джима в туманной дымке, плывет Майк в обнимку с какой-то девчонкой, плывет еще несколько искаженных в смехе физиономий, которые не кажутся Адри знакомыми.

Когда Джим подталкивает Адри через дверной проем гостиной в чьем-то доме к большому засаленному дивану, она нервно фырчит, продираясь сквозь градусы к реальности. Дом тоже не кажется ей знакомым, но где-то далеко на фоне Майк рассказывает, что это дом его подружки, девчонки, чье лицо маячит рядом с ним. И эта реальность отзывается в Адри еще большей нервозностью, потому что она чувствует, как теряет над ситуацией остатки контроля, и ни один из последующих выборов не является ее выбором.

Адрия валится на диван, когда музыка вновь настигает ее из больших динамиков и разгоняется до угрожающих басов, а лохматый парень в кресле напротив начинает разливать по бокалам виски. Голоса вокруг гудят, взрываются хохотом, пьяными возгласами, сотрясающими сознание. Адри не помнит, как оказалась в этом доме, но помнит, как звучат презрительные нотки в собственном голосе. «Отвали», – произносит она, хоть язык и не слушается, медленно ворочаясь во рту, когда Джим прижимает ее к себе ближе. И даже если он разбирает слова и их смысл, беда в другом – на язык таких, как Джим, эти слова переводятся как флирт. Он обнимает ее за острые плечи и потрясывает в воздухе пакетиком, в котором разноцветные пилюли скачут в такт музыке.

– Я покажу тебе, как надо веселиться, детка, – парень сально улыбается, извлекая на свет голубую пилюлю. Адри нравится голубой. Цвет неба.

Но все, что происходит дальше, ей не нравится.

Пилюля оказывается у нее во рту вместе с языком Джима, и сложно сказать, что из этого хуже. Хуже ли то, что ей приходится запить этот влажный поцелуй виски, или то, что пилюля так быстро проскальзывает внутрь, и ее содержимое стремительно разгоняется по организму Адрии.

Влажные отпечатки чужих губ едва ощущаются на коже сквозь бессилие, густо замешанное с алкоголем. Адрия слишком пьяна, чтобы управлять своим телом. На ступенях ноги не слушаются, заплетаются в невнятной путанице, спотыкаются о паркет. Пальцы лениво цепляются за футболку Джима, чтобы тело не рухнуло вниз. А когда кровать подбирается ближе и горизонтальная плоскость принимает Роудс в неласковые объятия, головокружение атакует с новой силой. Свет лампы в красном абажуре дрожит в углу спальни, укачивая Адри в нервном ознобе и заставляя закрыть глаза, отвернуться от реальности к стенке.

Чужие руки шарят по ее телу, не находя сопротивления, но прикосновения становятся чем-то далеким, ненастоящим. Тем, что происходит как будто бы не с ней. Словно она наблюдает за тем, что происходит с ее телом, на экране, будто все ужасное уже произошло, и теперь остается только просмотреть запись и возненавидеть себя.

Но Джим отпускает ее, когда понимает, что с нее нечего взять.

– Черт, – цедит он сквозь зубы, обжигаясь об осознание и одергивая руку с бедра Роудс, пока она невнятно мычит в подушку что-то нечленораздельное. – Твою мать, знал бы, что тебя так раскатает, не тащил бы сюда.

Он нервно одергивает юбку Адри обратно и отступает в мрачном разочаровании. Последнее, что слышит Роудс, – как воздух взрывается новыми басами, а затем хлопает дверь. И перед тем как окончательно рухнуть в темноту, Адрия настойчиво внушает себе, что все, что не случилось, тоже ее выбор.

Глава 30

– О чем ты думала, Господи!

Адри отчетливо слышит, как на фоне крика Аманды утробно гудит кондиционер, который на последнем издыхании едва справляется с утренней духотой, и его натужные попытки выдать прохладный воздух привлекают все внимание Адрии. Она чувствует, вот-вот и ее снова стошнит, хотя внутри не остается ничего – все возвращено на земли Кентукки, туда, где и было получено.

– Адрия! – Аманда крепче сжимает автомобильный руль и оборачивается к племяннице, требуя ответов. Ответов, которых у Адрии никогда не было. О чем она думала?

Адри жмется к оконному стеклу виском и хватает ртом воздух, пока не додумывается прокрутить ручку, чтобы стекло открылось.

– Если ты хотела угробить себя, можно было найти способы полегче! – Голос тети взвизгивает, а Адрия впервые слышит в ее тоне такие нотки. Они напоминают скрежет пенопласта по стеклу, и Адри неприятно морщится, потому что голова вновь содрогается от нового приступа боли. Но она понимает, что заслужила эту боль, как и каждое злобное ругательство Аманды, которых от самого Кентукки было так много – не счесть. Если учесть, что Аманде пришлось выехать за Адрией в Кентукки в четыре утра, то этих ругательств могло быть и больше.

Впрочем, Адри этого не хотела. Она не просила об этом и уж точно не звала Аманду. Это все подружка Майка, парня с пирсингом, – она оказалась такой сострадающей, что, когда нашла Адрию в своей спальне в полной отключке, кричала на Джима и требовала, чтобы он отвез ее обратно.

Едва ли Джим был способен отвезти кого-то обратно в пять утра, поэтому, когда подружка Майка нашла телефон Адрии, она добилась от нее пароля и настойчиво спрашивала раз за разом, кто может за ней приехать. Адрия промямлила в ответ имя тети, а подружка Майка сделала звонок и позаботилась о том, чтобы Адрия как следует очистила желудок и умылась.

Только в машине Адрия понимает, что ее не захотели оставлять в доме до самого утра, потому что подружка Майка раньше других сообразила, что несовершеннолетняя девчонка под наркотиками – не лучший подарок, который захотят обнаружить ее родители по возвращении. А с учетом того, что она не поверила Джиму, который клялся, что не тронул эту малолетнюю девчонку пальцем, она меньше всего хотела, чтобы ее дом фигурировал в каком-то скверном выпуске новостей про изнасилование.

Поэтому она сама отвела Адрию к мотелю в восемь утра, когда звонок Аманды ознаменовал окончание вечеринки. Ни в том состоянии, что Адрия прибыла в этот дом, ни в том, что покидала его, она бы никогда не опознала его среди всех прочих и тем более не смогла бы назвать его адрес. И уж едва ли она бы стала предъявлять обвинение Джиму, даже с учетом того, что не была уверена, случилось ли между ними что-то.

Крутые девчонки не предъявляют таких обвинений, они делают вид, что так и задумано.

Поэтому, когда Аманда посреди пустынной трассы тормозит на обочине и с силой упирается лбом в автомобильный клаксон, Адрия находит в себе силы думать, что так и задумано.

Она медленно выдыхает, пряча взгляд от палящего солнца, а автомобильный гудок сотрясает каждый нерв в голове, разрываясь в висках болью.

Наконец Аманда отрывает голову от руля и еще долго глядит на рваную линию горизонта.

– Знаешь, я понимаю это, – тетя кивает самой себе. – Сбежать в соседний штат, оказаться с какими-то отвязными парнями в одной тачке, забить на последствия. Я понимаю. Это круто, весело, интересно, и, о боже, я бы хотела сделать так же. Я не понимаю другого…

Она оборачивается к Адрии, но не поднимает взгляда, глядит на коробку передач, бардачок, пыльные коврики в ногах – куда угодно, только не племяннице в глаза.

Адрия знает, почему Аманда не поднимает взгляда, потому что находит ту грань, которую искала последние месяцы. Только если раньше она проверяла, сколько рабочих смен подряд выдержит, чтобы вылезти из болота собственной апатии, то теперь находит совсем другой предел. Сколько нужно терпения и веры, чтобы заставить другого человека поверить, что кроме болота существует что-то еще.

– Я не понимаю, почему вместо того, чтобы плюнуть всем ублюдкам в лицо и переступить через них, ты так отчаянно хочешь, чтобы они добили тебя?

Глупая шальная улыбка трогает губы Адрии. Ей плохо, и, словно бы, чем хуже ей становится, тем сильнее оживает внутри что-то саркастичное и злое. И это злое говорит с той же улыбкой:

– Потому что у меня нет другого выбора?

Аманда качает головой, и Адрия замечает слезы, которые судорожно срываются с глаз тети. Не этому человеку спасать Адрию – не той, которой самой нужна помощь.

– Я не могу так, Адрия, не могу. Я пытаюсь, честно пытаюсь дать тебе другой выбор! – Она всхлипывает, и впервые Адрия видит тетю такой беспомощной. – Я почти уговорила Адама продать чертово ранчо, чтобы мы разделили деньги и разъехались по разным сторонам. Я почти договорилась со школой, чтобы в твоем личном деле не осталось грязных пятен. Я хочу, чтобы ты начала все заново, Адрия, но я не сделаю это без тебя!

Вязкая неприятная тишина заполняет салон, когда Аманда замолкает.

Адри чувствует новый приступ тошноты, которая подкатывает к горлу вместе со словами. Слова первой реакции, рождающейся где-то глубоко в ней. Эти слова кажутся правильными, но Адрия проглатывает их вместе с комом в горле, и на месте этих слов рождаются другие, сухие, царапающие:

– Зачем? В этой школе меня обожают.

Глава 31

Мартин

Спустя месяц

Мартин сосредоточивается и ударяет, вкладывая в удар раздражение на самого себя. Шары с грохотом разлетаются в разные стороны, и лишь благодаря большой удаче белый шар не улетает в лузу. Парни вокруг стола гудят, делая ставки на эту партию – Мартин против Томаса, – скидывая по двадцатке на стол. Мартина едва ли интересуют эти деньги, хоть он и находится на грани увольнения, но получить чьи-то вшивые баксы за закатанные в лузу шары – последнее, что ему хочется.

Он отходит от стола, предоставляя право удара Томасу, и пока тот примеряется к цветастым шарам, Мартин окидывает взглядом всю свору во всем ее многообразии – сегодня собрались почти все. Чарли, Томас, Шон и Винс. И если первых двух Мартин видит почти каждый день, то Шон и Винс за все лето появляются в Рочестере третий или четвертый раз. Потому что они получили то лето, которое должно было достаться Мартину, – возможность свалить отсюда подальше и не появляться до самой осени.

Мартин глядит на них недобро, с трудом унимая злость, но именно они становятся объектом сегодняшних шуток – Томас с Чарли быстро улавливают его настроение и соглашаются. Либо ты, либо тебя.

– Шон, еще не забыл, какое пиво заказывать, или ты теперь по шампанскому из хрустальных фужеров? – небрежно произносит Мартин, даже не поворачиваясь в сторону приятеля.

– Небось, еще и сырную тарелку попросит, – подхватывает Чарли. – Или вам, джентльмены, по яйцу пашот?

Шон нервно усмехается, а Винс широко улыбается, точно возвращение в родную дыру действительно отзывается в нем приятными эмоциями. Винс не шибко умный, а Шон не шибко дерзкий, поэтому Мартин уже знает, чем все это закончится, – они стерпят любые нападки, потому что ни у кого из них не хватит смелости ломать устоявшиеся правила. И прежде чем сбежать в Чикаго окончательно, они должны продержаться в Рочестере еще год. А если они будут сопротивляться, ничего хорошего им не светит. Либо ты, либо тебя.

Мартин давно усвоил это правило. Можно сказать, он усвоил его задолго до старшей школы, потому как войти в новый этап своей жизни нужно было так, чтобы ни у кого не возникло и мысли, что он может спасовать. И он не спасовал. Ему хватило духу собрать этих людей вокруг себя и крайне скупо, понятно донести им это единственное правило. Все остальное оказалось формальностью – понять, что сила в количестве, а в силе – авторитет. Почти каждому из присутствующих Мартину пришлось доказать, чего стоит сила.

Томас загоняет первый шар в лузу, и Мартин ядовито улыбается, оценивая перспективы.

Если он проиграет сегодня, он готов напомнить, чего стоит сила.

Когда партия разгоняется, гул вокруг стола только усиливается, и Мартин ощущает себя в привычной среде обитания – в окружении таких же поганых псов, которые давно потеряли все ориентиры и просто бросаются на все, что движется.

Ее Мартин замечает прежде, чем успевают заметить другие.

У него есть пара секунд, чтобы понять, как он реагирует на нее, видя ее впервые с конца учебного года так близко, в нескольких метрах. Видеть ее вживую, а не на паршивом ролике, который набрал больше четырех тысяч просмотров и о котором все быстро забывают. Все, кроме Мартина.

Она меняется. Сложно сказать, в лучшую сторону или худшую. Сложно сказать, есть ли вообще у Адрии Роудс лучшие или худшие стороны. Она существует вне стандартных понятий и единиц измерения, вне канонов и привычных ожиданий. Впрочем, чего точно можно ожидать от нее, – злости. И Мартин у бильярдного стола координируется, фокусируется, точно готовясь к удару.

Но Адрия Роудс глядит на него небрежно, даже не задерживая взгляда.

Только потом, после этого уничижительного взгляда, который заставляет Мартина почувствовать себя пустым местом, ее замечают другие.

Первым – Томас, он широко улыбается, предвкушая что-то интересное, и пихает Чарли в бок.

– Глянь, кто заглянул в гости.

Мартин презирает их за это, за то, что они не могут просто пройти мимо, оставить в покое, за то, что они носятся за ней, как дворовые шавки за каждой проезжающей машиной. Впрочем, он ведь не лучше их. Это он обратил на Роудс внимание, преследовал ее, когда понял, что за этим оскалом кроется столько дерзости, что эта дерзость оказалась способна встряхнуть его.

Появление Адрии оживляет всех присутствующих.

Громче всех, как всегда, лает Чарли:

– А я-то думал, ты не выдержала славы и сбежала из города!

Мартин склоняется над столом, чтобы сделать удар.

– Чтобы оставить вас здесь лаять в пустоту? Ну уж нет, – ответ Адрии не заставляет себя долго ждать.

И она улыбается. Улыбается так, что у Мартина содрогается все внутри. Он позволяет себе пялиться на нее, пока все вокруг давятся от шакальего восторга, ведь вечер перестает быть томным.

– Так, может, рискнешь с нами сыграть? Или слабо? – брызжет ядом Чарли.

Адрия бросает взгляд в сторону служебного помещения, видимо, передумав идти, куда шла, и разворачивается к парням, стремительно приближаясь.

– Если вы обращаетесь с кием так же погано, как со своими членами, то нет, не слабо.

Их угол взрывается гоготом:

– Нокаут!

– Какой панчлайн![13]

– Да, Роудс в ударе!

Мартин скрипит зубами, склоняясь над столом мрачной тенью.

– Господа, утраиваем ставки! – тут же суетится Томас, и все живо соглашаются.

Мартин знает, кому предстоит играть с ней, – здесь нет никаких вариантов, никакого жребия или воли случая. Эти роли так понятны и так органичны, что все, что им остается, – примерить знакомую шкуру и вспомнить слова. Проблема в том, что за лето Адрия набирается новых реплик и новых приемов, искрится на этой сцене и с каким-то паршивым предвкушением ждет финала, а все, что может предложить Мартин, – лишь старый сценарий, в котором они оба проиграли.

Но он придерживается этого сценария, потому что у него нет ни выбора, ни свободы действия. Потому что за билеты уплачено, и зрители уже ждут шоу.

– Не боишься продуть? – бросает он вскользь, приближаясь к Роудс с усмешкой человека, который хорошо знает, как играть свою роль.

– Можешь отказаться, если боишься за свое ранимое мужское достоинство, – она склоняется над столом, выставляя шары обратно в треугольник. Мартин слышит отголоски их первоначальной истории: сцены на стадионе, забег до упертости Адрии, которой нет ни конца ни края. Но не может понять, что конкретно изменилось. Почему она ведет себя так и чего добивается?

– Миледи, – Чарли услужливо подает из луз шары, крайне наслаждаясь происходящим.

– Уступаю даме, – кивает Мартин на готовую пирамиду, предлагая Адрии разбить шары. Как однажды он разбил ее сердце.

Или такого не было и ему все это привиделось?

Роудс едва ли смотрит в его сторону, и это раздражает Мартина больше, чем любой показной упрек.

Четким сильным ударом она разбивает пирамиду, и игра начинается, хотя они оба знают, что она начинается задолго до этого момента.

Четверо его приятелей и еще добрая половина бара пялятся на ее зад, на тонкий силуэт, низко склонившийся над бильярдным столом, и Мартин ощущает дурное предчувствие, когда его мысли быстро резонируют с его жалкой сворой. Как единый прогнивший изнутри организм, они думают об одном и том же:

– Знакомый прогиб, а? – ядовито ухмыляется Чарли, оборачиваясь к Мартину, и после недолгой тишины, которая служит ему ответом, переключает внимание на Адрию: – На каком разделе порносайтов искать тебя после?

Она медленно выпрямляется, хмыкает и буквально сжирает Чарли взглядом.

– Если хочешь передернуть, можешь сбегать в уборную, необязательно кричать об этом на весь бар, – как ни в чем не бывало, Роудс бьет по шарам, и заявленный шар влетает в лузу.

Парни гогочут. Еще несколько секунд Мартин смотрит туда, где только что пронесся шар, думая, кому были адресованы слова Роудс на самом деле. Необязательно кричать об этом на весь бар, также как необязательно выставлять видео на обозрение всего интернета?

Мартин не понимает. Ему кажется, что реальность сорвалась с места и стремительно уносится вдаль, а он не успевает запрыгнуть даже в последний вагон. Часть его все еще осталась на той паршивой парковке, на которой Адрия Роудс содрала с него покровы, а потом сгинула в пепле, чтобы возродиться вновь, как чертов феникс.

Адрия нагибается над столом вместе с кием, а потом резко меняет траекторию, и кий резко проносится в сантиметре от паха Чарли. Чарли застывает, неосознанно воображая себе эту боль, которая пронеслась всего в сантиметре от его причиндалов, а парни вокруг издают протяжное сочувствующее: «Оуу».

И Мартину не хватает самообладания, чтобы сдержать улыбку.

Когда игра разгоняется, уже половина шаров оказывается в лузах, а Мартин лидирует всего на один шар. Едва ли он думает поддаваться, но партия у него не ладится. Рука срывается, и кий скользит по столу впустую, или Мартин, наоборот, бьет слишком сильно, и шары разлетаются в разные стороны.

Но вместе с игрой разгоняется и Адрия.

– Чарли, в прошлый раз ты обещал угостить меня вином, – она не злится и не бросается на них с агрессией, она делает нечто большее, бьет исподтишка. – Ты же не из тех ублюдков, которые не держат слово?

Мартину достается ее выразительный острый взгляд, и парни усмехаются. Лайл хмуро косится на них, явно ощущая, как градус абсурда растет и все происходящее превращается в сюр.

Клоунада Чарли только усугубляет ситуацию:

– Мадемуазель, сейчас же раздобуду вам бутылку самого крепленого.

– Хороший мальчик, – Адрия ядовито улыбается из глубины своего хтонического сарказма, и единственное, чем может ухудшить ситуацию, – потрепать Чарли за ухом.

Впрочем, Чарли не стал бы сопротивляться – ради издевки он готов пойти так далеко, что загавкает прямо здесь, весело виляя хвостом в ожидании кости. Только кто из них сегодня окажется закуской – тот еще вопрос. Потому что Мартин не находит ни нужных слов, ни желания включаться в этот абсурдный диалог, и все, что он делает, – лишь катает шары из одного угла в другой, в то время как Адрия Роудс планомерно движется к победе. Если победой считается погружение на самое дно.

Она выпивает бокал вина, сидя на зеленом сукне бильярдного стола, и Мартину приходится отказаться от удобного удара, чтобы не сойти за докучливого зануду, который попросит девчонку убрать зад со стола и не паясничать.

Конечно же, Мартин Лайл этого не сделает.

Вместо этого он бьет по шару у самого борта, и тот, без шансов на успех, лениво прокатывается мимо лузы, ударяясь о другой борт.

– Стоит лучше выбирать, куда бить. – Роудс весело покачивает голыми ногами в воздухе и спрыгивает со стола.

– Разберусь, – глухо отзывается Мартин, зная, что не оправдывает ожиданий ни зрителей вокруг, ни своих собственных.

Адрия бьет и тоже терпит неудачу.

Партия стремится к концу. На столе остаются три шара Мартина, четыре шара Адрии и черный шар, за который они еще должны побороться. Лайл пытается собраться с духом и убедить себя, что хотя бы в чертовой бильярдной партии он не может продуть так просто. И у него получается – он хладнокровно загоняет два шара подряд, абстрагируясь от комментариев приятелей и Адрии, которая вызывающе натирает бильярдный кий мелом.

– Давай, Мартин, разбуди в себе чемпиона, ты же помнишь, что слить девчонку не так уж сложно, – говорит Роудс, и утробный гогот своры вновь сотрясает зал. Они ловят каждую брошенную кость, а Мартин с каждой фразой Адрии ощущает жар, как от хлесткой материнской пощечины. Эти удары сыплются один за другим, зудят на коже, сливаются в жаркую агонию, у которой нет ни начала, ни окончания.

– Только если эта девчонка не желает, чтобы ее слили, – он сжимает челюсти и прикладывается к почти полной бутылке в тщетной попытке залить жжение внутри теплым пивом.

Адрия холодно улыбается и кивает ему на стол:

– Твой ход.

Мартин сурово обводит Роудс взглядом, окончательно выпадая из роли и не скрывая того, что все происходящее ему крайне неприятно. Прицеливаясь к своему последнему шару, он чувствует, как внутри все закипает и кипяток вот-вот прожжет оболочку терпения. И он уже видит, как хватает Адрию за руку, как выволакивает ее из чертового бара и рычит, спрашивая, что за цирк она здесь устроила. Роудс в свою очередь смеется ему в лицо, уточняя, а какое его дело. И Мартин думает, что знает ответ, хотя на самом деле никакого ответа у него нет.

И поэтому он молчит. Молчит и ударяет по своему последнему цветастому шару так сильно, что тот резво отскакивает от борта, влетает в черный шар, и черный шар с грохотом проваливается в лузу.

Мартин Лайл проигрывает.

Но, как ни странно, этот проигрыш не отзывается внутри ни разочарованием, ни злостью – только облегчением. Эту новую пощечину он хочет так сильно, что словно помогает Адрии занести для удара руку.

Но Роудс, недолго думая, салютует ему бокалом вина и сгребает со стола свой выигрыш. Никакой пощечины, никакого унижения, которого так неосознанно и так страстно желал Мартин. Все просто наблюдают, как Адрия забирает деньги.

– Почти как Онлифанс[14], – шакалом взвывает Чарли. – Никого не трахнули, а кэш твой, – еще три голоса подвывают ему следом.

– Да, и в этом случае, – вкрадчиво произносит Роудс, – снова все, на что вы способны, – строчить жалкие комментарии и запасаться салфетками. Так выпьем же за это!

И она поднимает бокал, а четыре парня вокруг, вынужденные поднять бутылки, скрипят зубами.

Мартин, извлекая из лузы черный шар, наблюдает, как Адрия Роудс заглядывает в клыкастую пасть без страха и сомнения. Только чего она хочет там найти, остается для Лайла загадкой.

Глава 32

Когда время подходит к полуночи, двери бара закрываются. Аманда, закончив инвентаризацию на кухне, лично выгоняет всех из заведения, сопровождая Адрию долгим многозначительным взглядом. Когда парни скрываются за стеклянными дверьми вместе с остальными засидевшимися посетителями, Аманда подхватывает племянницу под руку, вынуждая остановиться:

– Я еду домой через пять минут, – произносит она. – Дождись меня.

Адрия глядит на тетю с хмельной улыбкой и встряхивает головой в явном отрицании:

– Я не хочу домой.

Эмоции на лице Аманды раскрываются слой за слоем: сначала секундное замешательство, потом нервное осознание и сразу после – тягучее сожаление, которое наполняет ее до краев. Со спасательной операции в Кентукки прошел уже месяц, и она думала, что ситуация стабилизируется, в то время как Адрии просто хватает ума не выставлять происходящее напоказ. Пить с дружками Мартина в баре, где работает Аманда, конечно, опрометчиво, но то, что подумает тетя, последнее, что заботит Адрию в этот момент. Все, чего требует от нее ситуация, – не отступать.

– Думаешь, это весело – напиваться с этими придурками и лезть на рожон? – Аманда болезненно хмурится, кивая на тех самых придурков, которые за дверями бара делят последние две сигареты, грубо пихая друг друга. Она еще не знает, что среди этих придурков тот самый, благодаря которому Адрия стала звездой интернета и плакала в подушку неделю. Адри не хватило смелости рассказать тете правду, как не хватает сейчас здравого смысла признать, что Аманда права.

И Адрия молчит, уводя взгляд в глубь бара.

Аманда выдыхает с нервным сожалением, не находя на лице племянницы ответов. Если бы она могла, если бы имела больше полномочий и крепче стояла на ногах, она бы приказала Адрии отправиться в машину и посадила бы под домашний арест, запретив соваться в подобные бездумные авантюры. Но Аманда не чувствует себя достаточно полноправной, чтобы распоряжаться жизнью племянницы вместо родителей. Она не хочет стать еще одним человеком, которого Адрия возненавидит, с легкостью вписав в свой черный список. Просто не хочет.

А еще она ужасно устала и снова вернулась к таблеткам.

– Я придушу Картера лично за то, что он продает малолеткам выпивку, – шипит Аманда, прорываясь сквозь свое сожаление.

Адрия только пожимает плечами, вкладывая в это движение всю доступную небрежность – особый почерк, который она тренировала все эти месяцы:

– Какая разница, если он продает ее сыну владельца? «Эти люди» здесь главные, помнишь?

И Аманда сдается, глядя, как Адрия выскальзывает из дверей бара, а четверо парней грязно улюлюкают, завидев ее. И только один отстраненно глядит на происходящее, сжимая между губ сигарету, которую никто не решился у него отобрать.

Адрия сидит на крыше пикапа, чувствуя, как тепло металла, накопленное за день, греет кожу за рваной линией юбки. Она знает, что ее рассматривают, – хмельные взгляды парней гуляют по ее телу, а все сальные шутки сегодня посвящаются лишь ей. Роудс это не смущает и даже не злит, в этом ощущается лишь какое-то паршивое торжество. То, о чем говорила мать, – чувство власти, которым обладают лишь женщины. Возможность потянуть поводок в любую сторону и наблюдать, как влажный собачий нос тянется следом, пытаясь унюхать добычу. А еще в этом есть решительность, которой учил ее Адам, та сила, что не присуща добыче. Адрия Роудс больше не ощущает себя добычей.

А еще она знает, что ни один из них не осмелится приблизиться, и, в отличие от Кентукки, все останется под ее полным контролем.

Парни окружают пикап Лайла и перебрасываются шутками, предлагая варианты, как им стоит дальше провести эту ночь. Адрия остается с ними только из скверного интереса, чтобы узнать, как долго они продержатся под ее гнетом, распаляясь от собственного бахвальства. И как далеко она сама будет готова зайти. Один вызов превращается в бесконечную череду вызовов, и Адри едва ли думает, какой в них смысл. Единственное, что ей важно в этих вызовах, – возможность уделать эту свору и обставить каждого из них, заставив запомнить, что Адрия Роудс – не та девчонка, которая отступает в страхе.

Чарли озвучивает ее мысли:

– Ну и что, Роудс, ты теперь крутая?

– Точно покруче тебя, – она кисло скалится, пронзая парня взглядом.

– Такой ты мне нравишься больше, – лает он, и Томас, как болванчик, весело качает головой. Винс усердно пытается пошутить на этот счет, но ничего так и не придумывает. А Мартин… Мартин сохраняет невозмутимость, черт знает по какой причине все еще не послав всех и не укатив за горизонт со своим хмурым взглядом.

Шон уезжает, когда ему звонит мать, и Адрия расценивает этот побег как личную победу. Пока каждый из своры бегает за материнской юбкой, она меньше всех них привязана к своим корням и меньше всех ограничена правилами. Никто не остановит ее, не позволив оказаться в Кентукки, Вайоминге или Небраске; никто не позвонит ей в час ночи с истерикой, требуя объяснений, потому что всем плевать на нее, а ей плевать на всех. Это закономерность, которую наконец Адрия понимает и принимает.

– Надо бы раздобыть выпивки. – Томас кружит вокруг пикапа и пинает колеса. – Черт, будь у меня такая тачка, я бы грустил, если бы мне пришлось кататься только по этим вшивым улицам.

Мартин оживает с водительского места. Адрия не видит его лица, только слышит, как холодный бас окатывает Тома из темноты салона:

– Еще раз пнешь диск, и у тебя не останется даже прямых ног, чтобы ходить по этим вшивым улицам.

Чарли с Томасом переглядываются и беззвучно присвистывают, Винс делает сосредоточенное лицо, будто упустил часть диалога и теперь не понимает, в какой момент все пошло не туда. Но, как кажется Адрии, все идет именно «туда» – туда, где и должно оказаться им всем – на самом дне взаимного презрения, потому что кроме презрения эти парни не заслуживают ничего больше.

– У меня есть идея, – Чарли ловко переводит тему. – Добудем алкоголя в баре.

– Бар закрыт, если ты не заметил, – отзывается Томас.

– Закрыт, но кто мешает нам туда проникнуть?

Адри оборачивается и разглядывает Чарли, во взгляде которого читается мерзкий интерес. Как тогда на парковке у стадиона, когда он любезно предложил Мартину слить отношения с Адрией в канализацию.

Этот момент кажется Роудс подходящим, чтобы наконец слить самого Чарли.

Она заинтересованно наклоняется вперед:

– Твой папочка не оценит урона.

– Кто сказал, что меня это волнует? – с вызовом отзывается Чарли и буквально обгладывает ее взглядом.

– Слабо вынести три бутылки виски?

– Не слабо, – парень ухмыляется, обнажая зубы. – Но ты пойдешь со мной, раз такая крутая.

Адри мешкает несколько секунд, но эти секунды – не более чем допустимый временной лаг, потому что она знает ответ сразу.

Они все его знают.

Поэтому Мартин покидает салон, чтобы заглянуть Адри и Чарли в лица и мрачно выдать:

– Если вы вдвоем настолько чокнулись, чтобы грабить бар, то выметайтесь из моей тачки, я поехал домой.

Парни тихо гудят в знак неодобрения, а Адри улыбается так, как не улыбалась давно:

– Кое-кто струсил.

Лайл смеряет ее тяжелым взглядом, ощущение от которого такое, будто по тебе прокатилась каменная глыба. Наконец, он кивает ей, чтобы слезла с тачки, и Адри послушно соскальзывает с крыши на багажник, продолжая улыбаться:

– Какая трагедия, с каких пор ты такая неженка?

Утробный рык Мартина доносится до всех присутствующих, и никто из них не испытывает особого желания задерживаться у машины.

– Пойдем, Роудс, – с шакальим оскалом зазывает Чарли. – Я знаю, какой замок можно взломать, только дамы – вперед.

И Адри спрыгивает с багажника пикапа, без спроса ухватившись за крепкое плечо Винса. Они вчетвером быстро удаляются в сторону бара. Мартин смотрит вслед Адрии, и если несколько месяцев назад его взгляд вызвал бы в ней яростную злость, то сейчас она лишь наслаждается этим вниманием и растягивает удовольствие, что стальной шипастой спиралью сжимает легкие до приятной боли. Она сделала его уже дважды за один вечер.

На задворках бара пахнет сыростью, а вся площадка у черного выхода усеяна бычками – как отвратительные подснежники они покрывают асфальт, проглядываясь в темноте белыми фильтрами. Рочестер не такой старомодный, чтобы сюда не пробрались новые тренды вроде электронных сигарет и прочих приблуд, просто местные жители испытывают куда больше удовольствия от горечи табака, чем от сладости химических добавок. И, размышляя об этом, Адрия впервые думает, что этот город не так ужасен, как ей казалось сначала. Возможно, во многих аспектах они друг другу соответствуют.

Чарли крутится у двери, оглядываясь:

– Давай, Винс, найди что-нибудь потяжелее, этот замок держится на соплях.

Винс вместе с Томасом оглядывают проулок, пока Чарли с Адрией пялятся друг на друга, ожидая, кто спасует первым.

Адрия настроена серьезно, и, не уступая Чарли в скверной упертости, она кивает на старый сломанный стул, что стоит в углу, заваливаясь на кирпичную кладку соседнего здания.

Чарли хмыкает:

– Годится. Шаришь, Роудс. Все-таки предкам было чему тебя научить, а?

Адрия стискивает зубы, позволяя себе на секунду оскалиться. Слова Чарли выбивают из нее воздух, попадая куда-то в район солнечного сплетения, и все внутри больно сжимается от точного удара. Она знала, что Чарли пойдет на любую провокацию, но не знала, что внутри нее к этому моменту еще останется что-то живое, чтобы так неприятно отозваться на этот выпад. Три месяца Адри шла к тому, чтобы не чувствовать ничего, и вот сейчас на задворках дурацкого бара вдруг чувствует.

Она не сразу понимает, что это за чувство.

Даже не сразу понимает, что это чувство на самом деле не связано с ее родителями, не связано с Адамом Роудсом, по стопам которого впору вламываться в чужой бар во втором часу ночи. Она не сразу осознает, что это чувство связано не с тем плохим, что объединяет ее с этим городом, а с единственно хорошим – с Амандой.

Адрия понимает это, только когда Винс уже сжимает стул для замаха, а Чарли предусмотрительно отходит в сторону. Вдруг Адрия понимает, что делает. Она не просто вламывается в бар. Она вламывается в бар, в котором работает ее тетя, под личной ответственностью которой находится каждая чертова бутылка.

Адрия отшатывается, понимая, что собирается сделать, – подставить свою тетю. Вслед за этим она понимает, что это именно то, чего добивается Чарли. Его отцу было бы плевать на три пропавшие бутылки, но Аманде аукнулась бы каждая из них, потому что найти крайнего будет не сложно. Роудсы всегда оказываются крайними.

Адрия всхлипывает, чтобы уже выкрикнуть «стой» замешкавшемуся Винсу, но ее опережают. Звон стекла взрывается в ночной тишине, заставляя всех замереть.

Когда они вчетвером бросаются к источнику звука, конечно, уже поздно. Всем им остается только с ужасом наблюдать, как Мартин Лайл с непроницаемым выражением лица отступает от окна бара, где теперь красуется дыра. Сигнализация взвывает во весь голос.

А потом они бросаются в разные стороны, и все «слабо» теряют смысл, потому что Мартин Лайл уделал их всех.

Глава 33

Адрия бежит так, как не бежала никогда. Впервые ее бег обретает какой-то смысл – не просто побег от самой себя в никуда, подальше за линию осознания, а настоящее бегство с места преступления. Она бежит, чувствуя, как сердце бешено клокочет в груди, как кровь пульсирует в висках, а сирена все воет и воет, не умолкая.

Когда в конце темной улицы показываются красно-синие огни, Адрия на долгие секунды теряется, но продолжает бежать. Только куда? Мысли бросаются врассыпную, и Роудс паникует, потому что полицейская машина сворачивает в ее сторону.

На улице, протянутой от Адрии до полицейской машины, с десяток запертых дверей магазинов, за которыми ей не найти укрытия. Путь назад – только площадь, открытая местность, которая выдаст ее с потрохами.

А еще камеры, чертовы камеры, которые могут скрываться за каждым углом, записывая ее очередную ошибку в червоточины цифровой памяти.

И Адрия цепенеет, не в силах двигаться дальше.

Только когда красно-синие огни оказываются так близко, чтобы водитель мог разглядеть ее, Адрия наконец оживает и замечает темную подворотню в десятке метров. Она бросается в эту спасительную темноту, задыхаясь от адреналина и нервного возбуждения.

Прячась за деревянными ящиками, она жмется к кирпичной кладке и застывает, чувствуя, как жаром горит все внутри, а холодом обдает снаружи. Этот диссонанс отзывается в ней каким-то скверным, поганым удовольствием, когда полицейская машина проезжает мимо.

Волна адреналина омывает каждый воспаленный нерв, каждый нарыв, и Адрия ощущает злорадное наслаждение от того, как ноют ее старые раны. Наверное, именно этого ощущения она искала, когда отправилась в путь в один конец до Кентукки, но Кентукки оказался так смазан наркотической и алкогольной дымкой, что не удалось как следует прочувствовать эту угрозу – только унизительно удаляться от нее под причитания Аманды.

Кто же знал, что удастся найти это чувство, ноющее в глубине грудины вместе с тревогой и страхом, в Рочестере.

Адрия улыбается темноте, улыбается самой себе. В ее безумной хмельной улыбке столько обреченности, сколько никогда не было ни в ее злости, ни в сопротивлении. Она отказывается от сопротивления, и теперь соглашается только следовать – за темнотой, за дурацкими советами матери, за угрозами отца, за общественным мнением. Если она дочь преступников, девчонка, выброшенная на обочину жизни как социальный мусор, то что с того? На обочине, как оказывается, есть свои удовольствия.

Оседая по кирпичной стене на асфальт, Адрия находит эти удовольствия приятными.

Однако шум с другого конца проулка не позволяет ей насладиться этим моментом как следует. Адри тут же напрягается и вглядывается в темноту, а сердце, еще не успокоившись, начинает новый забег в груди.

Она медленно поднимается, вслушиваясь в звуки, а когда из темноты ей навстречу выскакивает Мартин, Роудс уже готова зарядить по его лицу.

– Твою мать! – шипит она. – Какого черта ты здесь забыл?

Мартин, изрядно запыхавшийся, как и она, глядит на нее недобро:

– Прячусь, стало быть, как и ты.

Адрия хочет выдать, что мог бы найти место получше, но вместо этого демонстративно отворачивается и направляется к углу дома, за которым несколько минут назад пронеслась полицейская тачка.

Голос Лайла настигает ее со спины:

– Хочешь сдаться и покаяться?

Адри вспыхивает, разворачивается рывком и оказывается возле Мартина быстрее, чем успевает подумать:

– Эй, это сделал ты! – вместе со взлетом интонации тонкий палец с силой упирается ему в грудь. От неожиданности Мартин покачивается, но быстро координируется.

– Потому что вы чокнулись!

– Сам ты чокнулся! Я веселилась, пока ты не возомнил, что самый умный!

– Это воровство, Роудс!

– Самый порядочный, да? – с презрением она выплевывает слова сквозь оскал, но быстро вспоминает, что злость – не спасение: еще ни разу она ее не выручала. Поэтому утробный гулкий смешок смазывает ее реакции.

Адрия широко улыбается, продолжая:

– Чем ты лучше, Мартин? Делаешь вид, что это все тебя не касается, что ты выше этого, как будто твои руки чисты. Боже ты мой, ты действительно в это веришь? – ее истеричный смех прорывается из глубины легких. – Ты хуже каждого из них, Мартин! Им хватает смелости быть теми, кто они есть, – ублюдками, которым не нужно ничего, кроме побухать, покурить и потрахаться. Ах да, еще выцепить из толпы жертву, чтобы потешить свое эго! Знаешь, я даже не презираю их за это.

Ее улыбка сменяется хищным прищуром.

– А тебя презираю, потому что ты жалкий, Лайл. Потому что стоило мне заговорить об этом на публике, так ты побежал жаловаться всем, какая я плохая, чтобы тебя пожалели и приласкали. Приласкали тебя? Потрепали за ухом? Сказали, какая я грязная шлюха? Если еще нет, советую этим заняться. Может быть, тебе станет легче, и не придется играть в самого отчаянного парня на районе.

Адри заканчивает с тем же смешком на выдохе, с которым начала.

Мартин кипит. Неотрывно глядя на нее, он молчит, но даже в полутьме переулка Адрия видит, как гуляют желваки по его скулам, как лицо наливается кровью.

Они уже проходили этот сценарий, но тогда Роудс сбежала прочь от последствий видео, не выдержав напряжения, – сбежала и не выходила из дома, потому что испугалась собственной реакции.

Теперь Адрия не боится ни себя, ни кого бы то ни было еще.

И она не сбежит.

Ей больше некуда бежать.

Поэтому она делает в сторону Мартина новый шаг и вновь упирается пальцем в его грудь.

С улыбкой повторяет ядовитым полушепотом:

– Ты жалкий, Мартин Лайл.

А потом она целует его.

Целует так крепко, чтобы загорелись губы. Чтобы в новом адреналиновом приходе все тело свело судорогой, а в грудной клетке случился настоящий взрыв.

Чтобы Мартин Лайл пошатнулся и больше не смог найти точку опоры, потому что Адрия выбьет из-под его ног землю, заставит признать, что он слаб. Что у него не хватит сил сопротивляться.

Она бесстыдно впивается в его губы и чувствует, как быстро Мартин сдается. Как его руки тянутся к ней. Как пальцы путаются в одежде. Как ладони сжимают ее талию, не желая отпускать. До яростной боли Роудс смыкает зубы на его губах, и Мартин не сопротивляется – Адрия знает, что сегодня уже не найдет никакого сопротивления.

Поэтому рычит ему в губы, пока где-то далеко на фоне все еще воет сирена:

– Раздевайся.

И Мартин Лайл слушается, наспех стягивая кофту, чтобы вернуться к болезненному поцелую, почувствовать ту боль, которую дарит ему Адрия взамен на собственную власть. Она улыбается. Посмеивается, когда Мартин склоняется к ее шее, оставляя горючие жадные поцелуи. Она откидывает голову, позволяя этим поцелуям случиться – не потому, что так хочет он, а потому, что так хочет она.

Она и раньше хотела этого, но если раньше внутри нее кипело так много страхов и злости, то сейчас внутри лишь адреналин и злорадное наслаждение.

Все рубежи пройдены, больше нечего терять.

И Адрия больно стягивает волосы Мартина меж пальцев, буквально отрывает его от себя, а потом отталкивает. Но только чтобы показать, что может. Быстро скидывая на землю куртку, она притягивает парня назад, позволяя вернуться, позволяя жадно вгрызаться в ее тело так, будто ничего другого у Мартина Лайла уже не осталось.

Возможно, у самой Адрии не осталось и этого. После того как ее тело стало достоянием общественности, она больше не чувствует, что это тело принадлежит ей. Не знает, почему это тело нужно ограничивать или прятать.

Не знает, почему она не может заняться с Мартином Лайлом грязным сексом в грязном проулке. Если захочет этого сама.

И она хочет. Оседая вдоль кирпичной стены на холодный асфальт вместе с Мартином, Адри чувствует одновременно так много и так мало. Слышит, как все еще визжит вдалеке сирена, как колени больно упираются в шершавый асфальт, как руки и губы Лайла беспрепятственно шарят по ее телу в тщетной попытке насытиться прикосновениями и поцелуями, но они оба знают, что ему нужно другое – боль, которую способна подарить Адрия. Напомнить, что Мартин Лайл тоже чокнулся. И если гореть Адрии, то он сгорит вместе с ней.

И они горят. Горят судорожно, горят с болью в темноте городского проулка, горят, как люди, которым уже нечего терять.

Глава 34

Спустя две недели

Адрия закидывает ногу на ногу, упираясь боком в металлическую поверхность стола, и неотрывно смотрит в угол комнаты. Оттуда широкоплечий охранник встречает ее испытующий взгляд суровой сосредоточенностью, выдвигая массивный подбородок вперед с немым вопросом – чего уставилась? Их переглядывания продолжаются уже несколько минут, и Адрия не намерена сдаваться. Но когда железная дверь в комнату распахивается со звоном замков и на пороге возникает силуэт в оранжевой робе в сопровождении еще одного силуэта в сером, охранник неосознанно отводит взгляд. Адрия торжествующе ухмыляется, и только убедившись, что широкоплечий осознал свое поражение, оборачивается к матери.

Дебра Гарднер на свой манер обворожительно улыбается всем в комнате и никому конкретно. От одного ее вида Адрии уже хочется закатить глаза, но она сдерживается, склоняет голову, оглядывая мать с показной небрежностью.

– Милая, ты пришла.

– Я всегда прихожу, – отсекает резко Адри, но спустя паузу решает продолжить: – Как будто у меня есть выбор.

– Не будь ко мне жестока. – Дебра усаживается напротив и по привычке поправляет оранжевую робу, которая на удивление до ужасного ей идет. – Ты же знаешь, я так жду наших свиданий.

– Не верю, – кисло произносит Адрия, выпрямляясь.

Она откидывается на спинку стула и нервно теребит край кожаной юбки. Не хочет выдавать нервозности, которая преследует ее по пятам весь путь от дома до тюрьмы, но получается сомнительно. Если говорить точно, нервозность преследует ее с момента столкновения с Мартином в переулке и усиливается после, когда она встречается с ним вновь, почти досконально повторяя сценарий первой ночи. Только во вторую их встречу, неделю спустя, не воет сирена, их не ищут копы, и никто не рискует быть задержанным. Зато во вторую ночь судорожно вибрирует ее телефон, когда Аманда набирает племяннице девять раз подряд. «Я думала, с тобой что-то случилось», – говорит тетя после. Адрия в ответ лишь смазанно улыбается: «Со мной постоянно что-то случается». Аманда верит, но почему все это «случается», они не обсуждают. Аманда не глупа и догадывается, что к разбитому стеклу в баре Адрия имеет прямое отношение, только не желает знать подробностей, чтобы не обрекать племянницу на последствия.

Дебра принимается рассказывать, как обстоят дела у нее в тюрьме. Как Джессика Саймон, которая сидит в соседней камере за разбой, преследует Дебру издевками и настраивает против нее остальных. Как Дебра, конечно же, не готовая к прямому столкновению, догадывается, что Джессике нужно не так уж много – всего лишь сигареты. Джессика, не последняя в тюрьме женщина, имеет право требовать. И Дебре удается договориться с охранником, чтобы тот добыл сигарет. А потом снова и снова. Как итог – Джессика остается довольна небольшим подношением, а Дебра, как почти и всегда, избегает незавидной участи. Они с Джессикой Саймон даже начинают общаться, потому что выясняется, что Джессика Саймон, цитируя Дебру, «не такая уж чокнутая».

Адрия слушает все это, пытаясь подавить раздражение, убедить себя, что ее мать не спятила, если рассказывает об этом таким будничным тоном, будто сидит на кофе-брейке с подружками.

Но когда Дебра выдает, что «главное найти правильных людей», Адрия не выдерживает:

– Ты хоть понимаешь, что несешь? – она поднимает на мать сверкающий взгляд и подается вперед.

Дебра застывает и неосознанно поправляет прическу.

– Ты в тюрьме, боже! Ты понимаешь это?

Охранник в углу комнаты с интересом поворачивается в их сторону. Но Адрии плевать, внутренний механизм уже заводится, и она больше не может выслушивать все это, выносить эту комнату и встречи с Деброй в этой комнате. Встречи, которые всегда оканчиваются одним и тем же: «Милая, люблю тебя». Потому что это неправда.

– Милая, что случилось? – Дебра встревоженно хлопает глазами, тянет руки к дочери, но та лишь небрежно отстраняется.

– Что случилось? Ты серьезно? – голос Адри взмывает вверх. – Ты сидишь здесь и рассказываешь мне, как обустроила свой чертов тюремный быт, как будто это вообще нормально – сидеть здесь!

Дебра театрально кривится:

– Милая, я этого не выбирала, таковы обстоятельства. Под обстоятельства приходится подстраиваться!

– Так ты это называешь? Подстраиваться под обстоятельства – под Джека, Джорджа или Курта, да? Ложиться под них, чтобы они помогли тебе скрасить жизнь?

– Милая, не стоит, не забывайся, – Дебра предупредительно выставляет ладонь, призывая Адрию остановиться, но та не собирается останавливаться.

– Ты хочешь сказать, что сожалеешь о том, что оказалась здесь? Ты хоть иногда думаешь о том, что оставила меня одну? Ты, – она указывает на мать, – ты оставила меня. А теперь говоришь, что ждешь наших свиданий! Может, тебе стало проще? Не надо следить за мной, не надо переживать! Ты удобно от меня избавилась!

– Адрия! – Голос Дебры вздрагивает. – Не смей так разговаривать! Не смей обвинять меня в том, что я пытаюсь быть тебе матерью, даже сидя тут!

– Какая из тебя мать?! – Адрия нервно смеется. Смех ее сухой, жесткий, хлесткий. – Ты хоть знаешь, как я живу? Ты даже не спрашиваешь меня, что происходит в моей жизни, пока не вывалишь весь свой хлам! Пока не расскажешь про своих тюремных подружек!

Дебра теряет самообладание – привычная маска радушия на ее лице трескается, глаза становятся влажными. Она болезненно морщится:

– А ты способна о себе что-то рассказать, Адрия? Ты можешь прийти сюда и без истерик рассказать, как твои дела в школе? Не кривиться, не шипеть на меня, не закрываться, а ответить на простые вопросы?

– Как будто я не пыталась! – вспыхивает Адри, чувствуя, как возмущение обжигает ее праведным огнем. – С тобой невозможно разговаривать, ты говоришь только о себе! Ты всегда говорила только о своих мужиках и о себе! Все, что тебе было нужно, – найти того, кто оплатит твои счета и купит тебе новые цацки, а я всегда была для тебя лишь балластом!

– Неправда! – Дебра буквально взвизгивает, а охранник в углу напрягается, наблюдая за разворачивающейся драмой. Но пока ни Дебра, ни Адрия не двигаются с места, он тоже не шевелится.

Адрия сжимает зубы.

Мать продолжает, и лицо ее искажается какой-то ядовитой печалью:

– Ты хоть раз просила у меня помощи, Адрия? Хоть раз рассказала о том, что происходит с тобой? Мне приходилось встречаться с директором, чтобы узнать, как у тебя дела в школе, потому что из тебя невозможно было вытянуть и слова! Я искала того, кто был способен дать нам с тобой нормальную жизнь! Красивый дом, чертовы деньги! Да, я не идеальная хозяйка, я не закончила обучение, и у меня нет навыков, но я делала то, что умела, – находила мужчин, чтобы у тебя была не та жизнь, что у меня! Чтобы тебе не приходилось выпрашивать у мужчин в очереди двадцать долларов на еду, чтобы тебе не приходилось врать, что твоя бабушка смертельно больна, только чтобы отсрочить оплату счетов!

Адрия глядит на мать с ненавистью, медленно переваривая слова. Мысли путаются, жужжат, дребезжат, и сложно понять, что к чему. Но первым из этих мыслей она выхватывает сарказм:

– Ха, – Адрия драматично выдыхает. – Какая ирония. Если бы ты спросила у меня, как дела, ты бы узнала, что я живу также отвратно.

Дебра не моргает, смотрит на дочь, не отводя взгляда, и влага скапливается в уголках ее глаз, медленно стекая большими каплями.

– Я ошиблась, – она всхлипывает. – Да, я ошиблась!

Адрии этого мало. Что ей толку от признания ошибок, которые уже невозможно исправить? Поэтому она давит дальше, едет по больному, чувствуя, как поганое удовлетворение стягивает легкие и не дает глубоко вдохнуть. Она говорит, глядя на мать не со злобой, а с показательным равнодушием:

– Ты обманула его и открыла на него три кредитки. Ты серьезно думаешь, что это ошибка? Что никто бы не заметил и мы бы жили дружно и счастливо, собирая больше цацок и радуясь жизни? В чем ты ошиблась? Что не сообразила, что он накатает на тебя заявление? – Адрия усмехается с издевкой, чувствуя, как яд растекается по ее жилам и бурлит в венах, ища выхода. – Ты ошиблась в том, что была так тупа и наивна, чтобы не понять этого?

Мать цепенеет, приоткрыв рот. Слезы катятся по ее щекам, кривыми дорожками стекая на оранжевый комбинезон. Адрия ненавидит этот цвет, ненавидит мать, поэтому делает все, чтобы в этом комбинезоне она больше никогда не чувствовала себя так фривольно.

Дебра, кажется, собирается замолкнуть и сбежать – она даже оборачивается на мгновение к охраннику, чтобы попросить увести ее, но осекается. Собирается с силами.

Ее тон обретает серьезность, и все виляющие нотки вдруг пропадают:

– Мне нужны были деньги, Адрия. Я задолжала плохим людям, и они угрожали… Ты не одна, кто страдал! Я просила его о помощи, но он отказал. Джордж раздул скандал, заявил в полицию, но я умоляла его, я ползала в его ногах, Адрия! Я обещала все ему вернуть, но уже на следующий день меня забрали. Это было глупо, безрассудно и ужасно. И если ты думаешь, что я не сожалею об этом, то я сожалею об этом каждый чертов день. Но чтобы прийти к тебе, мне приходится засунуть все чертово сожаление подальше и не допустить того, чтобы сожалела и ты!

– Ага, – задумчиво произносит Адрия, а потом задумчивость сменяет скверная улыбка. – Ты добилась, чего хотела. Я не сожалею. Мне не жаль тебя. И больше разыгрывать эти спектакли тебе не придется.

– Что? – Дебра вздрагивает. – Милая, нет… Что ты хочешь сказать?

Адрия не находит нужным отвечать на вопрос. Они обе понимают, что она имеет в виду. Больше Адрия здесь не появится.

И она встает, хватает с пола сумку и выходит, напоследок бросая на охранника уничижительный взгляд. Дебра лишь растерянно глядит ей вслед.

Глава 35

Спустя две недели

Бывает, что уже не можешь остановиться. Когда кровь бьет в висках, мир окрашивается в ядовито-красный, а взор застилает плотная пелена, и тогда все, что остается, – лишь яростная злость. Неумолимое желание нанести ответный удар, причинить так много боли, сколько только можешь. Занести кулак, обрушить всю свою обиду на врага и почувствовать единственно возможное облегчение. Не победу, но секундный реванш.

Но бывает и по-другому. Бывает, что смысла останавливаться уже нет, потому что секундного реванша будет недостаточно. Потому что другие задолжали тебе так много таких секунд, что пора забрать свое.

Адрия трясет мальчишку, склонившись над ним, ухватив за грудки, и наблюдает, как он корчится.

Капли дождя стекают по его круглому лицу, собираются ручьем у подбородка, впитываются в школьную форму. Адрия не чувствует злости, ярости или того знакомого забвения, что граничит с аффектом. Ничего. Лишь налет раздражения, угольной сажей оседающий на ее сердце. Невидимая сажа мажет грязной чернотой пальцы, остается отпечатками на белизне чужой рубашки. Чернота и ливень, который усиливается, стоило только Адрии содрать с пацана дождевик и отдать на растерзание непогоды.

Мальчишка едва ли сопротивляется, только часто моргает, стряхивая капли с глаз, и пятится.

– Я предупреждала тебя, – спокойно выговаривает она, перехватывая пацана за цветастый галстук, который вмиг промокает и висит в руке Роудс неприглядной тряпкой. Ей никогда не нравились школьные цвета – эта обманчивая принадлежность к какой-то единой касте, в которой на самом деле нет никакого единства. Только жесткая иерархия, нерушимый порядок, присущий каждой чертовой школе, в которой оказывалась Адрия. Зачарованный треугольник: агрессор – спаситель – жертва.

Все роли известны заранее. Все сценарии расписаны. Она выучила эти сюжеты так давно, что забыла, что бывает что-то кроме.

– Я не трогал Лайла! – брыкается пацан. Адрия морщится, услышав знакомую фамилию, и только сильнее затягивает в руке галстук. – Клянусь, не трогал!

Бесконечный ливень, льющий третий день, становится единственным свидетелем того, как десятилетний мальчишка взвизгивает на задворках стадиона, а Адрия Роудс нависает на ним мрачной тенью. Все остальные живые свидетели удирают, как только Адрия настигает их угрозой из-за угла стадиона. Эту компанию Роудс узнает сразу – те же дебильные шуточки и алчущее желание самоутвердиться за чужой счет. Типично. Но именно эти пацаны несколько месяцев назад третировали Итана совсем неподалеку, и именно из-за этих пацанов Адрия оказалась втянута в историю, сюжет которой разошелся по интернету с сотнями комментариев.

Адрия не злится, нет. Всего лишь хочет показать, что существуют другие роли.

На этот раз их жертвой стала девчонка в нелепом сарафане под разноцветным зонтом. Сбежав посреди урока, Адрия застала лишь конец скверной сцены – как девчонка начинает плакать, и капли дождя мешаются со слезами, как яркий зонт уже катится по лужам, и она бросается за ним следом, а три пацана из-под дождевиков тычут в жертву пальцем и хохочут. «Какая же ты неуклюжая, Эмили, сама виновата». Адрии не нужно видеть фееричное начало, чтобы сопоставить факты, ведь это постановка длиной в ее целую жизнь, с теми самыми ролями и сюжетами, что давно ей известны.

Только с той разницей, что теперь напасть на нее саму сложно, а выбор «вмешиваться или нет» уже не имеет значения.

Промокшая насквозь, с подтеками черной туши под глазами и нарастающим раздражением внутри, она нагоняет их уже за углом. Они бросаются врассыпную, когда понимают, что привычные роли больше не работают. Что слабым звеном вдруг могут оказаться они сами. Адрия успевает ухватить идейного зачинщика за дождевик прежде, чем он трусливо смоется прочь, оставив позади любые последствия. Когда Роудс буквально сдирает с него дождевик на хлипкой застежке, пацан уже не думает бежать, только растерянно пялится на оборванную вещь, наверняка прикидывая, как сильно влетит дома. Адрия успевает воспользоваться замешательством, чтобы ухватить мальчишку покрепче.

– Мне теперь что, перед тобой раскланяться? В чем твоя проблема, паршивец? – продолжает она и встряхивает его снова. Пацан, наконец, поднимает на нее взгляд, полный осознания того, что его поймали почти на месте преступления. Адрия наседает, и в глазах ее сверкают молнии. – Мамочка залюбила до смерти, или папаша научил, что «бьет, значит любит», а?

– Н-не знаю, – голос пацана содрогается, точно под внезапным порывом ветра. Вряд ли он вообще понимает, о чем речь. Вряд ли от него требуется понимать, о чем речь, потому что Адрия не ждет ответов.

– Хочешь поиграть в самого крутого, да? – рычит Роудс в его лицо. В ее голосе столько презрения, что хватило бы на всю школу. Хватило бы на долгие годы, которые она была гонима, нелюбима и презираема. Но даже несмотря на эти годы, из-за таких, как этот пацан, она вновь и вновь оказывается той девчонкой в вымокшем сарафане. Только Адрия отличается от той девчонки тем, что никогда не лила слез, – она не позволяла другим увидеть обиды, чтобы они вдруг не подумали, что победили.

И пацан в ее руках больше не ощущает себя победителем. Он только фыркает, как нашкодивший котенок, и наконец-то пытается выбраться.

Адрия качает головой:

– Не-а, мы еще не закончили.

– Отпусти! Я расскажу предкам, учительнице!

– Чтобы все узнали, что тебя взгрела девчонка? Да ладно!

– Какого черта ты ко мне привязалась?! – Он дует щеки, поддавая гонору, и пытается оттолкнуть Адрию, но она только сильнее сдавливает галстук на его шее.

Лучше бы ему не дергаться, потому что день у Адрии не задался. День, неделя, месяц или год – что угодно.

– Помнишь, что я тебе обещала, паршивец? Если увижу тебя снова.

– Да я его не трогал! – верещит пацан, и голос его наполняется паникой.

Адрия не чувствует никакого облегчения от того, что хулиганы отстали от Итана. Ей уже давно нужно куда больше простого облегчения.

– Уже поздно, щенок, – огрызается она в его лицо и тащит пацана в сторону стадиона, уже не думая, чем все это закончится. Важно лишь то, что началось все и так скверно.

Начало учебного года в целом не сулит ничего хорошего. Адрия знает, куда она возвращается и какая черная дыра развернется вновь с ее возвращением в школу. В конце учебного года ей удалось сбежать от слухов, показного презрения и осуждения, которые преследовали ее вместе с видео, но едва ли она может сбежать от всей школы.

Летом, в свои редкие вылазки в город, она встречалась с одноклассниками, и те стыдливо отводили от нее взгляд, как от чего-то грязного, скверного или испорченного. Ребята посмелее недвусмысленно присвистывали вслед, сально оглядывали с головы до пят, будто увидели ее в новом свете, а ведь они действительно увидели многое. Но многое видели не только в школе. В очереди в супермаркете Адрия ловила на себе липкие взгляды мужчин постарше, осуждающее цоканье их жен, сальные намеки охранника. С конца весны она больше не чувствует себя одинокой – теперь взгляды преследуют ее всюду, издевки становятся более наполненными, потому что у них появляется новый повод. В Рочестере чуть больше десяти тысяч жителей, и не нужно ничего, кроме доступа в интернет, чтобы одна конкретная девчонка, которую не так уж сложно узнать, обрела популярность. В сочетании с фамилией, которая и без того известна многим в городе, эта популярность быстро набирает обороты. Становится насильственной.

Ролик разошелся по группам весьма скверного содержания, слился в бездонную пропасть порно, в которой никогда не найти пометки того, что видео было снято незаконно и что участница того видео теперь должна расплачиваться за эту паршивую популярность. Но куда ужаснее то, что к осени Адрия привыкает смотреть на этот ролик как на что-то нормальное, обыденное. То, что должно было случиться.

Так же она реагирует, когда обнаруживает на своем шкафчике в первую неделю учебы лаконичное «шлюха», выведенное черным маркером. Адрия не утруждает себя даже тем, чтобы попытаться стереть надпись, – лишние пять минут позора и никакого смысла. Она глядит на надпись секунд пять, не мигая, а потом распахивает шкафчик, достает нужные вещи и захлопывает дверцу так, чтобы ни один старшеклассник в коридоре не подумал, что дурацкая надпись способна ее расстроить. Поймав взгляд пары придурков рядом с собой, она демонстративно вскидывает вверх руку с выставленным средним пальцем и уходит прочь.

С этой надписи и с этого среднего пальца начинается ее выпускной год.

И с пацана, который сейчас скулит в ее руках, а через несколько лет приведет другую девчонку к точке невозврата, и может быть, та девчонка окажется не такой упертой, как Адрия. Может быть, она захочет сдаться и шагнуть в пустоту, потому что насильственное внимание не смыть с себя и не стереть.

Адрии будет все равно, что с той девчонкой, и она никогда не узнает ее истории, но в настоящий момент, наматывая на кулак галстук мальчишки, она чувствует, что мир не так обречен. Если у таких, как Адрия, есть сила, то почему ею не воспользоваться?

– Мамочка наверняка приговаривает, что ты у нее самый лучший, да?

Роудс толкает пацана, прокладывая дорогу к стадиону прямиком по лужам.

– Я все ей расскажу! – Пацан цепляется за соломинку, но быстро понимает свою оплошность.

– Уже не такой крутой, посмотрите! Побежишь жаловаться мамаше?

– Нет! – фыркает он. – То есть да! Отпусти меня, ты сумасшедшая!

– А ты, – Адри рывком разворачивает его к себе, отчего пацан едва не теряет равновесие. – Маленький ублюдок, которого никто не будет искать. Твои друзья сбежали, а мамаша только обрадуется, что не придется забирать тебя, сопляка, из школы. Боишься подвалов, а? – Она нависает над ним угрожающе. – Я знаю один. Говорят, там водятся крысы и черт знает что еще. Говорят, когда они голодные, то могут обглодать человека заживо. Как тебе такое, паршивец? Весело? Почти так же весело, как унижать слабаков, да? – Адрия злорадно ухмыляется: – Может быть, к тому моменту, когда тебя найдут, уже ничего и не останется. Крысы под стадионом огромные.

Когда она договаривает, мальчишка уже глотает сопли. Адрия не видит слез, потому что ливень, не прекращаясь, льет стеной. Да и волнуют ли ее чужие слезы?

Удавка на шее не дает пацану вырваться, но он больше и не пытается. Только с ужасом глядит на стадион, и Адрия впитывает нутром весь этот ужас, каждую драгоценную секунду чужого осознания собственной слабости и беспомощности. Чужой страх очаровывает.

Пока ее не прерывают.

– Адрия!

Знакомый голос настигает со спины.

Адрия оборачивается и чертыхается. Встречаясь взглядом с худощавой фигуркой в той же дурацкой форме и с тем же форменным галстуком, она нервно скалится. Этого не хватало. Сколько они не виделись? Месяца три? Четыре? Целую вечность назад, в той жизни, которой не было?

– Что ты здесь делаешь, Итан? У вас с братом чертов талант выскакивать из ниоткуда.

Итан хмурится, медленно переводя взгляд на своего давнего обидчика в руках Адрии и произносит серьезно:

– Эмили убежала от них, а потом сказала, что какая-то старшеклассница догнала Марка. Путем недолгих размышлений я заключил, что это ты.

Адрия не моргает, глядя на Итана сверху вниз, пытаясь понять, что этот нелепый мальчишка делает под проливным дождем посреди улицы и что ему нужно. Какое ему дело до того, что сказала Эмили, и того, кто прижучил их обидчика? Какое ему дело до Адрии? Она скалится, не находя ответов:

– Уходи, Итан.

Адрия разворачивается обратно к стадиону, но голос Итана преследует ее:

– Тебе стоит отпустить его, это неблагоразумно.

Роудс не оборачивается. Только застывает, несколько секунд глядя в пустоту и пытаясь осознать его слова. Пока его слова горечью оседают на слуху, Адрия даже не думает выпускать из рук галстук.

– Неблаго… что? – вспыхивает она. – Этот выродок шпынял тебя, как щенка, в ста метрах отсюда, и ты говоришь мне про благоразумие? Или я все пропустила, и вы вдруг стали лучшими друзьями?!

Худощавая фигура смело выступает вперед:

– Марк мне не друг, Адрия, но не обижай его. Пожалуйста.

Внезапно раздражение и бессмысленность происходящего одолевают Адрию, поджигают ее изнутри, разгораясь синим пламенем. И она так не хочет обжечь Итана, потому что он единственный во всей этой истории, кто не заслужил боли. Кто должен вырваться из этого порочного треугольника и никогда больше не ступать в него. Кто заслуживает жить своей жизнью, мечтать о небе, а не грохаться на землю каждый раз, когда наивно полагаешь, что можешь встать. Потому что тебя непременно утянут вниз.

Итан заслуживает большего.

– Уходи!

– Я не могу уйти, я должен остаться, – серьезно заявляет мальчишка, и Адрия взрывается.

– Если я отпущу его сейчас, через годик ты найдешь себя запертым в кладовке или, чего хуже, опущенным в унитаз. Будешь все классы собирать свои учебники по коридору, а потом стирать унизительные надписи в тетрадях. Этого хочешь?! – рычит она и злобно встряхивает растерянного парнишку в руках. Ей так хочется сказать больше про тех, кем становятся пацаны вроде этого, сказать, как больно они способны сделать, когда наберутся гонора, созреют, окрепнут и смогут уверенно стоять на ногах. Улыбаться нахально, шутить в лицо, подыгрывать тебе, позволяя думать, что ты можешь их обыграть. Какими ужасно уверенными они себя чувствуют, когда наконец вырывают свою победу. Победу, которая принадлежит им по праву.

Адрия хочет сказать так много, но молчит. Потому что не поймет Итан, не поймет пацан рядом с ней, не захочет понять она сама.

– Он уже испуган и вероятно извлек жизненный урок, – рассудительно выговаривает Итан, и Адрии вдруг вновь кажется, что он куда взрослее и мудрее ее даже в свои десять лет. Что он знает, что его ждет, и с холодной решимостью принимает это. Как монах, который принимает обет молчания и больше никогда не пожалуется о своих невзгодах. Как странник, который отправляется в путь не потому, что ищет приключений, а потому, что этот путь – единственное, что у него есть, что ему предначертано и уготовано.

А еще она внезапно вспоминает слова, которые когда-то Итан адресовал ей с заднего сиденья пикапа:

«Надеюсь, ты не как Мартин, – тихо, но деловито заявил он тогда. – И ничего не сломала».

Адрия опускает взгляд и видит в удавке галстука, сжатого в ее кулаке, такого же испуганного ребенка, каким нашла в первый раз Итана. Всего лишь ребенка. Ужас осознания прокатывается по ней холодной волной, забирается мурашками под мокрую кофту. Отрезвляет. Она ведь не собиралась ничего делать на самом деле – только испугать, заставить почувствовать, как страх ядом растекается внутри, как отравляет, забираясь в самые потаенные уголки, а потом остается там навсегда, как плесень, которую не вывести и с которой тебе придется мириться всю жизнь. Бояться подвалов или отшатываться в ужасе при виде крысы.

Но смогла бы Адрия остановиться на одной лишь угрозе? Был бы смысл в том, чтобы останавливаться?

Она резко выпускает из ладони галстук, и мальчишка, теряя равновесие от неожиданности, валится на землю, плюхаясь задом в лужу.

Адрия поднимает тяжелый взгляд на Итана. Внутри нее леденящая пустота, в которой звенит единственная мысль. Единственное, что она хочет сказать: что она не как Мартин.

Не как Мартин. Она хуже.

Но Адрия уходит, произнося совсем другие слова:

– Ладно, можете веселиться сами. Только в следующий раз не жди моей помощи.

Но прежде чем уйти, она оборачивается, глядя на Итана и едва ли обращая внимание на мальчишку, который поднимается с земли, утирая слезы.

– Я все-таки сломала самолет. Не зря ты опасался.

И она отступает в плотную пелену ливня и оставляет их двоих – мальчика, в котором нет ни капли смелости, и мальчика, который однажды еще поплатится за свою смелость.

Глава 36

Мартин

Спустя неделю

– Тебе не помешало бы расслабиться. – Чарли склоняется над кухонным столом, заваленным бутылками пива и чипсами, и выуживает себе пачку покрупнее.

Мартин отхлебывает пива, наблюдая, как люди снуют туда-сюда по его дому, прибывая и прибывая. Добрую четверть этих лиц Мартин и видеть никогда не видел, но так и проходят школьные вечеринки, в этом и есть смысл – наполнить дом людьми, на которых тебе все равно, что бы они ни изображали, что им все равно на тебя. Кто-то машет ему из конца коридора, и Лайл скупо кивает. Чужое приветствие глушит музыка, а это значит, что и от Мартина не требуется никаких слов. В этом несомненный плюс тусовок – никто не ждет особых разговоров.

Чарли хрустит чипсами, следуя за взглядом Мартина:

– Народу куча. Без понятия, кто все эти люди, но, твою мать, это рискует стать вечеринкой года.

Лайл еще не определился, рад этому факту или не особо. Если бы отец был в Рочестере, он бы никогда не позволил провести тусовку дома, но мать не пришлось уговаривать долго – только проинформировать. Она быстро договорилась с сестрой и уехала вместе с Итаном, не задавая лишних вопросов. Должны же в неполных семьях быть какие-то плюсы, например, тот, что мать в одиночку неспособна справиться со старшим сыном, и старший сын имеет право этим воспользоваться.

Мартин оборачивается к Чарли. Это он предложил устроить тусовку в честь начала учебного года, но Лайл сам отдал на откуп толпе старшеклассников родительский дом. Все остальное произошло само.

– Том запустил какую-то дебильную рассылку, – произносит Мартин.

– Знаю, ты вообще в курсе, что он берет по двадцатке за вход?

Мартин кривится. Перспектива побираться ему не нравится, но после одной такой вечеринки в прошлом году он купил себе новые кроссовки. С деньгами последнее время было так туго, что даже лишние триста баксов пришлись бы кстати.

– Бро, – Чарли пихает его под бок. – Точно тебе говорю, тебе надо расслабиться.

Он суетится и шарится по карманам, а потом потряхивает в воздухе полиэтиленовым пакетиком с несколькими таблетками:

– Это тебе поможет.

Мартин прокатывается по другу холодным взглядом:

– Убери.

– Брось, ты все равно забил на соревнования.

– Убрал, – рычит Мартин, и Чарли отступает.

– Ладно, ладно, – он запихивает пакетик обратно в карман и поднимает руки. – Между прочим, эта штука нарасхват, если вдруг передумаешь, знаешь, где меня искать.

Чарли хватает чипсы и уходит, теряясь в толпе. Мартин остается в кухне один, но ненадолго – тут же врываются галдящие футболисты в поисках выпивки и задорно приветствуют его, зазывая в гостиную, чтобы кое с кем познакомить. Лайл неохотно отлипает от кухонной стойки и следует за ними, только сейчас наконец решая для себя, что вечеринке быть. В конце концов, это его выпускной год, и он имеет право насладиться им в полной мере, пока не вступит в полноценную взрослую жизнь, перспективы которой весьма туманны.

В гостиной Энтони Лоуренс, корнербек футбольной команды, пихает в сторону Лайла симпатичную белокурую девчонку в облегающей юбке и заявляет, что это его кузина из Калвера[15] и сегодня она приехала посмотреть, как умеют веселиться в Рочестере. Мартин криво улыбается и кивает Энтони, принимая ставку.

А потом выкручивает музыку на максимум и, наконец, вживается в роль хозяина вечеринки. В единственную роль, которой его еще не лишили.

К десяти вечера тусовка набирает обороты – разгоняется до дребезжащих пульсаций в висках музыка, звучит со всех сторон хмельной смех, звенят вместе с битыми бокалами пара рамок с семейными фотографиями со стены. Едва ли Мартин обращает внимание – только замечает, как стекло рамки разлетается в стороны, и несколько человек отпрыгивают, уворачиваясь от осколков. Потом какие-то девчонки сами находят веник, сами убирают все, а одна, с особенно виноватым видом, даже приносит ему фотографию из рамки – на ней мать с двумя сыновьями во время поездки в Диснейленд. Мартин там уже слишком взрослый, чтобы радоваться Микки Маусам, Итан – слишком маленький, чтобы оценить всю прелесть. Но мать выглядит на фотографии счастливой, и Мартин как можно скорее хочет избавиться от этой фотографии. Он вмиг переключается с белокурой кузины Энтони на девчонку с фоткой, вяло догадываясь, что это она случайно разбила рамку и теперь мучается ужасным чувством вины. Лайл находит это интересным.

Он заводит разговор, чтобы еще пятнадцать минут она говорила о том, как ей жаль, как неловко, и что она обязательно купит завтра новую рамку.

Мартин слушает ее вполуха, вместе с пивом смакуя ее стыдливость.

Но когда девчонка выдыхается и, кажется, ищет новый повод, в чем себя обвинить, внимание Мартина перехватывают. Томас выскакивает из толпы, усиленно жестикулируя:

– Бро, ты не поверишь.

Мартин напрягается, потому что такое «не поверишь» редко заканчивается чем-то хорошим.

– Ты должен это видеть!

И Томас тащит его на задний двор, где под ночным небом разгул набирает еще большие обороты.

Когда Мартин с Томасом приближаются, вокруг стола с настольным теннисом уже собралась толпа. Мартин чует неладное, но гасит беспокойство и пробирается сквозь зевак под задорные комментарии Томаса:

– Она сделала его уже дважды! Совсем чокнутая! Мы подняли ставки до пятидесяти!

Мартин не задает вопросов, не спрашивает, не интересуется. Он уже знает – кто. Наконец, увидев ее, Мартин чувствует, как сердце пропускает удар. Колготки в крупную сетку, рваные джинсовые шорты поверх, короткая черная футболка с безобразным принтом и целая россыпь железных гремучих браслетов на тонких запястьях. А еще эта чертова подводка – ее боевой окрас, жирный черный росчерк вокруг глаз, который придает взгляду агрессии. Агрессии и отчаянности.

Адрия не замечает его, увлеченно целясь шариком для пинг-понга в пустые стаканы. На другом конце стола Чарли давится пуншем, стало быть, проиграв предыдущую партию.

Вмиг Мартина одолевает целый ураган чувств – от раздражения до язвительной ревности, от краткого обжигающего восхищения до щемящего сожаления. Он застывает на месте, разглядывая Роудс и пытаясь убедить себя, что не рад ее здесь увидеть. Убедить, что не изнывал последние недели, когда она не отвечала на его сообщения. Убедить себя, что не думал о ней все чертово лето. Убедить, что она не застала его врасплох уже дважды этой осенью, вцепившись в губы и выжрав все живое изнутри. Убедить себя, что он не сам в этом виноват.

Теперь она приходит на его вечеринку и забирает последнее, что у него есть.

И эта мысль странным образом ощущается Мартином как облегчение.

Может быть, он бы отдал Адрии больше – отдал за то, что забрал. Отдал, потому что сожалеет.

Но он не может сказать всем этим людям, что сожалеет, не сможет сказать и ей. Поэтому он просто отступает от стола и уходит обратно в толпу, оставляя Адрию на вершине ее скверного триумфа. На пьедестале, с которого теперь ее мечтают сорвать сотни старшеклассников, чтобы повторить тот трюк, который однажды пьяным вытворил Мартин. Только теперь ставки растут, градус повышается, теперь Адрия Роудс не просто девчонка, которая прослыла на весь округ чокнутой, шлюхой, дочерью уголовников. Теперь она та, кто не отрицает этого и подтверждает каждым своим шагом. Шагом в пропасть.

И Мартину Лайлу на удивление больно.

Он настигает ее позже, когда Адрия выигрывает последнюю, третью партию и скалится паре девчонок в гостиной, нарываясь на конфликт.

Мартин теснит тех девчонок, заявляя, что их искал Томас, и остается с Роудс наедине. Какую из реакций выбрать, он по-прежнему не знает, поэтому первым вперед прорывается раздражение:

– Что ты здесь делаешь?

Адрия пожимает угловатыми плечами, болтая в стаканчике пунш:

– Меня позвал Чарли.

– И с каких пор ты ходишь по вечеринкам вместе с Чарли?

– С тех пор как ты стал таким страшным занудой, – Роудс корчится, небрежно отворачиваясь от Мартина.

Он хочет отреагировать резко, рявкнуть ей в лицо, заявить, что она зазналась, но Адрия его опережает. Она не собирается задерживаться возле Мартина и разворачивается, но перед тем как уйти, вспоминает о чем-то, шарится по карманам и извлекает на свет мятую двадцатку.

– Чуть не забыла, – Адри злорадно улыбается. – Это тебе. За вход.

С этими словами она пихает мятую купюру Мартину за ворот футболки и оставляет его.

Лайл вспыхивает, но горит уже один – горит в пустоте, не зная, что лучше: потухнуть или сгореть дотла так, чтобы больше не жгло. Он так злится на себя – за свои нелепые попытки одернуть ее, привести в чувство, когда ей этого не нужно. Тем более, когда он сам привел ее к этому – подвел к обрыву и столкнул с него, закрыв глаза, чтобы не видеть последствий. Так он сделал. А теперь последствия маячат у него перед глазами, царапают, дерут кожу, и отчего-то он не чувствует себя победителем. Только жертвой. Ощущает, как вновь и вновь Адрия прокатывается по его эго, чтобы восстановить, нарастить собственное. А он снова и снова плетется за ней, как безродный пес, надеясь в глубине души, что его простили.

Мартину не нравится новая Адрия – не нравится эта рваная линия шорт, черные вызывающие круги под глазами и манера разговаривать с высоты всех предрассудков. Ее сумасшествие могло бы очаровывать, если бы не пугало. А его пугает Адрия – пугает, как далеко она готова зайти, чтобы заполнить черную дыру внутри. И Мартин не знает, что делать, потому что в этой черной дыре он пропадет. Потому что у него нет ни сил, ни воли, ни желания отстраниться, остановиться, когда она вновь призовет его, чтобы выгрызть внутри что-то живое. Он придет. Как пришел в грязном переулке, как пришел после. Только она решит, когда это случится. Мартин больше ничего не решает и знает это.

Теперь он только воспринимает.

Мартин слышит, как приближается Чарли, замечает, как друг провожает Роудс взглядом:

– Теперь понятно, чего ты с ней таскался. Она же совсем отбитая.

Мартин молчит. Минуту, две, три, тупо пялясь в пустоту. А Чарли, не получив должной реакции, присасывается к бутылке пива и собирается было уйти. Но потом красно-синие огни озаряют подъездную дорожку у дома. Чарли подскакивает с ужасом в глазах и вскрикивает: «Твою мать, копы!»

И в черную дыру летят уже они все.

Глава 37

Все идет так хорошо, что сложно представить лучше. Или хуже, если сменить ракурс и посмотреть с той высоты, с которой придется рухнуть.

Когда вой полицейской сирены перебивает музыку, а красно-синие огни жадно облизывают стекла в гостиной Мартина Лайла, Адрия цепенеет. От паники по спине ползут мурашки. После знойных танцев на заднем дворе футболка еще липнет к коже, тело пульсирует от переполняющей энергии, только вся эта энергия вмиг обращается против самой Адрии – еще не успокоившееся сердце вновь берет разгон, теперь отбивая тревожный ритм.

Адрия не сделала ничего противозаконного, почти, но никогда красно-синие огни не сулили ничего хорошего. И если в прошлый раз на их фоне Адрии удалось провалиться в адреналиновый приход, то сейчас она не ощущает ничего подобного – только замешательство, как у многих в доме.

Еще десяток ребят рядом с ней так же застывают на месте, встревоженно оглядываясь по сторонам с немым вопросом в глазах: «Что случилось?» Только самые удалые и понимающие живо срываются с места, бросаясь к задней двери. Звучное «копы!» раздается эхом по комнатам, обрывая музыку на полуслове и поднимая в спертом воздухе, пропитанном перегаром, тревогу. Панику.

Адрия хмурится, но не шевелится, замирая со стаканчиком паршивого пойла на диване, на котором долгие месяцы назад оказалась совсем в других обстоятельствах. Тогда эта гостиная выглядела совсем по-другому. Сейчас кто-то разлил на полу пиво, кто-то разбил рамку, а кого-то, кажется, вот-вот стошнит у самой кухни. Адрия чувствует, как и к ней подкатывает тошнота – происходящее не нравится ей, и такой выверенный, отчаянный кураж рушится, стоит копам объявиться на пороге дома Лайла.

Адрия думает, что с такими, как Мартин Лайл, у копов нет проблем. Даже если они издеваются над одноклассниками, бьют витрины бара в ночи или устраивают шумные вечеринки в центре района с ухоженными кукольными домиками. И максимум, что ждет таких, как Лайл, – предупреждение и миролюбивая просьба сделать музыку тише. За этим ведь приехала полиция?

Адрия сомневается.

Когда гул испуганных голосов становится громче, а несколько полицейских врываются в дом, Адри затравленно разглядывает чернильно-темную форму, сверкающие значки на поясе, суровые взгляды, бегло изучающие дом и старшеклассников, пьяных и смущенных, выжидающих и напуганных. Сердце пропускает несколько ударов, пока один из копов задерживает взгляд на Роудс, прежде чем переключиться на остальных. Она не может объяснить себе этого внезапного страха, ведь пять минут назад буквально была на вершине мира. Но все показное веселье с ядовитыми намеками быстро осыпается к ногам, остается осколками на полу гостиной, по которой прохаживаются полицейские, внимательно вглядываясь в лица.

«Всем оставаться на своих местах» – звучит грубо, не в меру жестко для простой тусовки школьников, и Адри непонимающе вертит головой, как два десятка таких же болванчиков – ребят из параллели, из младших классов, каких-то гостей, которые забрели на праздник жизни случайно или за бесплатной выпивкой. Обычная публика, обычная вечеринка в честь начала учебного года с необычным продолжением.

– В чем проблема, офицер? – какой-то нетрезвый парень разводит руками, повышая голос.

– Мы ничего не нарушали! – визгливо вторит его девушка.

– Если соседи пожаловались на музыку, то мы ее вырубим! – подхватывает кто-то третий.

Голоса теряются в общем гвалте. Но ответы не находятся. А дом все наполняется полицейскими.

Когда в гостиную входит высокий подтянутый мужчина в штатском, представляясь детективом Тернером, Адри понимает, что проблема не в дешевом виски, не в громкой музыке и даже не в том, что кто-то увел на второй этаж изрядно пьяную несовершеннолетнюю школьницу. Проблема куда масштабнее.

– К нам поступили сведения, что вы, детки, балуетесь не только низкопробным алкоголем, – детектив вертит в руках чей-то стаканчик, принюхивается к содержимому и брезгливо морщится. – Мы проведем обыск и проверим каждого на наличие запрещенных веществ. Этот вечер вы запомните надолго.

Адрия отставляет пластиковый стаканчик в сторону и выдыхает. Ей не о чем беспокоиться, потому что химия не приносит ей никакого удовольствия, только лишает контроля, который Роудс так старательно возвращает себе последний месяц. Даже алкоголь не кажется чем-то веселящим, он лишь отвлекает и смазывает реакции. Ведь настоящая власть в руках тех, кто способен опуститься на самое дно пропасти без страховки.

Неосознанно она выискивает взглядом знакомое лицо в толпе, но не находит Мартина и быстро уверяет себя, что это к лучшему. Не ее чертово дело знать о том, что происходит в этом доме, – во многих богатеньких домах вроде этого происходит всякое, и редко кого-то напрягает это по-настоящему. А если вдруг полиция решает провести показательную порку, то пусть. Адрия откидывается на спинку дивана, стараясь отвлечься.

Но суета вокруг напрягает. Школьники перешептываются, кто-то пытается достать телефон, чтобы набрать предкам, кто-то жалуется, что его вот-вот стошнит на ковер, и полицейскому приходится отвести его в ванную комнату. Хаос медленно заполняет все пространство, не оставляя свободного места. Явно нервничает пара девчонок слева от Адрии, суетится парень в дальнем углу комнаты, а его друг медленно бледнеет. Гостиная вдруг становится душной и маленькой – масса человеческих тел судорожно вздрагивает то здесь, то там. Никто не может сидеть спокойно, и пьяные дурацкие комментарии то и дело прорываются наружу:

«Да это бред, сейчас показательно погрозят пальцем и свалят».

«Твою мать, что мне делать?»

«Мать убьет меня, если они вызовут предков».

Адрия вслушивается в этот шипящий шепот с разных сторон, пока полицейские с хмурыми лицами осматривают дом, а потом приступают к его гостям. Наверняка где-то на улице они уже выясняют, кому дом принадлежит. Эта мысль отзывается в Адрии злым сарказмом, хтоническим удовольствием, в котором так четко читается то, что ей не все равно. Она бы хотела, чтобы Мартин Лайл спалил всю свою жизнь вместе с этим домом, потому что ничего из своей жизни он не заслуживает.

Адрия жестко улыбается пустоте, краем глаза наблюдая за тем, как патрульный полицейский передает детективу Тернеру сумку.

Детектив присвистывает, заглядывая внутрь, а потом произносит тихо:

– Интересно.

Адрия оборачивается к нему, но не сразу узнает эту сумку. А когда мужчина извлекает из сумки сверток, в котором маленькие таблетки всех цветов радуги перекатываются в целлофановых пакетиках, на губах Роудс все еще играет жесткая улыбка. Она реагирует не сразу. Чтобы понять, разогнать мысли, требуется несколько секунд, чтобы еще раз оценить взглядом сумку со смазанным принтом, изображающим клетку ребер. Необычный дизайн.

Исключительный.

Или единственный.

Адрия глядит на свою сумку, и мысли, как бильярдные шары, с силой ударяются друг о друга, разлетаясь в разные стороны.

Не может быть.

Не в этой сумке.

Не этот пакет.

Она пропускает вдох, потом еще один, вспоминая, где оставила сумку, – на кухонном столе. Оставила, полагая, что в ней нет ничего интересного. Ни денег, ни кредиток, ни даже документов.

В ней не было ничего интересного до тех пор, пока в ней не появился пакет наркотиков.

Ледяной холод сковывает позвоночник стальными тисками. Кровь отливает прочь, и конечности наполняются свинцом. Адрия не может пошевелиться, чтобы раскрыть рта, чтобы сказать, что это какая-то дурацкая ошибка. И пока собственное тело запирает ее словно в клетку, сердце летит в чернильную пропасть, гулко ухая напоследок.

Роудс не шевелится, когда детектив спрашивает, чья это сумка и два десятка глаз обращаются к ней.

Глава 38

В комнате допросов гудит электрическая лампа, а безжизненный белый свет кажется по-больничному стерильным. Холод забирается под футболку, перебирая мурашками сантиметр за сантиметром. Адрия пытается унять дрожь и избавиться от света – закрывает глаза, жмурится, но не помогает. Вместо этого несколько соленых капель из уголков глаз соскальзывают на колени, обтянутые крупной сеткой колготок. «Ну и видок», – думает Адрия, и натянутые струны нервов дергаются вместе с тихим всхлипом. Она принимается судорожно утирать капли с ног и несколько секунд бездумно трет влажный участок кожи до красноты, точно слезы оставили следы. Доказательства.

На сегодня уже достаточно доказательств. Пусть и не настоящих, выдуманных, подкинутых с легкой руки судьбы в ее сумку и ее жизнь, в которой и так хватает проблем помимо пакета наркоты. Но пакет наркоты становится единственной проблемой, на которую Адрия не может закрыть глаза или сбежать от нее.

Сложно сбежать, когда за дверью два десятка копов снуют туда-сюда, как в пчелином улье, передавая друг другу папки с показаниями, результаты медицинского освидетельствования, вещественные доказательства. Адрия слышит, как за дверью проносятся голоса ее одноклассников, голоса Синтии или Джессики с вечеринки, голоса Шона и Томаса. Голоса всех тех, кто заложил Адрию, сбросил, как балласт, когда они все стали резко пикировать вниз, рискуя разбиться о реальность и последствия.

Это она вложила в ладонь Сары Лойс две круглые таблетки за углом гостиной.

Это она отдала Шону товар, криво усмехаясь в тени заднего двора.

Это она сказала Джессике Бенсон, что «дрянь зачетная, обращайся».

Это она… Она очень подходит на эту роль.

Только если бы не одно «но».

Это все ложь.

Вот только кто станет разбираться?

Пчелиный улей жужжит, выполняя свою работу, и правда не всегда входит в их компетенции. Адрия не наивная дура, чтобы надеяться на честность. Когда ее сажают в полицейскую машину, она умирает где-то внутри, погибает в свете красно-синих огней, но все еще чувствует и видит лица тех, кто провожает ее взглядом в последний путь. Синтия, Джессика, Шон и еще множество людей, в чьей крови найдут химию, в один голос подтвердят, что Адрия Роудс принесла на вечеринку наркотики.

Когда двадцать школьников жалостливо опускают глаза в пол и утверждают, что совершили ужасную ошибку, им верят. Когда у них спрашивают, кто позволил им совершить ошибку, они отвечают. Отвечают почти хором, указывая на человека, кого удобнее всего номинировать на эту роль, потому что кандидатуры лучше не сыскать. Тем более что первую костяшку домино уже толкают, когда из сумки Адрии извлекают пакет на глазах у стольких свидетелей. Остается дело за малым – подтвердить. И красивый ровный ряд костяшек осыпается по инерции, по законам физики и законам выживания – или ты, или тебя.

На этот раз «тебя».

На этот раз, как и всегда.

Адрия роняет голову на руки и давит ладонями на глаза до тех пор, пока перед взором не заискрят точки, а прикосновение не станет болезненным. Единственное, чего она хочет, – открыть глаза и обнаружить себя в другом месте. Не в этом. Оказаться там, где тепло и темно, где никто не будет знать, как ее зовут, кто она такая и как с самой вершины злорадного удовольствия она упала на самое дно. Как глупо ее триумф оборачивается поражением. Пачкой свидетельских показаний, в которых черным по белому прописано, что Адрия Роудс – преступница.

Все, чего хочет Адрия, – темноты и тепла. Но слезы снова бегут дорожками вниз, и она трет уже лицо, размазывая по щекам соленую влагу вместе с чернильными следами подводки.

Так проходит почти сорок минут.

Ее оставляют одну – дожидаться прибытия официального представителя, пока где-то в соседних комнатах трезвеющие школьники с мутным взглядом и дрожащим голосом рассказывают о том, что Адрия Роудс виновна. Рассказывают наверняка про все – озлобленность, оскорбления, драки, про каждый случай, который можно будет внести в досье и дополнить картину. Все так заняты и озабочены этими деталями, что никто не спешит послушать ее саму. Одиночество в стерильном кабинете наполняет пустотой сердце Адри – ее никто не собирается слушать. Ее слова так же бессмысленны, как медицинское освидетельствование, – в ее крови не нашли ничего особенного, но уже достаточно нашли в ее сумке. Разве этого мало?

К тому моменту, когда дверь распахивается и кто-то входит, Адрия уже не поднимает головы – только впивается взглядом в неприветливый металл стола, вспоминая, что похожие столы стоят в комнате для свиданий окружной тюрьмы штата Индианы. Что ж, пришло ее время узнать о другой стороне, о том, что находится за бесчисленными дверьми комнаты свиданий, увидеть, что за место однажды забрало у нее отца, а потом и мать.

Это так иронично. Адрия беззвучно усмехается в железную поверхность пустой ухмылкой, за которой нет ничего. Ни злости, ни печали, ни триумфа. Ничего.

– Адрия, к тебе пришли. Мы можем начать, – голос детектива Тернера звучит так знакомо, будто Роудс знает его не несколько часов, а уже много лет. Будто она уже оказывалась в этой комнате не один раз, и каждый раз этот голос звучал одинаково – сухо, звонко, с неуловимыми нотками издевки. Или ей кажется?

Адрия поднимает голову и замечает в дверях свою тетю. Что-то еле живое внутри шевелится, противясь увиденному, – лучше бы не она, лучше бы не с ней. Аманда не заслуживает того, чтобы ее вырывали в полицейский участок в три часа ночи, заявляя, что она не справилась с племянницей.

Адрия знает, что она пыталась.

Просто все не так просто. Просто то, что Адрия приняла за спасение, оказалось ее погибелью, но как это объяснить?

– Аманда, – в голосе Адри сквозит стыд, и она не пытается его скрыть. Она не может сказать ничего больше и только глотает вновь накатившие слезы.

Тетя медлит в дверях, и Адрия сразу узнает эту медлительность – антидепрессанты, смешанные с успокоительными. Не лучшая кондиция, в которой можно оказаться в полицейском участке по делу о наркотиках. Это тоже иронично.

Аманда занимает место рядом с племянницей, и Адрия больше не решается смотреть на тетю – видеть, как та измучена последними месяцами, как вымотана своими проблемами и накатывающей депрессией. И как необходимость быть в этой комнате выматывает ее еще больше.

«Я не виновата», – хочет произнести Адрия, но знает, что поверить будет непросто. После всех побегов, всех слез, после Кентукки и переделок, в которые попадала Адрия, она сама сомневается в собственной невиновности. В конце концов, сколько бы еще времени свободного падения вниз ей бы понадобилось, чтобы прийти к тому, в чем ее обвиняют сегодня?

Адри не хочет этого знать. Она едва обращает внимание на детектива, который раскладывает на столе бумаги и произносит:

– Итак, Адрия. Сверток с таблетками в сумке и богатая история нарушений в школьном досье – недурно. Начнем?

Начнем.

Но на самом деле все начинается уже давно. Лет в девять. Когда Адрия впервые набирается смелости, чтобы дать сдачи школьному хулигану, и с такой злостью пинает его стул, что не рассчитывает силы, – мальчишка буквально переворачивается, приложившись головой о парту. Тогда ее впервые называют дикой, и тогда ее впервые отказываются выслушать. Но именно тогда в глазах остальных Адрия становится угрозой – потенциально опасным элементом, который привлекает внимание, но которого стоит опасаться.

От всех опасных элементов рано или поздно стоит избавиться. И от нее избавляются.

Адрия не оборачивается к Аманде, не смотрит на детектива, только утопает глубже в чернильном нечто, впиваясь ногтями в тонкую кожу ладоней так сильно, чтобы в коем-то веке не отвлечь себя физической болью от боли внутренней, а просто почувствовать боль. Потому что внутри так пусто и холодно, что Адрии ужасно страшно. Страшно, что она не сможет сказать ничего в свое оправдание, потому что многое уже сказали другие. Другие, среди которых она никогда не станет своей, для которых она всегда будет диковинной штучкой – испорченной игрушкой с целой россыпью ярлыков, за которые так удобно дергать.

Шлюха.

Дочь уголовников.

Чокнутая.

Дикая.

Преступница.

Адрия Роудс чужая, и как чужую ее изгоняют прочь, чтобы она никогда больше не смогла почувствовать себя уверенной, будто она сможет выжить без остальных. Не сможет, если они все вместе выступят против. И когда это происходит, Адрия знает, что не справится со всеми. Становится не особо важным, кто именно подкинул в ее сумку пакет, Адрия догадывается, но это не имеет смысла – смысл имеет лишь то, что, как единый живой организм, они все приняли одно решение. Решение уничтожить ее. И, слушая детектива Тернера, Адрия искренне верит, что у них получится.

Глава 39

Тенью петляя по коридорам полицейского участка вслед за Амандой, Адрия молчит. Знает, что должна сказать что-то, но все, что смогла, она крайне скупо и неубедительно уже рассказала на допросе. Потом она долго слушала, как Аманда тихо рассказывала о том, кто воспитывает юную Роудс, и как детектив спрашивал, как так вышло, что семнадцатилетняя девчонка отбилась от рук вместе с пакетом запрещенных веществ в сумке. Он не то чтобы особо удивлен – яблоко от яблони ведь не далеко падает, а яблоня Роудсов червивая от самых корней.

«Вы были в курсе, что у Адрии проблемы?» – спрашивает детектив, и Адрия окатывает его ледяным взглядом.

Был ли хоть кто-то не в курсе, что у нее проблемы? Ведь у таких, как Адрия, проблемы – обязательная часть жизненного сценария. «Чего еще было ожидать?» – вновь иронично и с холодной отрешенностью думает она, прямо посреди разговора замолкая и на все дальнейшие вопросы отвечая лишь «да», «нет», «наверное».

Вырываясь из полицейского участка в свежую прохладу улицы, Адри глубоко, но тихо вздыхает, боясь потревожить сосредоточенное молчание тети своим присутствием. Следуя за Амандой к машине, она мечтает только о том, чтобы пропасть. Не садиться внутрь, не говорить больше ничего, чтобы ее больше не видели.

Но ее замечают, и замечает она – как с другого конца парковки Мартин Лайл быстро приближается, решительно огибая полицейские седаны. Адрия встречает его пустым взглядом, пока тетя скрывается в салоне машины.

– Как ты? – еще за несколько метров до приближения суетливо заговаривает Мартин.

Адрия смотрит на него с непониманием ребенка, которого просят решить логарифмическое уравнение.

– Какая разница? – произносит безэмоционально.

– Они предъявили обвинение? Вы сообщили адвокату?

Адрия улыбается, потому что Лайл похож на персонажа из нелепой детективной драмы, которые крутят по телевизору, и потому что это действительно смешно. Она молчит.

– Адрия, это важно! – Мартин приближается к ней, но она отстраняется от него с холодной небрежностью. Он принимает эти правила и остается на месте. – Что бы ни сказали, тебе нужен адвокат, он поможет сделать все правильно.

Правильно.

Как будто Мартину Лайлу говорить ей о том, как сделать правильно. Человеку, который уронил одну из первых костяшек, просто чтобы вернуть себе уважение приятелей. Иронично, как и все остальное.

– Отвали, Мартин, – сухо бросает Адрия, не находя ни сил, ни желания спорить или бросаться на него с оскалом. Она направляется к машине и скрывается в салоне, оставляя Мартина Лайла одного стоять посреди парковки и думать, что в своей новой роли героя-спасителя он выглядит нелепо. Почти так же нелепо, как Адрия, еще несколько часов назад уверенная, что сможет уделать их всех.

Аманда на водительском сиденье кладет руки на руль и пялится в пустоту долгие минуты. Адрия не решается и не хочет ее отвлекать – в немой тишине салона она ежится от внутреннего холода и молчит. Все слова кажутся кривыми, вычурными, бессмысленными. Адрия ощущает себя похороненной на три метра вниз в глубокое разочарование Аманды – единственного человека, перед которым она, вероятно, и хотела бы оправдаться, но не может. Единственного человека, который верил ей, когда не верили остальные.

Аманда заговаривает первая, по-прежнему не притрагиваясь к ключу зажигания. Голос ее звучит надтреснуто:

– Скажи, – она медлит. – Ты к этому причастна?

Адрия поджимает губы.

Она причастна ко всем тем словам, что уже слышала в свой адрес, на какие провоцировала всех, кто дал сегодня показания. Она причастна к самым громким скандалам в школе. Причастна к буллингу и агрессии, который иной раз путала с защитой и обороной. Причастна к видео, на котором по собственной глупости занимается сексом с парнем, связь с которым не сулила ничего хорошего с самого начала. Она причастна к своим родителям, корням в почве, которая была отравлена с самого начала.

Причастна ли она?

– Не знаю, – Адрия пожимает плечами и отворачивается. Ее ждет суд, который вынесет приговор о ее причастности, а Адрии останется только принять его, потому что в действительности другого выбора у нее нет и никогда не было.

Глава 40

Мартин

Мартин возвращается домой в шестом часу утра.

Его увозят для выяснения обстоятельств вместе с десятком человек, и вместе с ними первые минут сорок он совершенно не понимает, как оказался в полицейском участке и что вообще произошло. В какой момент они все свернули не туда, чтобы оказаться в комнате для допросов?

Впрочем, понятно, что они свернули не туда уже давно.

Мартин избежал одного наказания за видео, избежал второго за разбитое окно бара – сложно перечислить все ситуации, в которых судьба благоволила ему. Судьба или фамилия. Сейчас полицейские задерживают его только потому, что в его доме нашли пакет наркотиков. Ничего серьезного, просто так нужно. Как утверждают они.

Они звонят его матери, но та не отвечает. Звонят отцу, но тот заявляет, что приедет только утром. Они не подозревают Мартина, не предъявляют никаких обвинений, только постоянно спрашивают, кто их принес, кто их продавал. Одни и те же вопросы звучат бесконечной чередой. Раз за разом Мартин повторяет единственное – «я не знаю». Когда они понимают, что с него нечего взять, Мартина Лайла отпускают. На часах оказывается около четырех часов утра. И потом больше часа на пустой парковке он ждет Адрию, чтобы услышать единственное – «отвали». Заслуженно.

Он плетется к дому, когда рассвет заливает яркими красками небо и солнце выкатывается из-за горизонта. Город еще спит, но где-то в десятках домов, раскиданных по всему Рочестеру, десятки родителей выясняют у десятков школьников, что случилось. Что за вечеринка? Откуда там полиция? Что ты принимал? Ты хоть понимаешь, что натворил?

Вряд ли они понимают.

Подходя к дому, Мартин устало прикрывает глаза, чтобы не видеть последствий вечеринки: пустых банок пива у подъездной дорожки, окурков на тротуаре и прочих обязательных атрибутов бесшабашной тусовки. Если не вспоминать, что несколько часов назад на этой дорожке полицейские рассаживали школьников по машинам с красно-синими маячками, то эта тусовка кажется обычной. Одной из многих, которые видели районы вроде этого. И единственное, чем эти тусовки заканчивались, – грозными требованиями соседей сделать музыку тише.

Мартин огибает пустые банки на своем пути и не сразу замечает две одинокие фигуры на газоне. Чарли молча раскуривает сигарету и болтает в руке пластиковым стаканчиком, а справа от него девчонка, разбившая рамку с фотографией, о чем-то рассказывает, листая что-то на экране телефона.

– Синтия говорит, что все окей, ее уже отпустили… – слышит Мартин обрывки фраз. – Сару предки взгрели за вечеринку, она была под домашним арестом… Джейкоб… Хм… Не отвечает…

Мартин приближается к дому молча, сразу направляясь к входной двери, мимо них, но Чарли подскакивает к нему:

– Эй, ну как?

Мартин игнорирует друга, как игнорировал бы попрошайку у супермаркета. Как и для попрошайки, у него ничего нет – ни денег, ни слов. Нет слов для самого себя, потому что все, что он может повторять, – лишь «не знаю».

Не знаю, кто продал таблетки Саре.

Не знаю, кто принес их в дом.

Не знаю, кто виноват.

Ложь.

Конечно, он знает.

Почему не говорит?

Вот этого Мартин не знает по-настоящему. Он проходит мимо Чарли, и тот цепляет его за плечо:

– Брат, не парься, твой отец наверняка поймет. Это же просто вечеринка!

Мартин останавливается, бросая на друга пустой взгляд. Девчонка наблюдает за ними, а Чарли продолжает говорить:

– Черт, если бы Роудс там не оказалась! И подумать стремно, что было бы, найди они пакет у меня, – он нервно вздрагивает руками, точно стряхивая с себя напряжение. – Я объясню твоему отцу, что это я ее позвал, мой косяк. Не твой.

Мартин заставляет себя вслушаться в его слова и изгибает бровь.

Косяк.

Действительно.

В следующую секунду он уже валит Чарли на газон, сбивая с ног.

Девчонка сзади взвизгивает, отбросив телефон в сторону.

– Сукин сын! – рычит Мартин. К нему возвращается жизнь. Злость разгорается внутри приятным жаром – чем-то знакомым и понятным, а не тем, что вязнет в мутной дымке вместе со всеми его «не знаю». Он знает хотя бы то, что злится. Это хорошее начало. Хватая Чарли за грудки, видит растерянное выражение лица приятеля, и эта растерянность только подогревает его сильнее. – За идиота меня держишь?!

Чарли пытается отстраниться, вырваться, но Мартин усиливает хватку.

– Прекратите! – кричит девчонка.

Едва ли они оба на нее реагируют.

Чарли только кривится:

– Мы дружим с двенадцати лет, я на твоей стороне, друг! Вот и ты будь на моей!

Лайл распаляется, чувствуя, как злость дерет все внутри, жжет гортань, выжигая все слова. Какая же это дружба, если все, что они делают, – только унижают друг друга! Раз за разом, снова и снова пытаясь доказать, кому быть главным. Альфа-самцом. Иногда побеждает Мартин. Иногда Чарли. Но Чарли знает, что не справится в одиночку, – без Мартина его сожрут на ровном месте. И сам Мартин может его сожрать. Даже не говорить ничего, только занести кулак, как делает сейчас.

И он не торопится – ждет, чтобы Чарли осознал, что будет дальше, чтобы понимал, что его ждет не повторение ситуации на парковке, нет, нечто большее, потому что в этот раз Лайлу не за чем останавливаться.

Девчонка оказывается позади него внезапно, хватает Мартина за футболку, пытаясь отвлечь:

– Не надо! Остановись!

Чарли пользуется секундным замешательством и пробует вырваться. У него получается – он вскакивает, уворачиваясь в сторону. Делает большой шаг по газону, уклоняясь от рук, ловко отскакивает назад. Но Мартин только больше звереет. Спустя пару неловких попыток ухватить Чарли руками он с силой врезается корпусом в живот друга на манер футболиста, и они вместе валятся на газон.

Через несколько мгновений Мартин прижимает Чарли к земле, наседая сверху всем своим весом. Его колено жестко упирается другу в солнечное сплетение, и Чарли хрипит что-то нечленораздельное.

Плевать, что он скажет. Уже давно не важны слова.

Только действия. Мартин никогда не был хорош в словах, но он не медлит, когда действует.

Он сильнее вдавливает Чарли в землю, зная, что должен сделать. Он собирается обрушиться на лицо друга кулаками. Разбить в мясо. Изуродовать так сильно, как изуродована душа Чарли, чтобы все вокруг наконец увидели, что во вседозволенности, деньгах или ублюдских шутках нет ничего прекрасного, смешного или достойного уважения. Уважения или страха, который безотчетно подхватывают в едином порыве все, чьи показания оказались на столе детектива. Мартин знает, что это не вопрос выбора или морали, это вопрос выживания. Потому что, если они подставят Чарли, Чарли изловчится, чтобы подставить их всех.

Чарли продолжает хрипеть.

В иерархии решает только одно – кто кого перегрызет. Все, что есть у Мартина в этой иерархии, – сила. И он собирается ею воспользоваться. Он не заставит Чарли признаться и потопить себя самого, он не сможет с угрозами прийти к каждому, кто дал ложные показания, но он может избить Чарли так, что его не узнает родная мать, и до конца жизни Чарли будет расплачиваться за то, что сделал.

Но Мартин вспоминает и другое. Неприятную правду.

Что расплачиваться предстоит не только Чарли.

И если Адрии Роудс платить за чужие грехи, то Мартину придется платить еще и за собственные. И цена окажется несоизмеримой результату.

Мартин с силой приподнимает Чарли за грудки, вглядывается в поганое лицо и страх в его глазах – секунду, две, три, кажется, что целую вечность. А потом отталкивает Чарли от себя обратно на землю и отступает.

В силе нет никакого решения, что успокоит Мартина.

Нет и никогда не было.

Чарли откидывается на газон и не шевелится. Девчонка больше не кричит, только молча наблюдает, не вмешиваясь.

Мартин делает шаг назад. Разворачивается.

Он уходит в дом, внезапно осознавая, почему все, что он мог сказать в полицейском участке, – лишь «не знаю». Потому что боится сказать правду. Боится свалиться с вершины иерархии, оказавшись мерзким, подлым предателем. Едва ли предателя в этом городе будут уважать больше, чем Адрию Роудс. И это единственное, что Мартин знает на самом деле, – он не хочет оказаться там же, где помог оказаться Адрии. На социальном дне.

Он входит в гостиную с мыслью, какой же ужасный человек он сам.

К тому моменту, как мать перезванивает, Мартин уже минут тридцать молча сидит на диване посреди гостиной, не в силах подняться и сделать хоть что-то. Она узнала, что случилось, и плачет в трубку. Сожалеет, что уехала, что оставила его одного, что не была рядом с сыном, когда его увезли в участок, и что путь до дома займет часа четыре. Она не ругается, не кричит, не спрашивает, о чем Мартин думал и какого черта устроил в своем доме, – она никогда не обвиняет его. Мать уже так давно привыкла существовать под чужим влиянием и гнетом, что никакой собственной власти у нее не осталось. Та пощечина посреди кухни – единственное, чего добился от нее Мартин. И сейчас, плача в трубку, мать откатывается назад – она наверняка уже пожалела о той пощечине сотни раз и обвиняла себя в том, что не была достаточно внимательной или любящей.

Она не думает о том, что могла бы пресечь эту вечеринку, разогнать толпу школьников и посадить Мартина под домашний арест на пару месяцев. Она думает только о том, что была плохой матерью, потому что в ней не хватило сострадания услышать сына, когда ему это было нужно. Хоть Мартин и не пытался говорить.

Как и отец, в глубине души Мартин считает, что его мать – жалкая женщина, и этого не исправить.

Как и отец, жалкой ее делает именно он.

Разве они не похожи?

К тому моменту, как отец приезжает, Мартин уже отвечает себе на этот вопрос – похожи. Та же показательная небрежность в движениях, бесстрастный тон, в котором читается угроза. Или издевка. Третьего не дано.

Входная дверь громко хлопает. Отец с порога швыряет ключи на тумбу и пропускает этап издевок, сразу переходя к угрозам. Предсказуемо.

– Щенок, – он преодолевает гостиную в несколько больших шагов, но Мартин поворачивается, только когда отец оказывается у самого дивана. Мартин ждет этого с того момента, как только вошел с утра в дом, оставив озадаченного Чарли валяться на газоне.

Этот момент так нужен Мартину, потому что все, что есть, кроме этого момента, его угнетает. Необходимость решать, думать, оценивать себя и свою трусость. Перед отцом эта роль так привычна, о ней не нужно думать – он боится отца с глубокого детства, и теперь этот страх его успокаивает, кажется чем-то родным. Частью и целым, всем, что есть Мартин.

– Возомнил себя взрослым?! – Багровое лицо отца склоняется над ним, выискивая в лице Мартина тот же страх, что часом раньше сам Мартин искал в лице Чарли. – Возомнил себя ублюдком, которому все можно?

Отец грубо стягивает ворот футболки Мартина, и ткань больно врезается в кожу.

– Я говорил тебе, чтобы ты не смел меня позорить!

Мартин молчит.

– Говорил, чтобы ты не выставлял меня на посмешище!

Мартин продолжает молчать.

– Вы со своей мамашей доведете меня! Во что вы превратили дом! Теперь весь город только и говорит о том, что здесь чертов наркопритон! Ты, – отец тычет пальцем в грудь сыну, – грязное пятно на моей репутации.

Мартин смотрит на него не моргая. Слушает, но почему-то не нащупывает в себе знакомого чувства, которого так ждет, – страха. Отец не кажется страшным. Раскрасневшийся и злой, он выглядит нелепо. Повторяя слова, которые Мартин уже слышал когда-то и которые глубоко въелись в память. Для того чтобы компенсировать эти слова когда-то, загасить их эффект внутри, Мартину пришлось внушать страх другим. А теперь весь смысл страха точно теряется, испаряется в утреннем воздухе этой гостиной, которая становится эпицентром хаоса. Страх тоже становится частью хаоса, и он больше не ощущается так явно. Когда весь дом уже горит, какая разница, что ты не потушил свечку?

Словно в замедленной съемке, Мартин растягивает губы в улыбке. Их дом горит, и они все горят.

– О какой репутации ты говоришь? – медленно произносит он.

Отец морщится в непонимании.

– Ты бросил семью, – продолжает Мартин, – бросил двух детей и жену, найдя себе малолетнюю девчонку.

Отец грозно встряхивает его:

– Заткнись, щенок.

Но Мартин продолжает так же монотонно и глухо:

– Твоя репутация давно сгнила. Когда ты бросил лесопилку, бросил жену. Когда ты орал на нее так, что тряслись стены, как будто долбаные соседи ничего не слышали.

Отец рычит, и Мартин узнает в его тоне отголоски собственной злости – невозможность принять реальность, в которой ты не самое сильное звено.

– Думаешь, в этом городе не знают, кто ты?

Мартин медленно стряхивает чужую руку с ворота футболки и поднимается с дивана, глядя на опешившего отца, чье лицо наливается уже не красным – багровым.

– Ты так долго убеждал нас, что мы без тебя ничто, потому что из нас ты – единственный нормальный. Единственный, – теперь уже Мартин тычет пальцем в грудь отца, – кто не позорит фамилию. И ты прав, – тихо произносит он, отступая назад. – Я ее позорю. Я устроил вечеринку! – разводит руками, точно обращая внимание на свое детище. – Я притащил в дом копов. Я дружу с ублюдками, которые продают наркоту и не намерены в этом признаваться.

Отец с яростью наблюдает за ним и произносит:

– Ты обдолбан?

Мартин улыбается уже во всю ширину рта.

– Нет, можешь запросить у копов отчет, но они и так принесут тебе все на блюдечке. Тебе уже рассказали, кто виноват?

Лайл-старший в яростном оцепенении выжидает, какой следующий фокус выкинет сын. Мартин только улыбается:

– Чокнутая Роудс с того старого ранчо, дочь Адама. Я был с ней, и она пришла в этот дом, потому что ненавидит меня и хочет уничтожить, – он с таким удовольствием произносит все, будто это настоящий повод для гордости. – И знаешь что? Ей не надо сильно напрягаться, потому что ты уже сделал это задолго до. Ты вытравил нас, как паршивых жуков из своей жизни, а теперь приезжаешь в этот дом, который тебе больше даже не принадлежит, и говоришь про фамилию? Да пошла эта фамилия! – Мартин оборачивается и сметает со стола банки, окурки, чей-то забытый в спешке телефон. – Пошел ты!

Вещи летят на пол, разлетаюся на части, звенят, катятся по ковролину. Он улыбается и застывает посреди гостиной.

Отец не оценивает перформанса. Вряд ли он вообще способен оценить такую откровенность в семь утра после вызова в полицейский участок. Он приближается к Мартину за несколько широких шагов, но больше не притрагивается. Он хрипит, но хрипит без злости, и откуда-то из глубины грудной клетки вновь раздается угроза:

– Если ты посмеешь кому-то рассказать, что связан с наркотой, я уничтожу тебя. Если мое имя окажется в деле о продаже наркотиков, я уничтожу тебя. Если ты, обезумевший ублюдок, скажешь, что сделал что-то большее, чем просто пустил эту суку в наш дом, я уничтожу тебя. Ты понял это, Мартин?

Мартин смотрит на отца не моргая.

Смотрит, пропустив вдох. Еще один.

В нем по-прежнему нет страха, но есть другое.

Он верит. Его отец не горазд до слов, но он не медлит, когда действует. Это у них семейное.

Мартин медленно кивает и отступает. Банки гремят под его ногами, крошатся окурки, трещит под подошвой затерянный осколок стекла. Но Мартин не обращает внимания, он уходит в свою комнату и закрывает дверь, а потом падает на кровать, вновь и вновь повторяя себе, что слова не имеют смысла. Только действия. И каждое его действие будет иметь последствия.

Глава 41

Спустя неделю

Адрия падает.

Оступается, падает, летит в чернильную бездну, на дне которой нет ни света, ни воздуха. Ничего. Лишь плотная, густая тьма, что забирается внутрь, сковывает в стальных тисках легкие, которые судорожно вздрагивают без кислорода. Не сделать ни вдоха, ни выдоха – только стеклянными глазами смотреть в холодную пустоту, которая вот-вот заберет ее полностью. Эта пустота вывернет ее наизнанку, раздерет, вытащит все живое, что еще больно дребезжит внутри, а потом разберет по кусочкам, не оставив ничего.

Нет ни слов, ни действий. Что могут сделать слова? Только ускорить процесс разложения. Что может сделать Адрия? Только ненавидеть тех, кто толкнул ее в эту пустоту. Но никаких сил для ненависти нет. Только мрачное оцепенение.

Глядя на пересечение деревянных балок крыши, Адрия не моргает, пока сухой песок не начнет саднить глаза, напоминая о том, что ее тело все еще живо. Все еще требует чего-то и сопротивляется. Дурное тело. Адрия медленно прикрывает глаза и зарывается в подушку, желая усыпить это тело, забыться беспробудным сном, чтобы просто не чувствовать, не думать, позволить пустоте быть и наполнять ее. Не важно, сколько на часах, два часа дня или четыре утра. Она потерялась в этих днях, сбилась со счета времени, потому что время ее не спасает. Тем более что все время у нее заберут. Заберут, заточив в камеру на долгие годы, и Адрии кажется, что из этих годов она уже никогда не выберется. Это путь в один конец.

Она много думает о матери, когда плачет в тишине дома, – она оказалась такой же самонадеянной и легкомысленной, как мать. Много думает об отце – теперь она вне закона и моральных ориентиров, как Адам. Компас сбит, все полюсы спутаны, ее жизнь сошла с орбиты и несется в никуда, и впервые Адрия ощущает это так отчетливо, так понятно, что это осознание буквально выворачивает ее наизнанку, и она подскакивает с кровати, чтобы, склонившись над унитазом, избавиться от остатков скудного завтрака и своих надежд. Надежд, которые втайне теплились внутри нее все эти годы, но теперь организм отторгает их как нечто чужеродное, потому что в ее теле больше нет для них места.

В ее жизни для многого теперь больше нет места. Для злой уверенности, что подвела ее к краю. Для чужих чувств и слов, в которых Адрия не находит успокоения. Для благодарности, которую она должна испытывать к человеку, который смог поверить ей, пусть Адрия и не сделала для этого ничего.

Аманда заходит к ней между сменами. Подолгу пытается разговорить сначала себя, потом Адрию – занимает неизменное место у кровати, как у койки больного, а затем долго и мучительно подбирает слова. Адрия видит, как тетя старается, как хочет заверить, что они обязательно справятся, но Адри никак не откликается на эти слова. Только слабо кивает и, к своему огромному сожалению, не может поверить Аманде.

Тетя говорит об адвокате, о том, что придется заложить дом, говорит, что возьмет кредит и, возможно, ей даже дадут займ на работе, – какая ирония, отец Чарли спонсирует помощь в уголовном деле, построенном на преступлении его сына. Аманда говорит по делу, только не говорит многого другого, что остается за кадром. Например, того, что Адам упирается и не собирается продавать дом. Адрия слышала, как отец с будничным спокойствием выговаривал, что все это не его проблемы и он не собирается терять ранчо «из-за проблем дурной девчонки». Адрии даже не кажется это обидным, болезненным и неожиданным. Она находит это справедливым. То, что она страдала из-за других, никак не означает, что другие должны страдать из-за нее. Так устроен мир, в котором справедливость, так же, как и надежды Адрии, даже самые скудные, неуместны.

Ритуальное бдение Аманды у кровати больного заканчивается тем, что тетя приносит еду и не уходит, пока тарелка не окажется пуста, пока она, как суровая медсестра, не убедится, что пациент скорее жив, чем мертв. Едва ли это так. Адрия неохотно скармливает телу калории, как будто в этом есть смысл. Через несколько часов ее снова вывернет наизнанку, когда она опять представит себе, как входит в колонию для несовершеннолетних преступников, и тяжелая железная дверь за ней захлопывается. Навсегда.

После допроса в полицейском участке и разъяснений от детектива Тернера по поводу суда Адрия не выходит из дома. Она обрывает все контакты с реальным миром, словно эти контакты когда-то существовали или хоть что-то значили. У нее нет ни друзей, ни даже лицемерных приятелей, готовых услужливо поинтересоваться, как она и что чувствует. Вряд ли бы Адрия смогла ответить. Нет людей, которые переживали бы за нее по-настоящему. Несколько раз настойчиво звонили из школы, но Адрия сбросила звонки и убрала телефон в дальний ящик стола, чтобы не видеть даже пропущенных. Это не те люди, которые переживают по-настоящему, – только за собственную шкуру и очередную награду округа, ускользающую из их рук, потому что этот скандал теперь не запрятать в кабинете директора. Новости уже сочатся из всех щелей, издавая зловоние.

Адрии все равно на новости, но ей далеко не все равно на то, что все эти новости крутятся вокруг нее. Как бы она ни хотела этого отрицать, ей страшно. Страшно узнать, что запостила Сара, которая глотала таблетки весь тот вечер и которой не хватило смелости сказать правды. Страшно увидеть, что пишет в соцсетях Джессика, которая звонко смеялась возле Чарли, хотя в женской раздевалке всегда называла его уродом. Адрия знает, что увидит в социальных сетях, если осмелится взять телефон в руки, – что весь мир продолжает жить и никому нет до нее дела. Что Сара выкладывает очередную безукоризненную фотографию в новеньком платье, а Джессика постит себя с подружкой на фоне уютной комнаты в бежевом цвете. Они продолжают жить своей непостижимой жизнью нормальных старшеклассниц, пока Адрия Роудс гниет заживо.

В чате класса наверняка тишина, потому что они помнят, что в этом чате присутствует Роудс. Всегда молчит, но она все еще там, среди них – профиль с темной аватаркой и циничным статусом, который был онлайн пять суток назад. Но о чем могут говорить эти люди, слившие ее в канализацию, как ненужный мусор? Что Адрия Роудс этого заслужила, что наверняка она бы сделала это позже, что ей все равно сидеть, так почему должны страдать другие? Но разве хватит им смелости сказать об этом вслух, написать, зная, что она увидит? Они могут говорить, делать, только когда их лица обезличены в толпе, когда она не разберет голосов за общим гулом. Когда, как под диктовку копа, каждый из них описал свою версию событий. Адрия не сомневается, что версия у них одна, как не сомневается, что гореть в аду тому, кто эту версию наспех сочинил, чтобы спасти себя. Чарли.

У нее просто нет сил сделать с этим хоть что-то.

Уснуть у Адри не получается, она ворочается на мятой простыне и утыкается лицом в подушку, чтобы не видеть солнечного света. Пасмурные, хмурые дни больше подходят для мрачного оцепенения, а яркое осеннее солнце лишь раздражает, напоминая о том, что мир за пределами этого чердака продолжает жить. Обидно, как ни хочет Адрия этого скрыть.

Ни шорох колес, ни заливистый собачий лай не цепляют внимание Роудс. Аманда вернулась с дневной смены, или Адам заехал домой, чтобы в очередной раз высказать что-то, что Адрию не утешит, только больше ее заденет. За те два раза, что они столкнулись на этой неделе на старенькой кухне, не происходит ничего хорошего. Задержание дочери полицией Адам встречает с мрачным скептицизмом, и основным лейтмотивом его немногословных речей остается: «Я так и знал». Адам неумолим и лишь сильнее давит на чертову дыру в легких, заставляя Адрию сжиматься, не находя сил дать отпор. Она устала бороться с целым миром, устала противостоять отцу и устала скалить зубы даже собственному отражению.

Но когда за скрипом колес под окнами следует громкий оклик и знакомый голос разрывает ленивую тишину дома, Роудс приподнимает голову с подушки.

Путаясь в простынях, она вырывается из объятий кровати, чтобы выглянуть через мутное стекло чердака на улицу.

Не может быть.

Замирая, она наблюдает за тем, как Мартин Лайл покидает свой серебристый пикап и оглядывается. Адрия сглатывает ком в горле и не шевелится, точно боясь обнаружить свое присутствие. Ей не важно, какого черта он приехал, какого чертового он о себе мнения и какого черта ему нужно. Ей важно, чтобы он свалил отсюда как можно скорее, не смея покушаться на угрюмую тишину этого места и не тревожить боль, забитую в самые темные углы.

Адри ждет, тихо наблюдая, когда он наконец поймет, что поступает как кретин и что не имеет права приезжать сюда без приглашения. Когда хотя бы осознает, что никто не ждет его здесь и не откроет дверь. Но Мартин Лайл не уходит, продолжая зазывать Адрию под ярким полуденным солнцем.

– Адрия! – тревожит его голос тишину.

Она отходит от окна на шаг, еще на два, чтобы остаться незамеченной, но даже не осознает, что отступает как трус. Только тихо вдыхает, выдыхает и думает: неужели мало унижения она испила со дна своего никчемного положения? Мало бесславного позора вынесла, пытаясь не дать развалиться своей жизни на части? Кем возомнил себя Мартин Лайл, как не человеком, который может безнаказанно прогуливаться по ошметкам этой жизни, заваливаясь сюда средь бела дня?

Злость медленно поднимается внутри Адри клубами ядовитого дыма, сгущается, заполняет пустоты, впервые за несколько дней наполняя ее чем-то живым. Она еще может злиться, значит, еще жива. Спасибо Мартину Лайлу за напоминание.

Адрия скрипит зубами, слушая, как он в очередной раз сотрясает воздух криком.

– Проваливай, – шипит она, давая ему последний шанс, но тот не двигается с места.

По лестницам и коридору до входной двери она пролетает на одном вдохе, чтобы уже на выдохе распахнуть дверь и встретить парня проклятьем:

– Какого черта ты приперся сюда, Лайл?! – не дожидаясь ответа, она прямо босиком проходит вперед по мелким утрамбованным камням, чтобы перейти с порога в угрожающее наступление, почувствовать, что ее тело еще живо, пусть и в испепеляющей злости, в раздражении, заедающем в нервных окончаниях. Камни впиваются в кожу ступней, саднит в горле собственный голос. Все тело сводит нервной судорогой. – Какого черта ты думаешь, что имеешь право вламываться в мою жизнь?

Мартин теряется, оглядывая Адрию, точно не ее он звал несколько минут и хотел увидеть.

– Я хочу помочь! – оживает он, отступая на шаг.

Роудс сжимает зубы, ударяясь сильным толчком ему в грудь и даже не вслушиваясь в голос, который когда-то находила приятным.

Все приятное, что было в Мартине Лайле, погибло еще в мае, загнулось под чужими взглядами, сгнило. К осени осталась только злость. Только отречение и безразличие, дурное желание уничтожить эту связь. Осквернить ее, потопить в болоте пороков и никогда больше не вспоминать. Сделать больно, в конце концов.

Но своей заботой Мартин делает куда больнее, чем способна сделать Адрия, если бы содрала с него кожу и разодрала в кровь плоть:

– Позволь помочь тебе, Адрия!

Она теряется на секунду, сбитая с толку этой фразой. Что-то в его фразе неправильно, что-то, о чем они негласно договорились не упоминать. Не делать из их случайных пагубных встреч нечто большее. Не позволять друг другу думать, что их связывает что-то большее, чем взаимная боль, которую они способны причинить друг другу, или привычные пороки, которые заставляют их почувствовать себя живыми.

Мартин Лайл переходит черту.

Растерянно и беспомощно Роудс пялится на него, пытаясь связать одну мысль с другой, но ничего не вяжется. Новая вспышка ярости, и уже в следующее мгновение ее голос срывается в тупое отчаяние, которое за последние дни так остро ощущает Адри:

– Помочь? Помочь зачем? Ты сделал достаточно!

Ее голос содрогается в хрипе – как много слов она затаила на дне собственной боли, и теперь все они дерут ее изнутри, требуя правды.

Но Адрия еще не готова к правде.

Как не готов Мартин. Но с тупой оголтелой самоотверженностью он зачем-то рвется вперед:

– Я сожалею об этом, понимаешь?!

Вопрос, повисший в воздухе, взрывается между ними петардой. Но прежде чем это случается, Адрия успевает раскрытой ладонью яростно толкнуть Мартина в грудную клетку. Он не понимает. Не понимает, что делает здесь и почему задает эти вопросы. Не понимает, какую дурную роль он играет в ее падении, если думает, что может что-то исправить.

Адрии не нужно ничье сожаление.

Она скалится, обнажая ряд верхних зубов в угрозе, словно дикий зверь.

– Проваливай отсюда!

Мартин не двигается.

Адри ощущает, как новая судорога сводит мышцы, как ярость выворачивает тело в тугой жгут, который вот-вот лопнет. Она взмахивает руками, чтобы выкрикнуть на пределе своей громкости:

– Проваливай же!

Мартин не шевелится.

Нет реакции, нет больше связи с реальностью. В мгновение Адри обращается в цельную ненависть, проваливается в нее с головой, пока вся эта ненавистная реальность обрушивается сверху, засыпая обломками.

Чертов пакет.

Чертовы наркотики.

Чертов Чарли.

И чертов, чертов Мартин Лайл.

Последняя капля в ее никчемной жизни, которая прорывает плотину.

Адрия задерживает дыхание, дожидается, пока кислород покинет ее полностью, чтобы она могла пойти на дно. Боль пробивает дыры, отчаяние заполняет трещины. Давление стягивает все тело в маленькое хрупкое нечто. У нее больше нет сил выносить это. Она не может.

Словно в замедленной съемке, Адрия делает шаг назад, медленно поворачивает голову в сторону металлического хлама во дворе. И когда тугая пелена затягивает последнюю здравую мысль, срывается с места в свою ярость.

Пошел ты, Мартин Лайл.

Пошел ты, детектив Тернер.

Пошел ты, Чарли.

Пошли вы все!

Адрия хрипит, хватая железный лом. В следующее мгновение лом взмахивает в воздухе, с силой врезаясь в лобовое стекло лощеного серебристого пикапа. Лощеного, как чужие жизни, в которых Адри нет места. Лощеного, как чужие намерения, в которых Адри – лишь средство. Она так от этого устала. Устала страдать из-за других, из-за чужой жадности, похоти, злости. Даже из-за чужого сожаления.

– Я сказала: проваливай, Мартин!

Лом падает на стекло, и множество трещин враз расползается по поверхности в разные стороны.

– Что тебе непонятно?!

Она кричит, почти срываясь в визг. Еще один удар приходится на стекло, чужие руки пытаются поймать ее, но Адри уворачивается, отскакивая на другую сторону.

– Что тебе надо от меня?!

Зеркало заднего вида трещит и рассыпается на осколки.

– Что вам всем от меня надо?!

Голос надрывается на самых высоких нотах, и отчаяние сквозит через все пробоины. Лом взмахивает снова, и на водительской двери остается вмятина.

– Зачем ты говоришь, что сожалеешь?!

Рука вздрагивает, и лом падает, отскакивая от капота в сторону.

Мутная пелена затягивает взор, и Адри больше не видит трещины на стекле. Только свои собственные.

Все внутри с воем взмывает вверх, чтобы рухнуть вместе с Адрией вниз.

– Разве тебе есть до этого дело?! – вскрикивает она уже слабо, отрешенно, опираясь на капот и соскальзывая на землю. Чужие руки подхватывают ее, не давая упасть, но Роудс едва обращает внимание на чужие прикосновения и чужую поддержку.

Все это обманчиво.

Все это больно.

А она не вынесет больше боли.

– Тебе должно быть все равно… – уже тихо взвывает Адрия, и в безутешных слезах содрогается все ее тело. Все рубежи прорваны, и рыдания прорываются наружу водопадом, наводнением, которому нет ни конца ни края. Все, что может Адрия, – только судорожно рыдать. Она забывает, что не должна этого делать – показывать свою слабость. И она плачет, плачет навзрыд, потому что больше не может ничего другого. Плачет в рубашку Мартина, задыхаясь в собственных слезах. Не чувствует, как мелкие камни скребут колени; не слышит, как угрожающе лает собака на заднем дворе; не разбирает слов, которые говорит и говорит Лайл, прижимая ее к себе. Все, что может Адрия, – тонуть в своем отчаянии. И она тонет.

Когда слезы заканчиваются, она только беспомощно открывает рот и тихо всхлипывает, а легкие сводит судорогой. В ней не остается ни воздуха, ни сил. Ничего.

И Адрия идет на дно.

Глава 42

Мартин

– Я не верю тебе, – едва слышно произносит Адрия, и Мартину, чтобы разобрать слова, приходится склониться ниже, к ее подбородку, к ее губам, которые высказали ему однажды уже так много.

Он нависает над Адрией тенью, проклятьем или спасением – Мартин не знает сам. Но он закрывает ее от палящего солнца, закрывает от мира, прижимая к себе, хоть и понимает, что не достоин этого. Был ли он вообще когда-нибудь достоин того, что имел?

– Я знаю.

Адрия, слезы которой давно иссякли и которая уже пусто всхлипывает последние десять минут, молчит.

Мартину требуется невероятная смелость, чтобы вновь заговорить самому, сказать нечто большее, как он был способен сказать многие месяцы назад, когда все еще не начало сыпаться. Но тогда его слова ничего не значили – цветастые фантики, за которыми пустота. Теперь Лайл видит пустоту в Адрии, и эта пустота пугает его до самой глубины. Неужели так все и закончится? Ничем.

Мартин прикрывает веки, потому что заглянуть правде в глаза слишком сложно.

– Я знаю, что ты не веришь мне, и у тебя нет поводов, чтобы верить мне, – он медленно поднимает на Адрию взгляд. – Я знаю, что ты презираешь меня и что ты не обязана слушать меня. Я знаю, что не должен быть здесь.

Роудс, сидя на земле, устало пожимает плечами и отстраняется, облокачиваясь на колесо пикапа. Она выглядит такой измученной и такой сломленной, когда выскальзывает из его рук, точно и не замечает этих рук вовсе. Мартин чувствует себя паршиво.

Он знает, что должен чувствовать себя паршиво.

– Но я прошу тебя выслушать. Пожалуйста, – жалобно, почти жалко произносит Лайл.

Адрия смотрит на него все так же безжизненно и кивает в немом согласии, которое ничего не значит. Не гарантирует, что она не уйдет в дом, хлопнув дверью, что не заставит его замолчать в презрении уже другим взглядом. Мартин лишь надеется, что сможет оживить все слова, затаенные внутри, прежде чем сломается сам. Но у них нет никаких гарантий – потерянными, испуганными детьми они плетутся во мраке, не зная, за каким углом окажется хищный зверь. Но когда зверь окажется внутри тебя, он потребует крови – расплаты. И когда ты очнешься, будет поздно осознавать, что натворил зверь, потому что твои руки уже в крови.

Мартин садится на землю перед Адрией и горько усмехается:

– Я поступил с тобой ужасно. Я струсил, испугался, что они поверят тебе, и не придумал ничего лучше. Не проходило и дня, чтобы я не думал о твоих словах. О том, что ты права. Ты была права с самого начала. Я трус. И клянусь тебе, я сожалею о том, что сделал.

Адрия продолжает смотреть на него пустым взглядом, но ее рот медленно открывается, и где-то на дне легких рождаются звуки:

– Они бы не поверили мне. Я – никто.

Мартин мучительно морщится. Ему не почувствовать всей той боли, что принадлежит Адрии, но он чувствует боль за нее, и эта боль затягивается на нем удавкой.

– Это неправда. Ты сильнее любого из них, ты сильнее их вместе. – Он пытается заглянуть в ее глаза, но Адрия уже отводит взгляд. – Они такие же трусы, как и я. Они боятся, что их грязные секреты вылезут наружу. Они боятся тебя, потому что ты непредсказуема, свободна, потому что они не знают, чего от тебя ожидать.

Адрия цепляется за его слова, неуютно жмется и, как непонимающий ребенок, смотрит на него со слезами на глазах:

– Свободна?

Мартин понимает, что допустил ошибку.

Он позволяет себе прикоснуться к ее рукам, еще одно прикосновение, которое останется для Адрии незамеченным, но так важно Мартину – установить связь, которая может быть не только циничной или порочной. Почувствовать, что он способен на что-то кроме.

– Мы решим это, – он слышит собственный голос где-то далеко во мраке, но идет на него, как на спасительный огонек. – Ты можешь не верить мне, но мы решим это.

Роудс с видимым усилием усмехается.

Усмешка, которая ранит Мартина, но которую он заслужил.

Сопротивление, которое Лайл никогда не пытался преодолеть, даже когда родной отец называл его жалким. Но если Мартин хочет помочь Адрии и доказать, что сожалеет по-настоящему, ему больше нельзя оставаться жалким. Вот в чем парадокс.

– Чарли ищет адвоката, – продолжает Мартин. – Он явно сомневается, что никто не изменит показания. Он намекает каждому, кто был там, что заложит всех, если они расскажут правду.

– И он заложит, – безразлично произносит Адрия.

– Да, поэтому рассчитывать на них бессмысленно. Но… Адрия, – он набирается духу, пытаясь подобрать правильные слова, – я приехал из полицейского участка. Я дал показания.

Адрия несколько секунд пялится в пустоту, не поднимая головы, а потом внезапно оборачивается к нему:

– Ты сделал что?

– Я дал показания, что Чарли притащил таблетки в мой дом и я знал об этом с самого начала.

Адрия молчит, непонимающе глядя на парня, точно не совсем понимает смысл сказанного.

– Он делает это не в первый раз, – продолжает Мартин. – На той вечеринке, когда я проиграл соревнования, он принес таблетки впервые и предложил парням.

– А ты? – Роудс смотрит на него в упор, и Мартин понимает, что это вопрос не доверия и не интереса. Адрия хочет знать, был ли он под наркотой, когда слил ее видео в сеть. И это справедливый вопрос.

– Нет. Я был так зол на тебя и на себя, что просто напивался.

Адрия тихо хмыкает, но быстро теряет интерес к происходящему:

– Они не поверят тебе одному.

Мартин сжимает ее ладонь, пытаясь вернуть Адрию в реальность:

– Поэтому я здесь. Они поверят нам двоим.

И у Лайла получается вернуть ее в реальность, потому что Адрия начинает смеяться – звонко, зло, истерично. Мартин теряется, но не выпускает ее ладони, пока Адрия не захочет убрать ее сама. Но она не двигается. Только безумно смеется:

– Ты кретин, Лайл, но ведь не наивный дурак. Кто поверит мне?

Мартин чувствует, как удавка затягивается на его шее.

Ему потребуется еще много сил и слов, чтобы стянуть ее с собственной шеи и сделать глубокий вдох самому, чтобы позволить вдохнуть Адрии. Это то, что он задолжал Роудс, – очернил ее репутацию однажды, чтобы помочь исправить все потом. Судьба коварна, но еще больше иронична.

– Поверят, если ты поверишь сама. Ты не делала этого, и, если ты будешь сопротивляться до последнего, тебе поверят.

– Ты знаешь, кто мои предки, Лайл? – Смех сменяется жуткой улыбкой. – Мой отец отсидел пятнадцать лет, а мать присела на четыре. Ты серьезно думаешь, что кто-то сомневается в том, что это сделала я? «Яблоко от яблони» – так они говорят? Здесь все понятно, как дважды два. Не будь кретином, Лайл. Мое досье едва ли тоньше твоего списка достижений. Только медалей не выдавали.

– Ты – не твои родители, Адри. Никто не имеет права судить тебя по тому, что сделали твои предки.

– Но судят, – внезапно сурово произносит Адрия, и Мартин даже немного теряется от ее тона.

Но он уже зашел слишком далеко, чтобы останавливаться.

– Судят, но кто? Прыщавые идиоты, которые мечтают залезть к тебе под юбку, или девчонки, которые постят в соцсети тупые селфи и не понимают, как кто-то может не выкладывать свой ужин в сторис? Адрия, мы говорим про суд, а не про стайку старшеклассников, которые боятся тебя как огня.

– А ты… – она начинает говорить, но Мартин не позволяет продолжить. Однажды напором он добился от Адрии скверной, но взаимности, и только сейчас он понимает, что и здесь ему нужна взаимность. Желание Адрии спасти себя саму. Без всего этого любые показания не будут иметь смысла.

– Нет, послушай, прежде чем захочешь оскорбить меня или высмеять. Ты – не та, кем тебя делают остальные, Адрия. Ты не дикая – ты просто импульсивная и до чертиков упрямая в своей злости. Не шлюха – ты просто имеешь право и смелость спать с тем, с кем захочется. Ты не дочь уголовников, Адрия. Точнее, даже если твои родители и оступились, это не значит, что непременно должна оступиться ты. Это не наследуется генетически, этого нет у тебя в крови – это то, что вбили тебе в голову другие, то, во что они тебя заставили поверить. Но тебе не место в тюрьме!

Адрия усмехается:

– Как теперь пытаешься заставить поверить ты?

Мартин цепенеет, чувствуя, как внутри все наливается багровой злостью. Злость стягивает удавку, и дышать становится труднее, кровь яростно клокочет внутри. Это не то состояние, которое ему нужно, не то, чего он хочет, и куда должен прийти, пока не потеряет себя окончательно.

Вдох-выдох.

Мучительное ожидание, когда муть внутри вновь осядет и получится мыслить здраво.

– Нет. Я не посягаю на твои мысли. Я хочу помочь тебе. Ты не заслуживаешь того, что сделали другие, что сделал я. Адрия, я не надеюсь, что ты изменишь свое мнение обо мне, – твое право думать так, но позволь мне помочь. Мне нечего терять. Сегодня Чарли вызовут на допрос, и весь город узнает, что я предал друга. И это то, чего уже не изменить, это просто случится. Ты сможешь насладиться этим триумфом, сможешь презирать меня вместе с другими, но будет глупо, если ты не воспользуешься этим моментом.

Адрия смотрит на него не моргая, и одному черту известно, о чем она думает.

– Я рассказал детективу Тернеру все: от стадиона до парковки, от того, как ты спасла моего брата, до того, как я избил Чарли. От злосчастного видео до вечеринки. Он знает мою часть истории, и тебе остается только рассказать свою. Ты можешь не делать этого назло мне. Но не делай этого назло себе.

Она, наконец, вспоминает, что ее ладонь находится в руках Мартина, и будто оказывается сконфужена этим фактом. Мартин наблюдает за Адрией, желая сделать что-то большее, чем слова, чем признание, которое будет стоить ему самому так много, что масштаб последствий даже сложно оценить. Это все неважно. Важно то, что не сделать всего этого было невозможно. Невозможно было и дальше оставаться человеком, который относится к происходящему наплевательски. К тому, как отец унижает мать. Как Чарли использует людей вокруг себя. Как все они используют Мартина, пока он убеждает себя, что ему все равно, ему так удобно.

К сожалению, ему не все равно.

И он так не хочет, чтобы все равно было Адрии.

Роудс не вырывает своей ладони из его рук, только молча глядит на них, точно пытаясь оценить, что чувствует на этот счет. Мартин не мешает ей, просто наблюдает и молчит.

И молчат они долго.

Пока, наконец, ее ладонь медленно не выскальзывает из его рук.

Мартин тоскливо смотрит на Адрию, когда она поднимается. Он все еще ощущает призрачное тепло на пальцах. Прикосновение, которое кажется ему последним. Потому что ничего больше он не заслужил – ни прощения, ни шанса оказаться не таким жалким.

Адрия отходит в сторону, пошатываясь, как дрожащий лист на ветру. Молчит долго, глядя на входную дверь старого дома, которая так и остается распахнутой. Затем бросает долгий взгляд на стекло пикапа, изрезанное трещинами, на сбитое боковое зеркало и солидную вмятину на двери. А потом она хмурится и оборачивается к Мартину:

– Если тебя и сейчас не оштрафуют, будет и впрямь забавно.

Лайл смотрит на нее, не понимая, но Адрия продолжает:

– Отвезешь меня в полицейский участок?

Мартин медленно растягивает на губах подобие улыбки:

– Отец отберет тачку, как только узнает. Он будет в восторге, когда найдет ее в таком виде у полицейского участка.

И Адрия слабо усмехается Мартину в ответ.

Глава 43

В правде никогда не было спасения.

Адрия знает это с самого детства, потому что с самого детства мать учила ее тому, что вместе с правдой обнажаются страхи и слабости. Если не хочешь быть слабым, соври, чтобы спастись. Зарой правду поглубже, чтобы не ныло, не болело, чтобы никогда не причинило вреда. Не думай про отца. Не обращай внимания на хулиганов в школе – они всего лишь дурные мальчишки. Не ищи ответов, в которых нет смысла.

Не делай того, что причинит тебе боль. А если беда вдруг случилась, вдруг поселилась в грудине на полувдохе и не позволяет двигаться, сделай вид, что так задумано. Что лицо сводит не судорогой, а улыбкой, что жизнь – приятный аттракцион, у которого нет конца. И даже если тебя уже тошнит от крутых виражей, не останавливайся, потому что в кармане еще пачка бесплатных билетиков. Ведь не зря твоя мать обхаживает администратора парка аттракционов.

Но Адрия так и не усвоила все эти правила, только их скупые обрывки. Запомнила, что слабость нельзя выставлять напоказ, нельзя верить в нее и даже допускать ее существование. Этого оказалось достаточно, чтобы выживать. День за днем обрастать толстой шкурой и наращивать на шкуру стальные шипы – попробуй сказать, что так не задумано. Попробуй добраться до правды за частоколом и отыскать ответы, в которых будто может быть смысл.

Что отцу не нужна дочь.

Что хулиганов в школе привлекает сопротивление.

Что боль бывает приятной.

Но главная правда в том, что Адрия вовсе не сильная. Она не чувствовала себя сильной никогда, лишь нагоняла из самых темных закоулков собственных страхов уверенности, возводила крепость, за которой оказалась дыра. А улыбаться было поздно. Поздно было внушать себе, что жизнь – аттракцион, и судьба вложит тебе в руку счастливый билет. Ведь Роудс видела, как мало нужно людям, чтобы вцепиться в другого, чтобы под веселый праздничный гул толпы наметить на нем жирную мишень и отыграться своими слабостями на чужих. А Адрия так не хотела быть мишенью. Три из десяти, если доведешь Роудс до ругательств. Шесть из десяти, если дело кончится дракой. Девять из десяти – горючие слезы ценой в девичье сердце.

Теперь же они попали в самое яблочко.

Если жизнь и аттракцион, то аттракцион с метанием ножей.

А показное сопротивление, так привычное Адрии с далекого детства, – только возможность усугубить ситуацию. Ведь другая правда в том, что трудности не всегда закаляют, то, что делает тебя сильнее сегодня, завтра может убить. Лишнее движение – и нож вонзается в грудину, которая так и застывает на вдохе. И для правды уже не остается никаких шансов.

– Мне страшно, – говорит Адрия и чувствует, как дрожит нижняя губа, а слезы вот-вот вновь покатятся по щекам, питая ее боль – отравленную почву, на которой выросло так много обид.

– Я знаю, – отвечает Мартин. – Мне тоже.

Адрия смотрит на него и ненавидит себя за то, что хочет довериться ему. Потому что себе она уже не доверяет. Адрия не верит, что у нее есть шансы.

Но она оказывается в машине Мартина Лайла и дает шанс ему, дает шанс себе – впервые поверить, что кто-то жалеет о брошенном ноже и заслуживает искупления. Тем более что кроме этого шанса у нее ничего больше нет. Только шанс. И только правда.

– Пойдешь со мной? – тихо спрашивает она, надеясь, что Лайл не услышит вопроса вовсе, что он затеряется где-то за шумом двигателя, скрипом колес по асфальту или гулом чужих мыслей.

Но Лайл слышит все.

– Да, – отвечает Мартин. Пикап останавливается на парковке, шум двигателя затихает, и они не выходят из машины еще несколько минут, ожидая, пока Адрия решится.

А потом, когда она наконец заставляет себя поверить в свой шанс, растерянные и сбитые со всех своих ориентиров, вдвоем они входят в полицейский участок.

Еще прежде чем Адрия отворяет дверь дома, она слышит, как знакомые грозные голоса сотрясают стены ранчо. Привычное запустение и тишина, не считая нервного собачьего лая, сменяются грязными ругательствами и проклятиями. Кричит в основном Аманда:

– Черт бы тебя побрал! – Тетя не сдерживается в эмоциях, и ее голос буквально звенит: – Ты можешь сделать хоть что-то?!

– Я сделал достаточно. – Адам не так эмоционален, пусть и говорит гораздо громче обычного. – Отсидится, поймет больше. Может, и ты поймешь.

Адрия догадывается, что разговор о ней, но все же раскрывает входную дверь, не имея ни достаточного количества сил, ни желания выслушивать все это дальше, оставаясь сторонним наблюдателем. В конце коридора Аманда грозно нависает над кухонным столом, упираясь в него ладонями, а Адам облокачивается на стену, сложив руки на груди.

Они замечают ее не сразу, поэтому Аманда вновь скалится родному брату в ответ:

– Такого ты ей желаешь? Не заметила, чтобы ты что-то понял, когда вышел! Много тебе это дало?!

– Я, по крайней мере, не прохлаждался здесь все это время, строя из себя мать Терезу.

Адрия не видит лица отца, но слышит в его голосе острое пренебрежение, которое задевает и режет ее где-то внутри. Но слишком вымотанная этим днем, допросами детектива и своими эмоциями, она лишь шагает вперед, из полутьмы коридора ступая в свет кухни. Аманда собирается высказать что-то еще, но замечает за спиной Адама племянницу и меняется в лице.

Адрия встречает ее взгляд вымученным кивком, который больше выглядит так, будто на пару мгновений ей становится невыносимо тяжело держать собственную голову, и та резко падает вниз. Не дожидаясь слов ни тети, ни отца, она заговаривает первой, желая прервать бессмысленные баталии:

– Я была в полиции, – тихо звучит ее голос. – Рассказала им… Всякое. И Мартин рассказал.

Не особо задумываясь, говорит ли о чем-то Адаму или Аманде это имя, она продолжает:

– Они будут проверять все обстоятельства. Все, что произошло ранее. Соцсети, то видео и все, – Адрия устало вздыхает, – прочее.

Аманда изучает племянницу растерянным взглядом, а Адам оборачивается, по своему обыкновению глядя будто бы сквозь нее. Если эмоции тети написаны у нее на лице черным по белому, то понять, что в этот момент думает Адам Роудс, та еще задача. Но Адрия даже не пытается ее решить, она неловко пожимает плечами, как бы оканчивая свою речь беззвучной фразой: «Как-то так».

– Ты сотрудничаешь с копами?

Его вопрос звучит будто бы вырванным из совсем других обстоятельств, других условий, в которых над его дочерью не нависает угроза уголовного преследования. Словно это вопрос о том, болеет Адрия за одну футбольную команду или другую.

Адри резко хмыкает на выдохе. Адаму вновь удается полоснуть где-то глубоко внутри нее, но теперь эта боль кажется такой далекой и ненастоящей, что даже не заслуживает внимания. Фантомная боль от несуществующей конечности, которой ее давно лишили. Или, скорее, ее никогда и не было.

Аманда гневно вскрикивает на брата:

– Не смей качать здесь свои тюремные правила! Адрия права!

– Она выставляет себя на посмешище, – рычит Адам Роудс, вновь обращаясь к сестре, будто Адри в этой комнате и вовсе нет.

– Она защищает себя! Это то, чего не можешь и не будешь делать ты!

– Я не защищаю тех, кто не может защитить себя сам, – холодно отрезает он.

– Ты вообще ничего не делаешь, – точно бешеная кошка, Аманда вся напрягается, шипит слова, а затем надвигается на Адама. – Только и прячешься в своей псарне, а потом приходишь сюда учить нас жизни, черт тебя дери! Если не можешь и не собираешься сделать хоть что-то, хотя бы не мешай!

Несколько долгих секунд они сверлят друг друга взглядами. Аманда щерится, застывая в метре от брата. Адрия так и стоит посреди коридора, безмолвно глядя на разворачивающуюся сцену.

Наконец Адам отвечает:

– Ранчо я не продам. Можешь возиться с Адрией сколько тебе вздумается, нянчиться, играть в дочки-матери. Но я и не подумаю раскошеливаться только из-за того, что она вляпалась в проблемы.

– Пошел ты, – шипит Аманда. И Адам, слабо качнув головой, действительно уходит. Аманда с Адрией наблюдают, как он отталкивается от стены, не удостаивая дочь и взглядом, а затем уходит в гостиную и под скрип половиц неспешно скрывается на втором этаже.

Аманда резко опускается на кухонный стол, точно надламывается какая-то ее внутренняя опора, но не желая показывать этого, она скрывает лицо за ладонями.

Адрия так и не шевелится, пытаясь нащупать внутри собственные реакции, чувства или эмоции в ответ на слова Адама, но не находит ничего. Только пустота звенит внутри, и на этот раз эта пустота кажется не выжженной и безжизненной, а умиротворяющей. Как в тихой комнате, где никого нет и ничего не происходит, так и в отношении отца в душе Адрии безупречно тихо. Ни страха, ни сожаления, ни обиды или даже злости – все будто бы вымыло еще раньше, и теперь впервые Адрия глядит на бесконечное ничто, пытаясь осознать его объем и суть.

Она чуть хмурится, медленно поднимая взгляд от пола, и наконец замечает, как тело Аманды судорожно вздрагивает, а тихие-тихие всхлипы едва различаются в тишине дома. Недолго думая, Адрия проходит в глубь кухни, медленно оседает на стул и кладет ладонь на спину тети. А затем упирается лбом в плечо Аманды и застывает, не находя в себе сил ни пошевелиться, ни разорвать касание.

Вместе они еще долго сидят на кухне, неспособные найти нужных слов друг для друга, но лишь чужого присутствия рядом оказывается достаточно.

Глава 44

Мартин

Спустя неделю

– Что делаешь? – Мартин опускается на диван в гостиной рядом с Итаном, и младший брат поднимает на него серьезный взгляд. На столике перед ним разложены электронные и механические детали и куски пенопласта, а телевизор на фоне вещает что-то про типы конструкций воздушных судов.

– Я делаю новую модель планера, – деловито отвечает Итан, возвращается к нескольким пластиковым деталькам и соединяет их тонким слоем клея. Под клеем предусмотрительно разложена старая газета, а на газете для безопасности уложен еще и картон. Итан щепетилен, как и всегда.

– Как назовешь?

– Де Хэвилленд DH-106. – Он хмурится, а затем оглядывает стол в поисках еще одной детальки. – Коммерческое наименование «Комета».

Мартин выдает мягкую улыбку. За последние недели, когда по совершенно кривой и скользкой дорожке его жизнь свернула куда-то не туда, он и забыл, что его младшему брату свойственна такая нелепая серьезность. Та серьезность, которой порой не хватает взрослым. Всем этим людям в костюмах и при больших должностях и званиях – тем, кто принимает важные решения, но едва ли осознает, насколько эти решения судьбоносны.

– И почему? – Мартин спрашивает не столько из интереса к пресловутому планеру, а лишь из желания послушать брата еще.

– Это первый в мире коммерческий реактивный авиалайнер, который предназначен для выполнения рейсов малой и средней дальности. – Итан не отрывается от своего дела и, найдя подходящую детальку, принимается примерять ее к нужному месту. – Один из самых важных аспектов «Комет» – это «безвибрационный полет». Пассажиры привыкли к авиалайнерам с винтовыми двигателями, а данная модель самолета обеспечивала плавный и тихий полет.

Мартин улыбается шире, заслушивая реплики брата, точно вырезанные из энциклопедии. После всех слов – жестоких и серьезных, услышанных от отца, от детектива в полицейском участке, – эти сложные по содержанию, но в то же время простые слова звучат на удивление приятно.

Он склоняется над столиком, чтобы предложить помощь, но их с Итаном отвлекает стук в дверь. Мартин хмурится, пожимает плечами в ответ на вопросительный взгляд брата и направляется к двери. Гости бывают у них редко. После той самой вечеринки в доме Лайлов не появлялся никто, кроме пары полицейских, – они заезжали трижды, чтобы задать вопросы и получить несколько важных подписей матери. В сущности, ничего, кроме формальностей, их и не интересовало. Но с того момента остальные – знакомые и даже соседи – обходили их дом стороной, и лишь дважды, после пресловутого скандала в этой же гостиной, на пороге объявлялся отец.

Он обещал превратить жизнь Мартина в ад, если тот подастся в полицию, да только воплотить угрозу в жизнь оказалось сложнее, чем разбрасываться жесткими словами налево и направо. Как и ожидалось, отец отобрал машину – серебристый пикап нашли брошенным у полицейского участка с разбитым лобовым стеклом, но ключи, чтобы посмотреть отцу в глаза, Мартин отдал лично. А в следующий свой злополучный визит отец пришел требовать уже большего – угрожал, что заберет дом и выкинет нерадивого сынка вместе с матерью на улицу. Тогда они ему даже поверили. Мать плакала, причитая в полутьме кухни, что совершила так много ошибок, а Итан тихо и серьезно, как умеет, утешал ее, наверняка слабо представляя, почему в очередной раз отец проигнорировал его даже в собственных угрозах. Но потом, в поисках решения, Мартин откопал в кухонном ящике визитку знакомого юриста матери со старой работы. После долгих муторных консультаций и изучения документов по бракоразводному процессу удалось установить, что Лайл-старший юридически отказался от дома полностью. А значит, не имел права даже появляться в нем.

Это придало Мартину уверенности. Так, когда отец приехал в следующий раз с новыми неприкрытыми угрозами и скверными ругательствами, Мартин пообещал вызвать полицию. Отец не поверил, что старший сын решится, и грозился, что в полицейском участке его каждая собака знает и что половина копов ему в рот заглядывала, когда работала лесопилка. И тогда Мартин набрал «911». Повезло ли, или в очередной раз слова отца оказались пустыми фантиками, но патрульные его не знали. Лайлу-старшему пришлось уехать.

Теперь, стоя перед входной дверью, Мартин хмурится, не особо радуясь незваным гостям. Он распахивает дверь, точно ожидая встретиться с угрозой, но на пороге возникает знакомое лицо – Томас. С момента вечеринки и долгой ночи в полицейском участке они виделись в школе почти каждый день, но еще ни разу не разговаривали нормально. После допроса Мартин остро осознал, что в этих людях больше не нуждается. Как, наверное, и они не нуждаются в нем теперь, узнав, что Лайл оказался предателем и сдал Чарли с потрохами.

– Привет, – Томас неловко улыбается, и Мартин встречает его улыбку холодным молчанием. Приятель, впрочем, и не ожидает теплых приветствий, только мнется на пороге и продолжает: – Мы можем поговорить?

Мартин резко перешагивает через порог дома, и Томас, неуверенный в происходящем, инстинктивно отшатывается назад. В его реакции затаенный страх, ожидание нападения и озадаченность, но все, что делает Лайл, – лишь ступает на веранду и запирает дверь.

– Ну, как дела? – стараясь замазать момент, бормочет Томас, отводя взгляд. Вид у него неважный – встревоженный, удрученный. Отчего-то Мартину кажется правильным то, что бывший приятель не выглядит счастливым.

– Зачем пришел? – без особых любезностей Мартин переходит к делу.

– Дружеский визит. – Томас пожимает плечами, пряча ладони в карманах куртки. – Ты не особо разговорчив в школе.

– Нам не о чем говорить.

– Да брось, все это дурацкое расследование, чертовы копы… Уже у всех голова трещит от этого. А у тебя-то что, изменилось что-то?

Мартин быстро догадывается, что дружеские визиты остались в далеком прошлом, а потому хмурится, и голос его сухо режет влажный осенний воздух:

– Тебя Чарли прислал?

– Ну нет…

– Врать ты так и не научился. – Лайл небрежно окидывает бывшего приятеля взглядом. Во всей этой ситуации давно стало понятно, какую сторону занял Томас: Чарли угрожал каждому, кому был известен его грязный секрет, а потому мало кто из участников той вечеринки решился раскрыть рот. Слишком очевидно было то, что первыми, кого Чарли захочет привязать к себе шантажом, станут его же друзья. Только с Мартином не вышло. Он самостоятельно разрушил все вокруг себя быстрее, чем Чарли успел приложить к этому руку.

– Слушай, это все странно. – Томас мнется на месте, переступает с ноги на ногу, утыкается носком кроссовки в щель меж досками веранды и еще несколько мгновений молчит. – Вы, типа как не общаетесь, но в чем проблема? Может, стоит встретиться, обсудить что-то…

– Не стоит. Нам нечего обсуждать, – холодно отрезает Мартин, а затем кивает в сторону улицы, намекая, что Томасу пора проваливать и вести задушевные беседы он не намерен ни с ним, ни с Чарли. Ни с кем другим, кто выбрал ложь и теперь так отчаянно, так жестоко за нее цепляется.

Томас меряет приятеля взглядом, хочет еще что-то сказать, но лишь неуютно жмется шеей в ветровку. Его миссия явно провалена, а результат визита стремится к нулю. Впрочем, если Чарли и ждал результата, то выбрал не лучшего переговорщика. Томас никогда не был хорошим оратором, ловко использующим выразительные слова и убедительные речи. В его арсенале имелись только дурацкие шутки. Наверняка осознавая это, Томас дергает плечами, разворачивается и медленно отступает прочь, все еще неуверенно и все еще не зная, должен ли уйти или попытаться снова. А когда оказывается уже на газоне, то все же останавливается и оборачивается к Мартину с унылым видом:

– Я не хотел выбирать между вами, – мямлит Томас. – Он бесится, но ты же знаешь его… Он не допустит и будет до последнего цепляться…

– Я не осуждаю тебя, – монотонно, без единого оттенка злости выговаривает Мартин. В нем уже давно нет того раздражения или ярости, с которыми он напал на Чарли на этом же газоне. Не осталось ни злости, ни обиды. Только бездонная пропасть сожаления. Мартин и раньше никого не осуждал, лишь вынуждал действовать по-своему. Силой, угрозами, всеми теми методами, которые в те времена казались действенными. Но сейчас самыми сильными ему кажутся слова. И он решает сказать то, что не ожидает от себя и сам: – Но останешься с ним – потонешь следом. Подумай об этом.

Томас застывает на газоне, точно эти слова настигают его и ударяют прямо в спину. По его лицу несложно понять, какую болезненную, мучительную реакцию вызывает это точное попадание. Они оба слишком хорошо понимают, что, если бы в тот вечер в доме Мартина не оказалось Адрии Роудс, Чарли легко нашел бы другую жертву. И кто знает, на кого из своих приятелей он бы тогда спихнул вину, лишь бы спастись самому.

Томас медленно кивает, осмысливая эффект этих слов, а затем все же разворачивается и направляется прочь, не оглядываясь.

Мартин наблюдает, как приятель пересекает улицу и исчезает в салоне своей машины, и провожает взглядом удаляющийся автомобиль, как уже проводил из своей жизни и хозяина этого автомобиля, и некоторых из тех, кого когда-то называл друзьями, – весьма опрометчиво, как показала жизнь.

В его мыслях жужжит так много слов, но все они бьются о непроницаемое спокойствие, и он молчит, оставшись на веранде в тишине субботнего дня в одиночестве, пока из-за двери не высовывается Итан в своей нелепой пижаме с самолетами.

– Что-то случилось? – хохлится он, как маленькая несуразная птичка.

Мартин хмурится, но беззлобно.

– Ты что, подслушивал?

Итан даже не думает врать, будто бы такой опции в его голове и вовсе нет. Иногда его честность болезненная, иногда нелепая и смешная, но даже между глупой правдой и красивой ложью он всегда выбирает правду.

– Я хотел узнать, что за ситуация возникла. Ты выглядишь обеспокоенным и вдумчивым. Тебе не свойственна эта рассудительность, – сурово вещает Итан.

Мартин смотрит на младшего брата несколько секунд, осмысливая его слова, а затем улыбка медленно продирается на его лице сквозь мрачную задумчивость.

– Ты меня глупым назвал? – Он улыбается шире, а затем, подтрунивая над самим Итаном, загоняет младшего брата в дом и запирает дверь. Замок щелкает, а Мартин думает о том, что если кто-то еще объявится на этом пороге в ближайшее время, то вряд ли с благими намерениями. Но Мартин найдет в себе силы как-нибудь с этим справиться. В конце концов, если в нем хватало сил на нападение, значит, хватит сил и на то, чтобы защитить свой дом и тех немногих людей, что остались рядом.

Глава 45

Спустя месяц

В зале суда стоит гробовая тишина, когда входит судья.

Стихают все разговоры, замолкает шипящий шепот с задних рядов. Слышится только тихий, едва уловимый шорох одежды и скрип стульев, когда все присутствующие поднимаются, чтобы в молчаливом почтении встретить человека, который сегодня должен вынести приговор.

Адрия ерзает на месте и с негодованием замечает, какое уважение выказывают люди к статусу – к черной мантии и беспрекословной руке закона, которая ловким росчерком пера может лишить кого-то свободы на долгие годы вперед. Перечеркнуть всю твою жизнь красной линией, будто вся твоя жизнь – папка бумаг на столе судьи.

В этом уважении Адрии отчетливо читается страх. Повиновение. Ровно тот страх, что испытывает она, когда входит в этот зал и вместе с адвокатом направляется к своему месту. Страх перед чьей-то властью, перед тем, кто решит ее судьбу. Перед системой, которая может оказаться непреклонной и не принять правду.

Ее правду.

Но, к удивлению Адрии, когда судья дает слово ей самой, в зале воцаряется та же беспрекословная тишина. Всеобщее безмолвие в хрустальной оболочке чужого внимания.

Ее хотят услышать, и это первое, что внезапно осознает Адрия, неуютно переминаясь с ноги на ногу.

Ком застревает у нее в горле, все слова оказываются слишком вязкими, тягучими и оседают на языке слабостью, молчанием. Кончики пальцев заходятся нервной дрожью.

Адрия теряется, потому что весь зал обращен к ней, и среди лиц в этом зале так много тех, кого она предпочла бы не видеть. Людей, из-за которых она оказалась на этом месте, из-за которых в папке перед судьей значится ее имя. Адрия Роудс. Имя, которое не только вынесло, но и принесло другим много бед. Или просто внушало страх, непонимание, неприятие тех людей, которые оказываются в этом зале и чьи взгляды обращены к ней, но чья правда запрятана глубоко внутри.

Но страх – их право.

Адрия медленно выдыхает, прикрывает глаза на несколько секунд, задерживаясь мыслями в тишине, чтобы тогда, когда начнет говорить, уже обратить внимание совсем на другие лица. Лица тех, кого увидеть здесь так важно и нужно.

Тех, кто оказывается на ее стороне.

Аманда в первом ряду тревожно вздрагивает, но на то мгновение, что она встречается с Адрией взглядом, ее собственная тревога отходит на второй план. Это мгновение, полное понимания, полное уверенности, безмолвного, но такого отчетливого: «Я рядом». И Адрия верит. Не может не поверить – Аманда прошла такой долгий и такой сложный путь до этого зала суда, прежде чем оказалась на этом самом месте, заботливо кивая Адрии из глубины своей нервозности. Столько молчаливых истерик, столько слез, столько жизнеутверждающих, суровых в своей непреклонности аргументов – все это несет в себе тетя. С таблетками или без, она не просто дошла до зала суда – она сделала так, чтобы до него вместе с Адрией дошел один из лучших адквокатов в округе. И Адрия знает, как многого это стоит. И все, чем она может отблагодарить тетю, так же безмолвно ответить: «Я знаю».

Она знает, что не одна.

Взгляд ее касается уже другого лица, через несколько рядов от Аманды.

Мисс Лиам сидит чуть поодаль и внимательно, придирчиво оценивает обстановку. Она сама связалась с Адрией через несколько недель после случившегося, чтобы узнать, на каком этапе следствие. Черт знает, что дернуло Адрию ответить на звонок, но после того, как учительница двадцать минут монотонно, но аккуратно зачитывала в трубку права, на которые должна рассчитывать Адрия, как американская школьница, Роудс бросилась в слезы. После этого звонки мисс Лиам стали чаще. А затем Адрия наконец согласилась увидеться за пределами школы и забрать учебники. Мисс Лиам пообещала подготовить ее к экзамену, и Адри не удержалась, разрыдавшись вновь. После бесконечного круга мыслей о тюремном заключении простая идея школьных экзаменов показалась ей душераздирающей.

И за эту простую мысль, за перспективу вернуться к жизни, которая ей так не нравилась когда-то, она была так благодарна своей учительнице, что попросила прийти на суд.

Совсем рядом с мисс Лиам оказывается Мартин.

Конечно, Мартин Лайл.

Главный свидетель, участник, главный человек, с которого все это началось. Адрия много думала об этом – если бы однажды она не решилась заступиться за Итана, их с Мартином дорожки бы не переплелись так тесно, так порочно и зло, что стало уже не разобрать, куда идти, потому что впереди лишь темнота. Но много Адрия думала и о том, что все же не могла поступить иначе. Не могла оставить мальчишку на растерзание хулиганов, как когда-то оставалась с ними один на один сама. Ей бы хотелось, чтобы тогда ее взрослая, уверенная в себе версия вмешалась, чтобы спасла ее и укрыла от издевательств. Но у Адрии нет взрослой версии – даже в зале суда она все еще ощущает себя испуганным ребенком.

Это еще одна правда, которую необязательно раскрывать всем, но о чем знает Мартин. Как главный свидетель, он знает больше того, что произошло тем злосчастным вечером в его доме и что произошло задолго до этого. Он знает, что Адрия сказала в холодной комнате для допроса, знает, что собирается сказать сейчас. Мартин знает больше, чем кто-либо в этом зале, потому что это он бежал с ней рядом всю дистанцию до самого финиша, и большая часть их пути напоминала жестокое, нечестное соревнование, в котором выиграть мог кто-то один.

Но оказалось, что победивших нет.

Говорят, даже Чарли не ощущает себя победившим – суд над ним состоится через два дня, и как он будет доказывать свою правду, Адрию мало волнует.

Сейчас ее время, и все ждут ее слов.

Аманда, мисс Лиам, Мартин, черт побери, Лайл. Адрия благодарна этим людям за то, что в этом зале суда они оказываются с ней.

И благодарна людям, которые здесь не оказываются.

Адам отказался прийти и не отвечал на сообщения Аманды вторую неделю. Адрия знает, что его циничная отреченность от ее проблем с законом к лучшему, ведь он умывал руки с самого начала следствия и не пытался это скрыть. Но наконец-то она осознала и нечто большее – ее ничто не связывает с этим человеком, кроме фамилии, потому что, кроме фамилии, ничто другое не имеет смысла. Ни пресловутые гены, ни степень родства ничего не значат, не определяют того, какой моральный выбор нести Адрии и какие последствия окажутся у этого выбора. Все ошибки останутся ошибками Адама, вся его обида на мир останется лишь его обидой. Вся его злость станет только его злостью. Ничего из того, что Адам Роудс был бы способен ей дать, Адрия не примет, и его отсутствие в зале суда только это подчеркивает.

Чего не скажешь о матери.

Уже перед самым заседанием, вглядываясь в мутное зеркало в туалете, Адрия обнаружила, что ей так отчетливо, так особенно жаль, что Дебры здесь нет. Ей вдруг показалось, что родная мать среди всех этих лиц поддержала бы ее. Вселила бы в нее смелость, ту уверенность в собственных словах, чего не хватает Адрии, легкость, которая может оказаться спасительной. Пусть слова Дебры не всегда были правдивы, пусть половина из этих слов оказывались пустыми фантиками, потому что Дебра не могла по-другому, но чего она никогда не делала – не врала из злого умысла. И это то, что отзывается в Адрии смутным уважением. Желанием посмотреть матери в глаза и не отводить взгляда.

Адрии страшно, что этого взгляда ее могут лишить.

Что она не встретится с матерью еще долгие годы, и дурацкое, нацарапанное на столе сердечко в комнате свиданий останется только далеким воспоминанием. Она пообещала себе, что если только сможет, то обязательно придет к матери вновь. Придет и ответит на все ее вопросы, пусть и большая часть из них покажется Адрии совершенно дурацкой.

И ради себя, ради людей, что пришли в зал суда поддержать ее, и тех, кто не пришел и не должен здесь быть, ради этого желания взглянуть на мать вновь, Адрия Роудс собирается с духом. Собирается, чтобы наконец заговорить и рассказать свою правду всем.

Стоит ли говорить, что их с Мартином правды оказалось недостаточно.

Еще детектив Тернер предупредил, что без вещественных доказательств, которые способны обличить Чарли, одни показания выступят против других показаний. Одно слово против другого. Порочный круг, в котором важно, чьи слова прозвучат громче.

Адрия знала, что это несправедливо по отношению к ней и всему, что она рассказала в холодной комнате допросов. Несправедливо к тому, что Мартин попросил ее рассказать, когда сжимал ее дрожащие ладони в путаных коридорах участка. Что это несправедливо по отношению к Аманде, которая сделала невозможное и добилась займа с работы, чтобы оплатить адвоката и правильно вписать в дело слова Адрии. Чтобы они были не только честными, но и имели настоящую силу. Все это несправедливо, когда от тебя требуют доказательств.

Говорят про отсутствие отпечатков.

Про безрезультатный обыск.

Про много всего того, что так расстраивает Адрию.

В комнате для допросов, сидя напротив детектива Тернера, все, о чем думала Адрия, – о справедливости.

И когда судья начинает вызывать свидетелей, все, о чем гадает Адрия, – как справедлив суд будет к ней? Не как благосклонна будет к ней призрачная судьба или фортуна, а как честно к ней отнесется закон?

Но чтобы закон отнесся честно к Адрии, в первую очередь честно к ней должны отнестись другие.

Человек, с которого все начинается.

И Мартин находит в себе достаточно честности, чтобы не только прийти в полицейский участок одному, а затем вернуться туда с Адрией, но и сделать нечто большее – не останавливаться. Убедить еще пять человек отказаться от ложных показаний. Убедить без угроз, шантажа или сбитых в кровь кулаков. Убедить уязвленным чувством справедливости, которое трещит по швам у многих участников той вечеринки. Но не все находят в себе силы на правду.

Мартин помогает прийти к финишу хотя бы тем пятерым, чьи сомнения оказываются больше страхов. Эти пять человек решаются изменить показания в ходе следствия и уже в суде, произнося присягу, оказываются предельно честны – с Адрией и самими собой.

Но, выслушивая свидетельские показания этих пятерых человек, Адрия верит, что сила не в количестве или чьей-то смелости.

Сила в том, чтобы уметь признать свои ошибки и отступить, если твоя дорожка вдруг стала кривой. Если она ведет тебя туда, где ты быть не хотел или не должен был оказаться. Нужно иметь силу признать, что свернул не туда и это не твой финиш.

Иметь силу вернуться на свой путь.

Судья вызывает Мартина для показаний, и Адрия едва заметно улыбается.

Им еще только предстоит вернуться на свой путь.

Им предстоит еще многое узнать – о себе самих, друг о друге, о мире, шаткий баланс которого держится только на честном слове, которое так легко нарушить. Еще предстоит понять, какие новые правила они выберут для себя, чтобы выжить в этом мире. Когда становится понятно, что ничего не решает ни жестокость, ни злость, ни цинизм, за темными стеклами которого не разглядеть реальности. Той реальности, в которой так много правды о том, что жизнь не всегда справедлива и судьба не всегда ласкова, а ее шутки бывают злыми. Но в этой реальности есть и другая правда – не только холод, леденеющий внутри одиночеством, но и тепло, способное топить даже лед.

И они обязательно узнают об этом тепле больше.

Потому что, когда судья вынесет оправдательный приговор, первое, что почувствует Адрия, – это тепло. Тепло чужой ладони. И то, как медленно, миллиметр за миллиметром под этим прикосновением начнут затягиваться ее трещины. На каждую понадобится так много времени, что и подумать страшно, но Адрия никуда не торопится. Теперь, когда у нее есть свобода и правда, у них с Мартином куда больше времени, чем в темноте парковки, вдалеке от чужих взглядов и слов. Больше эти взгляды и слова не имеют такой силы.

И теперь они с Мартином распорядятся этим временем совсем по-другому. У них будет возможность ощутить жизнь в разных ее проявлениях, понять, что кроме боли настоящего существуют надежды будущего, и только им решать, как этим будущим распорядиться. Заняться учебой и экзаменами или же вернуться на беговую дорожку, а может быть, зная, что в мире, кроме крайностей, существует и баланс, наконец состыковать разные части своих жизней вместе. Так же, как однажды им самим удалось состыковаться. Совпасть в своей злости в местах наибольшего надлома и обнаружить на месте этих стыков совсем новые чувства. Чувства, которые так долго были заперты внутри.

Теперь Адрия с Мартином могут позволить себе чувствовать.

Примечания

1

Корнербек – позиция игрока защиты в американском футболе.

2

Сангамон – округ в штате Иллинойс, США.

3

«Эпоха невинности» – роман американской писательницы Эдит Уортон, опубликованный в 1920 году.

4

Ганноверский колледж – частное гуманитарное учебное заведение в юго-восточной части Индианы.

5

Вуди Харрельсон – американский актер, продюсер и драматург (1961 г. р.).

6

Университет Индианаполиса – частное некоммерческое учебное заведение разных направлений в центральной части Индианы.

7

Дэвид Копперфильд – американский иллюзионист и гипнотизер, известный своими зрелищными фокусами.

8

«Venus In Furs» – песня американской рок-группы The Velvet Underground из альбома «The Velvet Underground & Nico», на обложке которого размещен принт Энди Уорхола с изображением банана.

9

Реднеки – это жаргонное название белых фермеров, жителей сельской глубинки США, вначале преимущественно юга, а затем и области при горной системе Аппалачи.

10

Адвентисты седьмого дня – протестантская церковь, которая опирается на Библию как единственное правило веры и жизни, верит в близость Второго пришествия Христа, соблюдает седьмой день недели (субботу) как день покоя и отдыха, во исполнение божественной заповеди.

11

Фляк – это элемент акробатики, переворот назад, осуществляемый с толчка с ног.

12

Кокомо – город в штате Индиана, административный центр округа Ховард.

13

Панчлайн – строка рэп-куплета, которая содержит в себе неожиданный смысл, игру слов, аллюзию или шутку, вызывающую реакцию слушателя.

14

Онлифанс – это онлайн-платформа, которая предоставляет возможность за подписку создавать и распространять контент, включая фотографии, видео и текстовые материалы, в том числе материалы для взрослых.

15

Калвер – город в округе Маршалл, Индиана, США.

Content

Элин Альто
Трещины и гвозди

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть 2

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Примечания