Юрий Гайдук

Якудза, или когда и крабы плачут

© Гайдук Ю., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

На северо-западной оконечности острова Хоккайдо заканчивался сезон муссонных дождей, и в лучах закатного солнца, которое легким багрянцем подкрашивало мглистую рябь пролива Лаперуза, уже просматривался заостренный край мыса Крильон, южной точки Сахалина. Сбрасывал с себя насквозь промокший плащ и Вакканай, удельное княжество японских рыбаков. Жизнь налаживалась, но пропитанный тяжелой морской влагой воздух да устоявшиеся лужи, которые, казалось, уже не принимала земля, все еще мешали войти городу в обычный ритм. Темнело довольно быстро, как-то разом, словно сверху набрасывали огромное, темное полотно, к тому же власти берегли каждую иену на уличном освещении, так что вечерами пустела не только окраина, но и центр с его многочисленными магазинчиками, харчевнями и прочей чисто национальной мишурой. И лишь у причалов рыбного порта, где японская речь перемежалась с русской, не было ни минуты простоя. Малые и средней тоннажности траулеры и сейнеры швартовались к причальным стенкам, мгновенно разгружались, выгребая из трюмов еще живых крабов и особо ценные морепродукты, оптовики расплачивались с капитанами, и обшарпанные, донельзя потрепанные посудины, пополнив запасы водой, топливом и харчами, тут же отваливали, освобождая место очередному траулеру, грузно осевшему в провонявшую рыбой воду.

Время — деньги. Этой заповеди в порту Вакканая придерживались как местные, так и российские рыбаки, начиная от капитана и кончая палубным матросом. Здесь не было ни алкоголиков, ни тунеядцев — вкалывали все, причем вкалывали от гимна до гимна, четко усвоив простую истину: время — это деньги. И даже несмотря на все разногласия по «Курильскому вопросу», на котором политики уже все копья сломали, а остров Кунашир словно дразнил японцев своей недосягаемой близостью, к русским рыбакам тут относились с великим почтением — кормильцы.

На город уже давно опустился вечер, пеленая его окраины в темные тона, когда неподалеку от офиса акционерного общества «Дальроса», окруженного вечнозеленым, в человеческий рост кустарником, остановилась темно-серая, в тон сгущающимся сумеркам «Хонда» и из нее вышел мужчина с курткой в руке. Предварительно осмотревшись и что-то сказав водителю, он посмотрел на часы, удовлетворенно хмыкнул и направился к парадной двери, за которой все еще кипела жизнь — в приемной и еще в двух окнах горел свет. Перекинув куртку в другую руку, остановился в десяти метрах от входа, немного подумал, шагнул в сторону кустарника и словно растворился в нем…

Утром следующего дня газеты острова Хоккайдо пестрели зловещими заголовками, не менее мрачными «репортажами с места события» и более осмысленными статьями, смысл которых можно было бы выделить в пять броских предложений:

«УБИЙСТВО В ВАККАНАЕ! ЖЕРТВА — ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР “ДАЛЬРОСЫ” АЛЕКСАНДР ЛОЖНИКОВ. ЕСЛИ РАНЬШЕ РУССКАЯ МАФИЯ РАЗБИРАЛАСЬ СО СВОИМИ КОНКУРЕНТАМИ В ГОРОДАХ ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА, ТО ТЕПЕРЬ ОНА СВОИ РАЗБОРКИ ПЕРЕНЕСЛА НА БЕРЕГА ХОККАЙДО. МОЖЕТ, ЯПОНЦАМ ХВАТИТ ОДНОЙ СВОЕЙ МАФИИ, ЯКУДЗЫ? ОБЩЕСТВО ВЗЫВАЕТ К ПОЛИЦИИ ХОККАЙДО НА КОРНЮ ЗАРУБИТЬ СМЫЧКУ РОССИЙСКОГО БЕСПРЕДЕЛА С ЯКУДЗОЙ, КОТОРАЯ, ПОДОБНО ЗАРАЗЕ, РАСПОЛЗАЕТСЯ ПО ОСТРОВУ».

(Для служебного пользования сотрудников МВД, СВР и ФСБ РФ)

Справка составлена на основе исследования, проведенного

Национальным Полицейским Агентством Японии.

Возникшая более трехсот лет назад, якудза остается наиболее могущественной мафией на Земле, хотя ее «крестные отцы» повторяли и повторяют, что это совершенно неверно — смешивать якудзу с мафией. У якудзы «славные» традиции, и она всегда помогала согражданам. И как бы в подтверждение этого они пытаются отождествлять себя с Робин Гудами, пользуясь при этом символикой классической японской поэзии, цветами лотоса на поверхности затхлого пруда жизни. Это наиболее закрытое сообщество из всех мировых мафиозных сообществ, история которого начинается в семнадцатом веке от некоего самурая и картежника по имени Бандзуйин Тебэй, открывшего в Эдо (нынешнее Токио) первый игорный дом. Поняв, что карты могут приносить ему не только деньги, Тебэй установил с властями доверительные отношения, в результате чего смог взять под свой контроль рынок рабочей силы. Теперь уже к нему стали обращаться, когда нужно было действовать «за гранью фола», чего не могла себе позволить официальная власть. За всю свою историю якудза претерпела огромные изменения, однако те принципы, которые сделали ее непотопляемой, — появляться там, где возникают трудности с решением какой-либо проблемы, и сотрудничество с властями, — были заложены еще в те далекие времена. С тех же времен прослеживается и название — «якудза». «Я» по-японски «восемь», «ку» — «девять», «дза» — устаревшая форма от «сан» («три»). В сумме двадцать — особое число в японских карточных играх.

В настоящее время, когда мафиозные структуры расползлись по островам, нанося ущерб не только цивилизованному имиджу Японии, но также являясь тормозом для экономики, власти ужесточили законодательство и попытались повести тотальное наступление на якудзу, как вдруг оказалось, что вырвать ее из контекста японской действительности уже невозможно. Также выяснилось, что консенсуса по вопросу о том, нужна ли стране мафия, среди политических партий нет. И дело не только в том, что многие политики связаны с мафией, но похоже, что и простые японцы привыкли к якудзе. Многие из них боятся, что утратив якудзу, они перестанут быть японцами.

Однако якудза не была бы якудзой, если бы уже в середине девяностых годов не заявила о готовности оказать финансовую и материально-техническую помощь по ликвидации разрушительного землетрясения, превратившего город Кобэ в руины. Или как оценивать распространенную у якудзы практику отрубать себе пальцы, тем самым демонстрируя признание собственной вины или ошибки?

Ныне деловая активность якудзы напоминает деятельность знаменитых корпораций, имеющих многопрофильный характер, и все-таки главная прибыль якудзы — наркотики. Источники поступлений — Гонконг, Южная Корея, страны Юго-Восточной Азии. В последнее время можно было услышать разговоры, что законопослушные японцы устали от своей мафии и вскоре ей придет конец. Однако по оценке аналитиков и реально мыслящих полицейских — это всего лишь слухи. После некоторого затишья якудза вновь в центре внимания, и все чаще и чаще специалистами по якудзе высказываются предположения, что надвигается очередной передел сфер влияния, который не может не затронуть Дальневосточный регион России.

Часть первая

МОСКВА

Домой Родион Родионов вернулся едва ли не заполночь. Еще в субботу утром он был приглашен на дачу к приятелю, жена которого пыталась сосватать Родионова своей подруге, отчего-то думая, что ему совсем уж хреновато после скандального развода, и он едва отбился от насевших на него баб, чтобы только уехать домой одному. Едва переступив порог, включил телевизор, и, не переставая удивляться тому, отчего это воскресными вечерами становятся занудными и неинтересными все телевизионные программы, сбросил с себя провонявшую шашлыками одежонку и тут же полез под душ, наслаждаясь горячими струями. Резкое бренчанье телефона он услышал, когда уже окатил себя холодной водой и растирался махровым полотенцем. Недовольно скривившись — кто бы это мог быть в первом часу ночи, он снял трубку и тут же невольно подтянулся, узнав голос шефа Следственного комитета Российской Федерации, который не очень-то баловал своих подчиненных персональными звонками домой.

— Родион Витальевич? — прогудел в ухо Быстров. — Твой мобильник не отвечал, так что уж извини, что беспокою в столь позднее время.

— Да о чем вы говорите! До двенадцати одни дети спать ложатся.

— В таком случае слушай сюда. Сегодня решился вопрос о более чем серьезной командировке, так что выбор пал на тебя, и если нет серьезных оснований для отказа…

Несмотря на дипломатичность выражений, тон начальника был беспрекословно жесткий, и Родионов принял его как должное.

— Вопрос. Командировка длительная?

— Судя по всему, да, причем с поправкой на Дальний Восток, точнее говоря, Сахалин. Однако отправная точка — Япония. Так что лишняя пара белья не помешает.

— Слушаюсь. Как говорится, нищему собраться — подпоясаться.

— Даже так? — хмыкнул Быстров. — Подпоясаться… Что-то не слышал, чтобы следователи по особо важным делам к разряду нищих себя относили. Ну да ладно, жду завтра в девять.

Выложив перед своим сотрудником подборку японских газет с подколотыми к ним переводами тех статей, которые были обведены черным фломастером, шеф наблюдал за его реакцией, и по мере того, как все мрачнее становилось лицо Родионова, он, видимо идя за своими собственными мыслями, утвердительно кивал головой. Когда же последняя страничка была дочитана, спросил без особого энтузиазма в голосе:

— Ну и что можешь сказать по этому поводу?

— Только то, что мы вляпались в какую-то историю на международном уровне. — Понимая, что нужен более емкий ответ, добавил: — Информации маловато, Николай Петрович, а в газетах одни эмоции и никакой конкретики.

— Что ж, возможно, ты прав, информации маловато. Как бы там ни было, но в Вакканае убит Александр Борисович Ложников, генеральный директор акционерного общеста «Дальроса», он же — кандидат в Госдуму от «Единой России», и именно этот факт ложится в основу уголовного дела.

— Кандидат в депутаты, крупный бизнесмен… — удивлению следователя не было предела, — для того, чтобы решиться на убийство подобного деятеля, нужны серьезные основания. Кстати, а его, случаем, не по ошибке завалили? Все-таки поздний вечер, темно… Или, скажем, убийство на бытовой почве? Жену у кого-нибудь увел или любовницу?

По лицу Быстрова скользнула скептическая ухмылка.

— Твоими бы устами да мед вкушать. Я бы тоже хотел придерживаться версии убийства по личным мотивам, но здесь совершенно иное. В общем, прошла информация, что генеральный директор «Дальросы» находился в тесной связке с Сохатым, который контролировал добычу краба и особо ценных пород рыбы в регионе и которого незадолго до убийства Ложникова также настигла пуля киллера.

— Даже так? — нахмурился Родион, мгновенно просчитав, в какой скандал может вылиться расследование подобного дела. — Вор в законе по кличке Сохатый и кандидат в депутаты Государственной Думы господин Ложников.

— Похоже, что так, и если эта информация подтвердится… Короче, на нынешний день это худшее из того, что можно придумать.

— Насколько я догадываюсь, «худшее» для политического рейтинга единоросов?

Умудренный жизнью, битый-перебитый более высоким руководством, начальник Следственного комитета откашлялся, словно у него запершило в горле.

— А вот этого ты не говорил, а я не слышал. Для нас с тобой все равны, что «Единая Россия», что ее оппоненты. Но убийство Ложникова приобрело слишком громкий резонанс, и, как ты сам догадываешься, ход расследования уже поставлен на контроль.

— И, естественно, пошли разговоры, что конкуренты убирают с дороги единоросов?

— Угадал, подобные разговоры также имеют место, но не это главное. Кто-то пустил слушок о причастности Ложникова к мафиозным структурам на Сахалине, и уже не столько единоросы, сколько их оппоненты требуют тщательного расследования, загодя обвиняя его во всех смертных грехах. Короче говоря, существует депутатский запрос, и разбираться в этом придется тебе.

— В составе следственной бригады?

— Пока что никаких бригад, тем более раздутых. Просто мобильная оперативно-следственная группа, которую тебе поможет сколотить Агеев, замначальника СК по Сахалинской области, с которым ты неплохо знаком. Твоя задача — разобраться в том, что за каша заваривается на Дальнем Востоке, тем более что место Сохатого занял некий Мессер, по паспорту Роман Камышев, и если верить объективке, это более умный и более хитрый зверь, прошедший горнило девяностых годов.

— То бишь криминальный авторитет, отвечающий требованиям времени.

— Пожалуй что так, но и это еще не все. Ложникова убили в Вакканае, а это уже весьма серьезный звонок, и вот в какой связи. По линии Службы внешней разведки прошла оперативная информация, что на совершенно новый виток вышла смычка дальневосточных мафиозных структур с якудзой, а это головная боль не только для России, но и для японской полиции, и поэтому они готовы к сотрудничеству с нами.

— Что, господа японцы до такой степени боятся сращивания наших криминальных структур с якудзой? — хмыкнул Родионов.

— Боятся, но не только этого. Главное, что их страшит, так это варварский вылов краба и тех пород рыбы, без которых для японца заканчивается полноценная жизнь. У них тоже есть трезвые головы, которые болеют за будущее своей нации. И вот они-то и подсчитали, что если подобный отлов краба, тунца, морского ежа и гребешка будет продолжаться такими темпами еще лет десять, то им придется менять свое меню и подумывать о том, как наладить промышленное производство «крабовых палочек», подобных тому дерьму, что мы с тобой покупаем в супермаркетах. А это для японца — смерть.

— Выходит, прижало?

— Похоже, что так. И поэтому в Вакканае с тобой будет работать сотрудник иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо, который и введет в курс дела. Что же касается нашей стороны, то всю информацию по криминогенной обстановке на Сахалине тебе предоставит Агеев и он же даст полный расклад по Ложникову. Я имею в виду как человека и как бизнесмена, царствие ему небесное.

— А как относительно моих полномочий? — не мог не спросить Родионов. — Палки в колеса никто вставлять не будет, я про региональное управление ФСБ?

— Исключено. Тем более что все согласовано с Главным управлением, и мне дали понять, что в сахалинскую камарилью уже внедрен опытный оперативный сотрудник.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

— Господи, помоги, — прошептал Крымов разбитыми губами и затаился, невольно ожидая очередного града ударов, когда сплошная, вяжущая боль выбивает сознание и человек превращается в окровавленный мешок. Однако его больше не мутузили, выбивая чистуху, и он попытался собраться с мыслями, чтобы проанализировать линейку тех событий, что привели его в пресс-камеру южносахалинского СИЗО.

…Восстанавливаясь после очередного спецзадания, он отдыхал на Багамских островах, куда в это время года съезжается весь «цвет» столичного криминалитета, как вдруг его срочно отозвали в Москву, и он был доставлен на конспиративную дачу в ближнем Подмосковье. Судя по всему, намечалось что-то архисрочное и столь же важное, если его уже ждал генерал Панков, шеф спецподразделения СВР, и он не ошибся в своем предположении. Едва справившись о самочувствии и приказав принести в беседку кофе с коньяком, генерал сразу же перешел к делу.

Оперативный источник сообщал, что после убийства в Вакканае генерального директора «Дальросы» Александра Ложникова и дальневосточного авторитета Ивана Кузьмина, имевшего кличку Сохатый, начался передел икорно-рыбного рынка на Сахалине и теперь кроме подельников последнего убираются даже те бизнесмены и политики, которые обеспечивали Сохатому комфортную жизнь и являлись членами дальневосточной ложи «неприкасаемых». Место Кузьмина занял сахалинский авторитет Роман Камышев. Убийством Ложникова занимаются следователь по особо важным делам СК Родионов и офицер иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо Акира Нуамо. Что же касается Крымова, его задача влиться в ближайшее окружение новоиспеченного короля рыбной мафии и попытаться выявить не только его теневые связи с покровителями всех уровней, но, что еще не менее важно, — степень сращивания с якудзой и южнокорейскими группировками, которые также претендуют на дальневосточный икорно-рыбный и крабовый рынок.

Вслушиваясь в неторопливый монолог своего начальника и друга, с которым они съели не один пуд соли, он уже знал, почему выбор пал именно на него.

Роман Камышев, Мессер. Свое погоняло он получил на той же зоне, где барабанил свой «первый срок» и он, Антон Крымов, по разработанной легенде поимевший кличку Седой. В те далекие времена, а это был последний год советской власти, им обоим было чуток более двадцати лет, и Ромка Камышев, закоренелый гоп-стопник, не переносивший над собой даже малейшего насилия, хватался за финку всякий раз, когда на него пытались наезжать лагерные отморозки. Оттого и кликуху заработал знатную — Мессер, на жаргоне — финский нож. Батрачили они в одном отряде, даже корешили между собой, а после того случая, когда в промзоне на Камышева наехали трое уродов из четвертого отряда и Антон вступился за него, между ними установились доверительные отношения, которые прекратились вместе с распадом Советского Союза. Зону расформировали, после чего кого-то этапировали на Север, кого-то на лесоповал в Марийскую Республику, Седому, можно сказать, повезло. До «окончания срока» ему оставалось четыре месяца, и он попал в Саратов, где и комаров поменьше, да и баланда не такая жидкая, как в той же Йошкар-Оле.

Вот тебе и кореш! Двадцать лет о нем ничего не слышал, и вдруг — дальневосточный авторитет, поставивший на уши не только Сахалин и Курилы, но и Москву. Ай да Мессер, ай да сукин сын, добился-таки своего!

Видимо, догадавшись, о чем он в тот момент думал, Панков спросил негромко:

— Что, Мессера вспомнил?

— Его самого.

— И что?

— Пока что ничего определенного сказать не могу, все-таки много воды утекло, но если задача уже поставлена…

— Поставлена, Антон! Поставлена. И задача эта поставлена лично президентом.

— Что, настолько все серьезно?

— Серьезней не придумать. Ситуация на Сахалине вышла из-под контроля, и если мы не помешаем более плотному сращиванию дальневосточного криминалитета с якудзой и южнокорейскими мафиозными кланами… В общем, дела хреновые, но и это еще не всё. Также прошла информация, будто эмиссары южноазиатских наркокартелей начинают прощупывать сахалинский криминалитет, дабы воспользоваться уже наработанными каналами сбыта икорно-крабовой и рыбной мафии для своих собственных целей.

— То есть воспользоваться этими каналами для продвижения наркотиков в Россию?

— Так точно. И наша задача — перекрыть эти каналы раньше, чем они заработают в полную силу. Причем сделать это можно только через Мессера, которого ты знаешь довольно хорошо, и, как вывод, никто, кроме тебя, эту миссию выполнить не сможет.

Рявкнуть бы на тот момент: «Служу России!» — но Крымов лишь скривился в страдальческой гримасе:

— Так-то оно так, но спустя два десятка лет возобновить прежние отношения с Камышевым, это, прости меня за скепсис…

— А вот насчет этого уже есть кое-какие наметки, — перебил его генерал, — и операцию эту мы назовем простенько и коротко «Внедрение».

В разработке операции, в основу которой легла оперативная информация по криминогенной обстановке на Сахалине, Панков решил использовать перехваченный в Москве заказ на южносахалинского предпринимателя, господина Чернявского, теневого конкурента Мессера, пуля которому отливалась в столице. Подключив региональное управление ФСБ и дождавшись, когда на его стол ляжет схема ежедневных перемещений бизнесмена и список его привычек, он «благословил» Крымова (Седого) на командировку.

Тот вечер пятидесятилетний бизнесмен должен был провести в ресторане, где его поджидал оптовик из Новосибирска, надеявшийся провести с ним выгодную сделку. Это было исключительно удобное место для засады, да и время идеальное. Наваливающиеся на город сумерки, шеренга вытянутых вдоль улицы домов с автобусной остановкой и небольшой сквер, переполненный влюбленными парочками.

«Засветившись» несколько раз в скверике, Седой пробрался на крышу дома, торец которого почти вплотную примыкал к ресторану, и, достав из сумки прибор ночного видения, стал наблюдать за подъезжающими иномарками. Из машин выползали солидные мужики с шикарными девахами и вальяжно входили в предупредительно распахнутые двери, откуда уже неслась разухабистая музыка, слышался разноголосый гул, похожий на рокот морского прибоя, а чуть в сторонке, на пятачке, засаженном кустарником, какой-то особо нетерпеливый самец наслаждался молодой бабенкой, оголив ее задницу и сунув мордой в ствол березы. Народ гулял, и Седой только усмехался, представляя, что будет здесь твориться через какие-нибудь четверть часа, когда во дворе появится машина Чернявского и он сделает свой единственный выстрел. Бизнесмен отчего-то задерживался, и Антон начал нервничать, осторожко всматриваясь в темноту. Однако всему приходит конец.

Когда к парковочной стоянке подкатил «Форд» с тонированными стеклами, он облегченно вздохнул и поудобнее перехватил винтовку с оптическим прицелом. Дождавшись, когда из машины выберутся два плечистых охранника, Крымов чуть сдвинул ствол и прильнул щекой к прохладному ложу. Затаил дыхание, высматривая, когда же в проеме открытой дверцы появится сахалинский конкурент Мессера.

Один из телохранителей распахнул дверцу и чуть отступил назад, пропуская хозяина и тем самым оставляя его один на один с киллером…

Чавкающий звук свинца о дверцу «Форда» и заполошный крик заметавшихся у машины охранников.

Видимо, еще не веря в то, что их хозяин жив и даже вроде бы как не ранен, один из них втолкнул Чернявского обратно в салон и, прикрывая его спиной от повторного выстрела, что-то крикнул водителю. Второй же метался по парковке и тоже что-то орал, видимо, впервые столкнувшись с подобной ситуацией. Теперь у Седого оставались считаные секунды, чтобы без особых осложнений уйти с крыши, где его могли пристрелить без суда и следствия люди бизнесмена.

Отбросив винтовку, он стащил напальчники, привычным движением сбросил с плеч камуфляжный комбинезон, темную матерчатую маску, сунул все это в сумку и последний раз посмотрел на парковочный пятачок, где в панике бегали люди и кто-то кричал, чтобы вызвали скорую помощь. Подхватив сумку, он невольно усмехнулся. Единственное, чем могли бы сейчас помочь врачи скорой, так это вкатить в задницу господина Чернявского слоновью дозу успокоительного.

Оставшись в костюме, элегантность которого подчеркивал красиво завязанный галстук, он спустился с крыши и едва успел сунуть сумку в мусорный контейнер, как почти нос к носу столкнулся с пьяненьким мужичком, который то ли пустые бутылки здесь собирал, то ли подыскивал укромное местечко, где можно было бы спокойно опорожниться. Выругавшись от неожиданной встречи, Крымов невольно подумал, что мужичок этот, считай, только что второй раз родился. В случае настоящей акции его надо было бы непременно убрать как весьма опасного свидетеля, а так… И он, скорректировав свой шаг, направился к остановке, но вместо того, чтобы сесть в подъехавший автобус, остановил такси и попросил отвезти его в аэропорт.

То, что южносахалинская полиция уже заметалась в поисках киллера, покусившегося на жизнь известного на острове бизнесмена, и у них объявлена система оперативного перехвата, Седой понял из того, как в зале ожидания зашуршали неизвестно откуда появившиеся менты и стали всматриваться в лица людей, выборочно проверяя документы. Впрочем, иного и быть не должно. Недаром же он старался «засветиться» везде, где мог, в надежде, что операм удастся по горячим следам составить вполне сносный, но главное — узнаваемый фоторобот.

Он рассматривал купленный в киоске журнал, оставаясь почти безучастным к происходящему, когда очередь, наконец-то, дошла и до него. Патруль. Один в штатском и двое сержантов в бронежилетах с автоматами на груди. Тот, что был в штатском, каким-то острым, пронизывающим взглядом мазнул по его лицу и попросил документы и билет. Крымов протянул ему паспорт, в который был заложен посадочный талон. Оперативник долго, может быть, слишком долго изучал фотографию владельца, посмотрел место прописки, и когда Антон уже протянул руку, чтобы забрать паспорт, властно произнес:

— Пройдемте со мной.

— Зачем? — удивлению пассажира, казалось, не было предела.

— Маленькая формальность, — пояснил опер. Но когда Антон замешкался, что было вполне естественным в его положении, повысил голос: — Попрошу не задерживать!

Недоуменно пожав плечами, Седой зашагал вслед за человеком в штатском, почти ощущая спиной стволы автоматов. Его провели в дежурную часть отделения транспортной полиции, и когда он перешагнул порог…

Господи, будь он настоящим киллером, надо было бы непременно скрутить голову тому бродяжке, который оказался свидетелем его отхода с крыши дома. Судя по всему, не так уж и пьян был тот бомж, если смог в считаные секунды разглядеть и запомнить его лицо. Но главное — он более-менее толково описал приметы неизвестно откуда появившегося человека.

В небольшом помещении сгрудились взволнованные мужики, которых пасли вооруженные автоматами полицейские. И все бы ничего, если бы каждый из этих задержанных не был отдаленно похож на Крымова. Рост выше среднего, слегка выпирающие скулы, округленный подбородок. Лишь в окрасе любитель помоек сплоховал — кроме откровенно седых здесь сбились в кучу и рыжие, и шатены, и блондины, и даже один лысый как бильярдный шар, давно уже отгулявший свое пятидесятилетие.

Впрочем, тот полупьяный побирушка мог дать и правильную ориентировку, когда его взяли и он раскололся относительно «убегающего мужика с сумкой в руках». А вот менты уже явно перебдели, объявив «Сирену» и взяв под особый контроль не только аэропорт, но и все те шоссе и дороги, по которым мог уйти из города несостоявшийся убийца господина Чернявского.

Осмотревшись в компании задержанных, которые уже откровенно выражали свое недовольство, Седой подошел к стойке, за которой сидел дежурный лейтенант, и на его скулах заиграли вздувшиеся желваки.

— Послушайте, лейтенант! У меня рейс на Москву, а меня приволокли сюда, причем без какого-либо объяснения. Вы не боитесь, что на вас посыпется лавина жалоб?

Привыкший ко всякого рода угрозам, дежурный поднял на него глаза, всматриваясь в лицо, затем перевел взгляд на исписанный лист бумаги, который лежал на столе, видимо, уже в десятый раз пробежал его глазами.

— Жаловаться — это, конечно, ваше право, но отпустить мы вас сможем только после выяснения кое-каких нюансов. Так что уж не обессудьте.

Его втолкнули в камеру, где уже томились в неизвестности еще трое задержанных, оказавшихся без надежного алиби на этот криминальный час, и вскоре прояснились те упомянутые «нюансы». Всю четверку выстроили рядком в кабинете следователя и ввели того самого ханурика, что промышлял на ресторанных задворках. Посмотрев на мужиков, он показал грязным пальцем на Крымова.

— Вроде он, но… может, и не он. Тот ведь с сумкой был. Но похож, очень похож.

Опознаваемым сунули в руки по спортивной сумке, и ханурик вновь забегал заплывшими глазками по лицам задержанных. И опять ткнул пальцем на Антона.

— Да, вот этот самый и бежал тогда. Темновато, правда, было, но… Точно он! Да и галстук этот… — И заторопился, сглатывая окончания слов, словно боялся, что следователь ему не поверит и засадит в кутузку почем зря: — Я ведь из бывших погранцов, гражданин начальник, еще в советские времена на китайской границе служил. И уж чего-чего, а работать по опознанию личности нас по всей строгости советских времен учили.

— Короче говоря, это тот человек, которого ты встретил на заднем дворе ресторана?

— Так точно, тот самый и есть. Я еще удивился тогда, с чего бы мужику в таком прикиде у помойки околачиваться?

Антон попробовал возмущаться, упирая на то, что «этому алкоголику и не такие глюки могут привидеться», но его сунули в камеру СИЗО, и уже новый следователь два дня кряду таскал его на допросы, стараясь выбить «чистосердечное признание». Господи, чего он только не предпринимал, а Седой терпеливо сносил многочасовые издевательства, требуя при этом адвоката и упирая на то, что он и в армии не служил, и даже пистолета в руках никогда не держал, а что касается его обвинений в попытке убийства какого-то бизнесмена, так он слишком законопослушный гражданин, который ни-ко-гда в жизни ни-че-го общего с криминальным миром не имел. Однако следователь по фамилии Брыль умел работать, и был, пожалуй, даже въедливей клеща. На третий день его, как обычно, вызвали из переполненной камеры СИЗО, где от спертого воздуха нечем было дышать, и препроводили в комнату для допросов, где за щербатым столом уже сидел Брыль, который в сознании Крымова ассоциировался с уссурийским клещом. Кивнув задержанному на привинченный к полу табурет, он долго рассматривал его в упор, потом вдруг ухмыльнулся иезуитской улыбочкой, и его поджатые губы издали нечто похожее на змеиное шипение.

— Надо же! А ведь ты меня почти убедил в том, что чист как сокол и к криминалу никакого отношения не имеешь. Вот же сучонок! — восхищенно удивился он.

Антон насторожился. В общем-то, можно было догадаться, что пришел ответ на запрос Брыля, а это означало… Он вскинул голову.

— Простите, я не понимаю вас и настоятельно требую адвоката.

Молчание. Очень долгое, почти мхатовское молчание, и вдруг следователь заржал каким-то садистским смехом, вытирая белый налет в уголках воспаленных глаз. Он или пил вечерами по-черному, или болел чем-то, но тошнотный налет, который он выковыривал, был неотъемлемой частью его грязного, засаленного Я, и это не могло не вызвать неприязни.

— Будет тебе адвокат, только малость попозжее будет — успокоил он подозреваемого и тут же оборвал хохот, уставившись на него пронзительным взглядом. — Значит, утверждаешь, что чист как сокол? А вот это что?

На лице Брыля сияла маска торжества. Заключение дактилоскопической экспертизы гласило, что отпечатки пальцев, снятые с задержанного в Южно-Сахалинске, соответствуют отпечаткам пальцев гражданина Крымова, осужденного в 1990-м году за сопротивление милиции. Седой вздохнул и прикрыл глаза, давая тем самым понять, что он уже охренел от необоснованных обвинений и что пора бы в этом беспределе поставить точку.

— Ну и что из того, что я по малолетке в колонию залетел? Подобное с любым могло случиться, тем более, когда тебя провоцируют на драку. Что же касается меня лично, то я своё отбарабанил сполна и в девяносто первом году вышел на свободу, как говорится, с чистой совестью. — Он замолчал было, но тут же с тоской в голосе добавил: — Я, конечно, понимаю, от тюрьмы и от сумы не зарекайся, но я вам еще раз повторяю, гражданин следователь, что вы совершенно необоснованно арестовали человека, который ни сном, ни духом не ведает о каком-то Чернявском. И если вы думаете повесить на меня убийство…

— Задержан по подозрению в попытке убийства, — поправил его Брыль.

— Пусть будет так, но мне от этого не легче. Мало того, что я терплю нечеловеческие унижения, так ко всему прочему страдает и моя фирма, неся колоссальные убытки от вынужденного простоя. И я продолжаю настаивать на том, чтобы из Москвы вызвали адвоката, которому я мог бы полностью доверять.

Голосом уставшего до чертиков человека он вел свой монолог, искоса наблюдая за следователем, но по его реакции, вернее отсутствии таковой, видел, что все слова вместе с праведным гневом попросту падают в пустоту. Наконец Брылю все это надоело, а возможно, что и время подпирало, но он вдруг хлопнул по столу папочкой с протоколами допросов, и его лицо перекосила гримаса, которую только воспаленный мозг мог бы назвать улыбкой.

— Ну что же, Крымов! Если раньше ты еще мог отрицать свою причастность к попытке убийства Чернявского, то теперь, после установления твоей судимости… Короче, так. Ты у меня все равно расколешься, причем до самой жопы, и заказчика Чернявского назовешь. И не потому чистуху напишешь, что раскаялся в содеянном, а потому, что тебя кинут в пресс-камеру, где паханит Сиська, самый гнусный человек на свете.

В тот момент Седой вдруг почувствовал, как его спина покрывается жарким потом. Он прекрасно знал, что такое пресс-камера, где суд вершит поставленный на это дело пахан. Причем поставленный с ведома администрации тюрьмы или того же СИЗО. А Брыль продолжал издеваться:

— Поди, в своей Москве не слыхал про Сиську? Но ничего, познакомишься еще. Он и не у таких козлов признанки выбивал. — И заржал радостно. — А знаешь, почему у него кликуха такая? Щас расскажу.

Уже не в состоянии скрывать свои чувства, Антон с ненавистью смотрел на глумящегося следователя, а тот продолжал заливаться, словно майский соловей.

— Сиська на ту пору еще Сиськой не был и только-только начал завоевывать авторитет. И вот в один из арестов его бросили в камеру, где такие отбросы общества собрались, что не приведи господь. Причем трое особым садизмом отличались. Всех первоходок они тут же на хор ставили, а потом уже отдавали другим попользоваться. Сиська, конечно, был про всё это наслышан, и когда его в ту камеру кинули, он вдруг вместо того, чтобы сказать положенное «Привет, братва», выдал нечто непонятное: «Ну что, детишки, дождались свою мамку?» Камера, естественно, онемела от подобной наглости, а он продолжал: «Вижу, что дождались. И молочка, поди, хотите? Но предупреждаю: сиська у меня одна, так что сосать ее будете по очереди».

— Ну, конечно, кто-то попытался прыгнуть на него, — продолжал изгаляться явно довольный Брыль, — но Сиська не был бы Сиськой, если бы не выбил кому-то зубы, кому-то ручонку попутно сломал. В общем, камера от него отступилась и признала своим паханом. Но с тех пор это погоняло словно приклеилось к нему. Сиська — и все тут.

Вороша в памяти весь этот кошмар, Антон вспомнил, как в глазах следака засветилось что-то садистское.

— Ну что, Крымов, убедил я тебя? Колись же, колись, тебе же лучше будет, а то ведь калекой после пресс-камеры останешься. — Однако, видимо поняв, что словами он ничего не добьется, оборвал свои увещевания и нажал истертую кнопочку вызова конвоя…

Что было после, даже вспоминать страшно. И лишь через кровавое марево пробивалась узколобая рожа капитана Брыля и его шипение, когда он совал в руку листок бумаги: «Пиши, сука, признанку! Пиши, а то ведь потом поздно будет». Что наступит потом, Седой мог только догадываться. Судя по всему, своим выстрелом в Чернявского он всполошил Мессера, которому необходимо было знать, кто конкретно в Москве стоит за этим покушением. Главное сейчас для следователя и тех, кто давил на него сверху, заставить назвать имя заказчика, ну а дальше… Так что надо было кончать игру в поддавки и навязывать капитану и его беспредельщикам уже свою игру.

…Крымов оторвал от бетонного пола окровавленную голову, чуть приподнялся, опираясь на руки, и с тупой бессмысленностью уставился на сидящих за грубо сколоченным столом сокамерников. Вспоминая уроки спецшколы КГБ СССР, когда его учили держать боль, он сконцентрировался, собрав в единый кулак всю свою волю, и вдруг понял, что в камере наступила гробовая тишина. Эти отморозки, руками и ногами которых следаки выбивали из своих подопечных чистухи и нужные им показания, смотрели на него, как на ожившее привидение, место которому уже заказано на кладбище. Нет, они не боялись крови и распухших от побоев рож. Они боялись живых и непокорных, вернее их мести, случись непредвиденное, и именно на этом он решил сыграть.

Неожиданно это безмолвие прорезал истеричный вопль молодого баклана:

— Живой, с-сука! Блядь буду, живой!! — И тут же: — Пахан, я замочу его! Бля буду, рука чешется.

Уже по-настоящему опасаясь, что он не успеет и рта открыть, Антон шевельнул было разбитыми губами, но его опередил Сиська:

— Заткнись! — И уставился на бунтаря, будто видел его впервые. А может, и удивление нашло вместе с невольным уважением, что не поддается пыткам мужик.

Дождавшись, когда баклан уберется в дальний угол, Седой с трудом разлепил запекшиеся в кровавых струпьях губы:

— Р-раз-разговор имею.

Вновь образовавшееся затишье разорвал возглас все того же баклана:

— Во, бля, оклемался! Щас я его, с-с-суку…

— Заткнись! — снова оборвал не в меру разошедшегося парня властный голос Сиськи и тут же, но уже обращаясь к Крымову: — Ну? Если есть что сказать, говори.

Седой помолчал какое-то время, словно обдумывая, стоит ли посвящать в свои дела насторожившихся соседей, и вдруг страшно застонал, схватившись руками за живот. Такого с ним еще не случалось с тех самых пор, как его бросили в пресс-камеру, и это, видимо, произвело должное впечатление.

— Ты чего, мужик? — свистящим шепотом спросил кто-то.

Закрыв глаза, словно приступ страшенной боли отобрал у него последние силы, он почти выдавил из себя:

— Подойди сюда, Сиська.

Сокамерники как один повернулись в сторону пахана, но тот уже поднимался из-за стола, с тревогой присматриваясь к «клиенту».

— Ну же, телись, — прогудел он, — чего сказать хочешь?

С трудом шевеля губами, Крымов скривился в мучительно-болезненной гримасе.

— Я бы… я бы к тебе не пошел на поклон, но… к-кажется, я у-уми-раю…

— Ты… ты чего, с-сука?!

— Аппендицит у меня. Операцию должны были делать, но, видать… видать, гной в кровь пошел. Короче, просьба к тебе великая.

— Ну? — насторожился Сиська.

— Слышал, будто у вас теперь Мессер паханит. Так вот… передай маляву на волю, чтобы он похоронил меня по-человечески. Мол, Седой просил, Антон Крымов.

Кто-то негромко хихикнул, но Сиська зыркнул глазом на весельчака, и тот сразу же оборвал смешок. Все что угодно мог ожидать смотрящий, кроме подобных слов. Он обвел вопросительным взглядом своих сокамерников, но тут же пришел в себя, и в его голосе зазвучали прежние угрожающие нотки:

— Мессеру, говоришь? Маляву скинуть? Да ты хоть врубаешься, бельмондо московское, о чем ты сейчас гнус порешь? Кто такой Мессер и кто ты!

— Это… это корефан мой старый… еще по первой ходке… Ромка Камышев… и он… он все сделает для меня. Ты только… только маляву передай.

Теперь он выдавливал слова хоть и тягуче медленно, но четко, и каждое камнем оседало в воздухе.

— Врет! Врет, сука! — осмелев, неожиданно опять заорал неуемный баклан.

— Да заткните ему пасть! — проревел камерный пахан и склонился над Антоном. — Слушай, Седой, или как тебя там, ты… ты что… действительно?..

Но тот продолжал почти бессознательно бормотать:

— Передай маляву… доброе дело сделаешь… да и перед Мессером чист будешь.

Он замолчал, и его голова откинулась в лужу крови. Прошла секунда, другая, и в камере словно что-то изменилось — все смотрели на Сиську. И вдруг вновь завизжал баклан:

— Все! Пиздец!! Чего ж ты раньше, с-с-сука, про Мессера-то… — И заскулил, получив от кого-то хлесткий удар по морде: — За что? Падла!

Но на парня уже никто не обращал внимания. Все знали, что такое аппендицит, тем более лопнувший, когда гной пошел в кровь, отчего окочурился не один зэк, как знали и то, кто таков Мессер, и если он выяснит, что его кореша по первоходке замочили в пресс-камере, приговор будет коротким: заточка в печень или удавка на шею, дабы другие мозгами шевелили. И опять заскулил оклемавшийся баклан:

— Пахан… Слушай сюда, пахан. Ведь из-за него же нас всех…

— Это уж точно, — подтвердил кто-то из-за стола, — Мессер подобное никогда не простит. — И вдруг завопил голосисто: — Брыль-блядина! Это ж надо так подставить!

И тут вдруг все взорвались единым криком, а явно струхнувший Сиська был схвачен за отворот рубашки.

— Слухай сюда, пахан! Надо что-то делать, иначе нам всем пиздец! А я на деревянный бушлат не подписывался.

Отбросив руки вцепившегося в него сокамерника, пахан угрожающе процедил:

— Тихо! Щас разберемся. — И вдруг рванулся к двери, громыхнул по железу тяжелыми кулаками: — Человек умирает!

По бетонному полу гулкого коридора загрохотали ботинки контролеров, металлическим звоном стукнула щеколда, и в раздаточном оконце нарисовалось встревоженное лицо коридорного.

— Ша! — заорал он, и уже на тон ниже: — Чего случилось?

— Брылю звони, — рявкнул Сиська, — Седой помирает!

— Что, замочили?

— Ты чего, козел поганый! — завопил кто-то. — Да за такие слова…

Страх, дикий нечеловеческий страх давил на этих отморозков, и они готовы были даже коридорного сожрать с говном, лишь бы не оказаться под тяжелым прессом Мессера. Здесь-то охрана отметелит да отпустит, а Мессер, узнай он вдруг о смерти своего корефана… Голова в кустах и яйца на телеграфном проводе.

— Ша, козлы! — заорал пахан и вновь повернулся лицом к коридорному. — Аппендицит у мужика. Видать, гной в кровь пошел… уже ногами сучит. А капитан приказал, что он живой ему нужен. Соображаешь? И я не хочу, штоб меня, как петуха последнего, раком из-за него поставили.

Он замолчал было, как вдруг опять взорвался бешеным ревом:

— Врача зови, с-с-сука!..

Догола раздетый, с опущенными до колен трусами, которые фельдшер то ли забыл, то ли побрезговал натянуть обратно, Крымов лежал на кушетке в спецсанчасти и, закрыв глаза, слушал приговор тюремного эскулапа, чьи жесткие пальцы он все еще ощущал на своем животе. Этот садист в грязном халате, от которого за версту несло застарелым перегаром, заправленным «свежачком», пожалуй, не менее получаса мял и крутил его живот, пах и ребра, будто не человек был перед ним, а слепок из глины, и стонущий симулянт с ужасом думал, что бы с ним сейчас сталось от боли, если бы у него действительно случился аппендицит. Этот костолом боялся ошибиться в своем диагнозе, и когда он распрямился наконец-то, на его носу висела капелька пота. Сам же Седой был мокрым от того непомерного напряжения, в котором находился все это время. А фельдшер между тем бубнил напористо:

— Повторяю еще раз! У арестованного перитонит, и я, как врач, обязан принять соответствующие меры. — Этот алкаш в халате, видимо, не хотел, чтобы его уличили в пьянстве во время дежурства, и от этого его речь была хоть и напористой, но в то же время витиевато-напыщенной.

— Так принимай! — огрызнулся дежурный офицер.

— Легко сказать, принимай. Я-то приму, но сегодня суббота, к тому же уже вечер. В санчасти кроме меня ни одной собаки больше нет, хирург только в понедельник будет. А этому, — кивок на обнаженного арестанта, — срочно нужна операция.

На какое-то время в приемной воцарилась тишина, наконец корпусной прохрипел:

— А ты того… случаем, ошибиться не мог?

— Не мог! — огрызнулся медик. — Так просимулировать приступ аппендицита просто невозможно. Понимаешь, сапог, невозможно!

Он сделал ударение на слове «так», и Крымов невольно сжался, прося милости у Бога и вспоминая уроки двадцатилетней давности, когда опытнейшие врачи с погонами на плечах натаскивали курсантов на профессиональной симуляции аппендицита и еще нескольких заболеваний, что могло бы пригодиться, случись непредвиденное. Тонкости, конечно, подзабылись, но главное…

— Ну и? — обозленно протянул обиженный «сапогом».

— Операция нужна. А у нас, как я тебе уже говорил…

— Короче, лепило, — оборвал оправдания корпусной, — чего предлагаешь?

Обдавая больного парами застарелого амбре, фельдшер огласил свой приговор:

— Госпитализировать! Причем срочно.

— Ты что… хочешь сказать, что…

— Да, именно это я и хочу сказать, — не терпящим возражения тоном произнес явно обозленный врач. — Надо вызывать конвой и везти этого чудика, который уже завтра может оказаться жмуриком, в горбольницу. А иначе…

Он явно сбрасывал с себя ответственность за жизнь подследственного, которому вскоре, возможно, придется сколачивать деревянный бушлат.

— Так куда ж его везти такого? — смирившись с этим решением, уныло произнес корпусной, и его состояние можно было понять. Привези он сейчас в больницу измордованного подследственного, на котором нет живого места, об этом тут же будет знать весь город, а пресса поднимет такой вой, что мало не покажется. И в то же время… случись вдруг во время дежурства смерть арестованного, тем более москвича, за которым неизвестно кто стоит, и начни прокуратура раскручивать это дело… Это уже попахивало служебным расследованием со всеми вытекающими последствиями.

— Раньше надо было думать, — хмуро пробубнил фельдшер, накрывая Антона простыней. — А сейчас вызывай своих контролеров, чтобы помогли привести в божеский вид этого жмурика. В больницу повезем.

…Теперь Крымова мяли пальцы дежурного врача хирургического отделения городской больницы. Несмотря на субботний вечер, этот мужик оказался на удивление трезвым, и после прощупывания брюшной полости пришел к заключению, что больного придется оперировать.

— Когда? — хмуро спросил старший конвоя.

— Что когда? — не понял хирург, ополаскивая под краном руки.

— Оперировать когда будете?

— Ну-у, во-первых, придется все анализы сделать, так что не раньше чем в понедельник, — пожал плечами врач, и Седой увидел, с какой неприязнью он покосился на прапорщика. Потом спросил, кивнув на синюшного от побоев пациента (а ведь старался, очень старался тюремный лепила, прибирая своего клиента в горбольницу, даже кровяные подтеки спиртом протер и голову от спекшейся крови отмыл): — Что, клиент, поди, с нар ненароком упал?

— Не, — ощерился старший конвоя. — Это его опера приложили, когда с риском для собственной жизни брали. Опасен, с-сука, весьма опасен.

— Убийца, что ль? — подыграл ему хирург.

— Угу, — подтвердил прапор и, видимо считая вечер вопросов законченным, перешел на доверительный тон: — И поэтому его необходимо определить в отдельную палату.

— Знаю, не впервой, — буркнул врач, однако тут же поинтересовался: — А если вдруг убийца этот сбежать надумает?

Конвоир снисходительно хмыкнул:

— Да куда он на хер денется? Я же с ним охрану оставлю.

И опять Седого везли на каталке, но теперь по больничному коридору, где пахло йодом, лекарствами и еще чем-то необыкновенно знакомым, что сопровождало его порой по жизни. Потом в небольшой одиночной палате санитары перегрузили пациента на кровать с белой простынью, что уже казалось счастьем, и его избитое, ноющее от побоев тело словно растворилось в этом медицинском комфорте.

Врач, добрая душа, чтобы облегчить страдания больного, вкатил ему какой-то укол, после которого не только отступила разлившаяся по телу боль, но и сами собой стали закрываться глаза, мозги заволокла подступающая дремота и он словно проваливался в состояние невесомости, вздрагивая каждый раз, когда воспаленное сознание возвращало его в пресс-камеру СИЗО. Перед тем, как его забрали в санчасть, над ним склонился Сиська и почти в самое ухо прошептал доверительно:

— Ты того, Седой… только не вздумай в ящик сыграть. А насчет малявы не волнуйся. Считай, что она уже в кармане Мессера.

Проснулся Крымов от прикосновения к плечу и даже удивился тому, что сразу же открыл глаза. Палата была наполнена длинными, с багряной подсветкой лучами заходящего солнца, и он не понял даже, сколько же проспал после укола. Привыкнув к этому солнечному свету, которого он был лишен в камере, уже более осмысленно всмотрелся в лица трех мужиков, которые прервали его сон. Тот, который тронул его за плечо, оказался врачом, сменившим дежурного по отделению, второй — спортивного телосложения брюнет, истинные корни которого выдавал корейский разрез глаз, и третий — уже чистой воды кореец, видимо потомок оставшихся в СССР после того, как закончилась война в Корее.

Седой покосился на прикрытую дверь, и в его мозгах стало кое-что проясняться.

Предназначенный для охранника стул был пустой, а это значило, что появившиеся в палате незнакомцы не желали иметь лишних свидетелей при разговоре с пациентом. Он перевел взгляд сначала на врача, затем на одного брюнета, потом на другого, и тут же подвел итог своему экспресс-исследованию. Если этот приятной наружности посетитель в дорогом, прекрасного покроя сером костюме и имел какое-то отношение к силовым структурам, то не иначе как к офицерскому корпусу, причем в звании не ниже майора. Теперь надо было ждать дальнейшего развития действий, причем первый ход должен был сделать именно владелец корейского разреза глаз.

Врач, между тем, присел на стул, взял левую кисть пациента в свою ладонь, отсчитав положенные секунды, проверил пульс и, явно довольный результатом, повернулся лицом к Корейцу, как мысленно окрестил шеголеватого брюнета Антон.

— Ну что ж, теперь, пожалуй, могу оставить вас одних. Если вчера этот больной находился в критическом состоянии, то сейчас… Я, конечно, не дам гарантии, что он здоров, но побеседовать с ним можно. — Он поднялся со стула и, уже стоя в дверном проеме, с просящей интонацией в голосе произнес: — Только убедительно прошу вас: не напирайте сильно. Этот больной еще весьма плох, так что будьте благоразумны.

— Буду, — пообещал Кореец, — и вот что еще, доктор… Я весьма вам благодарен и был бы рад быть полезным для вас. Как говорится, долг платежем красен. — Он сел на освободившийся стул и, когда за врачом закрылась дверь, уперся профессионально отработанным взглядом в лицо Крымова: — Седой?

Этот вопрос-утверждение прозвучал как хлесткий пистолетный выстрел, и Антон почувствовал, как у него нервным тиком дернулось веко. Надо было брать себя в руки, и он откровенно пристально всмотрелся в слегка раскосые глаза Корейца, темные зрачки которого, словно рентген, прощупывали каждый сантиметр опухшего лица.

— Ну, положим, кое для кого и Седой, а для всех остальных — Антон Крымов.

— Остряк! — усмехнулся Кореец и тут же: — Откуда Мессера знаешь?

Он догадывался, что последует этот вопрос, но не знал, кого здесь представляет брюнет со зрачками-буравчиками, и оттого решил и далее вести свою игру.

— Вы бы, мужики, хотя бы что-нибудь более толковое придумали. А то поначалу шьете попытку убийства вашего бизнесмена, потом бросаете в пресс-камеру, а теперь вот дело до какого-то Мессера дошло. Его что, тоже пытались замочить? Или уже замочили? Так уж в таком случае повесьте на меня весь список нераскрытых мокрух — и обратно в пресс-камеру. Глядишь, и выбьете что-нибудь.

Слушая этот монолог, Кореец дождался-таки, когда больной выдохнется, и с кривой ухмылкой на лице произнес:

— Как же, выбьешь из тебя чистуху, скорее сам напишешь. — Замолчал было и уже совершенно иным, доверительным тоном произнес: — Ладно, Седой, поваляли ваньку — и будя. Привет тебе от Камышева, велел кланяться и просил передать, что в ближайшее время сможет самолично обнять тебя.

Крымов не смог сдержаться, чтобы не вздохнуть облегченно, но надо было продолжать игру, и он спросил с ноткой обиженного ребенка в голосе:

— А чего же сам не пришел?

— Не смог. Как на духу говорю, не смог, — прижав руку к сердцу, покаялся за Мессера Кореец. — Сейчас он в отъезде, но как только я зачитал ему по мобильнику твою маляву… Короче, он верил и не верил, что ты — это ты. Однако было приказано провентилировать твой вопрос и держать ситуацию под контролем.

— Ну и как, провентилировали? — поинтересовался Седой, покосившись на второго корейца, который за все время и рта не раскрыл.

— Как говорят в Париже, все тип-топ, — успокоил его посетитель в сером костюме. — Так что СИЗО и прочие неприятности я беру на себя. Врубаешься, надеюсь?

Он врубался.

— Ну, вы и даете, ребята! Считайте, что Москва снимает перед вами шляпу. — И тут же: — Ты бы хоть представился, мил человек. А то неловко как-то получается. Ты обо мне знаешь, считай, все, а я о тебе…

— Понял и каюсь, — сотворив виноватую мину на лице, хмыкнул Кореец. — Зенон Гамазин, друг Романа Михайловича, а это… Впрочем, просто Владимир Ли.

Седой сотворил на лице положенную в данном случае мину.

— Что ж, весьма приятно, что у Романа такие кадры, но давайте перейдем к делу. Отсюда как выбраться? К тому же на стол могут в любой день положить. А это мне, как сам догадываешься…

— Так ты что… — удивленно протянул Владимир Ли, — не того, не при делах?

— Какие на хер дела! — приподнялся на подушке больной. — Весь этот цирк мне нужен был лишь для того, чтобы от Брыля на денек-другой оторваться. Да и ноги отсюда легче сделать. Считай, что уже во вторник меня бы здесь не было.

— М-да, — с невольным уважением в голосе протянул Гамазин, — много чего я повидал, когда в ментовке пахал, но чтобы вот так просимулировать перитонит… Считай, что я тоже перед тобой снимаю шляпу, но это несколько осложняет твое освобождение. И все-таки, — чуть погодя произнес он, — может, остановимся все-таки на операции? Подумай.

Когда Кореец ушел, предварительно выставив из палаты стул, на котором до этого восседал охранник, Антон откинулся на подушку и закрыл глаза. Все вроде бы складывалось как надо, но операция… Надо было на что-то решаться.

Первое, что услышал Крымов, когда к нему возвратилось сознание и он открыл глаза, так это слова медсестры, которая ставила капельницу:

— Считайте, что заново на свет родились. Пал Палыч сказал, еще бы денек-другой, и резать вас уже было бы поздно.

— Это почему же? — шевельнув все еще непослушным языком, улыбнулся ей больной. — Думаю, что человечка резать никогда не поздно.

— Может, оно и так, но одно дело, когда режет такой хирург, как Пал Палыч, и совсем другой коленкор, когда режет патологоанатом.

С подобным утверждением трудно было спорить, и Антон посчитал за лучшее помолчать, тем более что силы оставили его окончательно, и он закрыл глаза, понимая, что главное для него — это как можно скорее подняться на ноги и вернуться в прежнюю форму.

Закрепив капельницу на штативе и проткнув на левой руке вену, в которую тут же стал вливаться живительный раствор, медсестра жалостливо вздохнула, дотронувшись рукой до седого завитка волос сорокалетнего мужика, и ушла, оставив прооперированного наедине со своими мыслями. Господи милостивый, да кто же его так гладил в последний раз? И когда? Пожалуй, и не припомнить. Выросший в интернате на берегу Охотского моря, он не знал ни отца, ни матери, сгинувших на колымских приисках, а когда началась совсем уж суровая жизнь в спецшколе, куда его рекомендовали магаданские комитетчики, там уж и вовсе было не до телячьих нежностей. Анализируя время, проведенное в спецшколе, Крымов уже давно пришел к мысли, что обыкновенному человеку оно бы показалось чистилищем. Ну а после окончания учебы — звание лейтенанта, и началась для него служба, которую тоже сладкой не назовешь.

В свое время приказом Юрия Владимировича Андропова в КГБ СССР были созданы подразделения В и С, основная цель которых — организация целенаправленной ликвидации главарей организованной преступности. Секретные сотрудники проходили стажировку по особой программе во Втором управлении КГБ, а дальше… дальше им давали «путевку» в жизнь. Составляли мобильные группы и внедряли в преступную среду. Поддержка осуществлялась со стороны криминальных авторитетов, которых удавалось завербовать на зоне или же на воле. Ну а с распадом СССР… О том времени даже вспоминать было страшно. Брошенные на произвол судьбы, группы разваливались, и элита некогда сверхсекретных подразделений как могла выбиралась из того дерьма, в котором оказалась после известных событий девяносто первого года. Их просто предали.

Крымова, который в девяностом году был внедрен на зону и раскручивал двух авторитетов карагандинской группировки, вытащил нынешний генерал Панков, на то время майор, и Антон смог подняться выше своих личных обид, оставшись работать в госбезопасности. Панков убедил новое руководство «конторы» законсервировать до поры до времени Седого, который уже наработал весомый авторитет в криминальных кругах, и попытаться использовать его уже по новой программе, оставив при этом проверенную временем легенду. О том, что Седой и подполковник СВР Крымов — одно и то же лицо, на Лубянке знали всего лишь несколько человек.

Задание, с которым он сейчас прилетел на Сахалин, по своей сложности превышало все предыдущие и было тринадцатым по счету с тех пор, как он дал согласие вернуться в строй. Он не очень-то верил в приметы, но даже здесь, в больничной палате на душе скребли кошки, и он заснул, почти физически ощущая, как через шприц, капля за каплей, в вену стекает целительный раствор. Он не мог сказать, сколько проспал, однако когда открыл глаза, за окном уже расцветал новый день, и он позволил себе улыбнуться. Но что более всего обрадовало его, так это чувство голода, которое пропало с тех самых пор, как он попал под пресс капитана Брыля и его костолома Сиськи. И еще страшно захотелось в туалет — переполненный раствором организм нуждался в освобождении. Можно было бы, конечно, воспользоваться и уткой, но требование сводить его давало возможность провериться относительно охраны, и он нажал кнопочку звонка в изголовье больничной койки. В ожидании персонала принял вертикальное положение и осторожно, опасаясь потревожить свежий шов, спустил ноги на пол.

Сделал шаг, другой, и в этот момент в дверном проеме появилась все та же медсестра, что нянчилась с ним после операции.

— Больной! — попыталась возвать она к чувству разума. — Вам еще не менее суток лежать, а вы… Я понимаю, что вы своей жизнью не дорожите, но я-то здесь при чем? Не дай-то бог упадете, и шов разойдется… с меня же десять шкур снимут.

— Сестричка, дорогая, — заканючил Крымов, — вы же меня тоже поймите: в горле булькает, так в туалет охота.

— Так вон же она, утка-то, ими все больные пользуются.

— А я вот не могу, я уж лучше до туалета дойду. Тем более что после ваших капельниц чувствую себя распрекрасно.

Стрела попала в цель, и явно довольная этой похвалой медсестра заговорщицки прошептала, приложив палец к губам:

— Ладно уж тебе меня нахваливать, это Пал Палычу скажи спасибо, что операцию в одно касание провел. Пойдем уж, провожу.

Все еще сомневаясь, что с него действительно сняли охрану, Антон невольно обернулся на дверь палаты, у которой должен был сидеть охранник, но коридор был пуст, и он поверил в возможности Зенона Гамазина. Но окончательно убедился в этом, когда его перевезли в отдельную палату с телевизором и персональным холодильником, который уже был забит баночками с соками, фруктами и теми продуктами, что разрешил лечащий врач, но главный сюрприз его ждал впереди.

В среду после врачебного обхода в палате нарисовался капитан Брыль и как ни в чем не бывало справился о самочувствии. После чего пробормотал какие-то несуразные слова о том, что не ошибается только тот, кто ничего не делает, и, дав больному расписаться на какой-то бумажке, пробурчал, что он, мол, извиняется за следственную ошибку, а «господин Крымов может возвращаться в свою Москву».

Все это походило на сказку, и все-таки было правдой.

Когда Брыль покинул палату, Седой поднялся с койки, подошел к окну и с силой растер виски. Лишь сейчас он стал по-настоящему понимать, насколько сильно подмял под себя этот рыбацкий регион его давнишний корешок Рома Камышев. Тем не менее, каким бы большим ни было влияние Мессера на Сахалине, но проблем у него после убийства Сохатого прибавилось, и главная из них, насколько мог догадываться Антон, это «недокомплект» тех людей, на которых он мог бы положиться.

о. ХОККАЙДО, ВАККАНАЙ

В Вакканае Родионова встречал офицер иностранного отдела полицейского управления губернаторства Хоккайдо Акира Нуамо, прибывший сюда из Саппоро сразу же после того, как был обнаружен труп генерального директора «Дальросы» Ложникова. Примерно тех же лет, высокий, стройный и по-японски улыбчивый, он с первых же минут удивил гостя прекрасным знанием русского языка, на котором изъяснялся практически без акцента. Это было поразительно, и когда следователь спросил его об этом, Нуамо поначалу только плечами пожал.

— Как говорят у вас в России, нужда заставила. — И уловив недоуменный взгляд московича, пояснил: — Нынешние времена, что ветер в Вакканае, то в одну сторону задует, то в другую, и если десять лет назад наша молодежь отдавала предпочтение английскому языку, то теперь японцы все больше смотрят в сторону России. Так что я еще в школе стал изучать русский.

— А затем спецкурс в академии?

— Угадал, но и это еще не все. Когда я уже работал в иностранном отделе и столкнулся с теми проблемами, которые возникли на Хоккайдо сразу же, как только в России пришел к власти президент Ельцин, то уже сам Бог велел продолжить изучение русского языка, а вместе с ним и психологию тех ваших рыбаков, для которых наши порты стали вторым домом.

Родионов молча проглотил деликатный намек на криминализацию дальневосточных рыбаков, которыми такие порты, как Отару, Ханасаки и Вакканай, действительно воспринимались едва ли не как свои. Пока Нуамо вез его до гостиницы, он подивился обилию небольших магазинов, кафе и ресторанчиков, вывески которых напомнили ему Москву девяностых годов. Там, правда, преобладала уличная реклама на исковерканном английском, а здесь — на русском. Уже темнело, когда офицер помог ему разместиться в забронированном для него номере и предупредил портье, что русский не знаком с местными правилами и обычаями, но зато является его личным гостем и поэтому относиться к нему нужно подобающе, после чего пригласил его в ресторан, где им предоставили небольшой кабинет на двоих со столиком на крохотных ножках. Поинтересовался, пил ли московский следователь когда-нибудь настоящее саке, после чего сделал заказ застывшему подле них официанту.

Уставший до чертиков Родион как-то сразу расслабился от подогретого напитка, так что на разговор об убийстве Ложникова и тем более на уточнение деталей уже не было сил, и доброжелательно настроенный Акира предложил отложить все дела на следующий день, не забыв напомнить при этом пословицу, что утро вечера мудренее.

Судя по тому, что за райское местечко выбрал генеральный директор «Дальросы» для офиса своей фирмы в Вакканае, помимо бизнеса он понимал толк в той красоте, которую даровала природа северной Японии. Сказочно привлекательный домик, выстроенный в японском стиле на берегу пролива, утопал в буйстве весенней зелени, и когда Родионов ступил ногой на гравий небольшой парковочной стоянки, он только и смог, что вдохнуть полной грудью насыщенный морской воздух да завистливо вздохнуть. М-да, это не апартаменты Следственного комитета, где выхлопов уличной дряни Центрального округа Москвы больше, чем кислорода. И если добрая половина коренных москвичей из-за отравленного воздуха мегаполиса не доживала даже до своей пенсии, то здесь, в этом сказочном уголке на окраине, можно было бы прожить полноценный век, причем в полном здравии.

Видимо, оценив состояние русского гостя, Нуамо деликатно откашлялся и произнес:

— Что, нравится?

— Очень.

— Действительно красивое место. И судя по тому, насколько прочно в Вакканае обосновался ваш Ложников, он рассчитывал на многолетний бизнес и даже помыслить не мог, что именно здесь его достанет пуля киллера. Но… как говорят у вас в России, человек предполагает, а Бог располагает.

— Это уж точно, — согласился с ним следователь и тут же спросил: — Кстати, вы уже пробовали воссоздать картинку убийства?

— Да, конечно. — Японец прошел по краю парковочной стоянки и показал на блеклые разводы мелового круга, которым было очерчено уже замытое пятно растекшейся по асфальту крови. — При опросе сотрудников «Дальросы» выяснилось, что Ложников ставил свою «Субару» именно здесь, вот на этом самом месте, и можно с уверенностью предполагать, что выстрел раздался, когда он шел к машине. Стреляли из кустов.

— Кто-нибудь слышал этот выстрел?

Нуамо отрицательно качнул головой.

— Что еще?

— Пуля попала в основание черепа, но киллер для полной уверенности сделал контрольный выстрел в голову, после чего оттащил труп в кусты и вернулся к машине убитого. Исходя из логики происшедшего, можно сделать вывод, что киллеру важно было, чтобы Ложникова не хватились хотя бы до утра, и он отогнал «Субару» подальше от этого места, где она и простояла вплоть до того момента, когда ее нашли.

— А он что, вышел из офиса один?

Акира утвердительно кивнул.

— Как показывают подчиненные Ложникова, в те дни, когда он приезжал в Вакканай, он полностью отдавался работе, засиживаясь порой допоздна, так что в офисе оставались только сам Ложников и его секретарша.

— И часто он приезжал в Вакканай?

— Регулярно. По крайней мере, в Саппоро он прилетал раз в месяц. Это была его отправная точка, и уже оттуда он добирался на машине до тех портовых городков, где находились офисы отделений его фирмы, Вакканай и Немуро.

— Насколько я понимаю, цель этих поездок — ревизия отделений? Или нечто иное?

Нуамо пожал плечами.

— Именно это мы сейчас и пытаемся прояснить. И если выяснится, что поездки Ложникова несли в себе только инспекционную нагрузку, во что лично я мало верю, то расследование пойдет одним путем, ну а если выяснится, что все эти посещения отделений «Дальросы» были прикрытием чего-то более важного, то в этом случае…

Он замолчал, и Родион не мог не спросить:

— Думаешь все-таки, что в этом прослеживается его связь с якудзой? Точнее говоря, систематические контакты для выяснения каких-то проблемных вопросов?

— Даже не сомневаюсь в этом. Причем у них явно что-то не срасталось, ведь деньги в этом бизнесе крутились огромные, и как итог… — Он круто развернулся и направился к заросшему кустами пятачку земли, где был обнаружен труп владельца «Дальросы». Углубившись в кустарник, остановился у двух вбитых в землю колышков, сохранившихся с того самого дня, когда был произведен осмотр места происшествия. — Вот здесь его и нашли, головой в сторону моря.

— То есть как волокли, так и бросили?

— Думаю, что да.

— Кто нашел?

— Секретарша Ложникова. Она раньше всех на работу приходит.

— Можно этот момент уточнить?

— Конечно. Когда она подъехала к офису и поставила машину на парковочную стоянку, то обратила внимание на едва заметный кровавый след, тянувшийся вплоть до кустов. Подумала было, что это бродячая собака, сбитая машиной, проползла умирать в кусты, но чисто женское любопытство взяло верх и она заглянула в кусты. Ну а там…

— А там ее шеф!

— Да. Она тут же вызвала полицию, и наши эксперты установили, что смерть наступила прошедшим вечером, в тот момент, когда Ложников покинул офис. Отстрелянные гильзы и отпечатки следов указывают на то, что первый выстрел, причем смертельный, был сделан из-за куста, второй — в голову.

— То есть стрелял профи?

— Да.

— Оружие нашли?

— Только гильзы да те пули, которые удалось вытащить из убитого. Эксперты сходятся к тому, что стреляли из «вальтера», калибр девять миллиметров.

— Даже так? — удивился Родионов, загодя предположивший, что оружие будет российского производства или же японским «М-14», но чтобы «вальтер»…

Этот пистолет, замелькавший в оперативных сводках ГУВД Москвы в первой половине девяностых годов, он знал довольно-таки неплохо, оттого и удивился выводу криминалистов полицейского управления Хоккайдо. Во-первых, относительная дороговизна оружия, а во-вторых… «Вальтер» — это не «ТТ» или «макаров», одноразовыми подделками копеечной стоимости которых китайцы заполонили весь мир, это один из лучших пистолетов в мире, и его укороченный вариант выпускался специально для гестапо. Восьмизарядный, весом чуть меньше килограмма, длина ствола 212 миллиметров. Патрон выбрасывается на левую сторону, вверх. Один из многих отзвуков войны, хотя еще долгое время находился на вооружении в бундесвере. Правда, лицензия на его производство была закуплена американцами и французами, но и этот немаловажный факт не сбросил цены на черном рынке.

— Даже так, — подтвердил Нуамо, — «вальтер».

Русскому оставалось лишь невразумительно пожать плечами.

— Сотрудников «Дальросы» опрашивали? — спросил он.

— Естественно. Никто ничего не знает, и можно с уверенностью сказать, что убийство генерального директора явилось для них настоящим шоком.

— А что говорит охрана?

Нуамо на это только руками развел и, заметив недоуменно-вопросительный взгляд следователя, пояснил:

— В том-то и дело, что никакой охраны «Дальроса» не держала, как, впрочем, не держат охрану и те фирмы, что зарегестрированы в Вакканае. Лишняя трата денег.

— Чего? — не понял Родионов. — У вас что… полное отсутствие криминалитета?

— Отчего же «полное»? Всякое бывает. Но чтобы нападение на офис или представительство иностранной фирмы… это исключено.

— Ну а камеры наружного наблюдения? Надеюсь, хоть это здесь есть?

И вновь японец развел руками.

— К великому сожалению, господин Ложников сразу же отказался от них, заявив, что со своими проблемами он привык разбираться сам.

Сразу же отказался от камер наружного наблюдения… Судя по всему, бизнесмен не желал, чтобы полиция Вакканая узнала что-либо лишнее о клиентах отделения «Дальросы», случись вдруг в этом подобная необходимость, и это предположение уже можно было отнести к информации для размышления.

Заметив устремленный на него взгляд, Родион высказал свою догадку, и Акира утвердительно кивнул головой.

— Пожалуй, ты прав. У нас есть информация, что господину Ложникову было что скрывать как от ваших властей, так и от полиции Хоккайдо.

— Незаконный оборот выловленного краба и ценных пород рыбы?

— Да, но не только это, и мы еще вернемся к этому вопросу.

— Все-таки настаиваешь на его связи с якудзой?

Японец краем глаза покосился на Родиона, словно раздумывая, есть ли смысл сразу же открывать московскому следователю все карты, и в уголках его слегка прищуренных глаз застыла улыбка.

— Ты знаешь, что самое удивительное в России? Пословицы и поговорки. Ни у одного народа нет ничего подобного. И вот одна из них как нельзя более точно подходит к нашей с тобой ситуации. Не обидишься, если я тебе ее напомню?

— А если я попробую догадаться сам? — хмыкнул гость.

— Что ж, попробуй.

— Не гони лошадей. Угадал?

— Выше всяческих похвал, — развел руками Нуамо. — Но я повторяю, только не обижайся на меня. Как говорят в России, будет тебе дудка, будет и свисток.

Родионов не обижался и лишь спросил:

— Насколько я понимаю, в своем расследовании вы исходите из версии якобы противозаконной деятельности «Дальросы». А почему вы исключаете возможность убийства из-за мести на любовной почве? Скажем, какому-то ревнивцу не понравился тот факт, что Ложников остается вечерами в офисе с его девушкой, которая работает здесь секретаршей, или еще что-нибудь в этом роде?

— Исключено!

— Почему?

— Эту версию мы отработали в первый же день, и могу заверить тебя, что Ложников не допускал любовного флирта между сотрудниками — работа и более ничего.

— Но ведь остается еще и гостиница, куда он мог приводить своих любовниц или любовницу, — продолжал гнуть спасительную линию москвич.

И вновь офицер отрицательно качнул головой. Однако заметив недоверчивый взгляд следователя, пояснил:

— В той гостинице, где он держал для себя постоянный номер, никто из опрошенных не смог припомнить случая, чтобы он приводил к себе на ночь каких-либо женщин.

Версия любовного треугольника рушилась, даже не успев обрасти деталями, зато возникали все новые и новые вопросы, которые требовали ответа.

— Послушай, Акира, насколько я понял, полиция Вакканая исходит из предположения, что киллер был не один?

— Да! И эта версия наиболее приемлема. Как минимум их было двое. Скажем, непосредственно киллер и человек, зачистивший парковочную стоянку от трупа и отогнавший машину Ложникова подальше от места преступления.

— Но почему?! — взорвался Родион. — Почему двое, трое или пятеро, тогда как гораздо проще все это сделать в одиночку?

— Да потому, — усмехнулся Нуамо, — что генеральный директор «Дальросы» убит не в России, а в Японии! И могу тебя заверить, что без тщательной предварительной разведки и уточнения графика работы сотрудников «Дальросы» здесь не обошлось. К тому же убийца совершенно не опасался видеокамер наружного наблюдения, зная, что их нет. А это уже говорит о том, что разработка Ложникова была проведена по высшему классу, и киллеру только оставалось нажать на спусковой крючок. Все остальное, включая перенос трупа и отгон машины, легло на плечи чистильщика.

Спорить дальше не имело смысла, тем более что Родионов и сам придерживался этой версии, но он не мог не задать вопроса, который все это время вертелся у него на языке. Как могло случиться, что спецы иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо с его оперативно-сыскным потенциалом не смогли выйти на след убийцы, завалившего влиятельного русского бизнесмена?

— Спрашиваешь, как могло случиться подобное? Да вот так и могло случиться, что это убийство хоть и было задумано в России, но конкретный план был проработан людьми якудзы, ими же была проведена предварительная разведка, однако в силу каких-то причин якудза отказалась идти на это убийство, и вашему киллеру только и оставалось, что добраться до Вакканая, завалить Ложникова и тут же вернуться в Россию.

Следователь с недоумением покосился на японца.

— А с чего бы вдруг такая уверенность, что киллер был российского розлива? — В его голосе послышалась раздраженность, но Нуамо даже не обратил на это внимания.

— Да оттого такая уверенность, что полиция Хоккайдо со всем нашим потенциалом не смогла выйти на его след! — Акира сделал ударение на слове «потенциал». — А это значит, что убийца прибыл в порт Вакканая в тот же день, когда был убит Ложников, и пока его траулер ставили под разгрузку, сошел на берег, выполнил заказ и вернулся на свое судно, чтобы ранним утром выйти в море. И именно поэтому ему было столь важно, чтобы сотрудники «Дальросы» не хватились своего босса до утра. И всё, концы в воду.

Москвич молчал, мысленно переваривая услышанное.

— Неужели подобное возможно? — наконец спросил он.

— Вполне! И если все это действительно так, то здесь действительно не обошлось без помощи якудзы. — Лицо Акиры исказила гримаса, и он негромко добавил: — Но знаешь, что самое неприятное для меня лично в подобной версии? Смычка якудзы с вашими братками.

— А что, разве до этой мокрухи они не прокручивали совместные делишки? — с откровенной издевкой в голосе поинтересовался Родионов.

— Прокручивали, но это был всего лишь криминальный бизнес, а здесь — убийство. И зная якудзу, я могу утверждать, что это уже совершенно новые отношения.

— Ты хочешь сказать, более доверительные?

— Можно сказать и так. По крайней мере, кровь обязывает ко многому. И боюсь, что это выход ваших братков и нашей якудзы на более высокий уровень.

Родион краем глаза покосился на японского коллегу — именно об этом, о предполагаемой смычке дальневосточных преступных группировок с якудзой говорил и его шеф, и если это подтвердится… О подобном «интернационале» даже думать не хотелось. Тем более что особого оптимизма не могла нести и фраза, брошенная Акирой: «И всё, концы в воду». Оттого и спросил без особого энтузиазма в голосе:

— И что, никакой зацепки, что мы раскрутим это убийство?

— Отчего же? — удивился Нуамо. — Зацепка есть, причем более чем надежная. Я говорю о тех гильзах, что остались на месте преступления.

— Не понял.

— А чего же здесь непонятного? — пожал плечами Нуамо. — На поиск оружия, из которого стреляли в Ложникова, были брошены все полицейские Вакканая, однако, как говорится, его и след простыл. Впрочем, это вполне объяснимо и подтверждает мнение экспертов, что стреляли из «вальтера».

— Что, дорогостоящий пистолет, и у кого-то рука не поднялась выбросить его в море?

На лице японца застыла скорбная ухмылка. Этот московский следователь совершенно не знал менталитета боевиков якудзы, которые прибегали к помощи пистолетов лишь в самых крайних случаях. Как, видимо, не знал и того, что Япония — это не Россия или, скажем, Америка, где можно приобрести оружие за копейки, — здесь хороший огнестрел на вес золота, и его никогда не бросят «в море».

— А об этом, видимо, даже уговора не было, чтобы его выбросить, — пояснил свою ухмылку Нуамо. — И лично я могу с определенной точностью восстановить картинку этого убийства. Судя по раскладу, люди якудзы провели тщательную разведку относительно директора «Дальросы», и когда он приехал в Вакканай, дали знать об этом тому человеку, который заказал господина Ложникова и находился в постоянном контакте с людьми якудзы. И уже после того, как ваш киллер сошел на берег в Вакканае, ему подвезли тот самый пистолет, из которого был убит господин Ложников.

Слушая Акиру, Родион не мог не усмехнуться. Уж как-то не вязалось все это с российской практикой, с которой он был знаком не понаслышке.

— А с чего бы вдруг такая уверенность, что якудза сработала в этом случае на пришлого киллера? — не без издевки в голосе спросил он. — А если вдруг окажется, что оружие уже было у киллера, когда он сошел на берег?

— Исключено!

— Почему?

— Слишком большой риск. Его могли остановить при выходе за ворота порта или уже в самом городе, а у него пистолет за поясом.

…После опроса сотрудников вакканайского отделения «Дальросы», который ровным счетом ничего нового не дал, Нуамо провел Родионова на территорию рыбного порта, где уже вовсю кипела жизнь. У причальной стенки ошвартовались пять траулеров, и на их палубы уже были перекинуты с пирса деревянные мостки, по которым сновали грузчики, чем-то похожие на муравьев. То, что не удавалось перебросить лебедками, взваливалось на спины этих трудяг, и они, балансируя словно циркачи-акробаты на осклизлых от въевшейся рыбной чешуи и слизи досках, подчищали палубы обшарпанных и донельзя измочаленных рыболовецких шхун. У лебедок и над трюмами, забитыми рыбой, крабом и особо ценными морепродуктами, колдовали палубные матросы, облаченные в такие же загаженные, как и сами посудины, робы.

Загроможденный пластиковой тарой, которая наполнялась по мере разгрузки переполненных трюмов, пирс уже насквозь провонял тошнотными запахами, и если бы не свидетельство того, что рыба только что выловлена, а крабы еще шевелят своими клешнями, можно было бы лишь удивляться оптовикам, которые на корню скупают весь улов, тут же расплачиваясь с капитанами американской «зеленью».

Бросив якоря, на ближнем рейде покачивались на легкой волне еще несколько рыболовецких шхун, которые дожидались своей очереди на разгрузку. И когда с палубы заметно полегчавшей посудины убирали деревянные мостки, с причальных кнехтов сбрасывались швартовые канаты и на «самом малом» ходу разгрузившийся траулер отваливал от причальной стенки, его место тут же занимал следующий очередник. На палубу тут же затаскивались деревянные мостки, и еще до того, как начнет опустошаться трюм, на пирс сходил капитан, чтобы уже напрямую договариваться с оптовиками о цене, которая то поднималась, то падала в зависимости от наполняемости рынка.

Здесь все уже знали друг друга — капитаны оптовиков, а оптовики капитанов, и не проходило получаса, как стрела проржавевшей палубной лебедки с характерным скрежетом опускалась в трюм.

Время — деньги. Этому жесткому жизненному принципу в порту Вакканая было подчинено буквально все. А чтобы не было даже случайных сбоев или обмана с какой-либо стороны, за этим следили люди якудзы.

Стоя неподалеку от причальной стенки и наблюдая, как пустеют трюмы траулеров, а с пирса уходят машины, загруженные крабом, морским гребешком, палтусом и теми особо ценными породами рыбы, к которым за последние двадцать лет аборигенов острова Хоккайдо приучили российские рыбаки и которые, казалось, уже навечно вошли в их меню, Родионов не смог сдержаться, чтобы не спросить:

— Насколько я понимаю, все это браконьерский улов? Я имею в виду те шхуны под российским флагом, которые стоят в очереди на разгрузку.

Нуамо вынужден был утвердительно кивнуть головой, но все-таки уточнил:

— Почти весь.

— Хорошо, пусть будет «почти весь», — начал «заводиться» следователь, — но почему ваши власти не пытаются бороться с этим?

Японец согнал с лица едва заметную усмешку, но при этом в его глазах застыло немое удивление, словно он сказать хотел: «Родион, дорогой, ведь ты же умный человек, а задаешь подобные вопросы». Вслух же произнес:

— Отчего же не пытаются? Пытаются. Тем более сейчас, когда вся общественность поднялась против браконьерского отлова. Но должен тебе признаться, что в Японии слишком сложная внутриполитическая и экономическая обстановка, включая и проблемы с якудзой, чтобы пойти на более серьезный шаг. А вот твоим властям, Родион, я имею в виду правительство России, надо предпринимать более серьезные меры. Может быть, ужесточить Уголовный кодекс, возможно, принять ряд жестких законов, и это в ваших интересах. Как говорят у вас в России, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Однако то, что я по роду службы наблюдаю последнее время… — Он махнул рукой, и кислая улыбка скривила его лицо. — Прости меня, конечно, что сую нос не в свои дела, но создается впечатление, что вашим чиновникам в Кремле глубоко наплевать на Дальневосточный регион и он уже отдан на разграбление преступным группировкам да еще тем чиновникам поменьше, которые превратили тот же Сахалин и Камчатку в своих личных дойных коров. Что, думаешь, наговариваю на твою страну? Так вот хотел бы заверить тебя сразу: нет, нет и нет! Я влюблен в Россию и, как многие японцы, вижу в ней единственного надежного партнера в экономическом развитии Японии. К сожалению, даже те немногие документы, с которыми я могу тебя познакомить, показывают глубину и масштабы коррупции в рыбной отрасли, до которых скатилась сейчас Россия.

Он замолчал было, но уловив вопросительно-недоверчивый взгляд русского, который явно требовал расшифровки сказанного, с той же гримасой на лице произнес:

— Да, можешь поверить мне на слово, так оно и есть. А документы, которые я тебе покажу, самые простые: коносаменты и порт-клиренсы, по которым в портах удостоверяется законность перемещения через границу грузов, в данном случае краба, морского ежа, нерки и кижуча. И знаешь, в чем необычность изъятых нами коносаментов и порт-клиренсов? В том, что они не заполнены, но при этом на них стоят все необходимые печати дальневосточных таможен. Так мало этого — даже личные печати ваших инспекторов под личными номерами, а рядом штампик: «Выпуск разрешен». Так что вашим капитанам остается взять краба ровно столько, сколько он сможет поднять на палубу, заполнить собственной рукой эти документы и доставить груз в тот же Вакканай. И всё! Деньги на бочку и вперед за новым уловом!

Подобные разговоры можно было услышать в России, но чтобы эти же мысли высказал офицер иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо, семье которого даже выгодно, что на рыбный рынок в Саппоро попадает почти дармовой камчатский краб… Пожалуй, это был крик души, и Родионов ничего не мог возразить на это. Изучив документы по браконьерскому отлову краба, морепродуктов и ценных пород рыбы на Дальнем Востоке, он понимал все это и сам, как понимал и то, что все принятые меры оказывались всего лишь полумерами, и как грабили рыбные запасы России в девяностые годы, так и грабят до сих пор. А он, следователь по особо важным делам Следственного комитета, человек, наделенный особыми полномочиями, ничего не мог предпринять в противовес этому грабежу. Ни-че-го!

Он молчал, уставившись на темно серую гладь бухты; надо было что-то отвечать, возможно, даже отбрехаться расхожим, привычным штампом, что правительство, мол, делает сейчас все для того, чтобы выправить создавшуюся обстановку, но вовремя сообразив, что Нуамо не тот человек, которому можно вешать подобную лапшу на уши, лишь откашлялся в кулачок:

— Ладно, оставим этот вопрос для более умных голов, а мы вернемся к нашим баранам. Нельзя ли сделать так, чтобы ваши инспекторы проверили документацию на отлов краба и морепродуктов у тех капитанов, которые стоят под разгрузкой?

— Отчего же нельзя, можно. Только эта проверка ровным счетом ничего нам не даст.

— Почему? Ведь ты же сам говорил, что факт незаконно выловленного краба налицо! Как, впрочем, и сбыт этого краба в иностранном порту.

— Ишь ты… «налицо», — хмыкнул Акира. — Это для нас с тобой вроде бы как налицо, а для проверяющих структур у ваших капитанов официальный документ на каждый выловленный хвост и на каждую клешню. И документы эти, как я тебе уже говорил, не поддельные, а с настоящими российскими печатями, штампами и подписями ваших же российских инспекторов и чиновников.

Он замолчал было, однако поднятый московским следователем вопрос был для него слишком принципиален, и он уже с откровенным раздражением в голосе произнес:

— Я знаю, ты человек честный, и поэтому скажи мне откровенно. Кто виноват в том, что ваши рыбаки до последнего хвоста зачистили побережье и двухсотмильную зону, заваливая Вакканай браконьерским крабом и незаконно выловленными морепродуктами? Мы, японцы, или все-таки вы?

Родионов на это лишь пожал плечами.

— Вот и я о том же, — видимо, по-своему оценив этот жест, произнес Нуамо. — А теперь скажи, как мне бороться с вашими и с нашими мафиозниками, если того киллера, что завалил директора «Дальросы», уже ждал капитан траулера, и они сразу же вышли в море, как только тот ступил на палубу.

— Так ты что, думаешь, что кэп знал о готовящемся убийстве Ложникова?

— Даже не сомневаюсь в этом.

— Но с чего бы вдруг подобная уверенность?

— С чего бы такая уверенность?.. — На лице японца застыла горькая усмешка: — Да с того самого, что за годы работы в иностранном отделе я узнал ваших капитанов не хуже, чем нашу якудзу. И было бы глупо думать, что капитан шхуны не знает, куда и зачем сходит на берег его матрос. Тем более что здесь особый случай, когда возможен даже самый непредвиденный прокол. Капитану надо было любыми правдами и неправдами прикрыть киллера, случись вдруг, что труп Ложникова обнаружат еще до того, как судно выйдет в море и полиция Вакканая начнет перетряхивать порт. А чтобы капитан траулера пошел на это, он должен быть в курсе готовящегося покушения.

Против подобных доводов трудно было возразить, и все-таки москвич спросил:

— А если это был не простой матрос, а, скажем, штурман, который может без разрешения капитана сойти на берег?

— Исключено!

— Почему?

— Да потому, что тот же штурман, стармех или боцман — это профессионалы, постоянные кадры на судне. И будучи месяцами в море, они напрочь забудут навыки снайпера, если, конечно, таковые были у них. А в случае с Ложниковым…

— Что, настораживает чистота исполнения?

Нуамо утвердительно кивнул головой.

— Да. Плюс та хладнокровность, с которой был произведен контрольный выстрел в голову. И одно это говорит о том, что стрелял профессиональный киллер. — Он проводил взглядом крикливую стайку чаек и не терпящим возражения тоном добавил: — Причем это был киллер, который незадолго до этого был зачислен в состав команды одной из тех посудин, что в тот вечер разгружалась в порту Вакканая.

Та уверенность, с которой была произнесена эта фраза, исключала даже малейшую толику сомнений в озвученной версии, и Родионову ничего не оставалось, как спросить:

— Можно будет ознакомиться с документацией на те суда, что стояли в те сутки под разгрузкой, а также дозагружались топливом, продуктами и питьевой водой?

Акира утвердительно кивнул головой. Список посудин под российским флагом, которые стояли в тот вечер в рыбном порту Вакканая, мог стать той самой ниточкой, потянув за которую можно было выйти не только на прямого исполнителя, но и на заказчика покушения на генерального директора «Дальросы».

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Судя по тому, КАК Мессер встретил Седого, подкатив на новенькой, сверкающей лакированными боками «Мазде» к приемному отделению больницы, Гамазин не преувеличивал, сказав, что его шеф уже отсчитывает часы, когда он сможет обнять своего давнего друга. И если говорить честно, то и Антону хотелось обнять того Мессера, с которым он дрался спиной к спине против кодлы лагерных отморозков. Однако его тискал в объятиях совершенно другой Мессер — по-спортивному подтянутый, плечистый сорокалетний мужик, которого язык не поворачивался назвать лагерным погонялом.

Представив друга двум мордоворотам из личной охраны, Камышев сказал им, что с этого момента они отвечают за жизнь старого кореша, как за его собственную, и приказал «выдвигаться» к дому, который в действительности оказался двухэтажным коттеджем из красного отделочного камня и за двухметровым забором. М-да, это действительно был уже не тот Мессер, каковым его некогда знал Антон. Чтобы добиться нынешнего положения, ему, видимо, пришлось убирать не только засидевшихся на сладком месте криминальных авторитетов, но и перетащить на свою сторону кое-кого из силовых структур и влиятельных чиновников местной власти, от которых могло зависеть его дальнейшее существование.

Высказав свое восхищение по поводу «берлоги», Крымов вздохнул невольно:

— А помнишь, как мы с тобой мечтали мясом нажраться до отвала?

— Такое не забывается, — хмыкнул Роман. — И знаешь, что я сделал в первый же день, когда откинулся с зоны? Зачистил карман какого-то лопуха, после чего вновь едва на кичу не попал, гуляя в каком-то затраханном кабаке, из окон которого на полмили несло пережаренным шашлыком. И вот тогда-то, очнувшись в обезьяннике, я и дал себе зарок жить не в два прихлопа, три притопа, а по-умному, чтобы, как сказал когда-то один весьма умный писатель, не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Седой слушал друга и лишь диву давался тем изменениям, что произошли с ним за минувшие годы. Насколько он помнил, ТОТ Ромка Камышев даже расписаться толком не мог, а тут — «умный писатель», «бесцельно прожитые годы»… М-да, чтобы добиться расположения ТОГО Мессера, каковым он стал, и тем более войти в его ближайшее окружение, надо соответствовать его представлению о том, каким должен быть криминальный авторитет двадцать первого века. И в то же время нельзя допустить даже малейшей возможности того, чтобы он почувствовал превосходство Седого над его личностью. То, что было двадцать лет назад, осталось там, за внешним периметром зоны — ныне уже сам Мессер правит балом. Судя по всему, он давно самоутвердился на этой земле и не желает, чтобы кто-то стоял выше его. Что ж, придется учитывать и этот фактор.

— Послушай, Рома, — уже на пороге дома остановил его Крымов, — я, конечно, благодарен тебе за все, что ты для меня сделал, и постараюсь отплатить сторицей, но, может, все-таки мне лучше остановиться в какой-нибудь гостинице?

— С чего бы это?

— Не хочу, чтобы ты из-за меня засветился. Насколько я догадываюсь, господин Чернявский просто так не оставит тот факт, что в него стреляли. И судя по его возможностям, попытается достать меня. А тут вдруг меня отпускают из СИЗО, да и ты выплываешь, как Стенька Разин на челне.

— Это когда он свою княжну в Волгу бросил? — хмыкнул Камышев. И тут же, но уже со стальными нотками в голосе: — О своем клиенте можешь забыть, а жить будешь у меня. И не оттого, что ты тот самый Седой, которому я обязан жизнью, а потому, что нам будет что перетереть. Ну а что касается твоего клиента… По этому делу Брыль другого человечка пустил, такого же гаденыша, как сам Чернявский, которого уже давно надо было убрать с дороги, да все руки не доходят. Кстати, с чего бы вдруг Москва так окрысилась на этого гумозника? Небось, опять кинул кого-нибудь на миллион-другой?

— Считай, что угадал. Причем этот «миллион-другой» в баксах.

— Ну а ты-то как ввязался в это дерьмо?

— По необходимости. Дело в том, что он кинул моего компаньона, и надо было дать понять этому козлу, чтобы он не только предоплату вернул, но и договорную икру в Москву поставил. А для этого необходимо было сделать такой выстрел, причем на пороге его собственного ресторана, чтобы эта крыса сразу поняла, что с ним миндальничать не будут. А такое, как сам понимаешь, не каждому можно доверить.

В глазах Романа сверкнули уважительные искорки.

— В общем-то, я так и подумал, когда от тебя маляву получил и когда узнал, кого конкретно Брыль обрабатывает в качестве подозреваемого.

— Что, твой человек?

По лицу Камышева скользнула самодовольная ухмылка.

— По крайней мере, я ему не зря плачу «зеленью».

Хозяин дома ввел Крымова в каминный зал, на стенах которого были развешаны картины с сахалинскими пейзажами, кивнул на кресло, после чего прошел к бару, снял с зеркальной полки бутылку армянского коньяка, плеснул по пятьдесят грамм в два широченных бокала и подал один гостю.

— Ну что, за встречу?

— За нее, родную.

— Тогда еще по полсоточки, и я отлучусь на часок. Ну а вечером, само собой…

— Что, дел невпроворот?

— Выше крыши, а толковых помощников мало.

Судя по тому, КАК была сказана эта фраза, Мессер вбросил пробный мяч относительно дальнейшего расклада по Седому, и Седой тут же принял его.

— Что, настолько обеднел Сахалин? Когда-то кадры здесь ковались толковые.

— Вот именно, что ковались. Ковались, да перековались. Кого уж никогда не будет с нами, а кому зону топтать не перетоптать. А что касается молодой поросли… Короче, мыслящих людей маловато, оттого и приходится самому вмешиваться в каждый чих и сутками не спать, разруливая ситуации. А это, как сам понимаешь, здоровья не приносит.

— Понимаю. И если я могу хоть чем-нибудь помочь…

Камышев словно ждал этих слов. Бросив на кореша стремительный взгляд, он поднял свой бокал.

— Можешь! Но об этом мы потолкуем чуток попозже, когда оклемаешься.

о. ХОККАЙДО ЮЖНО-САХАЛИНСК

Трое суток командировки пролетели как один день, и теперь Родионов возвращался поездом в Саппоро, чтобы уже оттуда лететь в Южно-Сахалинск. Ему было о чем подумать. И в первую очередь о том, кому и зачем понадобилось убирать Ложникова, причем столь сложным путем? Итак, возможные мотивы преступления.

Личная неприязнь и возможная месть исключались сразу же — якудзу в подобных случаях к делу не привлекают. Тогда что еще? Или все-таки он мешал кому-то из теневых дальневосточных королей, создав на Хоккайдо сеть отделений акционерного общества «Дальроса»? Возможно. «То есть началась активная фаза передела рынка? — спрашивал он сам себя и сам же отвечал: — Пожалуй, так оно и есть». Но в таком случае при чем здесь якудза, на версии которой так упорно настаивает Нуамо? Ответ также напрашивался сам собой — хотели бы того в России или нет, но уже произошло сращивание дальневосточных мафиозных структур с японской якудзой, и подтверждение тому — убийство Ложникова.

«Дальроса»…

Знать бы, что конкретно стояло за этой компанией, насколько сильно она вгрызлась в экономику региона и какие истинные цели преследовал ее директор, когда прочно обосновывался на Хоккайдо. Разработка этих вопросов ложилась на плечи Родионова, но в Японии прекрасно осознавали, что поднять эту тему одной российской стороной практически невозможно, и поэтому посильную помощь обещало оказать руководство иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо. Помощь помощью, но начиная вникать в суть проблемы и понимая, что смерть генерального директора — всего лишь малая толика из ряда преступлений глобальной мафизации рыбо-крабо-икорного бизнеса на Дальнем Востоке, следователю впору было за голову хвататься, представляя истинные масштабы гигантского криминального образования, имя которому — «Российско-японское совместное предприятие». Даже простое сопоставление официальной статистики двух стран показывало, что в Японию из России ежегодно завозится нелегальных морепродуктов более чем на миллиард долларов, при этом большинство независимых экспертов считают, что эту цифру следует увеличить в полтора-два раза, и естественно, что от такого дохода отечественная рыбная мафия легко не откажется, как, впрочем, и те, кто крышует ее в столице, и, само собой, якудза. Что же касается японских властей, то здесь разговор особый. Это сейчас они зашевелились под давлением общественности, а всего лишь несколько лет назад…

В ответ на призывы российских властей к совместной борьбе с криминальным СП японцы отвечали, что пресечение нарушений внутреннего законодательства — это задача самой Москвы. Токио ссылался на то, что не имеет никакого отношения к выдаче квот и установлению порядка добычи морепродуктов в экономической зоне России и, следовательно, не может контролировать действие этой системы, и интересует его лишь одно — выполнение собственного законодательства, которое запрещает импорт в страну даров океана без документов на их вывоз от того или иного государства. Тут-то и возникала юридическая коллизия, не разрешенная и по сей день.

Российское законодательство требует таможенной очистки улова только из двенадцатимильной зоны территориальных вод. Это положение не распространяется на то, что выловлено в двухсотмильной экономической зоне. С формальной точки зрения из этой зоны морепродукты при наличии документов на право их добычи можно прямым ходом транспортировать куда угодно. Иными словами, налицо законодательная дыра, которая устраивает рыболовецкие круги и лоббируется влиятельными людьми в Москве.

Однако занудные японцы даже при повышенном интересе к камчатскому крабу требовали на каждую клешню таможенный документ, и российские рыбаки решили этот вопрос чисто по-русски, с выдумкой. Были изобретены так называемые сертификаты портовой очистки, которые почти все капитаны траулеров сами и фабриковали. Липовая печать, подпись несуществующего таможенного инспектора — и концы в воду. Что же касается принимающей улов стороны, то она делали вид, что искренне верит незамысловатым фальшивкам. Так продолжалось до тех пор, пока Госкомрыболовство не выдало промысловикам из Южной Кореи лицензию на вылов сайры у Южных Курил. Токио был взбешен. Как так? Между Россией и Японией идут переговоры о принадлежности островов, и в этих условиях продавать их ресурсы третьим странам по меньшей мере неприлично. Несмотря на противодействие отечественных рыболовных кругов, Москва пошла на уступки, но при этом дала понять, что в ответ требует от Токио решиться на скоординированные меры против незаконного вывоза, на которые он был вынужден согласиться, и как итог — отказался принимать «сертификаты портовой очистки». Теперь сдача морепродуктов стала возможной только при наличии единообразных таможенных деклараций.

Закручивание гаек на время привело к резкому сокращению притока морепродуктов в Страну восходящего солнца, но уже через два месяца все возобновилось, а на подделки новых грузовых деклараций местные портовые власти попросту не обращали внимания, опасаясь «карающего меча» якудзы.

Думая обо всем этом, Родион начинал соглашаться с доводами Акиры Нуамо, который был убежден, что именно в этой плоскости надо искать истинные причины убийства Александра Борисовича Ложникова.

В аэропорту Южно-Сахалинска его встречал полковник Агеев, замначальника регионального управления Следственного комитета, который, подкатив на оперативной машине к трапу самолета, махнул рукой и приглашающе открыл дверцу.

— Прошу, господин следователь. Докачу с ветерком, причем строго по счетчику, — и засмеялся забористо.

Он был примерно того же возраста, к тому же, когда их в свое время в Москве знакомил Быстров, который сразу же дал понять обоим, что хотел бы их видеть в одной связке, они еще там закрепили дружественные отношения бутылкой коньяка, усидев ее за разработкой предварительного плана следственно-оперативных мероприятий.

Когда вырулили за территорию аэропорта, Агеев спросил, как подобает хозяину:

— Устал? Командировка в Вакканай не в Токио слетать.

— Есть, конечно, немного, но вполне терпимо.

— Терпимо… терпимой может быть боль, но это не то состояние, когда надо подключать к работе все свои мозги. Или в Москве к уставшим мозгам запасные батарейки выдают?

— К сожалению, не выдают, правда, обещают.

— Надеюсь, сам шеф обещает?

— Не, — отмахнулся Родионов, — Быстров говорит, что запасные батарейки уже розданы, да только подключать их никто не желает. Так что это наше ХОЗУ обещает.

— И то ладно, — посерьезнел лицом Агеев, — ну а пока кто-то что-то обещает, мы пойдем проверенным путем. Сейчас — гостиница, где ты отдохнешь малость, ну а ближе к вечеру… Там уже видно будет, что к чему. Как мой вариант, согласен?

Не спавший практически сутки и в то же время уже полностью «въехавший» в очередное задание, отчего он уже не мог даже сидеть спокойно, мысленно проигрывая всевозможные версии заказного убийства в Вакканае, следователь утвердительно кивнул головой, но тут же поправился:

— Согласен, но с одной оговоркой.

— Что за «оговорка»? Начать прямо сейчас то, что намечено на вечер?

— Оно бы, конечно, неплохо, — подыграл ему Родионов, — но уже после того, как мы обменяемся той информацией, что удалось накопать за это время. — И уже с долей просящей нотки в голосе: — А то, понимаешь, у меня этот самый Ложников уже зудом зудит, чего доброго, сниться скоро будет.

— Зудом зудит… Он у меня тоже скоро зудом зудеть будет. И знаешь почему? Во Владивостоке убит его сын, Алексей Ложников. И опережая твои вопросы, сразу же даю вводные: совладелец «Дальросы» и президент Торгового дома «Алексий и Компания». Довольно смышленый хлопец, который мог бы подхватить наследие отца, то бишь «Дальросу», если бы Ложников-старший был избран в Госдуму.

— Но почему Владивосток, тогда как «Дальроса» — это сахалинское образование?

— Да потому Владивосток, что именно там обосновалась дочерняя компания «Дальросы», официально именуемая Торговым домом. Врубаешься? Но и это еще не всё. Короче, я бы не стал утверждать, что детище нашего уважаемого Александра Борисовича — чисто сахалинское образование. Его сынка могли замочить даже в Москве.

В его словах прозвучали нотки откровенной неприязни к семейству, на что невозможно было не обратить внимание.

— То есть «Дальроса» — это разветвленная сеть филиалов в Японии и в России, часть из которых замаскирована под торговые дома? — уточнил Родионов.

— Молодец, все понимаешь правильно, но обо всех нюансах этого образования чуток попозже, когда войдешь в курс дела.

— И все-таки? Судя по всему, кто-то пытается уничтожить эту сеть?

— Я тоже поначалу был уверен, что главная цель заказчика — уничтожение созданной Ложниковым сети, но если мне не изменяет интуиция — это была ошибочная версия.

— Что, перевод «Дальросы» на другие рельсы?

— В том-то и дело, что рельсы и паровозы прежние, а вот машинисты уже меняются.

— Иными словами, передел сферы влияния.

— Можно, конечно, сказать и так, но лично я считаю, что идет расчистка поля для захвата уже сложившегося бизнеса.

— Криминального бизнеса!

— Естественно. Кстати, я бы несколько расширил твое уточнение. «Дальроса» и все что, с ней связано, — это не просто криминальный бизнес, а бизнес, сросшийся не только с сахалинским, но и с московским чиновничьим аппаратом, который крышуют отдельные представители силовых структур.

— В таком случае кем же оказался этот безумец, решившийся на зачистку поля?

Полковник покосился на столичного гостя, который мог с чисто московской вальяжностью клеить ярлыки дальневосточным авторитетам, и его губы скривились в иронической усмешке.

— Безумец, говоришь? Я бы не сказал, что это безумец, хотя… хотя в иной ситуации его можно было бы назвать и так.

— Что, был просчитан каждый шаг и загодя перекуплены те чиновники и силовики, которые до этого обеспечивали спокойную жизнь Ложникову?

— Возможно, так все и было. Возможно. Но одно могу сказать совершенно точно: «Дальроса» — это не только наш уважаемый господин-товарищ Ложников с его прикрытием, сумевший прибрать к рукам три десятка рыболовецких посудин, но и вор в законе Сохатый. А чтобы решиться на войну с Сохатым, надо было действительно просчитать буквально каждый шаг и, что не менее важно, — заручиться поддержкой якудзы. А это, как бы выразился товарищ Ленин, архисложное дело.

«Заручиться поддержкой якудзы…»

Об этом же говорил и Акира Нуамо, когда выдвинул версию, что убийство не обошлось без помощи якудзы, и один этот факт, если все действительно так, расширял потенциальные возможности того, кто стоит за этой расчисткой.

— Хорошо, пусть будет не безумец, — вынужден был уступить Родионов, — а криминальный гений местного масштаба. Но я все-таки хотел бы услышать твою версию того, кто заказал Ложникова.

— Ишь ты, рабочую версию ему подавай. А у меня, дорогой ты мой коллега, пока что информации маловато, чтобы начать полновесную разработку той версии, которую лично я считаю рабочей. Крутимся вокруг да около, а толку с гулькин нос.

Переключив скорость, он обошел тащившийся впереди него «Камаз», негромко выругался и словно точку в разговоре поставил:

— Но ничего, будет и на нашей улице праздник, лишь бы по жопе не дали.

— Что, есть опасность, что кто-нибудь подметное письмецо кинет в Москву?

— Не исключаю и подобный вариант, тем более что нечто похожее уже было. Ну да ладно, не будем о грустном, а вернемся к нашим баранам. А вопрос сформулируем так: «Кто бы это мог начать войну против Сохатого, причем столь успешно?» Отвечаю: «Криминальный лидер, который сейчас набирает силу». Слышу следующий вопрос: «Кто конкретно?». Отвечаю: «Роман Камышев, лагерное погоняло — Мессер». Также не исключены варианты захватов со стороны приморских ловцов удачи — там уже давно косятся на такой жирный кусок, как Сахалин с Курилами.

Закончив свой монолог, Агеев покосился краем глаза на москвича, но тот молчал, и он негромко произнес с нотками усталости в голосе:

— И все-таки, чтобы там ни говорили про Приморье, моя рабочая версия — Мессер. И как только я выйду на него как на стопроцентного заказчика Сохатого, я уже буду точно знать, кто заказал Ложникова.

Когда они подъехали к гостинице «Космос», в которой был забронирован одноместный полулюкс, и полковник помог гостю разместиться в номере, напомнив, что заедет за ним в восемь вечера, дабы обсудить в спокойной обстановке кое-какие вопросы относительно предстоящего расследования, Родион едва ли не заскулил просительно:

— Андрей, дорогой, я, конечно, благодарен тебе за приглашение, но, может, домашние посиделки оставим хотя бы на завтра, а сегодня эту же бутылку коньяка усидим у меня в номере? Честное благородное слово, не вынесу домашнего комфорта и поплыву. А перед твоей женой, само собой, извинись.

— Так, может, на завтра и наши с тобой проблемы отложим? Сейчас махнем по рюмахе за твое прибытие, и отдыхай до утра.

— Э-э-э, дорогой ты мой, — погрозил ему пальцем Родионов, — а вот это уж хренушки. Рюмаха, конечно, это святое дело, тем более что у меня в чемодане дожидается своего часа бутылка саке, но сразу же после работы ты возвращаешься сюда. Да, и вот что еще! Прикажи сделать для меня выборку тех преступлений по Сахалину с Курилами, которые могли бы подходить под криминальные разборки. И еще одно. Ты не против, если завтра с утра мы навестим вдову Ложникова? Я, конечно, понимаю, что ей сейчас не до нас, но…

— Без проблем, — успокоил его Андрей, но заметив недоуменный взгляд столичного следователя, пояснил: — Это вторая жена Александра Борисовича, так что к его сыну, то есть к Алексею Ложникову, она не имеет никакого отношения. Не исключаю даже, что в душе она довольна тем, что оставшееся после мужа наследство делить с ним не придется. Но при всем при этом баба рвет и мечет, чтобы найти убийц.

— Говоришь, наследство делить не придется? — насторожился Родионов. — Так это же еще одна версия!

— У нас тоже кое-кто хотел бы развернуть следствие в эту сторону, — хмыкнул Агеев, — но могу тебя заверить — версия ложная.

…Часы показывали начало двенадцатого, когда полковник заторопился домой, и следователь проводил его до машины. После чего вернулся в номер, засыпал в «командировочный» бокал две чайные ложки растворимого кофе, залил кипятком и, добавив в него кубик рафинада, включил телевизор. На экране мельтешили актеры с характерным разрезом глаз, из-за чего можно было догадаться, что он попал на канал телевидения острова Хоккайдо, и, несколько раз щелкнув пультом и не найдя ничего более-менее интересного, он выключил изображение.

То ли из-за напряжения последних дней, то ли из-за резкой смены часовых поясов, к которым он еще не привык после Москвы, или потому, что была выпита всего лишь одна бутылка коньяка, он оставался на удивление трезв и работоспособен. Хотя, возможно, это состояние можно было объяснить и той «рабочей злостью», которая заполняла его мозги по мере того, как он проникался предполагаемыми мотивами заказного убийства в Вакканае.

Отпив глоток кофе, он придвинул кресло к журнальному столику, на котором Андрей оставил копии рапортов, справок и протоколов допросов по тем уголовным делам, которые могли касаться «зачистки коммерческого поля», и еще раз пробежал глазами наиболее интересные, на его взгляд, аналитические записки, составленные на основе донесений оперативных источников и предоставленных налоговой службой официальных данных. Отложил в сторону документы, касающиеся коммерческой деятельности «Дальросы», откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, мысленно представляя себе поистине гигантского спрута, голова и брюхо которого облюбовали Сахалин с островом Хоккайдо, а щупальца протянулись до самой Москвы. Сделал еще один глоток кофе и, взяв со столика шариковую ручку и лист белой бумаги, стал сводить воедино схему работы «Дальросы» в Японии и в России.

Проснулся от настойчивого стука в дверь, посмотрел на часы — восемь тридцать. И обругал себя мысленно. Вчера, перед тем как распрощаться, Агеев пообещал заехать за ним в половине девятого, а он, вместо того чтобы поставить будильник на восемь и уже быть готовым «к труду и обороне СССР», предстанет перед ним небритый и разбитый, словно неопохмелившийся бомж. Однако ругай себя, не ругай, но надо было открывать — и он повернул ключ в замочной скважине.

В свежей рубашке с красиво повязанным галстуком в дверном проеме стоял полковник и улыбался Родионову, но мгновенно проникся его состоянием и участливо произнес:

— Что, все еще не можешь втянуться в наше время? Только под утро заснул?

— Почти.

— Так, может, я за тобой после обеда заеду, а ты поспишь немного?

— На том свете отоспимся, — буркнул следователь, массируя шею. — И без того времени упущено хрен знает сколько. Так что горячий душ — и вперед. А ты, чтобы не скучать, кофейку завари да схемку мою посмотри, что я ночью наваял.

— Схема — это, конечно, хорошо, — согласился с ним Андрей, — но кофейку, может, лучше в буфете попить? Или в номер заказать?

— Не, — качнул головой москвич, — лично я тому кофе, что в буфетах варят, уже давно не доверяю и поэтому пару банок всегда с собой вожу. А насчет схемы… ты все-таки посмотри свежим глазом, я ведь ее рисовал не с потолка, а на основании твоих выкладок да еще того, что удалось нарыть полицейским Хоккайдо. А я — бриться и горячий душ.

Когда он вышел из ванной комнаты, до белизны выбритый, бодрый и посвежевший, явно не похожий на того Родионова, который четверть часа назад открыл дверь, Агеев уже залил кофе кипятком и теперь размешивал сахар в чашечках. Потянув носом насыщенный кофейным запахом воздух и отпив глоток, следователь кивнул головой на лист бумаги, поверх которого лежала шариковая ручка.

— Посмотрел?

— Более чем внимательно.

— И что?

— Выше всяческих похвал.

— Спасибо, конечно, и все-таки я просил бы тебя рукой мастера пройтись по схеме. Итак, Южно-Сахалинск. Именно здесь под крышей покровительствующих Ложникову силовиков и чиновников окопался мозговой и финансовый центр «Дальросы», благодаря которой он завоевал свое место под солнцем и даже смог выдвинуть себя в кандидаты депутатов Госдумы. А это неприкосновенность личности и выход на нужных людей не только в Думе, но и в правительстве. Так?

— Все правильно. Правда, единственное, что я добавил бы сюда, так это смычку Ложникова с Сохатым, которая давала ему не только полную неприкосновенность со стороны бандитских группировок, но также использование киллеров и боевиков Сохатого при устранении особо сильных конкурентов.

Это было более чем серьезное дополнение, и Родион не мог не спросить:

— Насчет киллеров… это точно?

— Считай, что точнее не бывает, но доказать это будет весьма трудно.

— Почему?

— Ну, во-первых, Сохатый никогда не оставлял ни свидетелей, ни прямых улик, так что вся заказная мокруха ушла в висяки, а во-вторых… Слишком много чиновников кормилось от его стола, так что легкого следствия не жди.

Он уже догадывался, что эта командировка запомнится ему надолго, но чтобы вот так откровенно прозвучало предупреждение со стороны далеко не последнего человека в Следственном комитете области…

— Относительно той мокрухи, что ушла в висяки… ты уверен, что к этим заказам был причастен Ложников?

— Не ко всем, конечно, но по двум эпизодам — однозначно.

Родионов верил и не верил услышанному. Разумеется, здесь знали, что Александр Борисович далеко не ангел в своих коммерческих амбициях, но чтобы вот так — заказчик по двум эпизодам… Отпив глоток кофе, он покосился на Агеева:

— А ты, случаем, не ошибаешься?

— Не ошибается только тот, кто ничего не делает, — поняв внутреннее состояние столичного следака, хмыкнул Андрей, — но уверяю тебя, что в случае с Ложниковым это всего лишь малая толика того, что удалось накопать.

— Так ты, что же, хочешь сказать, что он жил в состоянии войны с теневыми королями, и когда ему наступали на пятки, он убирал особо зарвавшихся?

— Было и такое, но главное, Сохатый для него — это силовая расчистка поля для коммерческой деятельности. Самое паскудное в том, что уже ни заказчика нет в живых, ни Сохатого.

— Но исполнители, надеюсь, живы?

— Будем надеяться.

«Будем надеяться…» И это лепет не заштатного дознавателя из поселкового отделения полиции, а слова заместителя начальника Следственного управления по Сахалинской области! Господи милостивый, Россия, да что же такое делается с тобой?!

Внезапно почувствовав, как его начинает пробивать злость на самого себя, Агеева и еще черт знает на кого, что могло привести к всплеску никому не нужных эмоций, он тут же постарался взять себя в руки.

— Значит, так, к исполнителям вернемся чуток попозже, а сейчас пойдем дальше по схеме. Итак, Сахалин. Головной офис в Южно-Сахалинске и два филиала в Корсакове и Невельске, где у Ложникова базируется его рыбный флот, который ведет промысел в двухсотмильной экономической зоне. Третий филиал — на Кунашире, что позволяло практически беспрепятственно брать краба, морепродукты и наиболее ценные породы рыбы от берегов Камчатки до Японского моря и тут же гнать всю продукцию на Хоккайдо, где у «Дальросы» также свои филиалы. Это порты Вакканай и Немуро, а также Отару, где он частенько сбрасывал камчатского краба и закупал там японскую электронику, которая пользуется особенным успехом в России. Так?

— Всё так, — подтвердил Андрей. — Но здесь надо сказать еще о том, что все эти порты контролируются якудзой, и именно этот факт говорит в пользу версии твоего японского друга на возможную причастность к убийству Ложникова людей якудзы. А зная господина директора и его натуру, я могу утверждать, что у нашего славного кандидата в депутаты что-то не срослось с японцами. Хотя нельзя исключать и тот вариант, что это самое «не срослось» случилось даже не у него самого, а у Сохатого, основным достоинством которого был нахрап. Что же касается дипломатических возможностей…

— То есть, набрав определенную силу, он уже не желал с кем-либо вести переговоры и тем более идти на уступки?

— Да, так оно и было. Когда Сохатый подмял под себя рыбный промысел, у него всерьез сдвинулась крыша и он стал мнить себя чуть ли не королем региона.

— И делиться с кем-нибудь еще наваром от того же краба или лосося не желал.

— Так точно. Поэтому он и нажил себе столько врагов, что заказчиком его убийства мог быть любой и каждый.

— Но ты же упирал на Мессера! — удивился Родионов.

— Я и сейчас придерживаюсь этой версии, но при этом повторяю: в последнее время Сохатый показал себя таким всевластным князьком, что зубы на него точили многие. И в первую очередь я имею в виду тех, кто его крышевал.

Слушая Агеева, он допил кофе и, уже поставив чашку на столик, произнес, как бы советуясь сам с собой:

— Итак, основа «Дальросы» и ее фундамент — это глубинная спайка Сохатого с Ложниковым, у которых при этом были серьезные финансовые трения с якудзой. И если придерживаться этой версии… Короче, им надо было пойти на какие-то уступки японцам, но при той шлее, которая попала Сохатому или тому же Ложникову под хвост… — Он с силой растер виски. — Слушай, Андрей, а если предположить, что на Хоккайдо не столько оплошал сам Ложников, сколько Мессер помог ему в этом? Сам ведь говорил, что Мессер — это тонкий расчет всего, что он делает для укрепления и расширения своей империи. А с Ложниковым, судя по всему, у него что-то не срасталось. Не исключен даже и такой момент, что заматеревший кандидат в депутаты потерял чувство самосохранения и уже не желал делиться прибылью с человеком, который занял место Сохатого.

— То есть ты хочешь сказать, что это Мессер подставил в чем-то Ложникова, и когда тот потерял доверие якудзы?..

— Совершенно точно! Тут же заказал ему деревянный бушлат и перевел на себя все его контакты с якудзой на Хоккайдо. Не исключаю даже версию, что убийство генерального директора «Дальросы» нужно было для того, чтобы поставить на его место своего человека, и не удивлюсь, если им окажется лицо из ближайшего окружения господина Ложникова.

— Что ж, возможно, ты и прав, — согласился Агеев. — Давай-ка вернемся к еще живому Ложникову, точнее говоря, к его коммерческой деятельности на российском пространстве. А это Торговый дом «Алексий и Компания», президентом которого стал его сын, но истинным распорядителем денежных потоков являлся сам Александр Борисович. И если говорить по существу, то я практически полностью согласен с твоей схемой, с небольшими, правда, уточнениями. И главное уточнение — относительно валюты, вырученной филиалами «Дальросы» за браконьерский отлов и незаконную сдачу краба и морепродуктов на Хоккайдо. Так вот, по имеющейся у меня информации, она переводилась в Саппоро на подставную фирму, где эта валюта обналичивалась и уже на нее закупались по бросовым ценам иномарки и особо востребованная в России электроника. Далее еще проще: трюм парохода, Владивосток и юридический адрес известного тебе Торгового дома. И уже после таможни, где, судя по всему, у Ложниковых были свои люди, всё это востребованное добро расползалось по России. Врубаешься?

Родионов «врубался», мысленно переваривая услышанное.

— И часть этих денег шла в Москву на подкуп нужных людей?

— Чиновников высокого ранга, — уточнил полковник. — А теперь представь себе этот жирный ломоть в виде «Дальросы» с Торговым домом и задайся вопросом, на который ты сам себе должен дать ответ, ибо это отправная точка следствия: был ли смысл Мессеру идти на смертельный риск, когда он решил сцепиться с Ложниковым и Сохатым?

На его скулах шевельнулись вздувшиеся желваки, и он, не дожидаясь ответа, пристукнул ладонью по столу.

— Вот и я о том же говорю, был!

Словно точку поставил в этом, видимо навязанном ему споре, при котором его оппоненты не желали «сливать в один стакан» столь влиятельных на Сахалине бобров: бизнесмена, кандидата в депутаты Государственной Думы и двух не менее известных в регионе воров в законе.

— То есть ты утверждаешь, что след убийства в Вакканае ведет к Мессеру?

— Утверждаю! И я хочу, чтобы ты принял эту версию как рабочую.

Следователю только и оставалось, что согласиться. Тем более что это была версия, при разработке которой можно было бы оттолкнуться от того списка траулеров, что лежал сейчас в его кейсе. В ночь убийства генерального директора «Дальросы» в рыбпорту Вакканая стояли под разгрузкой четыре траулера под российским флагом. Все они вышли в море на рассвете, и если на одной из этих посудин действительно находился тот самый киллер, поджидавший в кустах бизнесмена… Возможно, это была именно та ниточка, потянув за которую можно будет выйти на исполнителя заказа.

Окончательно убедившись, что он приобрел в лице столичного важняка надежного партнера, Агеев допил кофе и с бодрецой в голосе спросил:

— Так чем бы ты хотел заняться сегодня в первую очередь? Может, направим наши стопы в прокуратуру?

Родионов отрицательно качнул головой.

— Хотелось бы познакомиться с вдовой Ложникова. Надеюсь, это возможно?

— Без проблем. Тем более что она готова принять нас в любое время.

— В таком случае звони. Кстати, она далеко живет?

— Да как тебе сказать… по московским меркам вроде бы как рядом, а по нашим — загородная вилла. Короче, после похорон она заперлась в своем коттедже, а это недалеко от турбазы «Горный воздух», и, насколько я информирован, заливает горе коньяком. Короче, звоню.

Будучи официально кратким и в то же время оставаясь предупредительно-вежливым, Агеев поставил вдову в известность, что будет у нее в двенадцать, причем не один, а со следователем по особо важным делам Следственного комитета, и, уже закончив разговор, краем глаза покосился на напарника.

— Ну что, господин важняк, нас ждут. Так что еще по чашечке кофе — и вперед.

Уже привыкший к этой манере разговора Андрея, которая могла бы кое-кого и шокировать, Родион только хмыкнул в ответ и попросил:

— Хотелось бы услышать вводные по вдове, я ведь о ней ни хрена не знаю.

— О Господи, прости дурака, запамятовал! Хотя, впрочем, и рассказывать-то особо нечего. Баба как баба, разве что весьма красивая.

— А что, разве она не при делах? Я имею в виду, не в одной связке с муженьком?

— В том-то и дело, что нет. Хотя поначалу я и сам думал, что она при делах, но когда навел справки об их совместном житье-бытье и переговорил кое с кем, кто хорошо знал самого Ложникова и его Японочку…

— Японочку? — не смог сдержать удивления Родионов.

— А чего тут удивительного? Бабушка и дед Лаймы — японцы, они когда-то на Кунашире жили, потом перебрались на Сахалин, здесь и остались. А вот ее отец, Петр Безносов — это уже коренной сахалинец, влюбившийся в дочку обрусевшего Мицуеси Оцука, от брака с которой у него и родилась девочка, которую они назвали Лаймой.

— Вот оно как, Японочка! — хмыкнул следователь, припоминая все то, что рассказывал о генеральном директоре «Дальросы» Акира Нуамо. — И любовницами мужик не грешил, и в ночной клуб наведывался весьма редко, да и то, видимо, только для того, чтобы поддерживать себя в нужном тонусе и не оплошать перед женой, когда возвращался в супружескую постель. Видать, любил жену и старался уберечь от ненужных стрессов, держа ее подальше от тех дел, которые прокручивали он и его команда. Что ж, и то хорошо, почет ему и чисто мужская уважуха.

— Кстати сказать, хотя и бытует мнение, что всякая последующая жена хуже предыдущей, но в данном случае все наоборот. Это не только красивая, но и умом не обделенная женщина. По профессии — экономист, когда-то работала в управлении «Сахалинрыбвода».

— И что, бросила работу, когда вышла замуж?

Взгляд Андрея был полон укора. Мол, ты, само собой, — москвач, со всеми вытекающими последствиями, и все же не торопись приравнивать наших красавиц к бабам с вашей Рублевки. И если московские телки бросают работу, едва выскочив замуж, то не думай, что и наши такие же. Вслух же сказал:

— Отчего же бросила, никак нет. А вот из управления ушла.

— Чего так, ревнивец-муж заставил дома сидеть?

— И опять не угадал. Дело в том, что она в совершенстве владеет японским, и можешь представить себе, в какой степени нарасхват идут ее услуги. Господи, да о чем говорить! Самые серьезные переговоры с нашими соседями без ее участия не проходят.

— А как же она совмещает?.. — Родионов щелкнул пальцами, пытаясь подыскать наиболее приемлемое слово, но Агеев опередил его:

— Питие и работу? Вот так и совмещает, попивая втихую у себя дома, чтобы сплетен лишних не было. Поговаривают, будто бы и ее отец этим же делом страдал, отчего и помер в одночасье, а тут еще убийство мужа, вот и коротнуло у бабы в мозгах. Она же второй раз замужем — и все облом. Первый ее муженек капитаном ходил на траулере, так он утонул лет шесть назад, а теперь и второго не стало. В общем, лично я могу ее понять.

— И что, она сильно моложе его?

— Да как тебе сказать… при нынешних нравах не очень-то и моложе. Ложникову пятьдесят шесть, а ей около тридцати пяти.

— А что первая жена, с ней почему развелся?

— Всякое болтают, но лично я склоняюсь к тому, что поднадоела она ему. Они женились, когда Ложников еще в Дальрыбвтузе учился, а тут вдруг… Красавица, к тому же незамужняя, вот и не удержался мужик — бросил к ее ногам свое разбитое сердце. Оставил жене с сыном квартиру в центре города, а себе с Японочкой выстроил коттедж у подножия горы Российской, куда мы с тобой и наведаемся.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Пробившийся сквозь щелку штор солнечный зайчик заставил открыть глаза, и Крымов, сладко потянувшись, убедился, что на Сахалин наконец-то обрушилась настоящая весна. Не очень-то поспешая, сбросил ноги с кровати и раздвинул шторы. Утро действительно выдалось необыкновенное, так что даже думать не хотелось о проблеме, которая не отпускала его с того самого момента, когда он выбрался из-под опеки капитана Брыля. Надо было срочно связаться с Москвой. Во-первых, необходимо поставить в известность Панкова, что он жив и здоров, а во-вторых… Посиделки в уютном кабинете ресторана перешли из ностальгических воспоминаний в более насыщенный разговор о нынешнем дне, во время которого прояснились планы Мессера относительно дальнейшего развития международной сети по сбыту краба и особо ценных морепродуктов, промысел которых ведется в территориальных водах России. И эта информация стоила многого.

Спустившись по массивной деревянной лестнице со второго этажа, Антон прошел в столовую, где его уже поджидала «тетка Мария», дородная пятидесятилетняя хохлушка, в обязанности которой входила стряпня и закупка продуктов.

— Ой, так вы уже поднялись? — певуче, с легким южнорусским акцентом произнесла она, протирая полотенцем хрустальные бокалы. — А Роман Михалыч сказали, шоб я ходила тихохонько, як мышка, и вас не разбудила. Сам-то он уже давно уехал.

— Все нормально, — успокоил он ее, — я уже давно проснулся. К тому же пташка я ранняя, привык вместе с солнцем подниматься.

— Так то хорошо, Роман Михалыч тоже раненько встает. — Она хотела добавить что-то еще, но вспомнив, что гость до сих пор не завтракал, а часы показывали начало одиннадцатого, чисто по-бабьи всплеснула полными руками. — Ой, да что же это я, гусыня старая, только языком молочу, а про дело забыла. Вы что кушать-то будете? Сырнички из свежего творожка, кашку геркулесовую на молоке — ее дюже Роман Михалыч уважает, или, может, супчику из плавников акулы желаете?

Подивившись вышколенности стряпухи и аристократическим замашкам Мессера, который вкушал по утрам «супчик из плавников акулы», Крымов попросил сварить пару яиц «в мешочек», и пока Мария возилась на кухне, привел себя в чувство французским коньяком под бутерброд с красной икрой. После посиделок в ресторане жизнь вроде бы как налаживалась, и он спросил, скоро ли обещал вернуться Роман Михайлович.

— Думаю, что ближе к вечеру. Он еще сказал, что если вы решите по городу прогуляться, то в вашем распоряжении шофер и машина.

Госпожа Удача вновь поворачивалась к Седому своим прекрасным ликом, и он, закончив завтрак, попросил Марию, чтобы она «распорядилась» относительно машины. Мол, мозги проветрить надо, да и город хотелось бы посмотреть.

Попросив охранника высадить его у собора Воскресения Христова, он сказал, что теперь хотел бы побыть один, а домой вернется на такси, после чего купил свечку у входа и, потянув на себя массивную дверь храма, окунулся в его молитвенную, насыщенную запахом ладана тишину. Поставил зажженную свечку перед иконой Божьей Матери, трижды перекрестился и, мысленно попросив благословения, вышел.

Перепроверившись относительно возможного хвоста, побрел по проспекту и вскоре вышел к парку имени Гагарина, где также несколько раз оглянулся и, убедившись, что все чисто, зашел в небольшую лавчонку, витрина которой была увешана телефонами. Продавец, молоденький армянин, продал ему мобильник с сим-картой, и Антон углубился в парковую зону. Увидев пустую скамейку, с которой просматривалась вся аллея, он про себя помолился и набрал номер мобильного телефона Панкова.

В Москве еще было раннее утро, но Крымов льстил себя надеждой, что шеф простит за столь неурочный звонок, и стоически ждал, когда же тот оторвет голову от подушки, в очередной раз прокручивая в памяти отдельные моменты последнего разговора с Мессером, особенно ввод в курс появившихся у дальневосточных рыбаков проблем с того момента, как сами японцы, ранее потворствовавшие браконьерскому бизнесу, также включились в борьбу с нелегальным промыслом…

— Слыхал про порт-клиренсы, которыми наши капитаны пользовались все эти годы? — уже подвыпив, задал он очередной вопрос, отправляя в рот политую лимонным соком устрицу. — Так вот, позволь доложить тебе, что это была та самая государственная ксива, которая позволяла нам плевать с высокой колокольни на все квоты и таможенно-пограничные заслоны и сдавать япошкам столько краба, морских деликатесов и рыбы, сколько мог утащить траулер. Не врубаешься? В таком случае поясняю на пальцах. Эти самые порт-клиренсы выдавались капитанам судов в том последнем порту, из которого судно уходило в море, и означали, что у портовых властей нет претензий к самому судну, к тому грузу, что на его борту, и к экипажу. Теперь врубаешься, надеюсь? То-то и оно, братуха! При такой ксиве у рыбаков выпадала главная составляющая: чем пополнялись трюмы судна между выходом из российского порта и приходом в японский.

Седой «врубался». Даже те официальные данные, с которыми его ознакомили в Москве, поражали своими космическими суммами. «Черный» экспорт краба, рыбы и морепродуктов в Японию составлял порядка 75 процентов от общего объема; и это по самым осторожным оценкам.

— Так вот, — продолжал между тем Камышев, — жили, не тужили, как вдруг на тебе. Япошки стали требовать от рыбацких судов судовую декларацию. Врубаешься? Вижу, что нет. Короче, наше родное Росрыболовство, таможенники и погранцы издали совместное распоряжение о введении и обязательном применении судовых таможенных деклараций, но и это еще хрен бы с ним, если бы эта декларация не была ксивой строгой отчетности, с несколькими степенями защиты, которая печатается на фабриках Гознака и которую в отличие от порт-клиренса практически невозможно подделать. Теперь декларацию заполняет капитан судна, и предъявляется она как в порту выгрузки, так и в порту приписки. И коль скоро в этой писульке должен указываться объем выловленной и сданной продукции, то моментально вычисляется соотношение улова с выделенными или приобретенными квотами, а также с таможенными пошлинами и налоговыми платежами. Секешь, что это для всех нас значит?

Крымов утвердительно кивнул. Из теневого оборота криминального «российско-японского СП», которое контролировало контрабандистов, выпадали миллионы долларов, и с подобным положением вещей не могли смириться ни российские мафиозные структуры, ни якудза.

— И что? — задал он вполне естественный вопрос.

— А то, что теперь придется разрабатывать обходные каналы, чтобы доставить в Вакканай, Темуро или Отару того же краба, тунца, морского ежа и прочее, прочее, прочее, а это — время, а время для нас — деньги. — Мессер наполнил хрустальные фужеры коньяком и негромко добавил: — И вот тут-то, надеюсь, ты мне и поможешь.

Судя по его тону, он уже давно все решил и теперь даже не сомневался в том, что Седой примет его предложение.

— Помочь бы рад, — пожал плечами кореш, — тем более тебе, но чем?

— Не «чем», а «как», — поправил его Камышев, — сейчас расскажу. Но главное то, что ты согласился работать вместе. Вот за это давай и выпьем.

Детально припоминая этот разговор, Антон едва не пропустил послышавшийся из мобильника приглушенный голос еще не проснувшегося до конца человека:

— Слушаю.

Теперь надо было не разбрасываться словами типа «товарищ генерал» — не исключалось, что у Мессера мог быть свой человек в службе прослушки, так что важно было держать ухо востро.

— Игорь?

— Допустим. Что, еще раньше не могли разбудить?

— Игорь, — заторопился Крымов, — не обессудь за ранний звонок, но…

— Антон! Дорогой ты мой! — обрадовался Панков. — Где ты сейчас?

— В Южно-Сахалинске. Все подробности позже, а сейчас по существу. Мой корефан встретил меня по высшему разряду, но это еще не все. Он сумел заручиться обещанием помощи своих корешков с соседнего острова и теперь строит планы выхода на южный рынок, естественно, не без помощи все тех же островитян.

— Лихо! — подытожил генерал, сообразив, что «корефан» — это Мессер, «соседний остров» — Хоккайдо, «островитяне» — люди якудзы, а «южный рынок» — Южная Корея.

— Вот и я о том же, но теперь главное. Он предложил мне стать его представителем на южном рынке, в чем я ему не мог отказать, но попросил денек, чтобы обдумать это предложение.

— Так чего ж здесь думать-то? О подобном раскладе мы даже помышлять…

— Понял тебя, — перебил собеседника Антон, заметив на аллее молодую парочку, — но проблема в том, что там мне понадобится надежная связь.

— Насчет этого не волнуйся, но и сам не рискуй почем зря.

Дождавшись, когда влюбленная парочка пройдет мимо, Крымов углубился в таежную зелень парка и ковырнув каблуком мягкую от весенней влаги землю, вкопал в ямку ненужный уже мобильник. Теперь можно было возвращаться в берлогу Мессера.

Расплатившись с таксистом, он приветственно кивнул охраннику, что скучал у въездных ворот, и прошел в дом. Видимо, заметив из окна, как он шел по дорожке сада, навстречу вышла Мария и, улыбнувшись, как доброму гостю, произнесла певуче:

— Проголодались, небось, нагулявшись? Обедать будете?

— Спасибо, хозяюшка, но если что-нибудь закусить…

Плеснув в бокал порцию коньяка, он потянул носом настоянный терпкий аромат и выпил крошечными, смакующими глотками. Поставил бокал на стол, но вместо того, чтобы дотянуться рукой до тарелки китайского фарфора, на которой царственно возлежали розовые клешни камчатского краба, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, задумавшись. В том, что на Сахалине, а возможно, и в Японии продолжится цепочка заказных убийств подельников Сохатого и генерального директора «Дальросы», которые не желали сдавать свои позиции новому королю икорно-рыбного бизнеса, он даже не сомневался. На данный момент его интересовал другой вопрос: почему все эти дни в доме Мессера не появлялся Зенон Гамазин, человек, который возглавлял разведку и курировал службу собственной безопасности группировки?

Минут через пятнадцать вновь приоткрылась ведущая на кухню дверь и в проеме застыла расплывщаяся фигура Марии.

— А чего ж вы ничего не кушаете? — с нотками укоризны спросила она, кивнув на нетронутых членистоногих. — Так же ведь нельзя, чтобы ничего не кушать. Взять бы хоть моего мужика-покойника. Хоть и здоровый был, казалось, пахать не перепахать на нем, а от того и помер, что пивом только закусывал. А вот Роман Михалыч, так тот совершенно другой. Хоть и выпьет изрядно, так и закусит, как положено.

— Да я вроде бы тоже закусываю, но сегодня что-то аппетита нет. К тому же в одиночку пить и закусывать — это привилегия алкашей.

— Оно конечно, — согласилась с ним стряпуха. — Но Роман Михалыч, думаю, нескоро вернется. Как укатил утром, едва успев кофейку хлебнуть, так и не звонил еще.

— Что-то и Зенона не видно, — запустил удочку гость.

— Ну-у, насчет Зосимовича, так это сложно сказать, — развела руками Мария, — при делах человек, на его шее весь ЧОП висит, а это, считай, человек двадцать народу, а то и поболее. Как-то слышала краем уха, что его командировки замучили, бывает, неделю в доме не показывается. Вот и сейчас, видать, умотал куда-нибудь.

Она говорила что-то еще и еще, но Крымов уже не слушал ее, зацепившись за обрывок фразы, который давал пищу для размышлений: «ЧОП… Бывает, что неделю в доме не показывается». И если после этих длительных командировок появляется еще один труп… Вывод напрашивался сам собой.

— А он что, не местный? — поинтересовался Антон. — Глазами вроде бы как кореец, а вот имя… Зенон. Такое редко услышишь, да и по батюшке — Зосимович.

— Отчего же не местный? Очень даже местный. И родился на Сахалине, и вырос здесь. Он как-то рассказывал, что его корни по отцовской линии еще от прежних каторжан идут, которыми Сахалин заселяли.

— А по материнской линии, значит…

— Да, его матушка — чистокровная кореянка, из тех, кого еще детьми в СССР вывезли, когда в Корее война щла. Видать, красивая девка была, коли будущий отец Зенона положил на нее глаз. Женились, само собой, ну а мальчонку своего они нарекли Зеноном в память прадеда-каторжанина.

— И выходит, значит, что в нем половина крови корейской?

— Так он и не скрывает этого. Да и зачем скрывать, если у него в Южной Корее вся родня по материнской линии живет.

Они поговорили еще о чем-то, и Мария ушла на кухню, вспомнив, что ей надо приготовить ужин, а в голове у Седого, словно заезженная пластинка, крутились ее слова: «…так у него в Корее вся родня по материнской линии живет».

Оставшись один, он поднялся из-за стола и, прихватив с собой коньяк с бокалом, прошел в каминный зал. Опустился в кресло и, откинувшись на спинку, закрыл глаза.

Если с Камышевым вроде бы все ясно, то надо было еще определиться относительно Гамазина. Точнее говоря, уточнить его роль в той игре с корейским криминалитетом, которую закрутил Мессер, пытаясь завоевать южнокорейский рыбный рынок и в то же время не потерять уже налаженный рынок сбыта на Хоккайдо. А то, что Гамазин играл в этом весьма важную роль, — в этом не было сомнений. Возможно даже, что Роман имел в Корее своего резидента, и если «ноги» этого резидента исходят из родственных связей «Зосимовича», что вполне допустимо, то…

Впрочем, все это было всего лишь нагромождением версий уставшего мозга Крымова, который уже двадцать лет вынужден был жить в шкуре Седого и не имел права ее сбросить. Однако, какой бы перегруженной ни была голова, все эти догадки придется проверять и перепроверять, и сделать это нужно как можно быстрее. Сопоставляя все за и против относительно причастности бывшего оперуполномоченного УВД по Сахалинской области к южнокорейскому криминалитету, он даже не заметил, как прикорнул, и проснулся от легкого толчка в плечо. Открыл глаза и увидел ухмыляющегося друга.

— Вот те и на! — пробормотал он, массируя шейные позвонки. — Вы нарисовались, а мы вас и не ждали.

— Чего так?

— Да вроде бы как Мария сказала, что будешь только к вечеру.

— А сейчас что, день, по-твоему?

Седой покосился на огромные настенные часы, что висели над камином, и по его лицу скользнула кислая улыбочка — стрелки показывали начало восьмого, а это значило, что он проспал, сидя в кресле, более трех часов. Судя по всему, эту его мину по-своему оценил и Камышев, поскольку, похлопав его по плечу, прошел к стойке бара, взял еще один бокал и, уже разливая коньяк по бокалам, произнес с грустью в голосе:

— Что, Антон, видать, и нас не пощадили годы, и силы уже не те, да и дыхалки порой не хватает? Погулял по городу, выпил малость — и в сон клонит? Стареем, брат.

— Ну, это ты, положим, сильно перегнул насчет «стареем», — пробурчал Крымов, — а вот относительно того, что силы уже не те… Видать, не отошел еще после «допросов с пристрастием», да и операция сил не прибавила. Так что дай оклематься, а там уж посмотрим, стареем мы с тобой или нет.

— И сколько тебе надо, чтобы окончательно оклематься? — пригубив пару глотков коньяка, поинтересовался Камышев.

Гость насторожился. Судя по той интонации, с какой был задан этот вопрос, разговор начинал приобретать целенаправленный характер. Он еще не знал, что ему будет предложено, но не мог не догадываться, что хозяин дома возвращается к тому, о чем они проговорили весь вчерашний вечер. И сейчас нельзя было не оправдать тех надежд, которые на него возлагались.

— Да как тебе сказать? — пожал он плечами. — Если по большому счету, то, думаю, недельки две хватит, ну а если того требует дело…

— Требует, Антоха, и еще как требует!

— Что ж, в таком случае… — Крымов тронул пальцами все еще припухшие губы, — думаю, деньков за пять подлечиться можно будет. Главное, чтобы шов зарубцевался. А то, не дай-то бог, опять попаду в лапы какому-нибудь южнокорейскому Брылю или того хуже — Сиське с раскосыми глазами.

— А вот это исключено! — поспешил его заверить Мессер. — И даже больше того. В Пусане тебе будет оказан царский прием и, естественно, профессиональная медицинская помощь, случись вдруг какая-нибудь бяка с твоим швом.

Слушая его, Антон обратил внимание на то, что Мессер уже не спрашивал, согласен ли он с его предложением работать вместе. Видимо, даже не сомневался в том, что Седой уже самому себе сказал «да», и теперь надо было правильно отреагировать на этот поворот событий. А кореш, судя по всему, спешил с решением южнокорейской проблемы — еще вчера он не был столь напорист в отправке друга в Южную Корею.

— Что, действительно время не ждет?

— Даже более того, и я рад, что ты оказался в нужном месте и в нужный час. Ну а то, что не даю тебе возможности по-настоящему оклематься, ты уж прости меня, подлеца, но время действительно торопит.

— Что, случилось чего?

— Может случиться, — процедил Камышев и так же не очень понятно пояснил: — Союз-то наш намечается тройственный: мы, якудза на Хоккайдо, да еще клан Хана, который держит в Пусане рыбный порт и весь икорно-рыбный рынок. И если я совершенно спокоен относительно якудзы, то этого не могу сказать о корейской братве. Чувствую только, что в Пусане что-то идет не так, а вот что конкретно — сказать не могу. Оттого и приходится поспешать, пока корейцы не стали менять условия договора.

— А что, возможно и такое?

— Господи, Антон, здесь возможно всё.

— Короче говоря, не знаешь, от кого заточку в печень получишь?

— Считай, что угадал. — Камышев замолчал, нервно отстукивая пальцами по зеркальной глади столика, но ему, видимо, надо было выговориться, и он взорвался словами: — Мне бы самому смотаться в Пусан, да грехи не пускают.

— Чего так?

— Да оттого, что в городе объявился столичный важняк из Следственного комитета. Копает по Ложникову.

— Господь с тобой, Роман! — сотворил удивленное лицо Крымов. — Да впервой ли тебе их видеть, этих самых важняков?

— Согласен, не впервой. Но этот уже успел побывать в Вакканае, где он общался с полицейскими из Иностранного отдела, и, судя по всему, его там нагрузили по полной программе. К тому же я навел о нем кое-какие справки в Москве и должен сказать тебе, что это еще тот волкодав. — Он с силой потер виски, и было видно, как дернулась нервным тиком его щека. — Так что сейчас я должен оставаться на хозяйстве.

— На случай возможной блокировки московского гостя?

— Судя по всему, к этому дело идет.

Сейчас бы самое время поинтересоваться, с чьей помощью предполагается блокировать действия следователя по особо важным делам Следственного комитета, но это вызвало бы подозрения, и единственное, что мог в данной ситуации сделать Седой, так это пробормотать сочувственно:

— Ситуация серьезная, так что можешь располагать мной полностью, но и ты меня должен понять. После той встряски, которую мне устроил твой Сиська, так просто в Корею не мотанешься. Надо хоть какое-то время, чтобы привести себя в порядок. К тому же я едва ли успею войти в курс дела, а вести переговоры, не зная всей проблемы…

— Я уже все обмозговал, — успокоил его Камышев. — В Корею ты отправишься на траулере, причем не с пустым трюмом, а с морским гребешком, который возьмете у берегов Приморья, и пока будете идти до Пусана, кэп введет тебя в суть проблемы.

— Что, он тоже при делах?

— Да. К тому же это толковый рыбак, который уже лет двадцать уводит краба и морского ежа из-под носа погранцов и всю глубину вопроса знает не понаслышке.

— Ну, ежели так, тогда этот вопрос отпадает. Кстати, в Пусане меня встретят?

— Само собой.

— А ксива?

— Об этом можешь не волноваться. Все документы будут самые настоящие.

о. ХОККАЙДО, САППОРО

Еще днем с моря задул северо-западный ветер, накрывший порт брюхатыми черными тучами, а ближе к вечеру стал накрапывать холодный дождь, и когда Танака, глава подразделения семьи Ямомото в Отару, садился в машину, настроение у него было под стать погоде. И причина тому имелась серьезная. В кассу семьи, главный офис которой находился в Саппоро, надо было сдавать выручку за прошедший месяц, а сдавать практически нечего. Три тоненькие пачки иен — и всё. Всё, что удалось собрать.

Это его настроение, видимо, прочувствовал и сидевший за рулем Ито, шеф боевиков, на котором лежала ответственность за пополнение кассы семьи Танаки. Хмуро вглядываясь в ветровое стекло, он за всю дорогу не проронил ни слова, и только подъезжая к загородной вилле Ямомото, прохрипел простуженным голосом:

— Не расстраивайтесь, хозяин. Всё восстановится. Да и господин председатель должен понять ситуацию.

Покосившись на него, Танака лишь вздохнул обреченно. «Понять ситуацию…» Хорошо так говорить им, молодым и сильным, тем, кто влился в якудзу уже в нынешние времена, когда рушатся те устои, на которых триста лет держалась и крепла организация, и они, представители нового поколения, ни в грош не ставят традиции семей, наступая на пятки таким старикам, как он. А как быть ему, члену многотысячной армии, стаж которого уже перевалил за четверть века? Отойти на задний план, уступив свое место тому же Ито, или все-таки доказать Ямомото, своему названому отцу, что он еще в состоянии овладеть ситуацией, а нынешний облом с деньгами — это всего лишь временная неудача, которую можно будет выправить с подобающим якудзе достоинством?

Впрочем, все эти размышления были всего лишь хандрой, недостойной настоящего якудзы, и те, кто хорошо знал Танаку, даже представить себе не смогли бы, что он когда-нибудь опустит руки.

Поставив машину на парковочной площадке, Ито предупредительно открыл дверцу и согнулся в поклоне. В это же время распахнулись высокие, из кованого железа ворота и охранники Ямомото также склонились в учтивом поклоне, пропуская посетителей в ухоженный сад, в глубине которого просматривалась выстроенная на старинный японский манер одноэтажная вилла главы семьи. Подразделение, которое возглавлял Танака, было одним из ведущих в многочисленной семье Ямомото, и само собой, что глава клана требовал к себе положенного уважения и почтения.

Мысленно настраиваясь на предстоящий разговор, Танака даже не обратил внимания на усилившийся дождь, и только когда поднялся на крыльцо, сделал знак своему шефу боевиков, чтобы тот следовал за ним. В дверном проеме его встретил с учтивым поклоном один из тех юных представителей якудзы, которые обслуживали этот великолепный дом, и глава семьи прошел в просторный зал, на дальней стене которого светилась эмблема семьи Ямомото, а под ней его ждал в кресле и сам пятидесятилетний якудза, переживший все падения и междоусобные войны его клана, оттого, видимо, наполовину облысевший, но все еще сохранивший гордую посадку головы и пронзительный взор черных глаз.

Согнувшись в учтивом поклоне, Танака приблизился к председателю и лишь после этого позволил себе поздороваться сначала с ним, а потом уже и с его помощником, который стоял по правую сторону от кресла. Попросив принять от них деньги в кассу семьи, он сделал знак рукой, и Ито протянул советнику три пачки иен. Приближался самый неприятный момент, и Танака, от которого не ускользнул недоуменно-вопросительный взгляд Ямомото, брошенный им на купюры, тут же решил опередить вопрос, который следовало ожидать:

— Простите, господин председатель, за столь маленький вклад, но это все деньги, которые удалось собрать за прошедший месяц. — И он, как бы в знак своей собственной вины за подобное безобразие, склонился в еще большем поклоне.

Глазами, полными искреннего недоумения, тот смотрел на Танаку, но посчитав, что его не украсит выяснение отношений с ним в глазах слуги, который застыл в немом ожидании приказа хозяина, кивнул помощнику, чтобы тот принял от Ито деньги.

— Проверь, — негромко приказал он, и когда тот, пересчитав иены, положил их в объемистый, стоявший в углу сейф, так же негромко приказал ему и слуге удалиться. Следом за ними покинул комнату и Ито. Наступал момент развязки, предчувствие которой уже второй день не давало Танаке покоя. Председатель долго молчал, изредка посматривая на визитера, наконец, произнес вроде бы и спокойно, но в то же время грозно:

— Что случилось?

— Простите, господин председатель, но весь прошедший месяц не было отчислений с доходов основных партнеров.

На той территории в Отару, которой владела семья Танаки, основным источником дохода был рыбный порт, который некогда крышевал сам Ямомото, выросший впоследствии до главы клана якудзы в Саппоро, так что ему не надо было объяснять про основных партнеров.

— Оптовики? — спросил, словно прокаркал, он.

— Да.

— Почему? — на этот, казалось бы, вполне естественный вопрос ответ знал каждый японец на Хоккайдо, ежедневное меню которого не обходилось без розового мяса камчатского или сахалинского краба, сайры, выловленной в российской зоне, без тунца или лосося, а более состоятельные люди могли порадовать свое брюхо и такими дорогими морепродуктами, как морской ёж и морской гребешок. И мудрый как змей Танака решил не спешить с разжевыванием истинной причины столь мизерного дохода от рыбного порта, который давал львиную долю прибыли.

— Объективные проблемы, господин председатель.

— Что еще за проблемы? — вскинул голову Ямомото, сидевший до этого в своем кресле, словно изваяние Будды.

— Смею напомнить, господин председатель, что правительство Японии поддалось требованиям Москвы и тех наших горлопанов, которые якобы хотят сохранить богатство морей для потомства, и уже с первого апреля Национальное управление рыболовства ужесточило контроль по ввозу краба и рыбы судами под российским флагом.

— Ну и что тут за проблема? — Холодные глаза выражали полнейшее недоумении. — Вокруг этой темы уже лет двадцать идут дебаты.

— Вы правы, господин председатель, дебаты идут, — попытался потрафить своему названому отцу Танака, — но если раньше это была пустая болтовня, то теперь и наши горлопаны, и московские власти перешли к делу. И если всего лишь месяц назад при оформлении заходов русских рыбаков в Отару наши чиновники обходились порт-клиренсом, то теперь им подавай судовую таможенную декларацию.

— И что?

«Господи, да он, кажется, совершенно не в теме, — сам себя накалял Танака. — Или, может, задумал что и сейчас только притворяется?»

Однако Ямомото ждал ответа, и глава семьи, уже без почтительного «господин председатель», хмуро произнес:

— Ни у одного русского капитана, который хотел разгрузиться в Отару, не оказалось этой декларации.

— Что, настолько все серьезно?

— Хуже некуда. Ни одной русской посудине наши таможенники и представители Управления рыболовства не дали разрешения на заход в порт.

— И что, все ушли обратно? — посеревшим голосом уточнил Ямомото.

— Все.

Это были убытки, которые даже подсчитать трудно, тем более если учесть, что через порт Отару проходила пятая часть всего российского краба, который поступал на Хоккайдо. В комнате, словно топор палача над шеей приговоренного к казни, зависло гнетущее молчание. Председатель вынужден был думать, как найти приемлемый выход из создавшегося положения, что же касается Танаки, то его мысли были гораздо приземленней. Ему надо было спасать собственную задницу при надвигающемся финансовом крахе. Если из оборота его семьи выпадет рыбный порт с живым российским крабом и прочими морепродуктами… Возможные последствия даже представлять не хотелось. На одних только отчислениях с тех проржавевших посудин, которые приходят в Отару под камбоджийским или южнокорейским флагом, особый жирок не нагуляешь, что же касается наркоты и ночных клубов с местными проститутками, то с них тоже особо сыт не будешь. Практически все доходы от продажи наркотиков уходили в семьи, которые контролировали территорию столицы острова Хоккайдо — Саппоро. Когда же молчание перешло все границы приличия, председатель спросил глухим от напряжения голосом:

— Надеюсь, ты поддерживаешь отношения с таможней и Управлением рыболовства?

Танаке не надо было объяснять, с чего бы вдруг ему задали этот вопрос. В свое время, когда капитаны рыболовецких шхун под российским флагом обходились порт-клиренсами, подделать которые не составляло особого труда, он перестал платить мзду не только таможне, но и чиновникам из Национального управления рыболовства, из-за чего возникли вполне естественные обиды, но в последнее время чиновничья братия захотела жить более богато, они уже желали владеть марками машин последнего года выпуска, вот и пришлось вернуться к законам «взаимовыгодного житья».

— А как же без этого? И таможня, и Управление рыболовства в нашем списке. И вроде бы как не жаловались до последнего времени.

— Так почему же?!. — взревел Ямомото.

— Простите, господин председатель, — склонился в поклоне Танака, — но я не могу ответить на ваш вопрос, по крайней мере сейчас.

В комнате вновь зависла угрюмая тишина, которая в былые годы не могла предвещать ничего хорошего, но сейчас было не то время, чтобы менять таких проверенных якудза на подрастающую поросль, да и сам глава клана был в курсе тех событий, которые крутились вокруг морского промысла, потому он лишь пробурчал:

— А что в Вакканае? Такие же проблемы, как и у нас?

Этот вопрос был ожидаем.

— Пожалуй, еще хуже, чем у нас.

— Как это так… еще хуже, чем у нас? Я не понимаю тебя.

И снова почтительный поклон.

— Постараюсь объяснить, господин председатель. После того, как был убит наш русский друг господин Ложников, в Вакканае стали разгружаться только те суда, которые не входят в сферу влияния «Дальросы», а это, естественно, непоправимые убытки нашим братьям в Вакканае.

— И чем ты можешь это объяснить?

Танака на это лишь руками развел.

— Ладно, оставим этот вопрос, а что с русскими шхунами в Немуро и в Ханасаки?

— Насколько мне известно, филиал «Дальросы» в Немуро работает в прежнем режиме, и отгрузка камчатского краба проходит без осложнений.

— Даже так? — набычился глава клана, — Так в чем же дело? В Немуро и в Ханасаки без осложнений, а у тебя…

— Пока что не знаю, господин председатель, но пытаюсь разобраться.

— Разбирайся, но учти: каждый упущенный день — это деньги. Впрочем, я тебе и раньше верил, верю и сейчас, однако я хотел бы точно знать, с кем из русских ты работаешь в настоящее время?

— Ну, если не брать в расчет мелкую рыбешку… пожалуй, только с Мессером.

— А что те капитаны, которые работали на Сохатого?

— Как только его убили и на Сахалине началось следствие, кое-кто отошел от дел, но, думаю, это временно.

— «Дальроса» тоже отошла от дел?

— Зачем же? «Дальроса» — это наш главный партнер, а вот что касается ее директора…

— Понятно, — подытожил Ямомото, — кстати, ты Мессеру звонил?

— Сразу же, как только таможня завернула посудины под русским флагом.

— И что он?

— Погоревал, что несет большие убытки, но, в общем-то, даже не удивился случившемуся. Сказал, что именно к этому все и шло и поэтому надо ускорить работу над тем проектом, который он предложил нам, когда прилетал на Хоккайдо.

— Корейцы?

— Южная Корея, Пусан.

— Корейцы… А это значит, что мы потеряем часть прибыли.

— Зачем же терять? — подивился Танака экономической безграмотности своего названого отца. — Если мы заставим русских и корейцев принять наши условия, то потеряют в основном русские. Что же касается тех расходов, которые пойдут на корейских партнеров, то они войдут в цену конечного продукта, и мы останемся при своих деньгах.

— То есть ты хочешь сказать, что убытки понесут покупатели, когда тот же краб подорожает в магазинах и на рынке?

— Вы правы, господин председатель, убытки понесут наши сограждане, но таковы законы бизнеса, и нам от этого никуда не деться.

— Хорошо, Танака, очень хорошо, — похлопал его по плечу Ямомото, впервые за всю аудиенцию назвав по имени. — Те деньги, которые мы недоложили в нашу общую кассу, ты покроешь потом, а сейчас… Кого ты думаешь направить в Пусан на встречу с Мессером?

— Саканори Сайто, моего советника. Надежный человек, к тому же свободно говорит и по-корейски, и по-русски. И я уже договорился с Мессером, что он вылетит в Пусан сразу же, как только туда прибудет человек с его стороны.

Утвердительный кивок говорил о том, что названый отец не ошибся с выбором, когда рекомендовал Танаку главой семьи якудзы в Отару. Даже в критической ситуации он мог принять верное решение. И как бы завершая аудиенцию, Ямомото позвонил в небольшой серебряный колокольчик, и в дверном проеме застыла ладная фигурка слуги.

— Принеси саке и две чашечки, — распорядился он.

Судя по тому, каким тоном это было сказано, вездесущий председатель, имевший своих осведомителей даже в самом высоком собрании, хорошо знал, что творится сейчас в стенах Национального управления рыболовства, которое под давлением общественности вынуждено было принять драконовское для якудзы решение по СТД, и остался доволен прошедшим разговором. Теперь он хотел одного — ускорить подписание негласного договора с южнокорейской стороной и с Мессером.

Когда все было обговорено и выпито по ритуальной чашечке саке, он хлопнул себя ладонью по лбу и уже как о чем-то совершенно постороннем произнес:

— И все-таки я бы посоветовал тебе более серьезно поговорить с таможней. Мы платим им немалые деньги за лояльное отношение к нам, и в то же время… Впрочем, я буду очень рад, если таможня исправит свои ошибки.

Моросящий дождь закончился уже ближе к ночи, и когда шеф боевиков семьи Танаки подъехал к зданию таможни, где его должен был ждать Кудо, только черные как антрацит лужи на асфальте да легкий весенний ветерок, разгонявший над портом остатки брюхатых туч, напоминали о том, что до стабильного летнего тепла в общем-то далеко. Ступив начищенными до блеска туфлями на мокрый асфальт, Ито обошел воду, скопившуюся в выбоине перед входом, и постучал в освещенное окно кабинета, где в это время должен был находиться Кудо. Послышался скрип отодвигаемого от стола стула, в окне погас свет, и на пороге дверного проема нарисовалась фигура начинающего толстеть таможенника.

«Ишь ты, скоро в собственные штаны влезать не сможет!» — с давней неприязнью к Кудо, который уже несколько лет кряду брал конверты с деньгами от семьи Танаки, подумал Ито. Но сейчас был не тот момент, чтобы изливать свою злобу на чиновника, аппетиты которого росли не по дням, а по часам, и он вышел на освещенное пространство, как бы приглашая сделать таможенника то же самое, однако тот не спешил.

— В чем дело? — осипшим, видимо, от холодного пива голосом произнес он. — Ты же знаешь, что здесь встречаться не очень-то умно.

«Ах ты ж умник хренов! — сам себя накалял шеф боевиков. — Ему, видите ли, здесь встречаться не умно. А конверты брать и потом иены пересчитывать — это умно?»

Надо было держать себя в руках, хотя бы до поры до времени, и он, постаравшись сотворить на лице доброжелательную маску, как можно спокойнее произнес:

— Знаю, но дело не терпит отлагательств. Впрочем, сам Танака тебе все расскажет.

— Он что, переговорить со мной хочет? — Было заметно, что прежняя настороженность начинает уступать место той жадности, с которой Кудо брал конверты с деньгами, и надо было сыграть именно на этом. — Когда?

— Да прямо сейчас. Дело слишком срочное и куш приличный, чтобы откладывать на потом. Короче, едешь или нет, или мне придется другого человека искать?

Почесав в затылке, чиновник с явной обидой в голосе пробормотал:

— Зачем же другого искать? Я всегда рад помочь господину Танаке.

Покосившись на окна таможни — не видел ли кто-нибудь, как Кудо садился в машину, Ито зафиксировал замок дверцы и рванул машину с места. Не сбавляя скорости, он проскочил поворот к въездным воротам и поехал к дальней, почти разрушенной стенке причала, у которой даже в светлое время суток уже практически не разгружались суда, а на темной спокойной воде, провонявшей останками осевшей на дно рыбы, безмолвно стоял заброшенный, проржавевший плашкоут.

— Ты… ты куда это? — спохватился Кудо.

— Молчи, сука! — пробормотал Ито и, выхватив пистолет из-под куртки, ткнул им в ребро таможенника. — Если хочешь жить, лучше не рыпайся. Пристрелю на месте.

Подобным образом с ним, видимо, еще никто не разговаривал, и все еще ничего не понимавший Кудо ошалело уставился на своего похитителя.

— Ты… ты чего?

— Я тебе сказал: замолчи и не рыпайся!

На долю секунды в глазах чиновника появилось осмысленное выражение.

— Останови! Я тебе приказываю!

— Это ты своей жене приказывай, — рыкнул Ито, выводя машину на потонувший в темноте причал.

В глазах Кудо заплясал животный страх, но он все еще не желал сдаваться:

— Ты… ты еще ответишь за это!

— Отвечу, отвечу.

— И я… я буду жаловаться.

— Кому? — поинтересовался похититель, вдавливая ствол в ребра. Этот обгадившийся дурачок, видимо, еще не осознал до конца, куда и зачем его везет в своем собственном автомобиле шеф боевиков семьи Танаки. — Кому, спрашиваю, жаловаться?

— Танаке!

— Ну, во-первых, он тебе не Танака, а господин председатель, а во-вторых…

Он так и не успел закончить свою мысль — машина подъехала к краю причальной стенки и, прошуршав по гравию колесами, остановилась в пяти шагах от кучки людей, одетых во все темное.

— Вылазь!

— Но я… — запротестовал было чиновник, но его уже выталкивали с пассажирского сиденья в провонявшую рыбой, солярой и отработанным машинным маслом темноту.

— Вылазь, говорю! — И уже со смешком в голосе: — Ты же хотел господину председателю пожаловаться, так жалуйся.

Пытаясь перебороть сковавший его страх, Кудо ступил на причал и только в этот момент заметил стоявшего чуть поодаль Танаку, неподвижного и безмолвного, как изваяние Будды. Судя по всему, глава семьи хотел переговорить с ним поначалу с глазу на глаз, ну а потом уже… Вся эта арифметика пронеслась в голове таможенника в какие-то доли секунды, и он вдруг почувствовал, как слабеют его ноги и горячим потом покрывается спина. Он уже догадывался, что может статься с ним «потом». Однако он все еще надеялся на какое-то чудо и, пересилив страх, сделал шаг в сторону Танаки, но язык его уже почти не слушался, и единственное, что он смог произнести с оставшимся достоинством чиновника морской таможни в Отару, так это короткое и в то же время нахрапистое:

— В чем дело, Танака?

Невозмутимый до этого момента, якудза удивленно вскинул брови:

— Я полагал, это ты мне расскажешь, в чем дело, а оказывается…

Его хриплый голос не выдавал ни малейшего напряжения, и Кудо попался на это:

— Но я… я действительно не понимаю, в чем дело.

— Даже так? А я-то думал, что ты гораздо умнее, чем кажешься. — Танака сделал шаг в сторону чиновника и почти прошипел ему в лицо: — Ты деньги от меня брал?

Тот молчал, сглотнув собравшуюся во рту слюну.

— Не слышу ответа!

— Брал.

— Так почему же твои люди не пропускают к причалу русские шхуны с крабом, которые идут ко мне на разгрузку?

Кудо уже догадывался, с чего бы вдруг его притащили на этот заброшенный причал, и едва слышно произнес:

— Но ведь ты же знаешь про судовую таможенную декларацию, а мы подневольные люди. Начальство из Токио приказало — и мы должны выполнять.

Он говорил что-то еще и еще, пытаясь оправдаться в глазах главы семейства якудзы, но с каждым его словом лицо якудзы — и без того неподвижно-каменное, словно морда гранитного сфинкса, становилось еще мрачнее. Наконец ему надоело слушать этот поток бессвязных слов, и он негромко спросил:

— А как же таможня в Вакканае, Ханасаки, Немуро и Момбэцу? Им ведь тоже пришел приказ из Токио, но они… — И он вопросительно уставился на таможенника. — Ну, я слушаю, что ты мне скажешь на это.

Кудо молчал, молчал и Танака, сверля его лицо жестким, пронзительным взглядом. Наконец он повернулся к стоявшим неподалеку людям и негромко произнес:

— Начинайте!

Чиновник попытался было вывернуться из обхвативших его рук, но его рот тут же залепили широченной полоской клейкой ленты, связали руки и ноги веревками, и глава семьи громко произнес, так, чтобы его услышал таможенник:

— И все-таки я думал, что ты умнее.

Но Кудо было не до его слов, ошалевшими от безумного страха глазами он смотрел на подъемный кран, в кабину которого уже забрался какой-то человек и, шевельнув стрелой, опустил тяжеленный гак к его ногам.

Чиновник пытался что-то кричать, раздирая рот в мычании, а его уже привязывали за руки и за ноги к тросу. Ито подал команду, и дернувшаяся металлическая стрела зависла над темной гладью бухты.

Он и позже не мог даже самому себе признаться, описался он в тот момент или нет, потому что дернулся гак и медленно, очень медленно опустился в воду. От страха он даже не чувствовал пронизывающего холода воды, которая подбиралась все выше и выше к горлу и накрыла его с головой. Прощался ли он с жизнью, Кудо не знал, но когда его вытащили и все та же стрела уложила его на доски старого причала, он еще дышал и даже смог открыть глаза.

— Ну и что? — негромко произнес склонившийся над ним Танака. — Честно всё расскажешь или еще раз придется окунуть? Но учти, если я тебя пожалел первый раз, то не думай, что так же будет и во второй. Ну, будешь говорить?

Широко раскрытые глаза, в которых плескались страх и мольба одновременно, мычание и кивок головой говорили о том, что он согласен буквально на все, лишь бы оставили в живых…

Этой же ночью Танака приехал в Саппоро. Предупрежденный о его приезде, Ямомото ждал в своем доме, и едва якудза переступил порог, спросил хрипло:

— Что, случилось что?

Танака по привычке склонился в низком поклоне.

— Простите, господин председатель, что потревожил ваш сон, но я не мог ждать.

— Хорошо, говори, что случилось.

— В общем, мы переговорили с Кудо и… Простите за многословие, господин председатель, но если очень коротко, то дело весьма паскудное. Короче, рыбный порт в Отару Му Хён желает забрать под себя.

— Даже так?! — удивлению хозяина дома, казалось, не будет границ. — Но это же семья корейцев! И их территория — окраина Саппоро, где они могут контролировать только те заведения, что содержат корейцы, и при чем здесь… не понимаю.

— Вы правы, господин председатель, территория Му Хёна — окраины Саппоро, но, видимо, что-то изменилось в его политике и он нацелился на рыбные причалы в Отару.

Якудза говорил что-то еще и еще, и было видно, как каменеет лицо Ямомото.

— А ты, случаем, ничего не перепутал?

— Простите, господин председатель, но это действительно так. Как только в силу вступил закон относительно судовых таможенных деклараций, Му Хён тут же вышел на нашего таможенника и, заставив его принять двойной по толщине конверт против того, что давали мы, вынудил его разворачивать все русские суда обратно в море. О причине отказа в разгрузке я уже говорил: у капитанов не было СТД, а без них вход в порт запрещен.

Председатель остекленевшим взглядом смотрел на Танаку.

— А он… этот самый Му Хён, он понимает, что делает?

— Думаю, что понимает, иначе бы не стал перекупать таможню.

В комнате вновь зависло напряженное молчание, и лишь вздрагивающие ноздри Ямомото говорили о его внутреннем состоянии.

— Господин председатель… — напомнил о себе Танака.

— Да, конечно, — вскинул голову хозяин дома, и по тому, как изменилось выражение его глаз, можно было догадаться, что он принял какое-то решение. — Я, конечно, не знаю, что заставило этого корейца пойти на подобный шаг, но разговор с ним будет особый. Он еще десять тысяч раз пожалеет, что родился в Японии, а не в Корее. — Это прозвучало как приговор, а глава клана между тем продолжал: — Но это уже моя забота, а с твоей стороны… Надеюсь, твой таможенник до конца осознал свою ошибку?

— Осознал полностью и даже будет счастлив вновь помогать нам.

— Прекрасно. В таком случае возвращайся домой и напомни Мессеру, чтобы он готовил своего человека к поездке в Пусан. Чувствую, вся эта заварушка с таможней неспроста и ноги растут не иначе как из Кореи. — Ямомото прищурился на склонившегося в поклоне якудзу: — Будут еще какие-то вопросы или что-то непонятно объяснил?

— Все понятно, господин председатель, но я бы хотел сам наказать Хёна. Это дело чести, и я сделаю себе харакири, если не смою кровью нанесенную мне обиду. Тем более что Кудо назвал корейца, который вел с ним переговоры.

— И кто же это?

— Дэ Джун, один из помощников Хёна, владеет ночным клубом «Желтый лотос» на окраине Саппоро. Я вас очень прошу, господин председатель.

Танака склонился в почтительном поклоне, и Ямомото не заставил себя ждать:

— Ну что ж, пожалуй, ты прав — это дело чести.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Агеев не преувеличивал, сказав, что вдова Ложникова — особенная женщина. Перед Родионовым предстала по-японски изящная, изысканного вида красавица, в которой, казалось, природа обрела свое совершенство. И не удивительно, что всесильный Александр Борисович Ложников влюбился в нее как мальчишка, безоглядно отдавшись колдовскому разрезу глаз. А она стояла на высоком крыльце, сложенном из натурального камня, и скорбно улыбалась, как бы тем самым благодаря московского гостя за то невысказанное впечатление, которое произвела на него. В каминном зале Лайма прошла к бару и до удивления умиротворенным голосом произнесла:

— Коньяк? Виски? Водка?

Следователь молчал, чисто интуитивно понимая, что своим отказом он сразу же нарушит то мимолетное, почти интимное взаимопонимание, которое возникло между ними, и в этот момент на помощь пришел Андрей:

— Вообще-то, мы сейчас на работе, а на ней самой, как вы знаете, особо не разгуляешься, но вам ни я, грешный, ни Родион Витальевич отказать не сможем. Или я не прав, коллега?

Родионов вместо ответа послал улыбку в сторону хозяйки дома.

— На ваш вкус, но думаю, что коньяк и кофе с утра не повредят.

— Я тоже такого же мнения, — согласилась она и направилась к стойке бара, уютно вписавшейся в дальний угол каминного зала. Поставила на поднос темную бутылку «Наполеона», широченные коньячные бокалы, хрустальные фужеры под минеральную воду и, попросив Агеева перенести все это на журнальный столик, скрылась за дверью на кухню, откуда уже доносились запахи молотого кофе.

Спустя минуту появилась еще с одним подносом в руках, на котором стояли три фарфоровые чашечки китайской работы, такой же красоты кофейник, сахарница и две бутылки «Нарзана». Судя по всему, вдова загодя приготовилась к приходу гостей, и даже несмотря на то, что они должны были своими вопросами ворошить ее кровоточащую рану, она была рада их появлению в этом огромном коттедже, где ей, видимо, не очень-то уютно жилось одной. На правах хозяйки разлила кофе по чашкам, кивнула Агееву, чтобы тот позаботился о коньяке, и только после того, как наполнила свой фужер пузырящимся «Нарзаном», произнесла с нотками скорби в голосе:

— Рада была бы познакомиться с вами совершенно по другому случаю, но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Так что давайте помянем Александра Борисовича, царствие ему небесное, и выпьем за упокой души его.

И она в один глоток, как обычно пьют подсевшие на водку мужики, осушила свой бокал. Поставила его на столик, приложилась губами к фужеру с охлажденной минералкой и, как бы извиняясь за свою несдержанность, виновато улыбнулась.

— Не обращайте внимания и не подумайте, что перед вами алкоголичка. Просто… — Она закрыла глаза и все с той же невыплаканной тоской в голосе добавила: — Хотя, видимо, именно так женщины и спиваются.

И она с силой потерла виски, как бы сбрасывая видение мужа, которое, как она призналась полковнику, не покидало ее даже после того, как Александра Борисовича отпели в церкви и предали земле.

— Господи, Лайма! — возмущению Андрея не было конца. — Да о чем вы говорите! Алкоголичка… спивается… Господь с вами! Весь город знает вас с самой лучшей стороны.

И вновь по ее лицу скользнула скорбная улыбка.

— Спасибо, конечно, за добрые слова, Андрей Григорьевич, но это знает город, где я выросла. Но коллега ваш все-таки москвич, и как это возможно, скажите мне на милость, даже опытному следователю проникнуть в душу совершенно незнакомого человека?

Родионов невольно насторожился. Ясно было, что этот вопрос далеко не риторический и обращен даже не к Агееву, а лично к нему, и он вместо того, чтобы вести разговор по существу, то есть по факту убийства Ложникова, вынужден был изначально принять защитную позицию.

— Да о чем вы, Лайма?! Неужто вы могли подумать, что у меня могло сложиться предвзятое мнение о женщине лишь на том основании, что она выпила пару рюмок коньяка за упокой души своего мужа? Ничего подобного о себе я еще не слышал. К тому же Андрей Григорьевич самого высокого мнения о вас, а я полностью доверяю ему.

Он покосился на напарника, который явно растерялся, не понимая, с чего бы вдруг шлея раскаяния попала под хвост хозяйки дома.

— Или я неправ?

— Да о чем вы говорите! — возмутился Агеев. — Все мы люди, и каждый из нас может оказаться в подобной ситуации, а тут вдруг… Хренотень какая-то!

— В таком случае извините, — склонила голову хозяйка дома. — Как говорится, простите бабу-дуру, ляпнула не подумавши.

На ее красивом лице застыла маска печали, замешанная на разноречивых чувствах, и она со злостью в голосе произнесла:

— Я же ведь, Родион Витальевич, наслышана, что обо мне в городе болтают, оттого и обида в душе засела. А ведь я ни-ко-гда ни-ко-му ни-че-го плохого не сделала. Впрочем, о чем говорить! — махнула она рукой. — Я не дура, и те чувства, что всколыхнулись у людей против меня, вполне понятны. Зависть к богатой вдове, а если прибавить к этому все те сплетни и наговоры, что идут со стороны прежней жены Александра Борисовича… в общем, изгаляются, кто как может.

Ее лицо перекосила усмешка, и она уже чуточку бодрее произнесла:

— Хотя, если здраво подумать, то мне бы на все эти разговоры наплевать, каждому не угодишь, все равно найдутся такие, кто готов с дерьмом тебя смешать. Да и Александру Борисовичу от этих разговоров уже ни холоднее, ни горячее не будет. А что касается вот этого, — кивнула она на бутылку, — так я думаю, что за эту слабость он меня простит.

Она потянулась рукой за «Наполеоном», разлила коньяк по бокалам.

— И все-таки, господа следователи, несмотря ни на что, я весьма рада вашему приходу. Так что давайте еще раз выпьем за упокой души моего мужа, и я постараюсь ответить на ваши вопросы.

И она вновь в один глоток осушила бокал.

— Так я вас слушаю, Родион Витальевич.

Казалось, она была вся внимание, однако Родионов не торопился. Тот ряд вопросов, который он выстроил по пути в это загородное гнездышко у подножия горы Российской, претерпел некоторые изменения, и он, дабы хозяйка дома вновь не ударилась в амбициозные обидки, решил сразу же начать с главного:

— Скажите, вашему мужу кто-нибудь угрожал в последнее время?

Она даже растерялась в первую секунду.

— Последнее время — это?..

И замолчала, переводя недоумевающий взгляд с московского следователя на Агеева и как бы прокручивая в голове ответ на этот, видимо, непростой для нее вопрос.

На помощь пришел полковник:

— «Последнее время» — это не совсем точно сказано. Убит не просто ваш муж, а довольно значимое лицо в рыбной промышленности Сахалина, к тому же кандидат в депутаты Госдумы. И поэтому следствие интересуют буквально все угрозы, которые были отпущены в его адрес, но так как все припомнить невозможно, то за точку отсчета возьмем хотя бы последний год вашей совместной жизни.

— Но я… как же я могу вспомнить то, чего со мной не было? А что-то придумывать или додумывать…

— Только не это! — вскинулся Родионов. — И поэтому я попросил бы вас вспомнить лишь то, о чем говорил муж или вы сами были свидетелем каких-либо угроз.

— Но он практически не делился со мной своими неприятностями.

— Значит, они у него все-таки были?

— А у кого их не бывает?! Тем более при той нагрузке, которую он взвалил на себя.

Она замолчала и, взглядом показав Андрею, чтобы тот не забывал обязанности виночерпия, притронулась кончиками пальцев к вискам.

— Да, неприятностей было выше крыши, но чтобы кто-то угрожал убийством… Нет, пожалуй, не припомню такого. Хотя… — на долю секунды замялась она, — думаю, что если бы подобные угрозы и были, то Александр Борисович никогда бы мне о них не рассказал.

— Но почему?

— Спрашиваете, почему? — По лицу хозяйки дома скользнула снисходительная улыбка, и она голосом умудренной жизнью женщины произнесла: — Ах, Родион Витальевич! Вы уж извините меня за бестактность, но, судя по вашим словам, вас еще не посетила та любовь, которая была у нас с Александром Борисовичем. Он никогда, вы понимаете, ни-ко-гда не позволил бы себе огорошить меня подобной новостью.

Она осторожно, будто священнодействовала, взяла со столика бокал с коньяком и кивком головы пригласила мужчин присоединиться к ней.

— Давайте же выпьем за человека большой души. И пусть земля ему будет пухом.

Родионов покосился на Агеева, но тот усмехнулся да плечами повел, мол, крепись, коллега, и не забывай про издержки производства. А там, глядишь, и наша мадам расслабится, может, и вспомнит что-нибудь дельное.

Ничего «дельного» мадам не припоминала, и Родион вынужден был вернуться к явно неприятной для нее теме:

— И все-таки поверьте мне, как опытному следователю, который распутал не одно уголовное дело: беспричинных заказных убийств не бывает. И Александра Борисовича заказали не просто так. Судя по тому, как с ним расправились, он должен был или довольно крепко наступить кому-то на пятку, или же помешать кому-то в серьезном деле. И если это действительно так, а судя по всему, так оно и было, его должны были изначально предупредить, чтобы мужик отступился, возможно, даже припугнуть тем самым дорогим, что у него было, а это, насколько я понимаю, вы, и уже после того, когда стало понятно, что на него ничего не действует, заказывать киллеру. Надеюсь, вы согласны со мной?

Она невнятно пожала плечами.

— Вам, конечно, виднее, но… — Она оборвала себя на полуслове, и ее красивое лицо внезапно превратилось в жесткую маску. — Впрочем, был один телефонный звонок, но звонили мне лично.

— И?

— Угрожали всеми смертными грехами, если я не отступлюсь от Александра Борисовича.

— То есть звонила его жена? — догадался Агеев.

— Да, и она не скрывала этого.

— Давно это было?

— Года три назад, Александр Борисович тогда как раз на развод подал, но… Хотя это была просто вспышка ревности, возможно, под действием все того же коньяка.

— И вы уверены в этом?

— Стопроцентно. Во-первых, у женщины уже все давным-давно перегорело, а во-вторых… Александр Борисович сумел наладить довольно приличные отношения с сыном, перевел на него часть своего бизнеса, и рубить курицу, которая несла им золотые яйца… К тому же, когда убили их сына, я позвонила Надежде Петровне, выразила ей свои соболезнования, и она, совсем уж для меня неожиданно, попросила, чтобы я подъехала к ней домой. И вот тогда-то за бутылкой коньяка мы поплакали вместе и она, кажется, простила меня окончательно.

— Вы уверены в этом?

— Полностью. Тем более что еще при жизни Александр Борисович не единожды обращался к ней за помощью, и она никогда не отказывалась нам помочь.

— За помощью? — удивился Родионов.

— Да, именно за помощью. Она ведь специалист по холодильным установкам, и когда возникала какая-нибудь проблема с этим, нам не надо было искать спецов на стороне.

— Так-так, этот вопрос мы прояснили, но Александр Борисович убит — и это тоже факт. Так что постарайтесь вспомнить, кто бы мог по-настоящему угрожать вашему мужу?

— Нет, не припомню такого. Впрочем, если вы мне дадите время и я приду в себя…

— Господи, да о чем разговор! Если что-то вспомните, звоните в любой момент. Но у меня еще один вопрос к вам. У Александра Борисовича были враги в сфере его бизнеса?

— Вы имеете в виду «Дальросу»?

— Естественно.

— А как бы их не могло быть, притом что «Дальроса» это все-таки не вязка дачной мебели, а рыба с ее непостоянством. Сегодня ее много, а завтра и вовсе нет. А люди — им ежемесячно платить надо, причем не меньше, чем в предыдущий месяц. Вот и случались порой закрутки такие, что не приведи господь.

Лайма замолчала, видимо, припоминая особо неприятные дни, связанные с бизнесом мужа, провела кончиком языка по слегка подкрашенным губам.

— И все же должна вас заверить, что Александр Борисович всегда находил достойный выход из положения, и среди рабочих на комбинатах, не говоря уж о рыбаках, вроде бы даже обиженных не было.

— Ну, насчет рабочих и рыбаков это понятно, однако остаются еще компаньоны по бизнесу и топ-менеджеры, которые также хотят иметь свой навар. К тому же нельзя оставлять без внимания и тех капитанов, что завязаны на «Дальросе». И вы уж извините меня, Лайма, но я не поверю, чтобы ни у кого из них не было претензий к Александру Борисовичу как к генеральному директору «Дальросы». Или я неправ?

На лице Японочки отразилось нечто похожее на мимолетную ухмылку, и она отрицательно качнула головой.

— Да, именно в этом вы неправы, и я скажу вам почему. Когда Александр Борисович создавал «Дальросу», то он изначально мечтал, чтобы это была команда единомышленников, которых не смогли бы прогнуть временные неурядицы, и поэтому каждого человека вплоть до клерка и секретарши подбирал самолично, подолгу беседуя с каждым из них. И поэтому «Дальроса» — это в первую очередь хорошо спаянная на доверии команда профессионалов, где каждый отвечает не только сам за себя, но и может в любой момент подменить товарища по работе. И я даже помыслить не могу, чтобы кто-то из этих людей мог держать обиду на Александра Борисовича. Чушь, чушь и еще раз чушь!

— Что ж, возможно, вы в чем-то и правы, — как бы согласился с ней следователь, — но при этом факт остается фактом: Александра Борисовича убили, причем убийство было заказное, хорошо спланированное, и от этого никуда не денешься. Вы согласны со мной?

Лайма кивнула головой и отерла ладошкой уголки глаз.

— В таком случае КТО мог заказать вашего мужа? У вас лично есть хоть какие-нибудь предположения, мысли или догадки?

— Если б были, я бы вам сказала, а гадать на кофейной гуще…

— А рэкет? — поинтересовался Агеев. — Неужели за годы существования «Дальросы» на Александра Борисовича никогда не наезжал рэкет?

В глазах хозяйки дома появилось удивление:

— Рэкет? Да о чем вы говорите, Андрей Григорьевич! «Дальроса» — это монстр, который сметет со своего пути любых рэкетиров, ну а то, что было раньше, еще до нашего знакомства… Честное слово, не знаю. И могу вас заверить, Александр Борисович никогда ни о каком рэкете мне не рассказывал.

В подобное мало верилось, и следователь не удержался, чтобы не спросить:

— Простите, а Ивана Кузьмина ваш муж никогда не упоминал в разговоре?

Это уже потом, анализируя разговор с вдовой, Родионов вспомнил, как при этих словах что-то изменилось в ее глазах, она как бы полоснула его испытующим взглядом, но в тот момент он даже не обратил на это внимания.

— Кузьмин? — переспросила она. — Нет, такого не припомню. — И тут же, но уже с долей настороженности в голосе: — А что, этот самый Кузьмин может иметь какое-то отношение к убийству Александра Борисовича?

— Пока что ничего определенного сказать не могу, но… В общем, отрабатываем все возможные версии относительно исполнителя и заказчика убийства, а также те группировки, которые могли бы наезжать в свое время на «Дальросу».

— И именно Иван Кузьмин по кличке Сохатый, кстати, недавно убитый, мог бы относиться к таковым, — поддержал напарника Агеев. — И в этой связи еще один вопрос. Роман Камышев. Это имя вам ни о чем не говорит?

— Первый раз слышу.

— А кличка Мессер? Возможно, Александр Борисович упоминал ее когда-нибудь?

И вновь отрицательное «нет».

Вести дальнейший разговор уже не имело смысла, тем более что Лайма поплыла от выпитого, и Родионов с Агеевым, поблагодарив хозяйку за великолепный коньяк, поднялись из-за стола. Правда, она пыталась оставить их «отобедать с несчастной вдовой», но полковник был непреклонен.

— Как-нибудь в другой раз, дел выше крыши. Да и вам, судя по всему, сейчас не до нас. Слышал, будто готовите «Дальросу» на продажу?

Удивлению вдовы, казалось, не будет конца.

— Кто это вам сказал? Чушь какая-то! Структуру «Дальросы» я знаю лучше многих, к тому же я все-таки экономист, не понаслышке знаю, что такое рыбокомбинаты и рыбодобыча, и с таким-то багажом отдавать в чужие руки «Дальросу»…

Она замолчала, презрительно пожав плечиками, и теперь уже в немом недоумении застыли гости. Что, у бабы от коньяка окончательно снесло крышу и она не понимает, ЧТО стоит за убийством сначала отца, а потом и сына Ложниковых?

— Значит, будете переводить «Дальросу» на себя? — уточнил Агеев.

— Почему «будете»? — изумилась Лайма. — Я уже начала этот процесс.

Когда сели в машину и отъехали метров триста, Андрей поинтересовался:

— Ну и каково впечатление от вдовы?

— Довольно сложное, но пока что ничего определенного сказать не могу, надо будет еще разок-другой встретиться с ней.

— Думаешь, чего-то недоговаривает?

— Откровенно признаться, есть такое ощущение. И в то же время ее ведь тоже понять можно. Убийство мужа, затем — его сына, который был далеко не последним человеком в «Дальросе», от подобного наката и крыша поехать может.

— Оно, конечно, все так, и запить можно, и в скорлупке своей затаиться, однако ты прав, встретиться с ней еще разок придется, но это чуток погодя, а сейчас едем в мою резиденцию. Хочу познакомить тебя с опером, с которым нам придется работать. Капитан Юрлин, старший оперуполномоченный по особо важным делам УБОПа.

— Что, толковый опер?

— Профи!

Господи милостивый, сколько раз Родионов слышал это самое — «профи», а на деле оказывалось… оттого и не удержался, чтобы не пробурчать с долей скепсиса в голосе:

— Это хорошо, конечно, что профи, но здесь особый случай. Как думаешь, он сможет выйти на того капитана, который киллера в Вакканай доставил?

— Будем надеяться. По крайней мере, он владеет такой агентурной сетью, что мне порой кажется, будто она распространяется до самой Москвы.

Если бы кто-нибудь спросил у капитана полиции Юрлина, чего он не любит более всего в своей работе, то Глеб ответил бы не задумываясь: «Пахать в следственно-оперативных бригадах, руководимых московскими следаками». Во-первых, это потогонная система без выходных и положенных всем нормальным людям праздников, а во-вторых, что тоже немаловажно, у этих варягов столько апломба, гонора и самомнения, что не приведи господь. Но вопреки всему Родионов ему понравился с первого дня знакомства, и капитан даже решил, что с таким важняком работать можно. Впрочем, тут же осадил он себя, время покажет. Бывало и такое, что столичные гости, присланные на Сахалин расхлебывать особо значимые и звонкие уголовные дела, мягко стелили, да жестко спать укладывали. Однако как бы там ни было, а требовалось впрягаться в упряжку и самому не ударить лицом в грязь перед следователем. Хотя, если признаться честно, задание было не то чтобы очень уж сложным, но несколько непривычным для Глеба.

Надо было выяснить принадлежность пяти рыболовецких посудин, список которых ему передал москвич, но самое главное — прояснить все относительно их крыши. А это могли быть как сахалинские, так и камчатские или приморские авторитеты. Порывшись в списке контактов, Юрлин нашел два нужных телефона, и добавив в список из пяти траулеров названия еще двенадцати известных ему посудин, набрал номер Департамента по рыболовству Сахалинской области. Представился как положено, и, к его удивлению, даже не пришлось городить бог знает какую ахинею, придумывая повод для уточнения хозяев и портов приписки всех семнадцати посудин. Мало того, так ему еще назвали и тех сахалинских капитанов, которые брали краба на этих судах.

Поблагодарив девушку на другом конце телефона, которая в течение двадцати минут закрыла весь его список, и почесав в затылке — судя по всему, те перемены в бюрократическом сообществе, о которых столь долго говорили в Кремле, докатились и до Сахалина, и вычеркнув из списка теперь уже совершенно ненужную дюжину названий, сосредоточил свое внимание на тех, которые ему дал Родионов. Итак, пять траулеров, два из которых принадлежали все той же «Дальросе», один являлся частной собственностью некоего господина Тетерина и еще два числились за кооперативом «Яхонт». Капитаны посудин — Иван Струков и Федор Фурсаев. Теперь оставалось главное — выяснить, кто крышует эти три траулера.

Раздумывая, с какого края лучше всего начать, капитан достал из сейфа довольно потрепанную записную книжку, в которой, казалось, сам черт мог ногу сломать — какие-то непонятные постороннему глазу буквенные наметки вместо имен и фамилий, и, прихлебывая свежезаваренный чай, перелистал исписанные телефонными номерами страницы, задерживаясь то на одной, то на другой страничке, как вдруг его взгляд остановился на слове «Хомяк», и он удовлетворенно хмыкнул.

С Хомяком его свела судьба год назад, когда опера УБОПа накрыли бригаду рэкетиров, входившую в преступную группировку Сохатого. Правда, были там и явные сосунки, которые еще не представляли серьезной опасности, но могли бы стать и более матерыми преступниками, если бы прошли университеты на зоне. Одним из них был студент Южно-Сахалинского филиала Дальневосточного юридического института Петр Хомяков, поимевший в бригаде погоняло Хомяк. В общем, пожалел он тогда расплакавшегося парня, тем более что этот молокосос сдал попутно двух сокурсников, промышлявших наркотой, и мог пригодиться в дальнейшем как осведомитель. За все время Юрлин ни разу его не потревожил, хотя для встречи были довольно веские основания: Хомяков уже забывать стал об уроках своего ареста и после убийства своего первого хозяина стал пользоваться доверием Мессера, который держал его подле себя как прикормленного юриста.

Допив чай и похрустев сухариком, капитан смахнул со стола крошки и, решив, что звонить Хомяку нет никакого смысла, собрался «побеседовать» с ним с глазу на глаз. Во-первых, чтобы напомнить ему, кто есть кто, а во-вторых, получить вразумительный ответ на тот вопрос, который в настоящее время более всего волновал столичного важняка. Отслеживать парня долго не пришлось, и уже на другой день чуть ближе к вечеру оперативная машина с мигалкой тормознула новенькую «Мазду» Хомякова неподалеку от пивзавода, где студент Южно-Сахалинского филиала Дальневосточного юридического института отоваривался пивом «Бир».

— В чем дело, мужики?! — возмутился свежевыбритый, пахнущий дорогими мужскими духами Хомяк, но его тут же оборвали, ткнув лицом в капот машины.

— Мужиков, козел, ты на зоне найдешь, а сейчас… Р-руки!.. Руки на капот!

То ли напоминание о зоне подействовало на владельца «Мазды» отрезвляюще, то ли незабываемые воспоминания о знакомом окрике «Руки!», после которого обычно заковывают в стальные браслеты, то ли еще что, но Хомяк мгновенно подчинился приказу. В этот момент и подъехал Юрлин, наблюдавший со стороны за реакцией студента на задержание. Кивком головы поблагодарил оперов за содействие и, когда те сели в свой старенький, потерявший свой прежний лоск «Мерседес», профессиональным движением прошмонал парня. Затем достал из кармана уже приготовленные наручники и так же ловко, не позволяя Хомякову оборачиваться, защелкнул на его запястьях стальные браслеты. И лишь после этого разрешил ему оторвать руки от капота.

— За что?.. Вы еще ответите за это! — взвыл было Хомяков и вдруг замолчал, выпучив глаза на опера. — Вы?!.

— Спрашиваешь, за что, щас узнаешь, за что, — пообещал ему капитан и, ухватив за шиворот темно-коричневой кожаной куртки, толкнул в сторону открытой дверцы. И добавил, но уже в согнутую спину Хомяка, когда тот влезал в салон своей «Мазды», которой светило на многие годы остаться без хозяина: — В институте, значит, все еще учишься, третий курс заканчиваешь? Это хорошо. И потому хорошо, что ты там не одно пивко сосешь, но и грамотешки юридической, надеюсь, уже поднабрался, а грамотные козлы на зоне очень даже нужны.

— З-за что… н-на з-з-зону? — заикаясь, выдавил из себя Хомяков.

— Как за что? Да все за те же старые грехи с прибавлением новых. Я-то, наивный человек, думал, что ты действительно встанешь на путь исправления, а ты… Короче, настало время платить не только по старым счетам, но и за тот порошок, который я найду в твоем бардачке. Причем, заметь, этот порошок я найду при свидетелях.

— Но его там нет!

— Возможно, что и нет, а возможно… Впрочем, я, пожалуй, не буду этого делать. И не потому этого не буду делать, что хочу спасти от зоны твою вонючую задницу, а потому, что не хочу из-за тебя, говнюка, марать руки элементарной подставой. Врубаешься, надеюсь? Но вот тот факт, что будущий юрист, услугами которого пользуется южносахалинский криминалитет, сдал операм Васю Курильского со всей его братвой…

— Вы не имеете права! — крутанулся к Юрлину Хомяк, но тот будто не слышал его, продолжая все так же тихо ронять слова, словно тяжелые капли воды на бритую макушку приговоренного:

— И если Вася Курильский, который парит сейчас свои косточки на нарах, узнает ненароком об этом… — Он замолчал, позволяя студенту проникнуться возможностью подобной перспективы, и почти прошипел в белое как мел лицо: — Ну что, врубаешься? Так что выбирай: зона за порошок, которым ты подторговываешь на дискотеке, или заточка в печень, которую обеспечит тебе курильская братва?

— Вы… вы не имеете права!

— Не имею права? — искренне удивился Юрлин. — Так вот могу заверить тебя, что с такими гнидами, как ты, только так и поступают.

Долгое, очень долгое молчание и наконец:

— Чего вы от меня хотите?

«Правды и ничего, кроме правды!» — хотел было по привычке сказать капитан, но сейчас был не тот момент, чтобы шутки шутить.

— Мокруха в Вакканае!

— Что? Какая еще мокруха?.. — взвыл Хомяк, видимо, даже не поняв, о чем его спрашивает опер.

Юрлин смерил его уничтожающим взглядом:

— Ты что, в жмурки со мной играть вздумал? Или, может, русских слов уже не понимаешь? Так ведь я и по-японски могу.

На побагровевших скулах парня вздулись желваки, чуть дрогнули сжавшиеся в кулаки руки, и казалось, не будь на нем сейчас стальных браслетов, он бросится на опера, но вместо этого Хомяк выдавил из себя неожиданно сникшим голосом:

— Я… я правда не понимаю, о чем вы спрашиваете.

— Убийство директора «Дальросы» — дело рук Мессера?

— Это тот, о котором по телевизору говорили? — На его лице отобразилось все то непосильное умственное напряжение, с которым в данный момент работали его мозги.

— Да, и по телевизору тоже! — рявкнул Юрлин.

Видимо, не ожидавший подобного взрыва со стороны опера, Хомяк молящими глазами уставился на него:

— Но я… я-то откуда могу это знать?

«Действительно, он-то откуда может это знать?» — осадил себя капитан, обругав себя за то, что поддался мимолетной вспышке злости.

— Ладно, забудем пока что об этом, живи. Но если ты мне не ответишь и на следующий вопрос или будешь кота за яйца тянуть… Короче, ты же знаешь тех капитанов, которые согласились пахать на Мессера?

Было видно, как Хомяков сглотнул слюну, видимо, еще раздумывая, стоит ли поддаваться заарканившему его оперу, но что-то шевельнулось в его мозгах, и он утвердительно кивнул головой.

— Значит, знаешь и те посудины, на которых они выходят в море?

— Ну-у… — уже более раскованно промычал студент.

— В таком случае ты должен знать, какие из этих посудин ходят под Мессером. — И он зачитал список из дюжины траулеров и сейнеров, среди которых были и те, которые засветились в ночь убийства в Вакканае.

Какое-то время Хомяк сосредоточенно молчал, наморщив при этом лоб, затем поднял на своего мучителя глаза и просительно произнес:

— Можно я сам посмотрю ваш список? Я… я на слух плохо воспринимаю.

— Что ж, посмотри.

Юрлин снял наручники с парня, и тот впился глазами в перечень рыбацких посудин, о которых было известно, что они ведут браконьерский лов в двухсотмильной зоне. Шевельнул губами, проговаривая про себя некоторые довольно сложные названия, и ткнул пальцем сначала в одну строчку, затем еще в одну.

— Во! Вот эти на Мессера пашут. «Дюжина», «Надежда» и «Фудзияма», порт приписки Невельск.

— Не ошибаешься? Лапшу на уши не вешаешь?

— Зачем? — набычился Хомяк. — Я их не раз от штрафов отмазывал, когда их погранцы прихватывали.

— Вот и я о том же думаю, — резюмировал капитан, забирая список, — зачем тебе лишняя головная боль, когда и без того проблем хватает. А кто капитанами на них ходит? — уже просто для порядка и отвода глаз спросил он.

— Ну, насчет «Надежды» и «Фудзиямы» не помню, а что касается «Дюжины», так на ней Юрий Иваныч Тетерин капитанит.

Это уже была полноценная информация для дальнейшей работы, и Юрлин, дабы не насторожить осведомителя, решил закругляться.

— Ладно, Петя, все это, конечно, весьма интересно, особенно для погранцов, но меня лично интересуют «Фудзияма» с «Надеждой», так что живи и не кашляй. Но как только понадобишься, буду звонить. Надеюсь, все понял?

Петя невольно сморгнул, видимо, еще не до конца поверив, что его отпускают.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Судя по тому, с какой профессиональной дотошностью «прокручивал» Крымова хирург, привезенный Камышевым на виллу, можно было догадаться, что тому была поставлена задача максимально сократить время послеоперационной реабилитации, естественно, без ущерба для здоровья больного, и это также говорило о том, что в решении южнокорейского вопроса Мессер окончательно поставил на Седого. И в то же время он не очень-то раскрывался перед ним, видимо, руководствуясь одному ему известными соображениями. Антон также не спешил с расспросами, догадываясь, что корешу не очень-то приятно делиться тонкостями кровавых деталей своего восхождения на сахалинский Олимп. Однако прежде чем начать свою собственную игру в Пусане с представителями якудзы и будущими южнокорейскими партнерами, ему требовались кое-какие уточнения, и когда хирург покинул виллу, авторитетно заявив, что «шов почти затянулся», Крымов, как бы на радостях, подцепил также весьма довольного хозяина дома под руку и потащил его к бару.

— А вот это дело надо всенепременно обмыть.

Он неплохо картавил «под Ленина», и впервые за все эти дни Камышев по-настоящему громко рассмеялся, видимо, по-своему поняв эту шутку. Они выпили «за окончательное выздоровление», как вдруг Роман предложил:

— А может, в кабак махнем? Посидим как люди, да и дела обсудим. А если кайф пойдет, так и телок закажем. Ты каких больше любишь, блондинок или с экзотикой?

— Только без телок, — сморщился Антон, — они мне в Москве обрыдли.

— Тогда мальчиков, — хохотнул друг и тут же оборвал себя: — Не бери в голову, это я так, в шутку. А насчет того, чтобы расслабиться, это действительно надо. А то живем как на вулкане, в любое время извержение может грянуть.

Ресторан, в который они приехали в сопровождении трех охранников, находился в центре города, считался одним из лучших, и, судя по тому, что их встречал в дверях барственно-вальяжный и в то же время предупредительный, как вышколенный слуга, хозяин заведения, к Мессеру здесь относились с подобающим почтением. Пожав руку сначала ему, а потом уже и его гостю, директор ресторана провел их в небольшой кабинет, и, посадив охрану за отдельный столик, величаво удалился, пожелав при этом «приятно провести вечер». Вместо него тут же нарисовался столь же предупредительный официант с бутылкой охлажденного «Нарзана» в руке, склонил в приветственном поклоне голову, разлил воду по фужерам и после этого обратился как бы к Камышеву и в то же время к его спутнику одновременно:

— Рад видеть вас, Роман Михайлович, и вашего гостя.

В каждом его движении, даже в повороте головы чувствовалось не просто преклонение холопа перед всесильным барином, а нечто большее, возможно, даже уважение к тому Мессеру, который сумел загнать под себя всю теневую часть рыбодобывающей промышленности, и Камышев не мог этого не оценить.

— Я тебя тоже видеть рад, Валера, — снисходительно ухмыльнулся он, и уже обращаясь к Крымову, представил ему официанта: — Валерий Дьяченко, лучший официант из всех, кого я знал. И должен заверить тебя, что не пройдет и года, как он добьется своей заветной мечты и станет владельцем шикарного ресторана с варьете и концертной программой, участвовать в которой почтут за честь звезды столичной эстрады.

— Надеюсь, ресторана на Сахалине? — подыграл ему Седой.

— Естественно! — опередил официанта Роман и тут же добавил: — Хотя, насколько мне известно, его уже приглашали в Америку. Или я неправ, Валера?

— Правы, Роман Михайлович, полностью правы. А насчет собственного ресторана… — Он обреченно вздохнул, и его глаза затуманились мечтательной дымкой: — Если раньше говорили — «с божьей помощью», то теперь…

— Ты хочешь сказать, с моей помощью?

— Да.

Камышев только хмыкнул на это, перевел взгляд на кореша и, уже обращаясь к нему, произнес, усмехнувшись:

— Ну и как тебе это нравится?

— Что ж, мысль хорошая, — поддержал официанта Антон. — Валера, как мне кажется, кандидатура вполне достойная, да и лишний ресторан в городе никому не помешает. Тем более с варьете и прочими прелестями жизни.

— Ну вы даете, ребятки, — скептически хмыкнул Камышев, но было видно, что он рад тому, что сказал Седой. Это уже была активная позиция человека, который начинал проникаться теми проблемами, которые после убийства Сохатого взвалил на свои плечи Мессер. Он покосился краем глаза на замершего у столика официанта и снисходительно произнес: — Ладно, такие вопросы с кондачка не решаются, так что будем думать. А сейчас… короче, бутылку «Наполеона», соответствующую к нему закуску, а на горячее — мясо в жаровне. Не поверишь, Валера, но когда-то очень давно мы с моим другом слюной исходили, мечтая о шашлыке, которого можно было бы нажраться от пуза.

Вспоминая лагерь двадцатилетней давности, они усидели большую часть бутылки, когда Крымов решился перевести разговор в нужное ему русло. Плеснув в бокалы по двадцать грамм коньяка, он чуть пристальней посмотрел на Камышева, и когда тот поймал его взгляд, произнес негромко:

— Слушай, Роман, насколько я догадываюсь, ты еще не отказался от мысли этапировать меня в Южную Корею?

Улыбающийся до этого друг удивленно вскинул брови.

— Этапировать?.. Ни хрена себе! — Его возмущению, казалось, не было предела. — Да тебя туда доставят как короля и примут соответственно.

— Выходит, не отказался, — пробормотал Седой, не обращая внимания на последнюю реплику. — И я, в общем-то, тебя понимаю. Надежный человек в команде — это многого стоит.

С лица Мессера сползли остатки улыбки.

— Я рад, что ты это понимаешь, и… — Он крутанул промеж пальцев тоненькую ножку коньячного бокала, отпил крошечный глоток и неожиданно осевшим голосом произнес: — И я хотел бы надеяться, что ты действительно станешь человеком команды.

— Но это же надо будет кому-то подчиняться, а я, как ты сам знаешь…

Антон даже договорить не успел, как тут же был перебит:

— Упаси бог кому-то подчиняться! Ты будешь работать сам по себе, и все твои решения ни-кем, ни-ко-гда обсуждаться не будут.

— Даже тобой?

— Ну, я — это, положим, отдельная песня. Все решения по южнокорейской и японской проблемам мы будем принимать с тобой сообща, без какой-либо давиловки с моей стороны. Тем более что мне сейчас нужен толковый оппонент и хороший советчик.

— А что твои коллеги?

Ответная ухмылка говорила сама за себя.

Покосившись на него, Седой поймал себя на том, что с каким-то непонятным ему самому сочувствием относится к тому Мессеру, которого он узнал за прошедшие дни. Видать, не так уж и сладка жизнь криминального авторитета, который взвалил на себя такую непосильную ношу, как Сахалин с Курилами.

— Что ж, это совсем иной коленкор, и поверь, в моем лице ты никогда не увидишь завистника и тем более конкурента.

— Я знал это, — на лице Камышева не осталось даже тени прежней ухмылки, — поэтому и поставил на тебя в переговорах с якудзой и корейцами.

— Но это еще не окончательный мой ответ, — вбросил ложку дегтя Крымов. — Сам понимаешь, такие решения с кондачка не принимаются.

— Само собой, тем более что у нас еще есть время обмусолить все за и против.

— Тогда за это и выпьем.

Коньяк зажевали устрицами, сдобренными лимонным соком, и в этот момент официант Валера внес на руках исходящий дурманящим запахом настольный мангал, на котором шипела нарезанная кусочками баранина. Поставил мангал на стол и, пожелав гостям «приятного аппетита», величаво удалился.

Антон невольно сглотнул слюну, и это не осталось незамеченным.

— Ну что, Седой, — хмыкнул кореш, — видать, зону вспомнил?

— Считай, что ее, родимую.

Они выпили еще грамм по пятьдесят, как вдруг Мессер отложил вилку в сторону и тяжело вздохнул, словно только что втащил на гору непосильный груз.

— Слушай, Антон, я ведь не последний дебил, и вроде бы уже давно проникся твоим немногословием, но я ведь понимаю и то, что ты хотел бы знать, как, с какого такого перепугу я занял место Сохатого. Или, может, я ошибаюсь?

Он явно перебрал свою норму, и это было как нельзя кстати.

— Да как тебе сказать, само собой, мне не хотелось бы играть втемную, тем более что ты сам предложил мне столь серьезное дело. — Он сделал ударение на слове «сам», и по ответной реакции можно было догадаться, что тон разговора выбран правильный. — И если в этой разборке с Сохатым нет особых тайн и ты считаешь возможным просветить меня, дабы впоследствии не было каких-либо накладок…

— Какие на хер тайны! — взвился Камышев. — Этот маразматик, которому еще на зоне все мозги вышибли, возомнил себя единоличным королем Сахалина, Курил и Камчатки, стал выбрасывать такие кренделя, что уже не было сил терпеть. И для спасения общего дела надо было на что-то решаться, тем более что выбора ни у меня, ни у тех людей, которые видели в Сохатом общую для всех опасность, не оставалось.

На его скулах появились багровые пятна, и он ткнул вилкой в кусок баранины.

— Короче, отыгрался дед на скрипке, пулю свою получил заслуженно.

— А что его старые кореша? Кипиша не было? Или разборок?

— Какой на хер кипишь! Какие разборки! Он в последнее время сумел столько врагов нажить, что любой и каждый мог оказаться тем мясником, который курок спустил. Короче, погиб Максим, да и хер бы с ним.

— Похоронили, надеюсь, нормально?

— Ну а как же! Все чин чинарем, по высшему разряду.

Они выпили под жаркое еще по пятьдесят грамм, и Крымов спросил как бы в продолжение рассказанного:

— Слушай, а что это за ЧОП такой, который тебе чуть ли не боком вышел?

— О-о, это разговор особый, — хмыкнул Роман. — Это, я тебе скажу, не просто ЧОП, призванный охранять покой сахалинских нуворишей. Я имею в виду тех козлов, что смогли из грязи в князи выбиться и теперь жируют, снимая сливки со всего, с чего только можно снять. Не-е, брат. Мой «Альбатрос» — это нечто большее и качественнее.

— «Альбатрос», насколько я догадываюсь, название ЧОПа?

— Само собой. Ну, а если говорить более конкретно, то это команда из бывших десантников, да еще спортсменов, умеющих неплохо стрелять.

— Круто! И где же ты таких бойцов нашел?

— Ну, это уже дело техники. Я же у Сохатого не только правой рукой был, но ко всему прочему держал под собой и всю разведку, бойцы которой исполняли также и работу чистильщиков. Поначалу, конечно, мы управлялись и этими силами, пахать, правда, приходилось по двадцать часов в сутки, но когда и рабочих суток хватать не стало, я предложил Сохатому создать еще одно мощное подразделение, которое взяло бы на себя часть той работы, которую до этого тащили на себе разведчики.

— Точнее говоря, зачистка поля и прочее, прочее, прочее.

— Ну, можно сказать, что и так. И когда Сохатый дал «добро», я лично взялся за эту проблему. Мало того, что надо было найти толковых парней, из которых можно было бы сколотить единую команду, но надо было и оформить ее под крышей ЧОПа, что само по себе проблемно. Но ничего, все сделал как надо, комар носа не подточит, как вдруг…

На лице Камышева застыла язвительно-скорбная ухмылка и он, оборвав себя на полуслове, потянулся за бутылкой «Наполеона».

— Короче, этот дебил, видимо не без подсказки Ложникова, увидел в «Альбатросе» усиление моего влияния на братву, то есть прямую для него угрозу, и вот тут-то все и началось. Короче, дело дошло до того, что этот козел даже собрал подвластный ему сходняк, на котором меня хотели порешить втихую, да я тоже не пальцем деланный, чтобы так вот просто меня можно было на перо посадить. Ну и в конце концов… Как говорится, Бог не фраер, он знает, кто чего стоит и кому как в ящик сыграть.

— М-да, — согласился с ним Седой, — человек предполагает, а Бог располагает. Слушай, еще один вопрос, а кто Ложникова порешил? Ведь он же, судя по тому, что ты рассказывал о нем, был той самой курицей, которая золотые яйца несла.

— Спрашиваешь, кто депутата порешил? Я бы тоже хотел это знать, и поверь мне, многое бы отдал, чтобы докопаться до правды.

— Что, настолько аккуратно всё было сделано?

— Аккуратней некуда, — буркнул Мессер, и, подцепив на вилку кусок баранины, отправил его в рот. Потом поднял на кореша глаза и словно процедил сквозь зубы: — Тем более что замочили его в Вакканае. И все шито-крыто, будто фантастика какая-то.

НЕВЕЛЬСК, ЮЖНО-САХАЛИНСК

Переключившись на оперативную разработку капитана «Дюжины», которая в ночь убийства Ложникова стояла под разгрузкой в Вакканае, Юрлин выехал в Невельск, благо, чуть более ста километров по хорошей дороге. Правда, была вероятность того, что жадный до денег Тетерин мог выгнать свой траулер в море в обход всех правил, установленных Сахалинской инспекцией морского регистра, однако пограничники заверили его, что СРТ-12 стоит в порту, и он, оставив «Опель» на стоянке, прошел на территорию порта.

Родившийся и выросший на Сахалине, он когда-то мечтал о мореходном училище, чтобы ходить капитаном или старпомом на одном из тех красавцев судов, что швартовались в Невельске, но сейчас даже не жалел о своей несбывшейся мечте, поменяв мореходку на милицейскую «вышку». Даже прежние корабли, уходившие в море на шесть-девять месяцев, превратились за годы развала страны в ржавый металлолом, непонятно каким чудом державшийся на воде, что же касается колхозных сейнеров и траулеров, которые практически за бесценок были выкуплены ушлыми предпринимателями, так на них, бедолаг, даже смотреть было больно. Грязные, обросшие ракушками, они выходили на браконьерский лов, и можно было только диву даваться, что за ангел-хранитель парит над ними, не позволяя утонуть в том же Татарском проливе, где штормовых дней больше, чем суток в году. Заглянув по пути в контору портофлота и справившись у диспетчера, где можно найти «Дюжину», Юрлин вышел к причальной стенке, где отстаивался еще с советских времен вернувшийся с лова «тюлькин флот». Так было и сейчас, с той лишь разницей, что в отличие от того же Вакканая, который за последние двадцать лет превратился из затрапезного, провонявшего рыбой поселка в современный порт с развитой инфраструктурой, Невельск за это же время потерял все свое былое величие, и даже кнехты с наброшенными на них швартовыми тросами прогнулись, казалось, от безысходности.

С материка дул легкий ветерок, над проливом висело по-весеннему теплое солнце, однако на душе была такая тоска, что капитан даже выругал себя матерно. Не хватало еще сопли распускать по этому поводу. Если государству с его многомиллионной армией чиновников наплевать на рыбодобывающую отрасль, которая могла бы приносить в российскую казну баснословные доходы, то ему-то какое до этого дело, и без того своих проблем хватало. Он шел по причальной стенке, вчитываясь в названия и номера посудин, как вдруг его окликнул с палубы сейнера возившийся с лебедкой матрос:

— Эй, на пирсе! Что, ищем кого?

— Считай, что угадал. «Дюжину»!

— Знатная посудина! А закурить у тебя, случаем, не будет?

— Можно и закурить, тем более если человек хороший.

— В таком случае угощай! — расплылся в улыбке любитель халявных сигарет.

— А что, своих нет?

— Были бы, не просил.

— Тоже верно. — Юрлин достал из кармана пачку «Явы», в которой оставалось три сигареты, и бросил ее через леерное ограждение: — Держи!

Подхватив пачку, парень расцвел в улыбке и тут же пояснил, дабы обелить себя и всех сахалинских рыбаков, вынужденных порой стрелять у незнакомых людей сигареты:

— А то, понимаешь, все на берег сошли, а я — на вахте. Вот и приходится лапу сосать.

— Бывает, — приободрил его капитан, — глядишь, и ты меня угостишь когда-нибудь.

— Всяко бывает, — согласился с ним матрос, — как говорится, гора с горой не сходятся, а хрен с лаптем… Кстати, а тебе зачем «Дюжина» понадобилась?

— Да как тебе сказать…

— Всё понял, дальше можешь не продолжать, — чиркнув зажигалкой и уже прикуривая сигарету, перебил его парень: — Счастье рыбацкое ищешь?

— Считай, что угадал.

— А с чего бы вдруг именно на «Дюжину»?

— Корешок подсказал, что у Тетерина недобор в команде.

— У кого, у Тетерина?! — хмыкнул матрос. — Считай, что тебя просто развели на дважды два — четыре. У Юрия Иваныча всегда команда укомплектована! К нему очередь пишется в отличие от других барыг.

— Как же так? — возмутился Юрлин. — Корешок мне точно сказал, что на «Дюжине» кто-то сошел на берег после последнего рейса и это место еще не занято.

— Наплюй и забудь! Я сам хотел к Тетерину перебежать, да не тут-то было. Нету у него свободных мест, нету! А что касается последнего рейса, так там действительно хренотень какая-то вышла. Юрий Иваныч взял на борт какого-то человечка по рекомендации, а тот ни разу до этого в море не выходил. Короче, заблевал всю палубу и почти весь рейс пролежал в кубрике. Парни говорили, что на берег сошел как лягушка зеленый, а его долю Тетерин разделил промеж команды.

— Что, списал на берег? Даже блатного?

— Ну! — подтвердил матрос. — Сразу же, как только они домой вернулись.

— Вот тебе, бабушка, и дедушкин хрен! — почесал в затылке капитан. — Слушай, а может, именно про эту вакансию мне и говорили? Я имею в виду того блатного, который облевался, а потом на берег сошел.

— И опять мимо касcы, — сладко затянувшись и выпустив ноздрями струю дыма, качнул головой парень: — Это место уже занято.

— Кем?

— Да кем-то из блатных, по крайней мере, в порту его раньше не видели.

— А ты-то откуда знаешь?

— Оттуда и знаю, что сам ходил к Тетерину проситься, а он сказал мне: «Жди, паря, жди. Как только сойдет кто на берег, так сразу же тебя и возьму».

Юрлин сотворил на лице маску вконец раздосадованного человека:

— Видать, не судьба.

— Значит, не судьба.

— И идти к Тетерину уже не имеет смысла.

— Вот тут ты стопроцентно прав, — похвалил его догадливость матрос. — Тем более что они буквально на днях выходят в море. Мне корешок мой с «Дюжины» докладывал. Но ты не отчаивайся, — обнадежил он, — щас такие времена настают, что с посудин целыми командами будут списываться. Походи, поговори с мужиками — глядишь, и подфартит где.

— Видать, придется поискать, — почесал в затылке Юрлин. И тут же: — А давно это было? Я имею в виду, когда тот блатной на берег сошел.

— Да, пожалуй, недели две будет. Мы тогда как раз в Невельск вернулись, а следом за нами и «Дюжина» пришла.

Всё сходилось.

Не уточняя, с чего бы это, с какого такого перепугу с посудин станут списываться рыбаки, капитан кивком головы поблагодарил нежданно-негаданно всплывшего консультанта и, круто развернувшись, побрел к зданию администрации рыбпорта. Разговор сложился так, что ему не надо было светиться у покачивающейся на легкой волне «Дюжине», и теперь лишь оставалось прояснить личность человека, который «облевал всю палубу», а по возвращении сразу же списался на берег. Все складывалось к тому, что «блатной» и тот киллер, который стрелял в генерального директора «Дальросы», одно и то же лицо. Если, конечно, принять за основу японскую версию, что убийца сошел в Вакканае на берег и, уже исполнив заказ, вернулся в Невельск.

«Не имей сто рублей, а имей сто друзей» — гласит народная пословица, и, строго следуя этой мудрости, Юрлин уже через час листал оперативный журнал невельского контрольно-пропускного пункта, в который заносились не только даты выхода рыбаков в море, но и пофамильные списки команд. Результат не заставил себя ждать: полностью укомплектованная команда «Дюжины» имела единственный за последние полгода «пробой», когда списался на берег матрос палубной команды, а вместо него в море вышел Сергей Иванович Кунка, который сразу же сошел, когда СРТ-12 вернулся в порт приписки. И было это…

Дата убийства Ложникова ложилась именно на тот промежуток времени, когда посудина капитана Тетерина якобы болталась в двухсотмильной зоне.

Теперь можно было с чистой совестью и чувством исполненного долга ехать назад. Вероятность того, что этот самый Кунка живет и прописан в Невельске, была мизерной, а вот поиск через адресный стол мог насторожить местную полицию, в которой — и опер даже не сомневался в этом — у того же Мессера были хорошо проплачиваемые осведомители.

В Южно-Сахалинске капитан появился к трем часам дня и тут же позвонил Родионову, которому для работы выделили кабинет напротив «апартаментов» Агеева. Столичный важняк словно ждал этого звонка и произнес вопросительно и в то же время с надеждой в голосе:

— Ну?

— Считайте, в самое яблочко попали.

— Господи, так чего же ты кота за хвост тянешь! Ты сейчас где?

— В десяти минутах от прокуратуры, но в животе уже кишка кишку догоняет.

— Что, не обедал еще?

— Когда? — удивился Глеб.

— Ладно, капитан, не ворчи, — уловив язвительные нотки в голосе проголодавшегося опера, осадил его Родион. — Я тоже не обедал, так что потом вместе сходим перекусить.

— А если, скажем, я в магазин заскочу и колбасой с хлебом отоварюсь? — проявил смекалку Юрлин. — Не будете возражать?

— Буду, но только в том случае, если колбасы на двоих не хватит. Так что жду. А я сейчас попрошу кофейку для нас заварить.

К тому моменту, когда в дверном проеме застыла коренастая фигура старшего оперуполномоченного УБОПа с пакетом в руках, на столе уже исходили дурманящим запахом две чашечки свежезаваренного кофе, и теперь всего-то и оставалось, что порезать колбасу с хлебом да насладиться привычным холостяцким обедом. Юрлин, правда, попытался пару раз начать разговор о поездке в Невельск, однако Родионов останавливал его движением руки:

— Глеб, дорогой, это только в плохом кино все самые важные дела решаются во время обеда или, того хуже, — ночью, когда опер или тот же следователь занимаются любовью. Но мы-то с тобой, надеюсь, нормальные люди, так что давай сначала перекусим малость, а потом уж и к делу прейдем.

Капитан был полностью согласен с подобной постановкой вопроса, и лишь после того, как была съедена колбаса и выпит последний глоток кофе, а со стола сметены все крошки на лист бумаги, рассказал об итогах своей поездки в Невельский рыбпорт. Когда он закончил, следователь с силой растер виски.

— Выходит, прав был Акира Нуамо в своей версии о «российском следе»?

— Пожалуй что прав.

— И отрабатывать теперь придется этого самого Кунку вместе с Тетериным.

— Так точно! Тем более что это самый короткий путь, чтобы выйти на заказчика.

— Если, конечно, принять за основу версию, что именно Кунка был тем самым киллером, который стрелял в Ложникова.

— А что, разве могут быть сомнения? — удивился Юрлин.

— Время покажет, а пока что надо прояснить, кто таков на самом деле этот Кунка, и если он действительно тянет на киллера… Короче, только после этого будем решать, с какой стороны брать быка за рога.

— А что с Тетериным? Может, поставить на прослушку, пока в море не ушел, да запросить распечатки его разговоров по мобильнику?

— Прикинуть надо, что это даст. Мы уже точно знаем, что он работает на Мессера, а прослушка… Откровенно говоря, не уверен в ее целесообразности. Камышев — весьма осторожный волк, и я сомневаюсь в том, что он ведет серьезные разговоры по мобильнику. Ему гораздо проще и надежнее встретиться со своим человечком, чтобы с глазу на глаз обсудить какую-либо тему. К тому же нельзя не учитывать и тот факт, что на него в городе работает целая рать проплаченных информаторов, и я глубоко сомневаюсь в том, что ему не станет известно о нашем запросе.

Это был третий выход Крымова на Панкова. Но если в первый раз он просто поставил своего шефа в известность, где он и что он, а во время второго разговора сообщил о решении Мессера отравить его своим полпредом в Южную Корею и просил генерала загодя прислать туда связника, то сейчас он надеялся получить развернутую установку на его действия в Пусане. Одно дело — оценка происходящего глазами подполковника СВР, и, возможно, совершенно иной подход Москвы к обузданию чиновничье-коррумпированного беспредела, который уже два десятилетия господствовал в рыбной отрасли Дальнего Востока. Короче говоря, нужна была продуманная позиция, ориентируясь на которую он должен был бы крутиться между установкой, навязанной ему Камышевым, и «домашними заготовками» охочих до российского краба южнокорейских бандитов и японской якудзы.

Позавтракав вместе с корешем и дождавшись, когда он уедет в город, Седой какое-то время поскучал перед телевизором, затем набросил на себя ветровку и, предупредив Марию, что «пройдется напоследок по парку, дабы привести мозги в порядок», вышел из дома.

На дворе стояли удивительно погожие майские дни, в распускающейся листве тренькали оклемавшиеся после заснеженной, пуржистой зимы пичуги, и такая благодать зависла в прогретом воздухе, что даже думать не хотелось о том, что вскоре он ступит на палубу среднего рыболовецкого траулера и выйдет в море, чтобы через неделю сойти на южнокорейский берег. Там, конечно, сейчас тоже хорошо и комфортно, как у Христа за пазухой, даже теплее, чем в Южно-Сахалинске, но это все равно не Россия. И такая тоска защемила в душе, что он даже остановился невольно, поймав себя на мысли, что пора бы, товарищ подполковник, и меру знать. В конце концов, от варианта провала не застрахован никто, и та Фортуна с Госпожой Удачей, не без помощи которых он выходил порой из самых сложных передряг, могли повернуться к нему спиной.

На его счету это был тринадцатый вояж за границу, и хотел Антон того или нет, в глубине души он верил в приметы, говорившие о том, что число тринадцать пока что никому не приносило удачи. Однако с таким настроением надо было сразу же отказываться от задания, и он, злобно выругавшись на самого себя и заставив мозги встряхнуться, убыстрил шаг, направляясь к собору Воскресения Христова. В церковной палатке купил тринадцать свечей и, перекрестившись на залитые солнцем купола, переступил порог храма. Народу в этот час было мало, умиротворяюще пахло ладаном, и Крымов, повинуясь непонятному внутреннему состоянию, перекрестился на образа, мысленно попросив для себя удачи в предстоящей командировке в Пусан, и направился к иконам, перед которыми догорали наполовину оплавленные свечи. Склонив голову, он не переставал шептать, казалось бы, забытые слова молитвы и просил Бога, Божью Матерь и Николая Угодника не оставлять его, ибо не всё в силах человеческих.

Из храма вышел совершенно успокоенным, уверенным в себе, словно и не было только что давящей тоски от роковой чертовой дюжины.

Теперь оставалось приобрести сим-карту, и он, несколько раз перепроверившись, направился к небольшому магазинчику, где незадолго до этого взял вполне приличный мобильный телефон. Улыбнувшись явно скучавшему продавцу и покаявшись ему, что он забыл паспорт дома, купил новенькую симку и уже с чувством явного удовлетворения повернул в сторону парка.

Несмотря на погожий весенний день, народу было мало, и Крымов, наслаждаясь пряным запахом земли и перепревшей листвы, побрел по аллее. Этот парк стал его любимым местом в городе, об этом знал и Камышев, и случись вдруг, что за ним пустили хвост, чтобы перепроверить напоследок перед отправкой в Пусан, не было ничего удивительного в том, что он пришел сюда. Во-первых, надо было в тихой, спокойной обстановке обдумать и проанализировать все те нюансы, в которые посвятил его Мессер, а во-вторых… Неплохо было бы по-настоящему оценить то место и ту роль, которую он теперь занимал в окружении старого кореша.

Он прошел «таежный», почти не тронутый руками человека участок и уже знакомой дорогой поднялся к искусственно созданной горке, у которой всегда толпились любители японской эстетики. Полюбовавшись начинающими распускаться цветами, миновал еще метров сто и опустился на скамейку, с которой просматривались все подходы. Подумал было о том, что шефу опять придется ехать на работу невыспавшимся, но Панков строго-настрого наказал ему звонить в любое время дня и ночи, случись вдруг срочная необходимость, и именно сейчас такая необходимость была.

Осмотревшись по сторонам, сменил сим-карту на только что купленную и набрал номер мобильного генерала. Чисто автоматически посмотрел на часы — четыре утра по московскому времени. Однако Панков словно ждал этого звонка. По крайней мере, ответил сразу же.

— Шеф?

— Антон! А я уж дождаться не могу звонка. Считай, что на одних таблетках живу. Впрочем, давай сразу по существу. Вопрос решился?

Под словом «вопрос» он имел в виду Южную Корею, и Крымову оставалось подтвердить это:

— Да. Пункт назначения тот же.

— Когда отплытие?

— Возможно, даже завтра.

— А что за посудина?

— СРТ «Дюжина».

— Хорошо, очень хорошо, — пробормотал Панков, но тут же спохватился и уже более мягко спросил: — Настроение-то как? Качки не боишься?

— Так я же в юности матросом на катере ходил, в Охотском моррыбпорту.

— Ну и дай-то бог, — совсем уж не по уставу благословил его шеф и тут же посуровел голосом: — Теперь слушай сюда и запоминай…

Получив информацию относительно связника, который будет дожидаться его в Пусане и передаст необходимый инструктаж по тем переговорам с корейцами и якудзой, которые вынашивает Мессер, Седой собирался уж было закругляться с разговором, как вдруг вспомнил то, о чем хотел попросить своего начальника:

— Игорь, если позволишь, то еще один вопрос.

— Ну?

— Короче, дело такое. Наконец-то я поимел откровенный разговор с моим другом и сейчас владею информацией, которая может быть полезна для господ из соседнего департамента.

— И что? — насторожился Панков.

— Так вот я хотел бы связаться с тем следаком, который копает в Южно-Сахалинске, и передать ему все то, что узнал от моего друга. Уверяю тебя, эта информация стоит того, чтобы рискнуть.

Долгое, очень долгое молчание, словно генерал взвешивал все за и против относительно выхода засекреченного агента на Родионова, — и наконец:

— Хорошо, считай, что уговорил. — Он продиктовал номер мобильного телефона важняка и, уже прощаясь, спросил: — Что-нибудь еще?

— Всего лишь один вопрос: человек надежный?

— Стопроцентно! Но даже несмотря на это, не вздумай раскрываться.

— Исключено.

В этой части парка почти никого не было, тем более влюбленных парочек, которые оккупировали обычно все скамейки, и Крымов без каких-либо помех набрал только что полученный номер. Абонент откликнулся буквально на третьем или четвертом сигнале, и уже по тому, насколько приглушенно и поспешно он произнес «Слушаю вас», можно было догадаться, что он не расставался с мобильником, по которому могли звонить всего лишь несколько человек, задействованные в оперативно-следственных мероприятиях по линии ФСБ и Следственного комитета.

— Господин Родионов? — на всякий случай уточнил Антон.

— Так точно! А вы?

— Думаю, что моя фамилия вам ничего не скажет. Главное, это привет, который вам просил передать Панков.

Это был обусловленный пароль для экстренной связи, и следователь мгновенно отреагировал на него:

— Спасибо, приятно слышать, а я уж думал, что он забыл обо мне.

— Ну, зачем же так плохо думать о людях, которые помнят о вас и заботятся по мере возможности. Кстати, вы сейчас можете говорить? Никто не помешает?

— Да вроде бы никто, — поспешил заверить Родион. — Слушаю вас, и я благодарен вам за этот звонок.

— Да ради бога, — хмыкнул Крымов, — а теперь слушайте сюда…

И он вкратце пересказал все то, что узнал от Камышева, не забыв при этом и про капитана полиции Брыля с мордоворотом по кличке Сиська, и про бывшего опера Южно-Сахалинского УВД Зенона Гамазина, который является правой рукой Мессера. Однако острее всего следак отреагировал на информацию по частному охранному предприятию «Альбатрос», под крышей которого собрали бригаду спецназовцев, прошедших горячие точки. Поблагодарив за предоставленную информацию, он задал вопрос, который, вероятно, мучил его более всего:

— А относительно убийства депутата?

Догадываясь, что от него хотели услышать, Антон вынужден был лишь вздохнуть в ответ:

— К сожалению, ничего. Но одно могу сказать твердо: мой друг сам хотел бы знать, кто заказал депутата и чьих рук это дело.

Судя по молчаливой реакции следователя, он рассчитывал на все что угодно, кроме этого.

Это было словно ушат холодной воды на голову. Руководство Следственного комитета уже одобрило в качестве рабочей версии разработку Мессера, по приказу которого якобы был убит Александр Борисович Ложников, как вдруг на тебе… Он здесь не при делах и сам бы хотел знать, кто замочил бывшего компаньона Сохатого. От подобной встряски можно было и инфаркт получить.

Обхватив голову руками, Родионов сидел за своим рабочим столом, тупо смотрел на лежащий перед ним мобильник, снова и снова мысленно прокручивая всю ту полученную информацию от секретного агента, о котором его еще в Москве предупреждал Быстров. Оно, конечно, великое спасибо за заботу, которую этот офицер проявил по отношению к нему, но чтобы так вот резко менять рабочую версию… Простите, товарищ чекист, но это уже ни в какие ворота не лезет. К тому же и вы можете ошибаться, не говоря уж о том ложном следе, который мог бы подкинуть Камышев, и в то же время… Уже установленный факт стоянки траулера СРТ-12 в Вакканае в день убийства Ложникова и, что не менее важно, — выход в море на один-единственный рейс некоего Сергея Кунки, который тут же списался с «Дюжины» по возвращении в порт приписки.

Да и Акира Нуамо был убежден, что это дело рук российского киллера, исполненное при помощи людей якудзы, и искать заказчика надо в России, но при этом он ни разу не сказал, что следы ведут именно к Мессеру, хотя был прекрасно осведомлен, кто конкретно правит балом на икорно-рыбном рынке.

От всех этих мыслей застучало в висках, и, опасаясь, что его сейчас накроет головная боль, которая все чаще и чаще напоминала о себе во время подобных встрясок, Родинов убрал в карман мобильник и, справившись по внутреннему телефону, может ли его сейчас принять Агеев, поднялся из-за стола.

Судя по всему, на его лице было написано всё то смятение чувств, в котором он пребывал последние полчаса, когда пытался осмыслить услышанное, потому что поднявшийся ему навстречу Андрей спросил участливо:

— Случилось что?

— Считай, что случилось, — буркнул следователь и, не уточняя источника информации, рассказал все то, что услышал от Крымова. Когда же он закончил, лицо Агеева стало практически каменным, и лишь сжатые губы да вздувшиеся желваки на скулах выдавали его состояние.

В кабинете зависла гнетущая тишина, которую нарушил Родионов:

— Ну и что ты скажешь на это? Я имею в виду признание Мессера.

— Спрашиваешь, что скажу? Да только то скажу, что твой информатор круто ошибается, отметая участие Мессера в убийстве Ложникова. Кстати, об этом же говорят и те наработки, которые провел Юрлин. А против фактов не попрешь.

— Но эти, как ты выражаешься, факты еще не говорят о том, что приказ на устранение отдал именно Мессер.

— Ну а кто же еще, по-твоему?

— Не знаю.

— То-то и оно, что не знаешь. А не знаешь ты этого потому, что только у Камышева были более чем серьезные основания для ликвидации Ложникова. Кстати, если не секрет, а кто этот твой информатор?

— Звонил Быстров, — соврал следователь, — а кто информатор… он не уточнял.

— Это что же… выходит, по Мессеру работает еще кто-то?

— А ты, что же, думал, только мы с тобой? Просто они работают в Москве с его подельниками по икорно-рыбному бизнесу и, судя по всему, зацепили кого-то из его особо доверенных лиц.

Агеев скептически хмыкнул.

— А ты не думал о том, что и в Москве могут купиться на ту лапшу, которую вешают на уши «особо доверенные лица»?

— Бывало и такое, но в данном случае эта информация заслуживает доверия.

— Что ж, может, ты и окажешься прав, но лично я уверен в своей правоте. А моя правота состоит в том, что именно Мессер отдал команду на ликвидацию Ложникова. И меня в этом никто не переубедит.

— Что ж, это твое право. Однако, надеюсь, ты не будешь ставить под сомнение информацию относительно тех пристяжных Камышева, которых обозначил Быстров?

— Слушай, Родион, — нахмурился полковник, — ты бы того… отделял мух от котлет, и если я сомневаюсь в непричастности Мессера к убийству, то это еще не значит, что я отрицаю буквально всё. Хотя лично меня мало радует тот факт, что на него работает бывший оперуполномоченный по особо важным делам областного УВД.

— Ну и я, положим, от этого не в восторге, да информация такая поступила, и нам придется взять в оперативную разработку всех обозначенных клиентов. Но в первую очередь необходимо заняться «Альбатросом», и если все подтвердится, то именно этот ЧОП может оказаться той самой структурной единицей, на которую опирается Мессер.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Стоя на палубе траулера, облаченный в просторный комбинезон, поверх которого была наброшена непромокаемая рыбацкая куртка, Крымов проводил взглядом портовые краны Невельска и невольно вздохнул, выдавая свои далеко не радостные чувства. Сорок лет — то самое время, когда умные люди делают «адью с кисточкой» своим прежним романтическим представлениям о жизни и начинают получать прибыль от своих прежних заделов, наработок и знакомств. А ему уже сорок, причем «с хвостиком», а у него ни семьи, ни сбережений в швейцарском банке. Правда, была двухкомнатная, с большим холлом и просторной кухней, квартира в Ясенево, а вот насчет всего остального… Жена ушла, прихватив с собой и дочку, к более успешному мужику еще в девяностые годы, когда новоиспеченные «демократы» не без помощи американской, израильской и английской разведок зачищали от профессионалов Комитет госбезопасности, и он остался не только без работы, но и без прикрытия со стороны своего прежнего руководства. Причем с такой легендой о его «криминальном прошлом», что этого хватило бы на десять лет строгого режима. И порой, когда бессонными ночами накатывали воспоминания, он лишь диву давался тому, как так вышло, что он по-настоящему не скатился в криминалитет, не спился и не подсел на наркотики, как это случилось с его коллегами по службе. Благодарил Бога и мысленно — Игоря Панкова, своего сослуживца, который мало того что разыскал его, но и уговорил вернуться в строй.

С этими невеселыми мыслями его и застал капитан «Дюжины», передавший штурвал рулевому матросу.

— Чего задумался, мил человек? — буркнул он, остановившись позади Антона.

Вздрогнув от неожиданности, тот лишь кисло улыбнулся в ответ.

— Все понятно, — резюмировал Тетерин, — тоска по земле. Ну а чтобы ее скрасить, предлагаю обмыть отход, а заодно и познакомимся поближе. Правда, Роман Михалыч уже ввел меня в курс дела относительно твоей личности — характеристика, признаться, выше всех похвал, но, как говорят господа шкипера, пока ты сам с человеком ящик водки не выпил, он для тебя так и останется задраенным трюмом с двойным дном. Кстати, ты к чему более склонен: водка, виски, коньяк или, может, джин с тоником?

Крымов удивленно воззрился на Тетерина:

— И что, всё это имеется в наличии?

— Обижаешь, паря, — хмыкнул явно польщенный кэп. — Чтобы «Дюжина» да без дюжины коробок со спиртным уходила в море…

— В таком случае простите дурака, — подыграл ему Седой, — мне о вас тоже рассказывали много хорошего, но чтобы так вот… виски, водка, коньяк и джин с тоником…

— Чай, не лаптем щи хлебаем, — скромно произнес Тетерин и тут же посерьезнел лицом: — Кстати, Роман Михалыч сказал, что тебе наши вурдулаки полживота отхреначили, и ничего тяжелого поднимать нельзя, а тут… Я имею в виду насчет водочки с коньяком?

Антон обратил внимание, насколько уважительно капитан «Дюжины» говорит о Камышеве. Судя по всему, он был доверенным лицом Мессера, несомненно, был предан ему и, видимо, выполнял особые поручения. С таким человеком вести себя надо было соответственно, но главное — не оттолкнуть его от себя.

— А, семь бед — один ответ, — махнул он рукой. — Думаю, стакан поднять не возбраняется, если, конечно, не полный.

— Так, а кто же сейчас по полному пьет? Ежели только портовые бичи с похмелья, но у меня такие в команде не задерживаются. — И уже как о чем-то решенном: — Ну так что, двинули? Тем более что кок уже и закуску сварганил.

…Подполковник СВР Антон Крымов и сам не дурак был выпить, но чтобы так, как пил капитан «Дюжины», которому уже перевалило за полтинник… подобное видеть ему не приходилось. Утром Тетерин принимал «для взбадривания» грамм сто пятьдесят водки, в обед — еще грамм двести, ну а под вечер — «так это сам Бог велел». На пару с Седым они усиживали вечерами бутылку виски, «лакировали» его кофе с коньяком и поднимались на палубу, чтобы «хлебнуть свежего воздуха», а заодно проглотить еще по чашечке кофе. Естественно, с коньяком. Но что самое удивительное, так это то, что Тетерин никогда не был пьяным. А когда брали морского гребешка в Японском море, так он вообще был трезвее всех трезвых и отдавал настолько четкие команды, что Крымов порой даже сомневался в тех промилях, которыми был переполнен капитан «Дюжины». Что касается его самого, то он, чтобы поддерживать достойную компанию, накачивал себя крепким кофе, который, казалось, вскоре польется из ушей.

К Пусану они подходили загруженные морским гребешком и явно довольные друг другом. Когда ошвартовались у причальной стенки Южного порта, где «Дюжину» уже поджидал оптовик с бригадой портовых грузчиков, Седой распрощался с капитаном и, подхватив спортивную сумку, с какими обычно сходили на берег русские рыбаки, спустился по трапу на провонявший рыбой пирс. У центрального выхода его должны были поджидать южнокорейские партнеры Мессера, и он направился к приметному зданию портовой администрации, служившему надежным ориентиром всем тем, кто первый раз сходил здесь на берег. За пакгаузами скрылась причальная стенка с шеренгой рыбацких посудин, за спиной остался СРТ-12, палуба которого еще недавно связывала его с Россией, и отчего-то вдруг так защемило на сердце, что он даже остановился, потянувшись рукой к левой стороне груди. Ничего подобного с ним раньше не случалось, и он зло сплюнул, помянув недобрым слово южносахалинского следака Брыля, отмороженного садиста Сиську и его команду беспредельщиков, знакомство с которыми не прошло для него даром. Остановился, растирая рукой грудь, и в этот момент кто-то тронул его за локоть.

Как бы уходя от неожиданного нападения, Антон сделал шаг вперед и резко обернулся. Перед ним стоял высокий, спортивного телосложения кореец лет тридцати, лицо которого светилось счастьем от встречи с русским рыбаком.

— Простите, — с характерным акцентом и в то же время на довольно сносном русском языке произнес он, — это вы будете господин Крымов?

— А в чем, собственно, дело?

— СРТ-двенадцать? — продолжал улыбаться кореец.

— Допустим, — подтвердил он, лихорадочно просчитывая, кто бы это его мог встречать чуть ли не у причальной стенки, тогда как Мессер предупредил его, что люди Хан Мэн Хо будут ждать за воротами порта.

— Хорошо, очень хорошо! Траулер капитана Тетерина?

— Да, да! — уже несколько раздраженно отозвался Седой. — Капитан Тетерин. Но только, что с того? Да и вы-то кто будете?

— Очень, очень приятно, — ушел от прямого ответа настойчивый абориген, — капитан Тетерин наш старый друг, и мы давно ждем вас.

— Это, конечно, приятно, что Тетерин ваш старый друг, однако встречать меня вы должны были за воротами порта, а не у пирса, где нас могут видеть все кому не лень.

— Не обращайте на это внимания, — махнул рукой кореец, перехватывая сумку гостя. — Просто мы подумали, что вы можете заблудиться среди пакгаузов, да и народ здесь вороватый, вот и решили встретить поближе к пирсу. А зовут меня Пак Ха Чжуном. — Он негромко рассмеялся и добавил: — Как это говорят в России, от греха подальше.

— Что ж, спасибо за заботу, — покосился на столь расторопного провожатого Крымов и не удержался, чтобы не спросить: — Откуда русский-то знаешь?

— Необходимость, — как о чем-то само собой разумеющемся ответил Пак и тут же пояснил: — Россия с вашим президентом сейчас выходит на первый план, тем более, мы с вами ближайшие соседи, так что, если думаешь заниматься прибыльным бизнесом, без знания русского языка не обойтись.

— Что, бизнес в Приморье, на Сахалине? Лосось, икра, крабы?

— И не только это, — улыбнулся встречающий, беря гостя под локоть и разворачивая его лицом к парковочной площадке, на которой красовался черный «Форд» с вмятиной на правом крыле и открытыми дверцами, подле которых, словно часовые у мавзолея, стояли два корейца, сравнительно молодых и по-спортивному подтянутых. Передав одному из них сумку Антона, он приглашающим жестом показал на машину: — Прошу!

На правах гостя Седой сунулся было на переднее пассажирское сидение, как вдруг ощутил на руке жесткую хватку, словно клешня краба впилась в локоть, после чего последовал резкий толчок стволом пистолета в область печени, и он, еще ничего не понимая, крутанулся к корейцу. И застыл, чувствуя, как вновь засосало под сердцем — на каменном лице Пака не осталось даже следа прежней улыбки.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», — пронеслось в голове, и он уж открыл было рот, чтобы возмутиться происходящим — все-таки он официальный представитель Мессера, некоронованного короля сахалинской рыбодобывающей промышленности, однако кореец опередил его.

— Успокойтесь, господин Крымов! — четко разделяя слова, произнес он. — И постарайтесь правильно оценить ситуацию.

В его словах, но главное, в тоне, каким все это было сказано, не было даже намека на прежнюю любезность, и Седой невольно напрягся, не зная, что ожидать в дальнейшем. В голове пронеслись слова кореша, что в Пусане его встретят по-царски, а на деле выходит…

Словно прочувствовав состояние гостя и, видимо догадываясь, чего можно ожидать от посланника Камышева, Пак еще крепче сжал его локоть.

— И очень прошу вас не делать лишних движений, — произнес он, — так что в ваших же интересах вести себя разумно и не создавать излишних неприятностей.

Еще совсем недавно, когда он прощался с капитаном «Дюжины», Антон даже представить не мог, что его печень будут сверлить дулом пистолета, и хотел уж было по-настоящему возмутиться, но его вновь опередили:

— Поменьше слов, господин Крымов. Уверяю вас, это в ваших же интересах.

— Да, конечно, я понимаю, — заставил выдавить из себя Седой, — и все-таки… это что, знаменитое корейское гостеприимство?

— Обижаете, господин Крымов. Впрочем, вскоре вы всё поймете.

— Хотелось бы как можно быстрей, а то ведь я и обидеться могу.

— А вот это уже ни к чему, — вроде бы как успокоил его Пак и тут же показал вполне приличное знание не только русского языка, но и фольклора: — Как говорят в России, будет тебе белка, будет и свисток. Так что прошу в машину.

Видимо, посчитав разговор законченным, он отдал гортанную команду, и те двое, что все это время не спускали с гостя глаз, расступились, один из них распахнул заднюю дверцу «Форда» и первым нырнул в салон, кивнув русскому, чтобы тот следовал за ним. Еще не определившись, как себя вести, пленник вопросительно покосился на Пака, но тут же почувствовал болезненный толчок ствола оружия в печень.

— И чтобы без шуток, господин Крымов! Я жду!

— Да уж какие тут на хер шутки, — пробурчал Антон, забираясь в машину и думая о том, правильно ли он сейчас делает, подчиняясь приказам. У него еще оставалась секунда-другая, чтобы выбить пистолет из рук боевика и перевести ничем не объяснимый корейский маразм на другие рельсы, но вовремя сообразил, что в этом случае без крови не обойтись, и во избежание осложнений на переговорах решил подчиниться.

Рядом с ним, не выпуская из руки оружие, разместился Пак, третий кореец сел на водительское место, и «Форд» плавно тронулся с места. Когда выехали за ворота порта, причем, как смог догадаться Антон, не центральные, а какие-то задрипанно-обшарпанные, в конце причальной стенки, он посчитал нужным спросить:

— И все-таки, может, вы мне объясните, что всё это значит? Я же ведь не просто Ваня-беспородный, я и обидеться могу.

— Ну, насчет обиды — это ваше личное дело, а вот насчет всего остального… Впрочем, чтобы не было каких-либо осложнений… Ваши руки!

— Даже так?! — возмутился было Седой, но теперь в его живот упирались разом два ствола — один давил на печень, другой сверлил левую сторону, и ему ничего не оставалось делать, как послушно протянуть руки, на которых тут же защелкнулись наручники.

И вновь в голове пронеслось полуидиотское-полузабытое: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, а я к дедушке собралась». И пожалел, что сразу же не выбил зубы Паку и не пристрелил этих двух уродов. Впрочем, жалеть о чем-либо было уже поздно и оставалось только подчиняться командам косоглазого хорька, который, судя по его знанию русского языка, довольно долго прожил в России.

Машина проскочила мост, соединявший рыбный порт с центральными районами Пусана, какое-то время тащилась по многолюдным улочкам, зажатым с двух сторон торговыми палатками, и, наконец, вырвалась на шоссе, набирая скорость. Теперь за тонированными стеклами мелькали стволы деревьев, да чуть поодаль, по правую сторону, громоздились современные здания из стекла и бетона, судя по всему, гостиницы и отели с окнами на море и безлюдные пока что пляжи, нескончаемой лентой тянувшиеся вдоль береговой линии сразу же за терминалами.

Практически в полной тишине они проехали минут двадцать, в течение которых Седой ломал голову над тем, что бы всё это могло значить и чем конкретно может закончиться для него лично столь странно начатая командировка, как вдруг ожил сидящий слева от него кореец и что-то сказал Паку. Видимо, напомнил о чем-то важном, потому что тот тут же повернулся лицом к гостю.

— Вынужден огорчить вас, господин Крымов, но мне предписано соблюдать меры предосторожности, и поэтому придется вкатить вам небольшой укол.

— С чего бы это?!

— У нас так положено. Тем более что мы уже подъезжаем к месту назначения.

— Но это… это уже ни в какие ворота не лезет! Я приезжаю к вам для переговоров, а мне — сначала ствол в печень, потом наручники и уже как на десерт — укол, после которого я могу вообще дураком стать.

Пак на это только криво ухмыльнулся.

— Возможно, вы в чем-то и правы, господин Крымов, но у нас такой порядок, так что лучше не возмущаться и тем более не сопротивляться.

При этих словах он сказал что-то водителю, и тот достал из «бардачка» небольшую коробочку. Передал ее Паку, и тот, отложив пистолет на сиденье, раскрыл ее.

«Шприц, игла, две ампулы с бесцветной жидкостью», — отметил про себя пленник, но возмущаться уже было поздно, и он покорно закрыл глаза.

Игла вошла в предплечье, по руке разлилось успокаивающее тепло, и он вдруг осознал, что впадает в забытье. Перед глазами поплыли красные круги, стала заваливаться голова, он постарался было встряхнуться, но поймал себя на мысли, что не все еще потеряно и он может более-менее трезво соображать. Теперь где-то под черепной коробкой билась одна-единственная мысль: не поддаться действию укола. Пересиливая заволакивающий сознание вязкий туман, постарался припомнить всё, чему его учили когда-то на практических занятиях.

Итак, собрать в кулак свою волю, максимально расслабить все мышцы и… и дать понять окружающим, что ты в полной отключке.

Вроде бы получилось.

Отложив шприц на сиденье, Пак толкнул гостя в плечо, тот навалился на своего соседа слева, его снова пихнули — на этот раз в левое плечо, и Седой сложился чуть ли не вдвое, ткнувшись лицом в колени.

— Готов, — видимо сам для себя произнес кореец, и по тому, как Антона стало заваливать набок, он догадался, что они свернули с шоссе на какую-то улицу и скоро, судя по всему, закончится этот маскарад с переодеванием.

По всему телу волна за волной накатывал жар, какие-то сверхъестественные силы приказывали сознанию отключиться, но он заставлял себя держаться, мысленно прокручивая один и тот же вопрос: хватит ли мозгов главе корейских бандитов Пусана принести извинения личному представителю Мессера за все те неприятности, что его люди причинили ему. На какое-то время он все-таки вырубился и смог с трудом разлепить веки только в тот момент, когда машина проскочила какой-то мост и как бы издалека раздался голос Пака, почему-то приглушенно-ватный:

— Как вы себя чувствуете, господин Крымов?

Не очень-то поспешая с ответом, он молчал, в то же время стараясь подключить все свои оставшиеся силы и волю. И вдруг почувствовал, что дышать вроде бы как стало легче. По крайней мере, от горла отвалился тошнотный комок. Вопрос прозвучал ближе:

— И все-таки, господин Крымов?

Подобное мог спросить или полный идиот, или же садист, наслаждающийся мучениями человека. Как себя может чувствовать тот, кому вкатили дозу какой-то хреновины и его мутит, как после хорошего перепоя? Он шевельнул непослушным языком, который, казалось, распух во рту, и с таким же трудом выдавил из себя:

— Вы… вы хоть понимаете… что… что вы делаете?

Пак молчал, видимо, удовлетворенный тем, что его гость еще в состоянии говорить нечто членораздельное, и Седой, пересиливая себя, уже более напористо произнес:

— Неужели вы думаете, что после подобного издевательства я буду вести с вами переговоры? Идиоты!

С таким же трудом, с каким он ворочал языком, он снизу вверх покосился на корейца и увидел его ухмыляющуюся физиономию. Судя по всему, тот был чем-то весьма доволен и не скрывал этого.

«Но чем… чем он доволен?»

Теперь уже этот вопрос гвоздем засел в сознании, и он знал, что не сможет думать более ни о чем другом, пока не получит на него ясный ответ. Однако ответа не было, и он вновь проглотил подступивший к горлу тошнотный комок.

— И как долго вы еще будете издеваться?

— О чем вы, господин Крымов? — удивился Пак, согнав с лица иезуитскую ухмылку. — Кто над вами издевается? Я? Чушь! Просто элементарные меры предосторожности, которые необходимы для вашей же безопасности.

Его лицо выражало искреннее недоумение, можно сказать, обиду, незаслуженно нанесенную ему русским мафиози, и в то же время глаза не могли скрыть истинных чувств — он был доволен собой, любимым. И, пожалуй, именно это более всего насторожило Седого. Он глубоко вдохнул, после чего резко, через нос выдохнул и, почувствовав, как прочищаются мозги, заставил себя сосредоточиться на простенькой, казалось бы, мысли, которая уже давно созревала в его подсознании.

Опасность! Возможно, его ждет какая-то опасность, о которой не могли ни знать, ни даже догадываться ни он сам, ни Мессер, ни капитан «Дюжины». А это значит?.. Это значит, что ему нельзя расслабляться, заставляя при этом свой мозг работать на пределе.

С трудом приподняв голову, отчего, казалось, в виски ударило десять тысяч крошечных молоточков, он посмотрел в окно, за которым стелилась буйная, прикрывающая роскошные дома зелень, отчего можно было догадаться, что везут его в далеко не бедный район Пусана.

«Форд», между тем, свернул с накатанного шоссе на столь же комфортную, но более узкую дорогу, которая уходила в застроенный современными домами массив, и пленник вновь покосился на Пака, которого словно подменили в эти минуты. С губ корейца исчезла блуждающая ухмылка, лицо стало каменно-жестким, и когда машина остановилась, он словно застыл в салоне, ожидая, когда водитель откроет ему дверцу.

Седой протянул было ему руки, надеясь, что его хоть сейчас освободят от наручников, но Пак только кивнул, чтобы тот следовал за ним, и они прошли за ворота огороженного забором трехэтажного коттеджа, внутри которого, казалось, не было ни души. По крайней мере, их никто не встречал, и это тоже выглядело странно. Однако теперь он уже не задавал никаких вопросов, начиная осознавать, что здесь идет какая-то своя игра, о которой не мог догадываться Мессер.

Пак, между тем, сказал пленнику, чтобы тот, во избежание неприятностей, не делал необдуманных поступков. Они прошли в дом, где их встретил еще один спортивного вида молодой кореец, и он же подтолкнул Крымова к лестнице с бетонными ступеньками, отчего последний едва смог удержаться на совершенно ватных ногах. Спуск вел в подвальное помещение, и теперь уже не оставалось сомнений в том, что извиняться перед ним за столь неадекватную встречу никто не будет.

Стараясь не оступиться на крутых ступеньках, дабы не сломать себе шею, он прошел в сопровождении корейца в подвал, который оказался огромной комнатой, разделенной на две половины. Пак кивнул ему на стул рядом со столом, на котором громоздилась лампа в пятьсот свечей, и когда Седой сел, он разомкнул наручники, завел руки за спину и довольно ловко прихватил его запястья к спинке стула. Намеченные переговоры начинали приобретать весьма нежелательную окраску, и Крымов убедился в этом, когда из второй половины подвала вышел еще один кореец и сел на второй стул, что стоял по другую сторону стола. Он долго, очень долго рассматривал гостя, не говоря при этом ни слова, после чего включил лампу и направил обжигающе-яркий сноп света ему в лицо. Это был словно удар табуреткой по голове, и Седой, почти лишенный возможности здраво рассуждать, зажмурил веки, но мощный луч света пробивался даже через них, и он невольно подумал, что этак, пожалуй, и ослепнуть можно. И что подобные методы издевательства даже южносахалинский следак по фамилии Брыль на допросах не применял.

Его с силой дернули за плечо, видимо пытаясь заставить разлепить веки, но он, прячась от слепящего луча света, наоборот, еще ниже опустил голову. В какой-то момент хотел уж было завопить «Что же вы, суки позорные, с человеком творите?», однако сильнейший удар в челюсть опрокинул его в темноту, и он завис лицом вниз, удерживаемый на стуле наручниками. Когда стал приходить в себя, то первое, что услышал, так это слово «кофеин», сказанное по-русски, совершенно без акцента. И еще отданный кому-то приказ:

— Кофеин… кофеин ему вколи! Мне с ним еще пообщаться надо. Да скажи своему мордовороту, чтобы перестал кулаками махать, а то я его самого на перо посажу. И если кому что непонятно, повторяю: он нам живой нужен, без единой царапинки.

В этот же момент Крымов услышал, как хрустнуло стекло — кто-то сломал ампулу, и иголка шприца впилась ему в предплечье…

о. ХОККАЙДО, САППОРО

Ито любил вечерний, залитый рекламными огнями Саппоро, любил его рестораны, кафе и ночные клубы с девочками, но с тех самых пор, когда он благодаря своей жестокости и преданности главе семьи в Отару добился столь высокого положения — начальник боевиков, у него почти не оставалось времени на то, чтобы прокатиться вечерком в город и оторваться на полную катушку в любимых им борделях. Так что приходилось довольствоваться портовыми клубами в Отару, и когда Танака выложил ему свой план, как поставить на место зарвавшегося Му Хёна, Ито согласился не раздумывая. Он даже не сомневался, что ему удастся разрулить ситуацию с обнаглевшими корейцами и благодарный ему Танака назначит его своим заместителем. А это уже и деньги, и полная свобода действий. Он желал жить полной жизнью, без ограничений.

Чтобы не насторожить раньше времени тех бойцов из семьи Му Хёна, которые отвечали за спокойствие гостей «Желтого лотоса», Ито взял с собой только Куроки, невзрачного на вид, но уже проявившего себя в деле боевика, и, снабдив его необходимой установкой, припарковался неподалеку от клуба, под кроной огромного дерева. Передернул затвор пистолета и, сунув его под рубашку, кивнул Куроки, чтобы тот следовал за ним. Теперь оставалось разыграть роль двух подвыпивших гуляк из Токио, которые заблудились в незнакомом им городе и случайно вышли на призывные огни ночного клуба.

К парадному входу, над которым переливалась разноцветными огнями неоновая вывеска, они подошли уже в «полном подпитии» и остановились перед дверью, из-за которой доносилась музыка. Навстречу им вышел спортивного вида кореец и, удивленно уставившись на двух сравнительно молодых, но явно богатеньких японцев, спросил, не ошиблись ли они адресом.

— Может, и ошиблись, — отозвался боевик, поворачивая обратно, но его тут же попридержал за плечо «качнувшийся» Ито.

— А что, у вас пускают только избранных? — громко икнув, поинтересовался он. — А простых, значит, гостей из Токио…

— Так вы токийцы? — спохватился охранник. — В таком случае прошу в наш клуб.

Он распахнул перед ними дверь, и «гостей» обдало запахом человеческого пота, дешевой туалетной воды, прокисшего пива и спиртного. Сразу от порога начинался затемненный, заставленный небольшими столиками зал, за которыми скучали несколько молоденьких кореянок. Судя по всему, настоящая работа для них еще не начиналась, и все они как одна обернулись на двух явно пьяненьких нарисовавшихся в дверном проеме парней. Чуть подальше от них, за «директорским» столиком, который отделял от общего зала невысокий барьер, тянули пиво из высоких бокалов три корейца, двум из которых было лет по тридцать, а третьему чуть меньше сорока.

«Дэ Джун!» — мгновенно определился начальник боевиков и вдруг почувствовал, как волна ненависти захлестывает его сознание. Именно он, Дэ Джун, перекупил на свою сторону таможенника в Отару и, судя по всему, был мозговым центром семьи Му Хёна. А следовательно — врагом семьи Танаки. Японец повернулся к сопровождавшему их охраннику:

— А где же народ?

— Еще не время. А вот часа через два здесь будет не протолкнуться.

— Что, и девочки тоже будут? — подмигнул ему Куроки.

— И девочки тоже. Так что, если желаете хорошо провести время… Впрочем, — спохватился он, — в зале сейчас несколько девочек, и если пожелаете насладиться ими…

Он многозначительно замолчал, но и так было ясно, что он хотел сказать.

— Ладно, девочки чуть позже, а сейчас… кстати, как у вас насчет пива? — оценивая обстановку, спросил Ито. Судя по той вальяжности, в которой продолжали пребывать владелец «Желтого лотоса» и его помощники, они уже оценили разгулявшихся япошек и теперь прикидывали, как лучше всего вытряхнуть из них монету.

— Пожалуйста, и пиво, и вино, и саке — всё что душе угодно.

В этот момент из-за столика поднялся Дэ Джун и, улыбаясь, направился к гостям.

— Что пожелаете? — спросил он.

Удобнее момента было не придумать, однако шеф боевиков решил не торопить события. Разведчики Танаки, которые трое суток отслеживали не только это заведение, но и маршруты передвижения владельца «Лотоса», пришли к выводу, что, даже несмотря на то, что ночной клуб открывает свои двери в семь вечера и девочки уже на своих местах, раньше десяти посетителей в зале практически не бывает. И объяснить это можно было лишь тем, что «Желтый лотос» находился практически на самой окраине Саппоро, в его промышленной зоне, и постоянными гостями этого заведения были те немногие из «продвинутых» молодых корейцев, которые после рабочего дня могли позволить себе попить пивка в обнимку с податливыми девчонками. Правда, дважды за три вечера заглядывали «на огонек» изрядно подвыпившие парни, которые, покуролесив немного в зале и оставив на стойке бара недопитые кружки с пивом, так же неожиданно исчезали, но и они не были помехой для того плана, который задумал Ито. Теперь ему важно было не просто наказать семью Му Хёна, но и выбить из Дэ Джуна имя заказчика того искусно сотворенного беспредела, в результате которого русские рыбаки уже более месяца не могут разгрузиться в рыбном порту Отару.

— Как ты думаешь, что мы сейчас пожелаем? — пьяно качнувшись и развернувшись лицом к «собутыльнику», спросил Ито. — Столик, хороших девочек для компании и саке?

— Не, пока что по кружке пива и соленых орешков, — возразил Куроки, моментально оценивший задумку своего начальника. — Что-то я себя плохо чувствую.

— Может, тошнит? — посочувствовал ему хозяин заведения. — Туалет рядом со входом.

— Да, конечно, спасибо, — закивал головой японец, — пожалуй, я удалюсь туда.

Сотворив на лице страдальческую мину, он прошел в конец зала и скрылся за дверью туалета. Этот поход также был частью их плана: чтобы не случилось накладок, надо было проверить, нет ли там непредвиденных посетителей.

— Так что мы сейчас пожелаем? — вновь поинтересовался Дэ Чжун, которому, видимо, стала надоедать эта возня с пьяными японцами. Мало того, что облюют весь туалет, так вдобавок ко всему и с выпивкой выпендриваются. — Пиво, саке, девочек? У нас есть такие, что хоть на конкурс красоты выставляй.

— Это хорошо, очень хорошо, — расплылся в улыбке Ито, — и я, и мой товарищ — мы любим красивых девушек. Но это чуть позже, а сейчас для начала четыре банки пива и соленых орешков. Ну а потом… Я скажу вам, когда надо будет девочек подсадить.

— Хорошо, — расплылся в ответной улыбке хозяин клуба, — желание гостя — закон. — Он кивнул бармену, чтобы тот обслужил гостей, и, видимо желая произвести хорошее впечатление, спросил: — Где желаете сидеть?

— Пожалуй, вон там, — японец негромко рыгнул и показал на столик рядом с «директорским».

— Хорошее место, — похвалил Чжун и, окинув хозяйским взглядом скучающих работниц, вернулся на свое место.

Переместился и Ито. Дождался, когда ярко накрашенная девица принесет пиво и орешки, и как можно удобнее развалился на стуле, изредка посматривая в сторону туалета. Казалось, совершенно забыл о нем и хозяин заведения, поглощенный разговором со своими дружками. И в этот момент появился Куроки. Оттер лицо салфеткой, сунув ее при этом в карман, и сделал шаг к входной двери, у которой стоял охранник…

Одновременно прозвучавший с этим выстрел, похожий на негромкий хлопок мухобойки, заглушила музыка в зале, а боевик уже набрасывал крючок на плотно прикрытую дверь.

С директорского места ничего этого не было видно, зато все это произошло на глазах сидевших за столиками девиц, и пока они не пришли в себя от сковавшего их ужаса и не бросились врассыпную, завизжав от страха, нельзя было терять ни секунды.

Выхватив из-за пояса пистолет и опрокинув стул, Ито бросился за перегородку и навскидку выстрелил в высокого, спортивного корейца, который, судя по всему, возглавлял в этом заведении службу собственной безопасности. Гортанно хрюкнув, тот хватанул открытым ртом воздух и стал заваливаться набок. Его белоснежная рубашка, брюки и пиджак окрасились красным, и, видимо, именно этот цвет, цвет крови сковал волю Дэ Джуна, который словно завороженный смотрел остановившимся взглядом на раненого. В какой-то момент до его сознания дошло, что на самом деле происходит в его заведении, он дернулся было с кресла, но его тут же осадило рявканье Куроки:

— Сидеть! Руки на стол! И ты! Ты тоже!

Хозяин ночного клуба и его товарищ, словно бессловесные роботы, повиновались, а Ито уже кричал в сторону японца:

— Бармен! Бармена возьми на себя!

Повинуясь приказу, боевик подскочил к стойке бара и, не обращая внимания на загипнотизированных страхом девиц, дважды нажал на спусковой крючок.

И в этот момент зал взорвался женским визгом.

— Молчать, твари! — рявкнул Куроки и ткнул под ребро ближнюю к нему девчонку стволом пистолета. — Молчать! И если кто-то из вас завопит о помощи…

Вопли мгновенно прекратились, и он повернулся лицом к шефу:

— Тебе помочь?

— Следи за дверью и бабами! Да не забудь отобрать у них мобильники.

Он встал так, чтобы видеть хозяина клуба и его гостя одновременно, повел оружием в сторону Дэ Джуна.

— А теперь вопрос к тебе. Кто навел тебя, тварь, на семью Танаки? Ну же, я жду!

— Я… я не понимаю, о чем вы говорите, — едва слышно пробормотал тот.

— Даже так? — искренне удивился японец. — В таком случае я напомню тебе о той гадости, которую ты сделал семье Танаки.

И он, чуть шевельнув стволом, нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел, и кисть правой руки Дэ Джуна окрасилась кровью.

Вновь завизжали примолкшие было девушки, однако Куроки тут же заставил их замолчать, и Ито вновь обратился к владельцу «Лотоса»:

— Ну? Или тебе прострелить еще одну руку?

Сцепив зубы, чтобы только не застонать, и мотая раненой рукой, из-за чего весь пол окрасился кровью, Дэ Джун побелевшими глазами уставился на внезапно протрезвевшего японца, и столько ненависти читалось в его лице, что уже без лишних слов было ясно, что этот кореец — настоящий якудза и он никому ничего не скажет.

— Что ж, дело твое, — подытожил шеф боевиков, и два выстрела заставили владельца «Лотоса» ткнуться лицом в стол.

Девушки молчали, с ужасом наблюдая за расправой над всесильным хозяином. Ито повел стволом оружия в их сторону, отчего под ногами одной из них стала растекаться лужа, и тут же перевел глаза на скованного страхом корейца.

— Ну а ты, — рявкнул он, — ты что-нибудь знаешь об этом?

Тот тупо молчал, и Ито вновь нажал на спусковой крючок…

Му Хён был не просто в бешенстве. Разбуженный в час ночи, он слушал сбивчивый доклад своего заместителя и не верил услышанному. Обычно уверенный в себе и нарочито неторопливый в разговоре, из-за чего создавалась иллюзия его превосходства над собеседником, Сун Син стоял перед Хёном и, глотая окончания слов, торопливо рассказывал о том, что произошло в «Желтом лотосе». Когда же он замолчал, по-собачьи преданно заглядывая в глаза главы семьи, Му Хён, все еще не до конца уверовав в происшедшее, спросил хриплым со сна голосом:

— Так, может, это все-таки простое вооруженное ограбление?

Заместитель отрицательно качнул головой.

— Я бы тоже так хотел думать, но эти двое, что ворвались в «Лотос», забрали с собой только мобильные телефоны, не тронув часы и бумажники убитых. И когда наши девочки наконец-то пришли в себя и уже могли что-то соображать, они бросились к двери, но она оказалась закрытой с внешней стороны, и тогда они выбили окно.

— И что? — хрипло произнес Му Хён. — Рассказывай!

— Когда они выскочили из «Лотоса», старшая из девочек бросилась бегом в наш офис, а остальные разбежались по домам.

На скулах Му Хёна заиграли желваки, что выдавало его состояние. Какое-то время он молча сидел на циновке и, видимо, просчитывал возможные варианты этого неслыханного нападения на ночной клуб, принадлежавший его семье.

— Полиция уже знает об этом?

Сун Син кивнул головой, однако, заметив очередной всплеск гнева в глазах шефа, счел нужным тут же оправдаться:

— Они бы не узнали, если бы не японец, проходивший мимо. Услышал звон разбитого стекла, потом увидел девушек, выпрыгивающих через окно, и тут же сообщил об этом в полицию. Так что, когда я подъехал к «Лотосу»…

— Плохо! Очень плохо. — В спальне зависла гнетущая тишина, которая не могла сулить ничего хорошего, наконец, Му Хён спросил все тем же хриплым ото сна голосом: — Они с тобой разговаривали? Я имею в виду полицию.

Явно уязвленный незаслуженным подозрением, Сун Син пробубнил обиженно:

— Что же я, дурак? Как только я заметил полицейских, сразу же повернул обратно.

— Хорошо, что на это ума хватило, — пробурчал Му Хён, и было видно, насколько озабоченным стало его лицо. — Так ты говоришь, что девочки разбежались еще до того, как приехала полиция?

— По крайней мере именно так утверждает Хва.

— А это кто еще?

— Та девушка, что прибежала в офис.

— Да что же это такое творится? — совсем уж не к месту взвился глава семьи. — Проститутка, а имя-то какое — Хва, цветок. Где она сейчас?

— В офисе. Я приказал дожидаться меня.

…Пребывая в состоянии ступора и еще не отойдя от того кошмара, свидетелями которого стали она и подчиненные ей девушки, Хва держала в руках пустую чашечку из-под саке, но так и не смогла успокоиться. Как у последней портовой шлюхи, которая не может выйти из запоя, страшно тряслись не только руки, но, казалось, даже зубы, и когда в офисе появился Сун Син, она облегченно вздохнула. Наконец-то можно будет уехать домой и забыться на время от того ужаса, который ей пришлось пережить. Однако Сун Син был не один, и проститутка, никогда до этого не видевшая в лицо главу семьи якудзы, на которую работала вместе со своими девчонками, каким-то шестым подспудным чувством догадалась, что это и есть тот самый Му Хён, которого побаивались все этнические корейцы, проживавшие в Саппоро. Поддавшись неуловимой магии этого еще далеко не старого человека, тяжелый взгляд которого прощупывал ее, казалось, насквозь, она поставила чашечку на стол и словно загипнотизированный кролик перед удавом склонила в уважительном поклоне голову.

К ней тут же подскочил заместитель, но глава семьи отодвинул его в сторону и, тронув ее двумя пальцами за подбородок, негромко спросил:

— Так ты, значит, и есть та самая Хва?

Не зная, что стоит за словами «та самая», она все-таки сочла нужным утвердительно кивнуть головой.

— Да, мой хозяин.

— А ты действительно красивая и похожа на распустившийся цветок.

Похвала была неожиданной, и проститутка, не зная, что ответить на столь дорогой комплимент, вяло улыбнулась.

— Не знаю, хозяин. Есть девушки гораздо красивее меня.

— Возможно, и есть, но твою красоту у тебя не отнять. И это хорошо, что ты работаешь у меня. — Он кивнул ей на кресло, и когда она, не чувствуя от страха ног, опустилась в него, сел напротив. Какое-то время продолжал разглядывать Хва и, наконец, произнес повелительно в сторону своего зама: — Принеси-ка нам по чашечке саке.

Тот скрылся за дверцей, которая вела на кухню. Не зная, как себя вести с главой семьи, Хва тупо молчала, и лишь в тот момент, когда им подали подогретое саке, она сглотнула подступивший к горлу комок.

— Пей! — приказал Му Хён, и она позволила себе отпить несколько глотков.

Хозяин, между тем, опустошил свою чашечку и с ноткой участия в голосе спросил:

— Полегчало?

— Да.

— Тогда рассказывай о том, что произошло в «Лотосе»?

То ли от второй чашки саке, то ли от того сочувствия, которое проявил к ней глава семьи, но девушка вдруг осознала, что прежний, еще недавно сковывавший ее страх незаметно исчезает, и, припоминая подробности происшедшего, рассказала о том кошмаре, свидетельницей которого оказалась. Ее ни разу не остановили, и только когда она закончила, Му Хён произнес негромко:

— Ничего важного не упустила?

— Нет.

— В таком случае скажи мне… это что, хорошо спланированный налет, чтобы подчистить кассу, пьяный беспредел тех японцев, которые мечтают изжить корейцев с Хоккайдо, или все-таки нечто другое?

Какое-то время Хва молчала, уткнувшись неподвижным взором в пол, и только дергающаяся жилка на шее показывала степень того напряжения, в котором она находилась. Молчавший Сун Син хотел поторопить ее, однако Хён так зыркнул на него глазом, что тот еще глубже осел в кресле, и Хва почти выдавила из себя:

— Я думаю, что не первое и не второе.

— Почему? Отвечай! — рявкнул Сун Син.

Девушка вздрогнула и так же негромко пояснила:

— Поначалу я тоже подумала, что эти двое хотят ограбить кассу, но когда они ушли, даже не заглянув в нее…

— Ладно, этот вопрос мы прояснили, но почему ты исключаешь второе?

— Почему исключаю второе? — чисто автоматически переспросила она. — Да я бы, наверное, не исключала этого, если бы не тот допрос, который учинил над хозяином тот японец, что был постарше.

— Допрос? — удивился глава семьи. — А почему ты мне об этом не сказал? — покосился он на своего заместителя.

— Я… я сам об этом слышу впервые.

— Ладно, об этом мы с тобой потом поговорим, а сейчас… Рассказывай, — приказал он, — и постарайся вспомнить всё, что слышала.

Начиная понимать, что самое главное в ее рассказе еще впереди, проститутка сморгнула подкрашенными ресницами и вдруг попросила помимо своей воли:

— Мне бы еще… саке.

— Принеси! — отдал распоряжение хозяин, и пока явно униженный Сун Син ходил за рисовой брагой, он как можно дружелюбней погладил девушку по плечу. — Ты только не волнуйся и постарайся вспомнить буквально всё, о чем говорили те двое.

— Да, конечно, — она едва не плакала от проявленного к ней сочувствия, — я… я постараюсь.

Она залпом выпила саке, тыльной стороной ладошки отерла губы и уже более осмысленно посмотрела на сидевшего перед ней наполовину седого, но все еще по-мужски привлекательного главу семьи.

— Я… я весь разговор не слышала — в зале играла музыка, но когда один из японцев приказал своему напарнику отобрать у нас телефоны, я как-то сразу насторожилась и услышала, как он спросил что-то о Танаке.

— О ком? — подавшись всем корпусом вперед, так что под ним скрипнуло кресло, Му Хён впился глазами в лицо девушки: — О Танаке? И ты… ты не ослышалась случаем?

— Нет, — качнула головой Хва, — в этот момент тот японец как раз угрожал хозяину пистолетом, я очень испугалась за него и поэтому хорошо запомнила это имя.

Какое-то время глава семьи молчал, переваривая услышанное, наконец произнес негромко, почти попросил:

— А не могла бы ты более точно припомнить их разговор?

— Более точно?.. — Выпитая чашечка саке уже сделала свое дело, понемногу стал отступать страх пережитого, и Хва вдруг вспомнила все, что происходило за директорским столиком. — Да, конечно! — вскинулась она. — Тот японец, что угрожал пистолетом хозяину, спросил его, кто навел на семью Танаки.

— И?.. — подался к ней всем корпусом Сун Син.

Сообразив, что она сказала что-то очень неприятное для хозяев офиса и, возможно, губительное для самой себя, Хва сглотнула комок в горле.

— Хозяин сказал, что он не понимает, о чем его спрашивают, и тогда тот японец прострелил ему руку.

В комнате наступила гробовая тишина, которую нарушил гортанный голос заместителя, выдававший всю его ярость:

— О чем-нибудь еще тот японец спрашивал?

Девушка отрицательно качнула головой.

— Нет, не спрашивал. Он просто сказал, что никогда не простит хозяину той гадости, которую он сделал семье Танаки, после чего выстрелил в него еще раз.

— А еще? Вспоминай! — взвизгнул Сун Син.

— Больше ничего… клянусь вам! — побелевшими губами прошептала Хва, стараясь сдерживать навернувшиеся на глаза слезы.

— Врешь! Убью, сука! — Вскочивший с кресла Син схватил ее за волосы, отчего она дико завизжала, и в этот же момент его руку перехватил Му Хён.

— Сядь! — властно приказал он и с силой заставил своего заместителя опуститься в кресло. — Девушка рассказала обо всем, что видела, и не ее вина, что эти люди застрелили Дэ Джуна. — Он покосился на сжавшуюся проститутку и уже совершенно доверительно произнес: — Тебя и твоих девочек уже разыскивает полиция. Они попытаются вытрясти из вас все, что вы видели, но именно этого нельзя допустить. Ты меня понимаешь?

— Да, хозяин.

— В таком случае запрись на какое-то время у себя дома и в «Лотос» ни шагу. Кстати, об этом же скажи и своим девочкам. А сейчас успокойся и пройди на кухню, а мы обсудим с моим заместителем все ваши проблемы.

— Спасибо, хозяин! Спасибо! Да, и еще вот что… мне показалось, что я знаю того японца, который стрелял в хозяина. Это Ито, человек Танаки, мне его в прошлом году моя сестра показывала, она тоже работает в ночном клубе, в Отару.

— И ты… ты, случаем, не ошиблась?

— Нет, я не могла ошибиться. Я его по голосу запомнила, когда он подсел к нам за столик. Моя сестра очень красивая, и он захотел угостить ее пивом.

— Ито, человек Танаки… Что ж, это весьма важно, так что можешь идти.

Плача от радости, что ей гарантирована жизнь, Хва бросилась целовать руки главы семьи, но он лишь приподнял ее за плечи и подтолкнул в сторону кухни.

— Если хочешь, выпей еще саке. Когда нужно будет, мы позовем тебя.

Продолжая кланяться, девушка попятилась спиной к двери, и как только прикрыла за собой створку, Му Хён крутанулся всем корпусом к своему заместителю. Его лицо, еще минуту назад совершенно спокойное, было темным от гнева.

— Ну и что ты на все это скажешь? — свистящим шепотом спросил он.

Сун Син молчал, скорбно потупив голову. Он готов был принять на себя часть вины за случившееся, и оттого произнес глухим от покаяния голосом:

— А что можно сказать, господин председатель? И без того все ясно и понятно.

Он надеялся, что это его смирение хоть как-то сгладит то напряжение, которое обнаженным мечом зависло над его шеей, однако что-то, видимо, не рассчитал, и эти его слова буквально взорвали главу семьи:

— Что… что тебе ясно и понятно?! Только то, что мы облажались по полной программе и теперь надо или идти на покаяние к Ямомото и к тому же Танаки? Или тебе еще что-то ясно и понятно? Так скажи, скажи мне, глупцу!

Его ноздри раздувались от гнева, и казалось, что еще один такой всплеск, и его хватит удар. В подобном состоянии Сун Син видел своего шефа всего пару раз, оттого и испугался не на шутку. Правда, не за хозяина дома, а за собственную шкуру.

— Но, господин председатель!.. — взмолился он. — Ведь это решение по таможне в Отару мы принимали не сами по себе, а под давлением из Пусана. И вспомните, как этому противились не только вы, но и я тоже. Однако Дэ Джун убеждал нас, что все просчитано, что за нами будет стоять великая сила, и случись вдруг что-то непредвиденное… — Он замолчал, отирая со лба выступивший пот, и с нотками надежды в голосе добавил: — А может, все обойдется?

— Что обойдется? — взвился Му Хён. — Как обойдется, если Танаке уже известно о переговорах с таможней, и будь уверен, что Ямомото просто сотрет нас с лица земли!

— Но ведь еще не стер, — вкрадчиво произнес заместитель.

— Только нам уже бросили черную метку.

— И этим допустили ошибку, — голос второго по значимости человека в семье Му Хёна набирал силу. — Можно будет придать происшедшему широкое общественное звучание, натравить на Танаку и Ямомото и полицию Хоккайдо, и прессу, а пока будет крутиться следствие, мы успеем прибрать к рукам рыбный порт в Отару.

Сун Син замолчал, наблюдая за реакцией хозяина, и не ошибся в своих расчетах.

— И как же ты думаешь натравить полицию на Танаку и тем более на Ямомото?

— Кой-какие мысли есть, но надо будет продумать каждую мелочь. — И с ухмылкой на губах добавил: — И уверяю вас, господин председатель, если бы не случилось это убийство в «Лотосе», его надо было бы придумать.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

…Хрустнуло стекло и иголка шприца впилась ему в предплечье.

Этот момент Крымов помнил, а вот что было с ним потом, точнее говоря, ЧТО вытворяли с ним южнокорейские коллеги по икорно-крабовому бизнесу и ЧЕГО КОНКРЕТНО они добивались от него, задавая вопросы, на которые он отвечал что-то невнятное, он осознавал довольно смутно. Состояние было такое, будто его мозги, волю и сознание запеленали в какой-то плотный, вязкий кокон, и он ничего не мог сделать, чтобы выбраться из него. И еще он помнил голос человека, хотя его лица так и не смог рассмотреть. Мешал бьющий в глаза ослепляющий луч света да слипшиеся веки. А вот почему он запомнил этот голос?.. Видимо, потому, что всколыхнулась какая-то клеточка памяти, и он показался ему знакомым, но так и не смог вспомнить, где и когда слышал его, сколько ни старался.

Впрочем, при его-то состоянии это могло быть просто галлюцинацией. Да, пожалуй, именно так и было — галлюцинация. А вот что происходило потом, уже после профессионально проведенного допроса, которому, казалось, не будет ни конца, ни края?

Ему сделали очередной укол в предплечье, после чего волоком вытащили из подвала, в котором он провел неизвестно сколько времени, и загрузили в машину, завалив на заднее сиденье. Он попытался было собрать в кулак все свои силы, но из этого ничего не вышло, и осознавая, что сейчас то ли поздний вечер, то ли ночь и его везут куда-то подальше от этого проклятого места, мысленно распрощался с жизнью, прекрасно понимая, что после подобных допросов похищенных убивают.

Смирился ли он в тот момент с этой мыслью? На этот вопрос он и сейчас не мог дать ответа. Судя по всему, нет, потому что он дернулся всем телом, словно его обожгла медуза, кажется, замычал, однако сидящий рядом с водителем кореец моментально успокоил его, треснув чем-то тяжелым по голове. А вот потом… что было потом?

Он не мог понять, как долго находился в отключке, и пришел в себя, когда почувствовал, что водитель со вторым корейцем стали вытаскивать его из салона, словно мешок с дерьмом, и в конце концов бросили на землю. Этот момент также запечатлелся в его памяти, потому что таким образом обращаются только с потенциальными покойниками, и он еще раз распрощался с жизнью, осознавая, что уже ничем не может себе помочь. Скованные наручниками руки и связанные ноги не оставляли даже малейшей надежды на спасение. Сейчас он не мог припомнить, что он думал в тот момент, видимо, все-таки пожалел о том, что не вырубил тех трех встречающих на пирсе рыбного порта в Пусане.

И все-таки он еще не только жил, но и мог хоть о чем-то думать.

Уткнувшись лицом в мокрый песок, он смог сообразить, что его привезли на берег моря. Дул легкий бриз, было свежо, и даже несмотря на то состояние, в котором он находился, он почувствовал запах гниющих водорослей и морской капусты. Это были отголоски далекой юности, когда он ходил матросом на катере в Охотском моррыбпорту. Там тоже вот так же пахло йодом, когда он, стоя на носу катера, лебедкой поднимал якорь, облепленный морской капустой. А вместе с осознанием того места, куда его выбросили, пришло и понимание дальнейшей участи — привязанный камень к ногам и… Правда, непонятно было, отчего не поспешают корейцы и не проще было бы замочить его в том же подвале, а потом вывезти куда-нибудь подальше от города и… и концы в воду. Был криминальный авторитет с лагерным погонялом Седой и сгинул неведомо где и неведомо при каких обстоятельствах ни за понюшку табака. Как говорится, погиб Максим, да и хер бы с ним. От всех этих мыслей, но главное — от собственного бессилия захотелось вдруг взвыть по-волчьи, но он не мог позволить себе и этой вольности.

А корейцы действительно не спешили ставить точку на всех тех мучениях, которые выпали ему во время этой командировки, будь она трижды проклята.

Не обращая внимания на Крымова, который уже не подавал признаков жизни, они о чем-то долго спорили, потом, видимо, пришли к единому мнению и взялись за своего пленника. Водитель «Форда» прощупал на запястье пульс, и после того, как они убедились, что он еще дышит, развязали веревку на ступнях и, подхватив пленника с двух сторон, втащили его на деревянный пирс, к которому были причалены рыбацкие джонки. Дотянув его до конца пирса, опустили его на доски, водитель вновь проверил пульс, что-то сказал своему напарнику, отчего тот согласно кивнул головой, а потом и вовсе произошло непонятное. Они сняли с него наручники, вложили в карман джинсовой куртки его бумажник, после чего потащили к самому краю.

Понимая, что это его конец, и мысленно перекрестившись, Седой жадно вдохнул порцию прохладного воздуха, и в этот момент его сбросили в море.

Тяжелый шлепок о воду — и отрезвляющий холод, пронзивший всё тело.

Поначалу Антон даже не понял, в какой момент он осознал, что еще жив, руки свободны от наручников и что Господь Бог дал ему, грешнику, еще один шанс потоптать эту землю. Моментально прояснились мозги, и он еще глубже погрузился в воду. Резко крутанулся, чисто интуитивно определив, в каком месте могут быть причалены рыбацкие джонки, и уже под водой попытался доплыть до первой из них, которая может спасти ему жизнь.

Один раз ему показалось, что он уже не сможет плыть дальше, не вынырнув хоть на мгновение на поверхность, но осознавая, чем конкретно может закончиться для него эта «прихоть», заставил себя сконцентрироваться и держаться под водой ровно столько, на сколько хватит сил и остатка воздуха. Позволил себе перевернуться на спину и открытым ртом хватануть глоток воздуха, когда над головой завис борт рыбацкой джонки. С трудом разлепил веки и словно сквозь туман увидел желтеющий краешек ущербной луны. В груди екнуло радостное чувство, и когда он убедился, что еще в состоянии хоть что-то видеть, попытался всмотреться в темноту южнокорейской ночи.

Рыбацкий пирс… причаленные к нему лодки… и два силуэта, точнее говоря, спины уходящих в сторону берега людей. Это были они, его похоронная команда, и они что-то обсуждали, явно возбужденные. Держась руками за борт, Антон увидел, как они обернулись на черное, убаюканное море, видимо убедились, что и русские бандиты не застрахованы от гибели на воде, после чего круто развернулись и сели в машину.

Рев мотора — и Крымов, уже не чувствующий холода, наконец-то окончательно осознал, что он еще живой и это уже не глюки. И в то же время он чувствовал, как его покидают последние силы, что совершенно бесчувственными стали не только ноги, но и все тело, в какие-то непослушные крюки превратились пальцы рук. Надо было как-то спасаться, и он, дождавшись когда машина окончательно растворится в темноте, отыскал глазами джонку с низкими бортами, и уже из последних сил поплыл к спасительной, как ему казалось, лодке. Ухватился за свисающий с носа измочаленный причальный конец, подтянулся и каким-то чудом умудрился зависнуть на борту.

Какое-то время так и лежал, уже не в состоянии двинуть конечностями, однако понимая, что в таком положении он долго не продержится, подтянул свисающие с борта ноги и упал ничком на днище, окончательно израсходовав все свои силы. Сколько он так пролежал, неизвестно, но потом вдруг словно проснулся, стало возвращаться осознание реальности происходящего, он уже мог мыслить, но и этот факт не принес ему особой радости. Как бы нескончаемо долго ни длилась эта ночь, но в конце концов наступит рассвет, сюда потянется рыбацкий люд, и тогда…

То, что его сдадут в полицейский участок, — в этом он не сомневался, но вот что будет дальше? Засадят на месяц-другой в тюрьму до выяснения личности, что не предвещало ничего хорошего, или же начнут обрабатывать сами, что ничуть не лучше. Еще один мордобой, наподобие того, что проводил со своими подследственными южносахалинский капитан полиции Брыль? Или все-таки чисто азиатская экзекуция, когда из тебя выбивают чистуху, обрушив град ударов бамбуковыми палками по пяткам? Он понимал, что ни первое, ни второе, ни третье он уже не выдержит, и поэтому надо было искать тот единственный выход, который мог бы гарантировать не только жизнь, но и свободу.

Что и говорить, мысли были невеселые, но именно они заставили более активно работать мозг. И первое, что подкинуло ему вязкое сознание, так это реальную картинку брезентового тента на кормовой части, который заменял владельцу джонки каюту, где можно было и от дождя укрыться, и часок-другой переспать на циновке.

Упершись руками в днище, Крымов с трудом принял более удобное положение, подтянул к животу ноги и сел. Сначала на пятую точку, затем на корточки и уже после этого смог подняться на ноги. Собрав остатки сил, ухватился руками за мачту — и почему-то улыбнулся самому себе. Теперь уже он всем своим существом осознавал, что самое страшное позади и он будет жить.

Заполз под туго натянутый тент и, уже совершенно обессиленный, почти упал на циновку, которая, судя по всему, служила владельцу джонки постелью. Спустя какое-то время, отдышавшись и стараясь особо не напрягать измочаленное тело, вытянулся во весь рост и вздохнул облегченно. Чисто интуитивно он понимал, что до рассвета осталось не более трех-четырех часов, и за это время ему надо было восстановить все свои силы. Или хотя бы их часть, чтобы как можно дальше уйти от этого проклятого причала, где корейские коллеги по икорно-крабовому бизнесу сбросили его в море. Как это ни удивительно, но он вдруг и почувствовал холод, и осознал, что лежит в совершенно мокрой одежде, с одной кроссовкой на правой ноге, и что все это вместе взятое может привести к простуде.

И засмеялся от этой мысли, обозвав себя идиотом.

Как бы там ни было, а вскоре появилась мелкая дрожь, и он, чтобы хоть немного согреться, с силой растер себя руками, но это не помогло, и он привстал на колени, надеясь найти под тентом хоть какое-нибудь тряпье, в которое можно было бы закутаться. Всматриваясь в темноту и шаря руками по плоскому днищу, он наткнулся на штормовку и брюки, которые спасали рыбака в непогоду. Пытаясь добыть еще что-нибудь, обнаружил пластиковый ящик с крышкой, напоминающий матросский рундучок, и когда открыл его, то был приятно поражен — на дне лежал пластиковый пакет-холодильник, в котором хранилось несколько кусков жареной рыбы и отдельно в пакете — сваренный рис. Здесь же были бутылочки с соевым соусом и водой.

Мысленно поблагодарив хозяина джонки за этот щедрый подарок, Седой с жадностью съел половину рыбацкой снеди, оставив вторую половину на потом, и, уже несколько успокоенный и насытившийся, вновь растянулся на циновке, подстелив под себя утепленные брюки и накрывшись штормовкой. Долго лежал практически не двигаясь, ни о чем стараясь не думать, и лишь пытался уловить тот момент, когда в него начнет возвращается тепло, а вместе с ним и силы.

И это ощущение пришло. Теперь он мог не только двигать руками и ногами, но и более-менее здраво мыслить, анализируя все случившееся с того момента, когда он сошел на берег Пусана. Правда, анализ получался урезанный, какой-то однобокий. Он помнил буквально все до первого укола и весьма сумеречно то, что было после вплоть до того момента, когда его выволокли из подвала и загрузили на заднее сиденье «Форда». Судя повсему, те препараты, которые ему периодически вкатывали в левое предплечье, начисто изымали из памяти как все вопросы, которые ему задавали, так и его ответы. Это был какой-то страшный провал в памяти, и лишь отдельные всполохи прорывающегося сознания подбрасывали отрывочные фрагменты допроса. Также он не мог реально осознать, как долго его пытали. Сутки? Двое? Понятным было одно: под действием этих уколов он, возможно, раскрыл корейцам ту информацию, которые они желали получить в связи с его визитом в Пусан.

«Господи, — взывал он к Богу, — что же такого важного желали узнать корейские компаньоны Мессера, если решились на столь кощунственное похищение его доверенного лица? И почему они его не убили там, в подвале, и не сбросили труп в море?»

Впрочем, ответ на этот вопрос он нашел, насилуя свой мозг и вороша в памяти те часы заточения, когда допрашивающий его палач крикнул кому-то, причем на чисто русском языке: «Кофеин… кофеин ему вколи! Мне с ним еще пообщаться надо. Да скажи своему мордовороту, чтобы перестал кулаками махать, а то я его самого на перо посажу. И если кому что непонятно, повторяю: он нам нужен живой».

Мысленно зацепившись за обещание «посадить на перо» того садиста, который изначально отправил его в нокаут, Крымов пришел к выводу, что подобное мог сказать только бывший зэк, а это значило?.. Впрочем, ответ на этот вопрос уже не имел смысла. Законопослушные россияне на подобное не пойдут, и получалось, что кто-то из дальневосточных криминальных авторитетов, снюхавшись с южнокорейскими бандитами, пытается перехватить инициативу Мессера с выходом на новый перспективный рынок. Да, пожалуй, так оно и было. На эту же мысль наталкивали пробивающиеся сквозь пелену тумана обрывки вопросов, и один из них — адреса московских контрагентов, которые рвутся на дальневосточный рынок. И если принять это за рабочую версию, то становилась понятной истинная причина его похищения. Впрочем, вполне вероятно, что его могли похитить и подельники Хан Мэн Хо, если, конечно, в его клане начался раздор. Возможен подобный расклад? Вполне. И он вновь попытался проанализировать все то, что удалось вытащить из одурманенных уголков сознания.

И опять ему помог крошечный момент озарения, когда он словно наяву услышал русскую речь, и тот, уже якобы знакомый ему голос наставлял своего напарника: «Ты пойми, убивать здесь нам его нельзя — и Мессер, и Хан могут догадаться, кто может стоять за его убийством, и тогда… Мессер, конечно, тоже не жилец, как и Хан, но и спешить с этим нельзя, можно завалить все дело». — «И что же, — спросил тот, второй, также говоривший по-русски, но с небольшим акцентом, — нам его, что же, в живых оставлять? Так он же сразу всех сдаст». — «А кто тебе сказал, что мы в живых его оставим? А посему слушай сюда. Когда стемнеет, отвезете его на тот причал, где рыбацкие джонки ошвартованы, снимешь с него наручники, развяжешь путы на ногах и сбросишь в море. Надеюсь, понимаешь, к чему я клоню? Вот и хорошо. Да не забудь вложить в его бумажник книжку моряка. И когда найдут утопленника, выброшенного приливом на берег… Вот так-то. Ну а пока Мессер и Хан будут разбираться, что к чему… в общем, работаем». — «А баксы, что в бумажнике лежали, все-таки более трехсот “зеленых”?» — разволновался тот второй, что говорил с легким акцентом. «Можешь оставить их себе, считай, что плата за работу».

Крымов закрыл глаза и вновь почувствовал озноб, правда, на этот раз не такой жесткий, и от понимания того, что он все-таки остался жив, пришло нечто похожее на успокоение, а вместе с ним стала наваливаться дремота, которую он уже не мог победить, хотя и осознавал, что ему здесь нельзя оставаться до рассвета.

Проснулся от того, что защекотало в носу и он чихнул, вздрогнув при этом. Раскрыл глаза и невольно улыбнулся — кромка моря розовела, а между губой и носом копошилась какая-то букашка, пытаясь забраться в ноздрю. Чихнув еще раз так, что тело тут же отозвалось резкой болью, он осторожно высунулся из-под навеса и, убедившись, что на берегу никого нет, нырнул обратно. Доел прожаренную в масле рыбу, остатки риса, глотнул воды из пластиковой бутылочки и осторожно, стараясь не завалиться в море, выбрался из джонки на обшарпанный причальный пирс.

Теперь он окончательно осознал, что и на этот раз Господь Бог вытащил его из лап смерти и надо думать, как ему быть дальше. На встречу со связником он должен выйти в среду с десяти утра до двенадцати, а если не получится в среду, то в ближайшую субботу, но он не знал, какой сейчас день недели, и мог надеяться только на второе чудо после его спасения, что нынешний день — все-таки вторник. Правда, оставался еще запасной вариант — рынок сушеной рыбы под мостом Йондо, с двенадцати дня до четырнадцати каждое воскресенье.

Спустившись с причальной стенки на прохладный песок, Крымов стащил с ноги уцелевшую кроссовку и забросил ее подальше на откатную волну. Еще раз осмотревшись, он повернул направо и побрел в сторону города, ориентируясь на ажурные наконечники просматривающихся в утренней дымке портовых кранов. Судя по всему, его вывезли в бедняцкое захолустье Пусана, заселенное рыбаками. Насколько он мог вспомнить, это местечко граничило с припортовым районом, который некогда наполняла китайская диаспора, а ныне приобретающим репутацию русскоязычного, к которому, однако, приклеился ярлык «Техас». Именно в «Техасе», если верить рассказам капитана «Дюжины», и оседали выходцы из бывшего СССР, наполняя эту часть города великим множеством ларьков и магазинчиков, кафе и обменных пунктов. И если здраво рассудить, то это не так уж и плохо, что именно здесь его решили сбросить в море. По крайней мере, не так уж трудно будет затеряться среди своих земляков на случай, если его мучители заподозрят что-то неладное и хватятся его искать.

Седой вдруг почувствал, как темнеет в глазах, и, чтобы не завалиться на влажный песок, прошел еще несколько шагов и без сил опустился на «грибок» проржавевшего массивного кнехта, одиноко торчавшего на песчаном берегу. Он понимал, что надо идти вперед и только вперед, иначе первый же полицейский патруль доставит его в участок, а там церемониться не будут. Впрочем, что конкретно стоит за словом «церемониться», он не знал, но воспаленный мозг вбрасывал в сознание самые страшные сцены пыток, какие бывают у азиатов. Пытаясь освободиться от всех этих наваждений, он с силой помассировал виски, и когда немного полегчало, прочитал молитву «Отче Наш», беззвучно шевеля губами.

Какое-то время он просидел, подставляя лицо под ласковые лучи утреннего солнышка, золотистый диск которого уже наполовину завис над морем, потом, прощупывая босыми стопами прохладный песок, сполз с кнехта и, трижды перекрестившись, попросил Господа Бога и Божью Матерь простить ему грехи и прегрешения, как большие, так и малые, и благословить его на этот рабочий день. Он так и сказал — «рабочий день», подразумевая под ним все то, что ожидало его в этом незнакомом месте, в котором ему обещано было немного отдохнуть, а вышло…

Надо было торопиться — с минуты на минуту к джонкам начнут спускаться рыбаки, и кто его знает, чем конкретно может закончиться их встреча с явно неадекватным русским, который босиком, в совершенно мокрой одежде бредет вдоль берега? Ведь могут и в полицию сдать, а там доказывай, что ты не верблюд.

В очередной раз подумав о полиции, он заставил себя отбросить все посторонние мысли и сосредоточиться на том, что он будет рассказывать, случись вдруг эта «неприятность». Беззвучно шевеля губами, проговорил вполне правдоподобную версию, случись давать показания корейским полицейским. Он действительно русский рыбак, пришедший с грузом морского гребешка на СРТ-12, на котором капитанит Юрий Иванович Тетерин. И вот тут-то, в Пусане, с ним, то есть с палубным матросом Антоном Крымовым, случилось то, что случается повсеместно с российскими рыбаками в иностранных портах. Загулял подлец. Причем загулял по-черному, как могут гулять только русские моряки. С кем пил довольно нежную и приятную на вкус корейскую водку со змеей в бутылке — не помнит, где они пили эту гадость — тоже, а когда проснулся, точнее говоря, очнулся на берегу весь мокрый и без новеньких кроссовок, то оказалось, что его новоиспеченные друзья полностью подчистили его карманы, и слава богу, что не тронули книжку моряка, которая может удостоверить его личность.

Проговорив вслух эту легенду, уже несколько взбодрившийся Седой побрел дальше, загребая босыми ногами прохладный песок. Пройдя еще с километр, свернул на узенькую улочку, которая вела в припортовой район.

А город между тем оживал, просыпаясь. На улице появились первые прохожие, в основном корейцы, с недоумением взиравшие на разутого моложавого мужика, явно европейского происхождения, который почему-то решил утренний морской моцион принимать, не утруждая себя раздеться до плавок или хотя бы оставить на берегу одежду. Кое-кто с ним даже раскланивался, на что Антон также отвечал легким наклоном головы; ему явно понравились припортовые пусанцы, сильно отличающиеся от тех, кто допрашивал его в подвале, и уже был уверен в том, что и на этот раз ему, грешнику, помогут Господь Бог и Божья Матерь.

Когда он добрел до «цивилизованной» части припортового района, солнце уже висело над крышами домов, из окон слышались гортанные голоса, а из какого-то подъезда — отборный русский мат, сопровождаемый женским визгом, и Седой окончательно поверил в свое спасение. Да еще подумал о том, что здесь его вряд ли достанет полиция, встречаться с которой у него не было никакого желания.

Так же стремительно нарастало чувство голода, будто и не ел недавно найденные в лодке припасы, и ощущение было такое, словно брюхо прилипло к спине. И это при всем том, что в его карманах не было ни цента, а голод уже раздирал все его нутро, заставляя думать только о том, как добыть плошку риса. Уловив запах дымка, тонкой струйкой тянувшийся из дымохода невзрачной кофейни, едва не подавился слюной и уже не смог удержаться, чтобы не свернуть с дороги.

Когда он распахнул дверь и зашел в неказистое помещение, в котором едва уместилась дюжина столиков, за которыми сидели корейцы и трое работяг явно европейского происхождения, вся честная компания обернулась на неизвестно откуда появившегося босоногого чужака, приодетого, между тем, в довольно приличный, хоть и насквозь мокрый джинсовый костюм, и удивленными глазами уставилась на него, явно требуя объяснений.

Моментально оценив обстановку, Крымов пошел на опережение:

— Ну и чего уставились? — пробормотал он, обращаясь скорее к тем троим, что не были похожи на корейцев: — Или отставшего с посудины рыбака никогда не видели?

В ответ — зависшее молчание, и вдруг совершенно родное, русское, брошенное рыжим как огонь мужиком:

— Ну ты даешь, брателло! Нажрался, поди, до свинячьего визга и к отходу своего корыта на борт не попал?

— Считай, что угадал, — отозвался Антон, принюхиваясь к аромату не то пережаренных каштанов, не то сырых желудей или еще какой дряни, которая проходит в подобных заведениях под брендом «молотых кофейных зерен». — А ты что, тоже в свое время отстал от своей посудины? Или, может, списали на берег в первом же порту?

— Ну, это, положим, не твоего ума дело, а вот тот факт, что ты оказался в нашем районе и напал на своих земляков, так это, считай, тебе крупно повезло, по крайней мере в полиции не запрут до полного выяснения личности.

— Так у меня же документ есть, книжка моряка. Правда, был еще и загранпаспорт, но он то ли утонул, когда я в море барахтался, то ли украли.

— А вот это уже хреново, — ухмыльнулся Рыжий. — Это ты в России можешь козырять книжкой моряка, а здесь Азия, и пока они тебя не просветят почище рентгена, будешь коптить потолок в камере. А там не то чтобы свободной шконки, там даже присесть некуда, народ жопа о жопу трется.

— Так что же делать? — потускнел Крымов. — Может, к консулу обратиться?

— Даже не суйся туда, — остудил его Рыжий, — бесполезно, да и не подпустят тебя к приличному заведению — босиком, в мокрой одежонке.

Он повернулся к прислушивающимся к разговору корейцам, сказал им что-то, те согласно закивали черными как смоль головами, и он вновь развернулся лицом к Антону.

— Деньги есть?

Ответом ему были разведенные в стороны руки.

— Обчистили как липку, а где и когда — не ведаю.

— М-да, — вздохнул мужик, — хреновые твои дела, брателло, если не сказать больше. В этом городе главная ценность — деньги, предпочтительно, конечно, баксы, и если таковых нет в наличии… В общем, влип ты в историю, как кур в ощип, но спасать тебя как-то надо, иначе еще один русский накроется здесь медным тазом. Кстати, ты сам-то откуда?

— Сахалин, порт приписки — Невельск.

— Понятно. Ну, а сюда зачем пришел?

— Да за тем самым, что жрать охота, сил терпеть нету. Все люди как люди, с похмела на жратву глядеть не могут, а у меня все наоборот. Как только просыпаюсь с бодуна, тем более с тяжелого, так… — И он безнадежно махнул рукой. — Так что, братцы, кончайте мытарить своими вопросами и если сброситесь на буханку хлеба, век благодарен буду.

Рыжий вновь что-то сказал корейцам, те дружно закивали головами, и он вынес свое резюме:

— Итак, брателло, слухай сюда. Хлеба в этом заведении нет и не было, а вот насчет всего остального… Короче говоря, хозяин тебя накормит, не бесплатно, конечно, потом отбатрачишь денек-другой, ну а мы будем смотреть, как с тобой быть дальше и к кому пристроить, пока не вернется твое корыто. — Он вопрошающе уставился на Крымова: — Ну так что, устраивает подобная перспектива? Или будешь пробиваться в консульство?

«Господи милостивый!» — ликовал в душе Седой, лучшей «перспективы» невозможно было и придумать. Главное — немного отлежаться, чтобы вернуться в рабочее состояние. О чем и сказал.

— Без проблем. Сейчас тебя опохмелят, как положено на Руси, потом хозяин даст циновку, и когда проспишься, поговорим о твоем житье-бытье. Все! А пока что бывай здоров, нам в порт пора. Кстати, как долго собираешься ждать посудину?

— Думаю, дней десять, а может, и побольше. Наш кэп настроен на камчатского краба, а это определенный риск, требующий выдержки и умения уйти от погранцов. Да и Пусан не ближний свет.

— Согласен, не ближний свет, — хмыкнул Рыжий, — так отчего же в таком случае вы своего краба япошкам не сдаете?

— Раньше сдавали, но сейчас уже не те времена, что были в девяностые годы. Вот и приходится искать новых компаньонов, чтобы поиметь копейку. Короче говоря, не срастается что-то у моего кэпа с япошками, а у вас принимают, как самых дорогих друзей. Кстати, господа, а какой сегодня день?

— Вот это нажрался, — засмеялся кто-то из работяг, — позавидовать можно. А день сегодня — среда, и месяц — май.

«Среда», — отозвалось в мозгах. Значит, с двенадцати до двух его будет ждать связник, а он в это время… О том, чтобы сегодня выйти на встречу, не могло быть и речи.

Отказавшись от «похмельной» рюмки соджу, корейской водки крепостью не более двадцати пяти градусов, которую Крымов, воспитанный на лучших сортах отечественного самогона, терпеть не мог, но зато съев едва ли не целого тунца, сдобренного острым соусом, и запив все это жбаном подслащенного пойла, именуемого припортовыми работягами «кофием», он моментально вырубился на циновке, которую мог бы использовать вместо гвоздей тургеневский Базаров, и когда проснулся, через запыленное стекло узенького оконца уже пробивались ласкающие лучи предзакатного солнца, а в дверях с кедами в руках стоял Рыжий, назвавшийся Петром Тимошкиным, и отчего-то улыбался самому себе.

— Здоров же ты спать, брателло, — хмыкнул он, рассматривая татуировку на правом предплечье Седого. И тут же спросил, как бы походя: — Что, приходилось и на хозяина пахать или просто так наколочку себе замастырил, понта ради?

— Считай, что пахал, — процедил Антон, поднимаясь. Потянулся за просохшими джинсами, и уже когда застегивал молнию на ширинке, добавил: — Всякое, говорю, бывало. Ошибки молодости и полное отсутствие мозговых извилин.

— Ну, я бы лично ничего подобного о тебе не сказал, — хмыкнул Тимошкин, видимо, подразумевая «отсутствие мозговых извилин», — а вот насчет ошибок молодости — тут ты прав. Кстати, хозяин заведения признался, что ты от стопаря отказался. Это что, правда?

— Считай, что так оно и было.

— А чего так? — искренне удивился Рыжий, передавая дешевые, но зато совершенно новые кеды.

— Да, как тебе сказать… В общем, того урока, что преподнес мне Пусан, мне теперь хватит на всю оставшуюся жизнь, и не хотелось бы все начинать с начала.

— Оно, конечно, так, — согласился с ним Тимошкин, — только насчет «всей оставшейся жизни» не зарекайся, даже не представляешь, как трудно отрабатывать задним ходом.

— Это если сорвешься и уйдешь в штопор?

— Вот именно, в штопор. А при нынешней жизни сорваться…

— Неужто так хреново?

— Всяко бывает. Однако бывает и такое, что и в штопор хочется уйти и уже не выходить из него никогда.

Он замолчал, и Крымов не удержался, чтобы не спросить:

— А чего ж в Россию не вернешься?

— «Чего не вернешься…» — скривился в вымученной усмешке Рыжий. — Считай, что ты меня об этом не спрашивал.

— Как прикажете, барин, — хмыкнул Антон, мысленно прикидывая, чего такого особенного натворил этот рыжий сорокалетний мужик с размашистыми плечами, если не может вернуться в Россию, и в то же время говорит о ней с той самой ностальгией, которая присуща только русским людям. — Кстати, что прикажете делать дальше? Может, начну отрабатывать те харчи, что предоставил мне хозяин кофейни?

— Успеешь еще, отработаешь, а сейчас надо бы тебя куда-то пристроить, да чтобы с харчами на завтрак и ужин. Сам понимаешь, на голодное брюхо много не наработаешь.

— А если здесь остаться?

— Можно, конечно, но хотелось бы в более надежное место пристроить. Впрочем, надо бы посоветоваться с Ханом, и если он что-нибудь предложит…

«Хан, — отозвалось в голове Крымова, — видимо, его щупальца распространяются не только на рыбные причалы Пусана, но и на весь порт, а это уже…»

— А он что, этот самый Хан, начальник порта или бери выше?

— «Начальник порта…» — хмыкнул Тимошкин, — это действительно «бери выше».

Чтобы не вызвать подозрения, Седой не стал любопытствовать на эту тему дальше и только спросил настороженно:

— Оно конечно, лишние хлопоты да навороты мне сейчас ни к чему, и все-таки позволь спросить, друг мой Петя Тимошкин, с чего бы вдруг ты так заботишься обо мне, иль виды на меня какие имеешь?

— Имею, — признался «друг Петя», — но эти самые «виды», как ты изволил выразиться, я тебе озвучу, когда ты на свою посудину вернешься, а сейчас… — И он засмеялся нарочито раскатисто: — Вот же люди, прости меня Господи, даже представить себе не могут, что можно помочь просто так, можно сказать, бесплатно. А здесь, дорогой мой, без помощи не обойтись — или сам подохнешь, или тебе помогут другие. Бывают времена, когда по утопленнику в день на берег выбрасывает, а то и из петли вытаскивают.

— Суицид?

— Он самый. А всё почему? Да потому, что слаб человек — хотел найти здесь рай земной, а вышло наоборот, мордой в дерьмо. Впрочем, что-то мы с тобой заговорились да в философские дебри ударились, короче, слушай сюда. На этот момент у меня к тебе есть два предложения, одно из которых, думаю, тебя вполне устроит. Итак, предложение первое. Грузчиком в бригаду, сухогрузы на рейде разгружать, и второй вариант, я бы сказал, более приемлемый. Неподалеку от дома, в котором я обосновался, есть небольшое кафе, которое содержит приличная женщина, вдова, и она теперь мыкается со своим хозяйством. А это довольно непросто — и порядок в кафе содержать, и готовить так, чтобы люди не обходили стороной. К тому же она сама просила подыскать ей приличного помощника.

— Так, и в чем же будут заключаться мои обязанности?

— Помощь по хозяйству. Ну, а более конкретно она сама тебе расскажет, если согласишься, конечно.

— Я то соглашусь, но согласится ли она взять меня в помощники?

— Согласится, я уже рассказал ей о тебе.

— Спасибо, Петро. Кстати, а она что, кореянка, русская?

— Фифти-фифти. Ее будущего отца, когда он был еще ребенком, а в Корее шла война, вывезли в СССР, где он и прожил чуть ли не полвека, женившись на русской женщине. А потом родилась Ми Сук, выросла, вышла за такого же корейца замуж, и уже в самом конце девяностых годов ее муженек уговорил ее вернуться на историческую Родину. Так и обосновались в Пусане. Поначалу вроде бы все хорошо было, даже свое кафе открыли, правда, не без помощи все того же Хана, а потом вдруг беда — у мужа рак печени. Ну что, еще вопросы будут?

— Если можно, последний. Характером не сволочная бабенка?

— Что, приходилось обжигаться? — хмыкнул Тимошкин.

— Оттого и спрашиваю.

— В таком случае будь спокоен, бабец выше всяких похвал. Кстати, Ми Сук в переводе — красивая и целомудренная. И что самое интересное, она действительно необыкновенно привлекательна, и о ней никто слова плохого не скажет.

Часть вторая

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

За те годы службы, которые он отдал сначала Второму Главному управлению Комитета государственной безопасности СССР, а затем Службе внешней разведки России, кем только Крымов не работал — пришлось даже освоить профессию журналиста, благо способности к этому были, но чтобы мыть на кухне грязную посуду, чистить коренья и прочее, прочее, прочее — такого еще не случалось. Впрочем, должность его называлась простенько, помощник по хозяйству, но таила в себе много чего разного. Правда, всю эту вынужденную хренотень скрашивала сама хозяйка заведения, над входной дверью которого красовалась цветастая вывеска — «КАФЕ “СОЧИ”». В Ми Сук, которая сразу же попросила называть ее Миленой, как ее когда-то звали русские друзья и коллеги по работе, можно было бы влюбиться с первого взгляда. Внешность ее сочетала в себе черты красивой русской матери и отца-корейца, который, судя по всему, пользовался спросом у женщин. Да и характер у нее не был сволочным, каковой присущ большинству бизнесвумен в России. В общем, он не пожалел, что согласился на роль помощника по хозяйству, и после тех передряг, что случились с ним в Пусане, эта его работа была сравнима с отдыхом в Крыму или в той же Одессе, где в кои-то времена был прекрасный санаторий КГБ СССР.

К тому же и тот перечень обязанностей, которые огласила Ми Сук, был не очень-то обременительным. Съездить с ней ранним утром на рынок, чтобы закупить овощи, мясо, рыбу и свежеиспеченные рисовые булочки, затем помочь в меру его способностей на кухне, и пока она готовит салаты, прибраться в зале, расставить стулья, проверить, заполнен ли холодильник пивом, — и только после этого открыть дверь, запуская первых посетителей. Он же принимал заказы и обносил столики пивом, кофе и той легкой закуской, которую брали под водку мучившиеся с похмелья клиенты (были здесь и такие). Кое-кто даже предлагал выпить с ним «в честь знакомства», видимо, прослышав о том, в каком виде появился в портовом районе этот рыбак, но Антон отказывался, завоевав тем самым уважение хозяйки заведения.

На этой улице в основном жили русские эмигранты и корейцы-репатрианты, покинувшие Россию в девяностые годы. Все говорили по-русски, и у Крымова не было никаких проблем при общении с ними.

Клиенты рассасывались около девяти утра, и только к часу дня помещение кафе наполнялось вновь — к этому времени уже были готовы рыбные стейки, промаринованная свинина с поджаренным луком и притушенной морковью, подававшаяся вместе с плошками разваристого риса и особой подливкой, рецепт которой Ми Сук держала в секрете. Все это съедалось и выпивалось в течение двух часов — и уже в три часа дня заведение закрывалось на «санитарную уборку», чтобы в семь вечера запустить любителей вечерних посиделок.

Закрывалось кафе в двадцать три ноль-ноль. Милена мягко, но довольно настойчиво выпроваживала засидевшихся земляков, требующих «продолжения банкета» — и еще не оклемавшийся Седой уже в пятницу вечером едва ли не валился с ног, хотя и чувствовал, что хозяйка щадит его, не нагружая дополнительной работой. О том, чтобы выйти на связь в субботу, не могло быть и речи, и это уже не могло его не волновать. Как-то воспримут его молчание в Москве, зная при этом, что «Дюжина» еще в понедельник ошвартовалась в Пусане, а он пропустил две встречи подряд. Оставалось надеяться, что он таки найдет возможность улизнуть на пару часов в воскресенье, чтобы встретиться со связником на втором этаже рыбного рынка, где можно было купить сушеную рыбу. И возможность такая подвернулась. В воскресенье Ми Сук вспомнила, что не запаслась камбалой, без которой здесь и пиво не пьют, и вот тогда-то Крымов и предложил свои услуги:

— Может, я прогуляюсь до рынка? Да и с городом познакомлюсь. А то, считай, уже неделю тут, а спроси, что видел, не отвечу.

— А не заблудишься? Обратно дорогу найдешь? — засомневалась хозяйка, и в голосе ее прозвучали неожиданно заботливые нотки.

— Господи, Милена, да мне об этом рынке столько рассказывали, что порой казалось, будто я в нем бывал не единожды. Да и ориентир там знатный, мост Йондо. Так что захочешь заблудиться — не получится. А обратную дорогу к тебе я даже ночью найду.

Ми Сук какое-то время молчала, взвешивая все за и против, наконец, видимо, окончательно решила довериться этому сильному мужику, которого не портила даже ранняя седина, и лишь спросила:

— Что, неужто даже безлунной ночью найдешь?

— Можешь проверить на деле, — заверил он, и, поймав ее взгляд, напряженно-ищущий и в то же время беззащитно-просящий, заторопился, стараясь подыскать наиболее правильные слова: — Милена, дорогая, не волнуйся — вернусь, не успеешь даже мясо пожарить. И закуплю то что надо — русского рыбака обмануть трудно. Практически невозможно, — добавил он и неожиданно для самого себя приобнял ее за плечи.

И то, как она подалась к нему всем телом, заставило его едва ли не задохнуться от давно забытого чувства, которое уже не покидало его всю дорогу до моста Йондо.

Крымов, немало повидавший за годы своих командировок, был не просто восхищен размерами и видом рыбного рынка «Чагальчхи». Он был поражен увиденным.

Огромных размеров семиэтажное сооружение из стекла, металла и бетона, чем-то похожее на современный гигантский круизный лайнер, неизвестно для чего вытащенный на берег, заставляло остановиться перед его зевом и восхищенно выдохнуть. Сотни корейцев и гостей города, говорящих на всех языках мира, словно растворялись в этом огромном, распахнутом зеве, и ровно столько же выходило оттуда, нагруженных свежайшей рыбой, живыми крабами и осьминогами, килограммами разнокалиберных устриц и прочими морскими деликатесами, без которых аборигены Пусана, казалось, не представляли жизни. Здесь все было подчинено морскому промыслу, как и улочки, забитые крикливыми торговками живой рыбой. Но что более всего впечатлило, так это то, что здесь не было той гнетущей вони, которая присуща рыбным рынкам Юго-Восточной Азии. Так, запашок морского прибоя, наполненный йодистым ароматом.

До оговоренной встречи еще оставалось какое-то время, и Крымов, догадываясь, что связник поначалу будет сопровождать его, проверяя, нет ли хвоста, прошелся по внешней стороне рынка, наслаждаясь дурманящим запахом рыбы, которую в присутствии клиента доставали сачком из квадратных садков и тут же готовили на электрических грилях, сдабривая стейки и щупальца живых осьминогов острыми приправами, без которых невозможно представить корейскую кухню. Правда, кое-кто предпочитал только что выловленных устриц, сдабривая их лимонным соком. Все это вышибало обильную слюну, и Антон переместился в ряд, где царствовали облаченные в прорезиненные фартуки кореянки, мужья и сыновья которых еще засветло выходили в море, чтобы поставить на рынок наисвежайший товар. По достоинству оценив мировую славу рынка «Чагальчхи» и невольно сравнив его с одесским «Привозом», который также славился своими рыбными рядами, Крымов переступил порог гигантского сооружения.

Пройдя из конца в конец первый этаж рынка, он поднялся на второй, где можно было посидеть за столиком в ресторане, пока тебе готовили рыбу фи, национальное блюдо корейцев, варили суп из акульих плавников или жарили аппетитные стейки из приглянувшейся вам рыбины, которая минуту назад плескалась в огромном квадрате аквариума. Миновал ряды с сушеной рыбой, прицениваясь к каждому «хвосту», кое-где пытался торговаться, заявляя, что он — оптовик, и уже один этот факт начинал играть в его пользу. А когда объяснил корейцу, который вполне прилично изъяснялся по-русски, что камбалу он закупает не на пикник, а для своей хозяйки, которая владеет в припортовом районе небольшим ресторанчиком «СОЧИ», торговец моментально расплылся в любезностях и тут же сбросил цену в полтора раза, заявив при этом, что он готов поставлять в «СОЧИ» «очень хорошую рыбу по умеренным ценам».

— Это было бы неплохо, так что подумаю, — обнадежил его Антон и, взяв у него пять связок сушеной камбалы, спустился вниз и загрузил корзину в такси, с хозяином которого договорился о том, что тот будет ждать до «победного конца». То есть до тех пор, пока он не закупит все что положено, ориентируясь на список, составленный Ми Сук.

Почти все таксисты в Пусане довольно неплохо изъяснялись по-русски, и объясниться с ним не составило особого труда.

Когда он вновь поднялся на второй этаж и вписался в гудящий, словно пчелиный улей, рыбный ряд, то приостановился у продавца сушеных деликатесов, давая возможность связнику опознать его физиономию, и, разминая вяленую рыбку, чем-то похожую на прикаспийскую воблу, услышал за спиной долгожданное:

— Простите за назойливость, но вы, кажется, русский, и, насколько я понял, разбираетесь в рыбе.

— Считайте, что вам повезло, — продолжая все так же держать в руках пересушенную воблу, отозвался Седой, — в рыбе я действительно разбираюсь. Так чем же я могу вам помочь? Посоветовать купить такой «хвост», о который не сломаешь зубы?

После этого должна была последовать еще одна фраза со стороны связника, но вместо этого…

— Господи, Крымов, неужто это действительно вы?!

— Считайте, что угадали, — хмыкнул тот, скосив глаза на голосистую компанию туристов, которые пожелали взять под пиво вяленого рыбца. И только убедившись, что за ним никто не наблюдает, развернулся лицом к связнику, коим оказался по-спортивному подтянутый молодой шатен в шортах, на шее которого уже висела связка сушеной рыбы.

И это тоже было частью пароля, по которому они должны были признать друг друга.

— А вас, простите, как звать-величать?

— Игорь. И если вы действительно поможете мне отовариться еще одной связкой этой сушеной дряни, я буду вам весьма благодарен.

— Это можно, — согласился Седой, — а сейчас один-единственный вопрос: почему так долго не подходили ко мне? Что, заметили, что кто-то ведет вас?

— Упаси бог! Я несколько раз перепроверился, прежде чем подойти к вам, все чисто. А почему сразу не подошел, так это не моя вина. Я должен был подойти к человеку в джинсовом костюме «Левис» и в кроссовках фирмы «Адидас», а вы, простите, в кедах. Так что, считайте, я нарушил инструкцию, за что готов понести наказание.

И он нарочито повинно склонил голову.

— Прощаю, — хмыкнул Антон, — а вот насчет фирмы «Адидас»…

И он вкратце пересказал все, что случилось с ним с того момента, когда он сошел с борта «Дюжины», и по тому, как округлялись глаза связника, только сейчас по-настоящему осознал тот факт, что он уже был обеими ногами на том свете.

— Насколько я понимаю, все это я должен изложить руководству? — уточнил Игорь, когда рассказ о приключениях был завершен.

— Понял ты меня правильно, но главное для меня — оперативные данные по криминальной обстановке на Сахалине, а также итоги расследования по факту убийства господина Ложникова, которое ведет Следственный комитет. Мне необходимо разобраться в том, что со мной произошло в Пусане и кто меня подставил.

— Возможно, сам Хан Мэн Хо?

— Не думаю, судя по тем вопросам, которыми из меня выбивали нужную им информацию… В общем, я сомневаюсь, что это мог быть глава клана, которого Мессер неплохо знает и, само собой, доверяет ему, а посему также необходимо выяснить, кто из сахалинских мафиози находится в данное время в Пусане или уже вернулся на Сахалин. И еще вот что, — задумался он, поймав себя на том, что все чаще возвращается к мысли о капитане «Дюжины», бывшем тем третьим лицом, который знал истинную причину и дату высадки Седого, — необходимо провести оперативную разработку капитана Тетерина. Вполне возможно, что он работает на конкурентов Мессера. Все понятно?

— Понятней не бывает. Кстати, если вдруг срочно понадобится моя посильная помощь, позвоните по номеру, который я вам продиктую. У вас есть смартфон?

— Хозяйка выдала на временное пользование.

— А деньги? Я могу выделить вам до тысячи баксов.

— А вот этого не надо. Объявись вдруг у меня столь крупная сумма… Надеюсь, ты все понимаешь, а за заботу обо мне отдельное спасибо.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Пожалуй, впервые за все то время, что он вылетел из Москвы авиарейсом до Южно-Сахалинска, Крымов был по-настоящему счастлив. Предыдущим вечером, когда кафе покинул последний клиент, а он составлял стулья, чтобы протереть влажной тряпкой пол, к нему подошла Ми Сук и, прижавшись грудью к его спине, едва слышно произнесла:

— Оставь. Завтра пораньше встанем и все приберем.

Успевший забыть, что такое женская ласка, Антон вдруг почувствовал, как его обдала горячая волна, и еще не веря в реальность происходящего, медленно, очень медленно развернулся лицом к хозяйке.

— Господи, Милена…

Теперь она прижалась к его груди, и он почувствовал, как бьется ее сердце. Сильно, очень сильно, готовое выпрыгнуть наружу. Все так же осторожно, словно она боялась, что он оттолкнет ее, Ми Сук коснулась губами его подбородка, потом губ и вдруг осыпала его лицо горячими легкими поцелуями, повторяя бессвязно:

— Господи, Антон, я понимаю, что поступаю очень плохо, но только не отталкивай меня. Я также понимаю, что не должна этого делать, но… Ох, неужели ты не видишь, что я вся в твоей власти и бессильна перед тобой. Понимаешь, бес-силь-на? И я не могу, не в состоянии что-то с собой поделать. Да неужто ты ничего не видишь?! Неужто ты сам не мог догадаться, что творится со мной? Ведь я же женщина! Понимаешь, жен-щи-на?!

Крымов догадывался, что она тянется к нему, но, отвыкший от нормальных человеческих отношений, не мог так вот просто, поддавшись своим чувствам, поднять ее на руки и отнести в постель. Он боялся позволить себе подобное.

А она все говорила и говорила, осыпая его лицо горячими поцелуями:

— Господи, со мной такого никогда не было, ни до замужества, ни после, и я… Прошу тебя, не подумай обо мне плохо. Я даже не знаю, как это назвать, но, видимо, это та самая поздняя женская любовь, о которой пишут в книжках. Ох, Антон…

Чувствуя, как у него начинает мутнеть в глазах, и боясь, что он скажет что-то не то, что хотела бы услышать эта необыкновенная женщина, он, повинуясь какому-то порыву, поднял ее на руки и опустил на свободный столик…

Что было потом, он помнил как в тумане. Перед ним лежала обнаженная Милена и только просила горячечным шепотом:

— Не спеши, я ведь вся твоя.

Потом вдруг наступило неожиданное облегчение, какого он не испытывал даже в годы далекой юности, и они оба, усталые и счастливые, вернулись в реальность. Привели себя в порядок и пошли домой, благо квартира хозяйки находилась неподалеку. И опять они любили друг друга, но уже в постели, на чистой простыне, которую застелила Ми Сук. Поднялись далеко за полночь; она приготовила легкий, как она сказала, «романтический» ужин, украшением которого была бутылка бокбунджи, корейского малинового вина, и снова завалились на кровать, ненасытные и жадные в своей любви. Проснулись, когда спальню заливали солнечные лучи, и Крымов, сполоснув лицо холодной водой, побежал открывать кафе, чтобы хоть немного прибраться в зале.

Смартфон, который он носил с собой в кармане брюк, заверещал неожиданно громко, и Антон вздрогнул от неожиданности, поначалу даже не сообразив, кто бы это мог звонить ему, — Ми Сук поставила новую, совершенно чистую «симку», на которой было всего два номера: ее да Петра Тимошкина, который самолично забил его в память телефона. «Это на всякий пожарный случай, — пояснил он, — вдруг случится что-то непредвиденное и потребуется моя помощь… Короче говоря, он тебе не помешает». Видимо, в силу того, что Седой был совершенно не похож на тех портовых грузчиков, которыми командовал Тимошкин, этот рыжий плечистый мужик явно ему симпатизировал и даже как-то засиделся с ним до полуночи, распрашивая о нынешнем житье-бытье в новой, как здесь говорили, «путинской России».

Но звонил не Рыжий и даже не Ми Сук, готовившая в этот момент салаты и порционные роллы на кухне. Высветившиеся цифры были неизвестны, но Крымов мгновенно вспомнил их — это был тот самый номер, который продиктовал ему связник на рыбном рынке в прошедшее воскресенье.

— Слушаю вас, — негромко произнес он, продвинувшись в дальний угол зала.

— Извините, это Антон? — похоже, засомневался связник, не сумевший зафиксировать в памяти его тембр голоса.

— Да, Антон, однако вас я что-то не припомню.

— Да оно и неудивительно, мы встречались с вами всего лишь один раз, да и то на рыбном рынке «Чагальчхи», вы мне тогда помогли связку камбалы купить. Помните?

— Да, конечно, — вроде бы как обрадовался и в то же время насторожился Седой. Они договорились, что созвон только в крайнем случае, а тут вдруг… — Вас, кажется, Игорем зовут, так чем обязан, друг мой?

— Просто захотелось пообщаться с вами, а тут вроде бы как и удобный случай подвернулся. Я вам говорил, кажется, что в рыбе ровным счетом ничего не понимаю, а тут пообещал друзьям устроить небольшой пикничок с рыбными закусками… Короче говоря, я буду сегодня с трех до шести на рынке «Чагальчхи», так не могли бы вы помочь мне отовариться приличной рыбой, если, конечно, это не затруднит вас.

Значит, с трех до шести, рыбный рынок «Чагальчхи». Это наиболее удобное для него время, которое он объявил Игорю, случись вдруг что-то непредвиденное, и необходимо срочно встретиться. Господи, что же могло случиться?

— Да, конечно, — «потеплел» его голос, — мне тоже будет весьма приятно поболтать с вами и тем более оказать столь незначительную услугу. Пока что я не могу сказать точно, в какое время я там буду, и если вы меня дождетесь…

— Спасибо, Антон, — явно повеселел связник, — я обязательно дождусь вас, тем более что хотелось бы по-настоящему ознакомиться с этим рынком.

— С кем это ты любезничал? — полюбопытствовала Ми Сук.

— Да тут на рынке с парнем одним познакомился, я ему тогда еще помог сушеной рыбой отовариться, так вот именно он и звонил.

— С чего бы вдруг?

— Да все очень просто. У него намечается какой-то междусобойчик с московскими друзьями, и он пообещал угостить их настоящей рыбной закуской, а сам в рыбе ни хрена не понимает. Вот и просил меня подъехать сегодня в «Чагальчхи» и помочь ему отовариться необходимым. Я, само собой, должен был согласиться, но… В общем, если ты не против.

— Антон, милый, конечно не против, кстати, там же и для нас рыбы купишь, только предупреждаю сразу, чтобы с этим знакомцем не было никаких женщин, зарежу сразу.

— Кого, меня или женщин?

— Конечно, женщин, ты-то здесь причем? — рассмеялась Милена. — Господи, если бы ты знал, насколько я счастлива!

…Несколько раз перепроверив, нет ли за ним хвоста — службе безопасности Южной Кореи не составляло особого труда выйти на абонента, которому звонил служащий внешнеторговой фирмы в Пусане с несколько странной просьбой помочь ему купить морепродукты для пикника, Крымов убедился, что всё чисто, и уже более уверенно поднялся на второй этаж. Прошелся между рядами и, заметив связника, который торговался с пожилой кореянкой, прицениваясь к связке сушеной камбалы, подошел к нему.

— О, Антон, добрый день! — обрадовался тот и тут же уточнил: — Простите, я вас не очень напряг, когда попросил помочь мне? Право слово, мне весьма неловко, что я затрудняю вас.

— Да господь с вами, Игорь! Мне весьма приятно, что я могу оказать хоть какую-то услугу моему земляку, так что давайте определимся, чем вы хотите удивить своих друзей, и пройдем на первый этаж, где вяленая рыбка стоит гораздо дешевле.

Спустившись, они подошли к лотку, на котором были разложены рядком устрицы и мидии; Седой взял в руки непривычную по своим размерам раковину, створки которой уже готовы были раскрыться.

— Что, случилось чего? — спросил он, полуобернувшись к связнику.

— Да. Только что пришло сообщение, что убит Мессер, криминальная обстановка на Сахалине напряжена до предела, и Москва настроена на то, чтобы вы сворачивали командировку и возвращались домой.

Господи милостивый, убит Ромка Камышев, к которому он успел привязаться, хотя и был по другую сторону баррикад. Все что угодно мог ожидать Антон, кроме подобной новости.

— А что, как, где? — едва слышно произнес он.

Связной на это развел руками.

— Понятно, — пробормотал он, еще не в силах до конца осознать случившееся, и спросил: — «Сворачивать командировку» — это что, приказ Москвы или все-таки рекомендация?

— Не знаю, но я услышал то, что мне было приказано услышать: «Сворачивать командировку и возвращаться в Москву». И еще одна весьма важная информация: на Сахалине вышли на киллера, который замочил Ложникова, и сейчас они ведут его, чтобы выявить заказчика.

— И кто же этот умелец?

— Матрос с «Дюжины». Причем он был принят на борт траулера всего лишь на один рейс и списался на берег сразу же, как только «Дюжина» вернулась в Невельск.

— Выходит, капитан Тетерин знал о настоящей роли этого матроса «на один рейс»?

— Пожалуй что знал.

«Вот тебе и хренотень, — задумался Крымов, — Тетерин уже много лет как работает на «Дальросу», ходил у Ложникова едва ли не в передовиках «коммунистического труда», и на тебе — киллер в его же команде.

— А кто он и откуда, этот самый киллер?

— Сотрудник ЧОПа, который был создан всё тем же Мессером.

М-да, подобный вариант никто не мог предположить. И с чего теперь начинать распутывать тот узел, что завязался на Сахалине, в Японии и в Пусане? Ответа на этот вопрос пока что не было.

Они закупили все что требуется для того, чтобы порадовать друзей, и уже на выходе из зева рынка связник спросил осторожно, словно проникся состоянием Антона:

— Что передать в Москву?

— Передай, что весьма благодарен за информацию и буду думать.

Домой он вернулся около шести вечера, отнес корзину с покупками на кухню и направился было в свою каптерку, как его опередила Ми Сук.

— Ты только не обижайся, что я распорядилась твоими вещами, но зубную щетку и бритвенный прибор я перенесла домой, то есть в наш с тобой дом, если ты не против.

Крымов ожидал нечто подобное, и все-таки это решение застало его врасплох. Он улыбнулся и произнес, ткнувшись лицом в ее плечо, нежное, податливое и такое же беззащитное:

— Милена, милая, да кто же будет возражать против такого счастья?

Он действительно был счастлив, но даже несмотря на это, его не оставляли мысли о гибели Мессера, и этот долгий день закончился для него нестерпимой головной болью. Попросив у Ми Сук «что-нибудь от головы», он все-таки «отстоял свою вахту» до закрытия кафе, и только когда они пришли домой, позволил себе немного расслабиться, выпив две рюмки «Столичной», бутылка которой появилась в холодильнике.

Милена тем временем накрыла стол, «вишенкой на торте» которого вновь была бутылка бокбунджи, а скатерть заставила тарелочками с икрой морского ежа, разваристыми клешнями камчатского краба и блюдом с довольно большими, темно-полосатого окраса устрицами; самолично наполнила бокалы вином… И вновь у них был «романтический» ужин, наполненный ласками и той неприкрытой страстью, которая впервые прорвалась у Антона за все последние годы.

«Господи милостивый, — молил он Бога, когда заснула Ми Сук, без которой он уже не представлял свою дальнейшую жизнь, — помоги мне завершить мою миссию и не сорваться». И еще он просил Бога за свою Милену, чтобы не пострадала ненароком, случись вдруг с ним что-то непредвиденное. Теперь он даже не сомневался, что убийство в Вакканае, его похищение в Пусане и смерть Мессера — звенья одной цепи. Шла зачистка криминального поля, которой руководил хорошо информированный человек, входивший, судя по выверенной точности исполнения его действий, в теневое руководство «Дальросы» или же в ближайшее окружение Камышева. И цель этой зачистки… Версий было много, но он все время возвращался к одной — некто, весьма активный и рисковый, рвется занять место его кореша, чтобы затем выйти на крабово-икорный рынок Южной Кореи.

От всех этих мыслей вновь разболелась голова, и Крымов осторожно, чтобы не разбудить женщину, прошлепал на кухню. Открыл холодильник, наполнил рюмку водкой и тут же осушил ее, опасаясь, что зайдет Ми Сук и, увидев, что он пьет втихаря, подумает, что он законченный алкаш. Убрав «Столичную» назад в холод, включил чайник, предварительно засыпав в кружку щепотку «красного» чая. Теперь можно было в спокойной обстановке попытаться проанализировать сообщение связника о гибели Камышева, но главное — надо было всесторонне «обмусолить» ту «рекомендацию», на которой настаивала Москва. Точнее говоря, вопрос стоял более чем просто: имеет ли он право в сложившейся обстановке бежать из Пусана? На одной чаше весов стоял приказ его руководства, точнее говоря, рекомендация, а на другой… Во-первых, не выполненное до конца задание, подход к которому был невероятно труден, а во-вторых, неимоверное желание разобраться с теми, кто встретил его на пирсе рыбного порта, и в-третьих… Да, это была Ми Сук.

Итак, три фактора, из-за которых он не мог пока вернуться в Москву, не имел права. Тогда что же делать?

Призывно засвистел чайник, и в этот момент появилась Милена.

— Чего не спишь? — спросила она, запуская ладошку в его седину.

— Да голова что-то опять…

— Так, может, таблетку?

— Бесполезно, скорее водка помочь сможет.

— Так чего же ты сидишь? Вон она, в холодильнике.

Поморщившись, Крымов выцедил стопарь и, уже поставив его на стол, произнес совершенно неожиданное для самого себя, но, видимо, отложившееся где-то в подсознании:

— Тимошкин как-то обмолвился, что хорошо знает господина Хана, так не поможет ли он мне встретиться с ним?

— Встретиться с Ханом?

— А чего тут удивительного?

— Но зачем? Да и знаешь ли ты, кто таков господин Хан?

— Ну-у, со слов Тимошкина я так понял, что он какая-то весьма приличная шишка в Пусане, а вот «зачем»…

Он уж собрался озвучить причину своей просьбы, но Милена перебила его:

— «Приличная шишка в Пусане…» Да о чем ты говоришь! Шишка… Эта «шишка» держит под собой весь рыбный бизнес не только в Пусане, но и за его пределами.

— Даже так? — «удивлению» Антона, казалось, не было предела. — А что же Тимошкин? — не мог не спросить он.

— А что Тимошкин? — пожала плечиками женщина. — Петя только с виду кажется простым мужичком, а на самом деле… В общем, он поставлен Ханом смотрящим над портовыми грузчиками, и тот весьма доверяет ему.

— Вот это да! А я-то ему — Петя… да еще по плечу похлопаю.

— Все нормально, — успокоила его Ми Сук, — Петя нормальный мужик, а цельных людей видит, как на рентгене. Я уж давно заметила, что он к тебе присматривается, похоже, какие-то виды на тебя имеет.

— Виды — это хорошо, и это как бы упрощает мою просьбу к нему.

— А что за просьба?

— Да как тебе сказать… Догадываюсь, что Хан может решить любой вопрос, и я хотел бы попросить его восстановить мой загранпаспорт или же заделать мне липовый, но такой, чтобы я мог предъявить его любому полицейскому, случись вдруг какая-то проверка.

— Ну, никакой проверки здесь, положим, никогда не будет, а насчет восстановления паспорта мысль хорошая, и с этим вопросом тебе действительно стоит обратиться к Тимошкину. Господин Хан весьма ценит Петра, и после его просьбы он сможет помочь тебе.

— Нам, — уточнил Крымов, — нам с тобой, а не только мне.

Ми Сук слегка отстранилась от него, упершись рукой в грудь, долго, очень долго смотрела в глаза, наконец произнесла едва слышно:

— Неужели ты этим хотел сказать то, о чем я не могла даже мечтать?

— Знаешь, я просто уже не могу представить свою дальнейшую жизнь без тебя.

Заснул он с небывалым чувством легкости, а утром на него обрушилась новость, которая едва не повергла его в шок. Телеведущий канала городских новостей обнародовал сообщение о том, что поздним вечером была попытка покушения на Хан Мэн Хо, когда тот возвращался в свою резиденцию. Затаившийся в кустах киллер начал стрельбу из пистолета, когда охранник открыл дверцу машины. Телохранитель убит на месте, что касается господина Хана, то он упал на землю и тем самым спас себе жизнь. Преступник скрылся на машине, которая поджидала его неподалеку. Все подробности покушения на человека, который держал под собой рыбный рынок, явно взволнованный телеведущий пообещал выложить в эфир во время вечернего выпуска, напоследок сообщив о том, что, как стало известно из надежных источников, на Сахалине убит король икорно-рыбного рынка Роман Камышев, более известный в криминальных кругах как Мессер. Судя по всему, уже от себя добавил он, начинается передел криминального рынка не только на российском Дальнем Востоке, но и в Пусане.

о. ХОККАЙДО, САППОРО

Когда в Саппоро пронесся слух, что какой-то маньяк застрелил девушек-кореянок, обслуживающих клиентов ночного клуба, полиция Хоккайдо не на шутку всполошилась. Начинался туристический сезон, и случись вдруг какая-то паника… А паника уже обрушилась, словно тайфун, о котором не успели дать предупреждение. В Саппоро насчитывалось более полутора тысяч увеселительных заведений, и как только в разы преувеличенные слухи заполонили город, девушки стали отказываться выходить на работу, опасаясь стать очередной жертвой убийцы.

Своего апогея переполох достиг, когда неподалеку от магазина, в сквере, была найдена еще одна жертва убийцы. И опять кореянка.

Офицер иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо Акира Нуамо, на плечи которого также легла раскрутка двух предыдущих преступлений, объединенных в одно уголовное дело, уже не сомневался, что и это убийство как-то связано с «Желтым лотосом», клиентов которого обслуживали эти девушки, и предчувствие его не подвело. Кореянка действительно была причастна к ночному клубу, и убита тем же способом, что и первые жертвы, — выстрелом в голову из пистолета, без малейшего шанса остаться живой. Газеты вышли с броскими заголовками, и губернатор вынужден был вызвать «на ковер» руководство полицейского управления. Подробности этого совещания неизвестны, однако уже на следующий день офицер провел допрос главы семьи этнических корейцев, что было само по себе вопиющим нарушением негласного договора между семьями якудзы и силовыми структурами губернаторства Хоккайдо. Явно уязвленный Му Хён прибыл в сопровождении своего заместителя, который давно уверовал в то, что якудзе дозволено буквально всё.

— Мы не понимаем, чем обоснован этот вызов, который уже сегодня будет озвучен в вечерних газетах и может подорвать наше положение в глазах общественности? — с порога выкрикнул он, сверля офицера полиции красными от бешенства глазами. — Или что, теперь с корейцами можно обращаться как с отбросами общества?

— Сядьте! — рявкнул Нуамо, повернувшись лицом к Сун Сину. — Кстати, а вы-то кто? И кто пропустил вас в мой кабинет?

Не ожидавший подобной реакции со стороны полицейского, Сун Син явно растерялся. Честолюбивый кореец, довольно многого достигший благодаря своей жестокости и беспринципности, вопрошающими глазами уставился на своего босса.

— Простите, господин офицер, моего заместителя, — мгновенно сориентировался Му Хён, фамилия которого — мудрый — частенько соответствовала его сущности. — Простите. Это я попросил его сопровождать меня в ваше ведомство.

Он замолчал, видимо, посчитав этот инцидент полностью исчерпанным, но, уловив признаки враждебности на жестком лице Нуамо, тут же добавил:

— Еще раз простите. Я посчитал, что у вас могут появиться вопросы, ответы на которые поможет дать мой заместитель, и если вы позволите ему остаться…

— Хорошо, пусть остается. Надеюсь, вы не будете уверять меня, что знать ничего не знаете про убийство тех девушек, что обслуживали клиентов «Желтого лотоса», который принадлежит вашей семье?

— Так как же можно отрицать подобное? Мало того, что об этом весь город говорит, так и в «Лотосе» уже запаниковал весь персонал.

— В таком случае ответьте мне на главный вопрос: почему жертвами стали девушки, работающие именно на «Желтый лотос», причем не одна, а трое, тогда как в остальных ночных клубах, принадлежащих вашему клану, сплошная гладь да тишина?

— Спрашиваете почему, — задумался кореец, молчал и Акира Нуамо, догадываясь, что он вряд ли услышит правду. Му Хён, вне всякого сомнения, знал, с чего бы вдруг его вызывают в полицию, и тот факт, что он сейчас нарочито долго держит паузу, якобы обдумывая ответ, не мог не вызвать подозрения. И вдруг подал голос его заместитель:

— Вы позволите, господин офицер, ответить на ваш вопрос?

— Что ж, если ваш босс не в состоянии дать вразумительный ответ…

В глазах босса мелькнули искорки ярости — неприемлемо разговаривать подобным образом и тоном с главой семейства якудзы, тем более в присутствии его подчиненных, однако он смог взять себя в руки и негромко произнес:

— Обвинять меня в том, что я не в состоянии дать вразумительный ответ, это по крайней мере непозволительно с вашей стороны, но есть вопросы, как и ответы на них, которые требуют особой щепетильности.

— Ну, что позволительно мне, а что позволительно в данном случае вам, это, положим, мне лучше знать, а что касается моего вопроса… Что ж, насколько я догадываюсь, вы отказываетесь делиться со мной своими версиями происходящего, чтобы, случаем, не оболгать кого-то или не замарать своего имени? Или боитесь кого-то?

И вновь было видно, как дернулся в сторону полицейского заместитель, но вновь вмешался глава клана:

— Наша семья слишком влиятельна, чтобы бояться кого-либо, а вот что касается относительно моего опасения оболгать кое-кого и замарать… пожалуй, так оно и есть.

— Что ж, в таком случае слушаю вас.

Полуобернувшись к своему боссу и получив разрешительный кивок головой, Сун Син какое-то время молчал, видимо собираясь с мыслями, затем произнес:

— Как сказал господин председатель, наша версия происходящего действительно потребует особой осторожности при проверке, и если вы не отринете ее сразу же…

— Говорите! Да поменьше рассуждайте о моих правах и обязанностях, — вновь повысил голос Акира Нуамо.

— Хорошо, — нарочито повинно склонив голову, произнес Сун Син. — Вы помните нападение на «Желтый лотос», когда застрелили его владельца?

— Естественно. Однако я не вижу ничего общего в этих убийствах.

— Мы бы тоже ничего общего не увидели, если бы не признание тех девочек, которые были свидетелями убийства Дэ Джуна. И когда они прибежали ко мне, трясущиеся от страха, и мы с господином председателем смогли выжать из них картинку происшедшего… В общем, убийство наших девочек и нападение на «Желтый лотос» — это звенья одной цепи.

— Та-ак, а вот это уже более чем интересно. И чем же не угодили ваши девочки тому убийце, который порешил их, словно курочек в курятнике?

— Спрашиваете, чем не угодили? — фыркнул заместитель, и на его скуластом лице застыла язвительная ухмылка. — Да тем не угодили, что убийство Дэ Джуна произошло на их глазах и они могли бы оказать посильную помощь полицейским, чтобы те вышли на них.

— Даже так?! — насторожился Нуамо: — Это уже меняет дело. А что, этих налетчиков было много?

— Двое. И девочки не только хорошо запомнили каждого из них, но даже услышали имя человека, по приказу которого и был убит Дэ Джун. — Кореец замолчал, словно испрашивая тем самым разрешения у своего босса, который затих и словно раздумывал, стоит ли оглашать имя человека, приказавшего убрать владельца ночного клуба на окраине Саппоро, и не выйдет ли ему боком это признание.

— Говорите же! — поторопил его полицейский.

— Да, конечно, — в конце концов согласился с ним глава семьи и негромко произнес: — Этот приказ отдал известный вам Танака, и я не сомневаюсь, что именно по его приказу были убиты все три девушки, ставшие невольными свидетельницами того преступления.

— Танака? — не поверил услышанному Аира Нуамо.

— Да, Танака, глава подразделения семьи Ямомото в Отару.

— Не верю! — откинулся на спинку кресла офицер. — Ему-то какая прибыль с того, что он убрал Дэ Джуна? Да и в каком месте могли бы пересечься их дороги? Насколько мне известно, Танака держит под собой рыбный порту в Отару, а Дэ Джун, простите, использует молоденьких кореянок для собственного обогащения. И с чего бы вдруг Танака настолько сильно взъелся на владельца ночного клуба, что решился на это преступление?

— Возможно, что-нибудь личное?..

— Что-о-о, личное? Вы хоть понимаете, что говорите? Личное… Танака и ваш владелец ночного клуба — фигуры несопоставимые, и утверждать, что между ними могут быть какие-то личные распри… Чушь и еще раз — чушь!

Явно возмущенный пренебрежительным тоном, которым не дозволено разговаривать с главами семей якудзы, Му Хён резко поднялся со стула и чуть ли не с порога произнес:

— Это ваше право, верить или не верить моим словам, но то, что именно так все и было, — в этом можете не сомневаться. Впрочем, думаю, если ваше расследование будет честным и непредвзятым, то вы сами убедитесь в правоте не только моих слов, но и той версии, которую озвучил мой заместитель.

Невольно отреагировав на хлопнувшую дверь, полицейский скрежетнул зубами и, чувствуя, как наливается яростью, с силой выдохнул скопившийся в груди воздух. Ощутив, как прочищаются мозги, включил на «воспроизведение» диктофон, вмонтированный в верхний ящик стола. Необходимо было проанализировать все то, что наговорили эти два якудза. У него не было к корейцам никаких предвзятых чувств, но все услышанное требовало осмысления.

Му Хён обвинил Танаку в расправе над тремя девушками и в убийстве Дэ Джуна, весьма влиятельного члена семьи этнических корейцев якудза. Какая может быть связь между Танакой, который держит под собой рыбный порт в Отару, поставляющий в Саппоро основной поток краба, красной икры и особо ценных морепродуктов, и этим ничтожным Дэ Джуном, использовавшим молоденьких кореянок для привлечения клиентов в свой «Лотос»? К тому же Танака — это не рядовой якудза, а глава подразделения семьи Ямомото в Отару, тогда как сам Ямомото — глава клана якудзы в Саппоро, и связываться столь влиятельным людям с владельцем ночного клуба…

В подобное Акира Нуамо не мог поверить. И теперь надо помимо истинной причины убийства хозяина клуба и тех кореянок, которые действительно могли быть невольными свидетелями жестокой расправы в «Желтом лотосе», искать и побудившие Му Хёна мотивы сделать этот оговор. А он ведь не дурак, этот самый глава семьи, и мог бы догадываться, чем это может закончиться для него лично, случись вдруг, что Ямомото и Танака узнают подробности разговора с полицейским.

Да, в том, что кореец и его заместитель не дураки и не самоубийцы, Акира не сомневался, но тогда в чем же причина? Личные мотивы или?..

Подобное «или» предполагало, что на Хоккайдо начинается какая-то закулисная, небывалых размеров игра, в которую замешаны несколько семей якудзы, включая и корейскую. А это уже было совсем плохо.

Размышляя обо всем этом, офицер не отреагировал на телефонный звонок, и только на второй, настойчиво-требовательный, поднял трубку. Говорил руководитель экспертно-криминалистической лаборатории полицейского управления Хоккайдо:

— Акира, признайся своему старому другу, ты любишь головоломки?

— А что, хочешь очередную пакость подбросить мне?

— Ну-у, я бы не сказал, что это пакость, но работенки тебе прибавлю. Надеюсь, ты помнишь убийство русского бизнесмена в Вакканае?

— Ложникова? Так я же им и занимаюсь.

— Тогда слушай, да не упади со стула. Ложников и те три кореянки, что лежат сейчас в морге, застрелены из одного и того же пистолета. «Вальтер», немецкого происхождения!

Акира Нуамо догадывался, точнее говоря, предчувствовал, что «вальтер», из которого убили генерального директора «Дальросы», где-то засветится рано или поздно, но что он будет связан с этими кореянками, даже представить не мог. И это путало уже обозначенный ход расследования убийства бизнесмена. Как бы то ни было, надо было поставить в известность Родионова, с которым он перезванивался время от времени, рассказывая о тех подвижках, которые удалось сделать. Впрочем, особо хвалиться было нечем, и это был первый звонок, который нес хоть какую-то конкретику.

Следователь явно не был готов к подобной информации по «вальтеру», и когда Нуамо, вдобавок ко всему, поведал ему о той версии, которую выдвинул заместитель Му Хёна, спросил первое, что пришло ему в голову:

— Послушай, Акира, ты лучше всех знаешь о связях наших мафиози с якудзой на Хоккайдо, так вот первый вопрос, на который я хотел бы получить вразумительный ответ. У «Дальросы» были какие-то деловые интересы с Му Хёном?

— Исключено. «Дальроса» — это детище Ложникова, которое завалило наши магазины и рынки крабами и морскими деликатесами. Что же касается Му Хёна — это глава семьи этнических корейцев, которым дозволено держать несколько ночных клубов на окраине Саппоро, и снимать деньги с тех проституток, которые обслуживали эти клубы.

— А рыбные причалы Отару?

— К этим причалам Му Хён не имеет ни-ка-ко-го отношения. Его людей даже к оптовикам близко не подпускают.

— В таком случае я ровным счетом ничего не понимаю.

Рассказав Агееву о телефонном звонке Акиры Нуамо, Родионов ожидал взрывной реакции, но Андрей только хмыкнул на это да криво усмехнулся.

— И ты что, поверил Му Хёну, этому прожженному мафиози, на котором клейма негде ставить? Видимо, тот урок, который в свое время преподнес ему Танака, он уже забывать стал и теперь вместо того, чтобы продвигать дозволенный ему бизнес на проститутках в Саппоро, решил прощупать Танаку на вшивость.

— Что-то я не пойму тебя, ты что, отрицаешь версию, которую он выдвинул?

— Изволь, — перебил его полковник, — я не могу отрицать ее полностью, так как у меня нет иных версий, но Му Хён воспользуется любым предлогом, чтобы уничтожить своего врага, а что Танака его заклятый враг — это знает каждый опер, когда-либо столкнувшийся с якудзой и ее внутренними проблемами на Хоккайдо. К тому же, принимая эту версию, ты отвергаешь свою. Или уже подзабыл, как доказывал мне, что в Ложникова стрелял наш российский киллер, прибывший в Вакканай на «Дюжине»?

Родион и без этого напоминания осознавал, что, принимая «подсказку» Му Хёна, он тем самым отвергает версию японца, которая уже приобретала вполне реальные очертания, и все-таки не мог так вот сразу отказаться от нового направления в расследовании.

— А что за черная кошка пробежала между Танакой и Му Хёном?

— Да самая обычная, — хмыкнул Андрей, — когда банды не могут поделить сферу влияния и кому-то приходится уступить свое место под солнцем. Ты этого, конечно, не знаешь, но когда-то корейцы тоже паслись в рыбном порту Отару, благо Пусан недалеко и оттуда спонсировались все действия Му Хёна, однако этот мужичок довольно сильно зарвался, взвинтил проценты, которые брал с оптовиков, и вот тогда-то Ямомото решил избавиться от него и его семьи, поручив эту акцию Танаке, что и было выполнено довольно успешно. Танака выдавил корейцев с рыбных причалов в Отару, и Му Хёну оставалось довольствоваться окраинами Саппоро.

— Ночные клубы и молоденькие проститутки?

— Так точно, процветающая проституция, которая крышуется ночными клубами.

— И ты считаешь, что Му Хён только и ждал момента, чтобы посчитаться с Танакой?

— По крайней мере, похоже на это.

— Хорошо, допустим, это действительно оговор, и я принимаю твою расшифровку. Но в какую версию прикажешь вклеить тот самый «вальтер», из которого стреляли в Ложникова, а затем были убиты три кореянки из «Желтого лотоса»?

— А вот на этот вопрос прямо-таки сейчас я ответить не могу, — развел руками Агеев. — И думаю, без помощи твоего Акиры нам этот ребус не разгадать.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Тимошкин, хмурый и явно взволнованный, появился в кафе только на другой вечер после выпуска новостей, попросил, чтобы ему принесли «сто пятьдесят с прицепом», и когда Крымов поставил перед ним фужер водки и банку пива, добавив к этому тарелочку с мексиканскими чипсами, мужик кивнул ему на свободный стул.

— Ми Сук передала твою просьбу, так ты что, серьезно задумал остаться в Пусане? Насколько я осведомлен, ты свободно можешь прокантоваться здесь до прихода своей посудины, а все эти заморочки с загранпаспортом…

— Возможно, мог бы и прокантоваться, — согласился Антон, — но…

— Что, настолько у вас все серьезно? — догадался Рыжий.

— Считай, что так оно и есть.

— Что ж, не буду спрашивать о твоих планах, но выбор одобряю, — отпив пару глотков водки, вынес свое резюме Петр, — а что касается паспорта… Постараюсь помочь, по крайней мере, это в моих силах.

— Спасибо, Петро, но…

— Что, опять «но»?

— Да, опять, и, пожалуй, более важное, нежели новенький паспорт.

— Даже так? — сдвинув фужер в сторону, уставился на Крымова Тимошкин. — Так давай же, колись, как говаривали российские менты.

Седой молчал, раздумывая, стоит ли открываться смотрящему из мафиозного клана Хана, и в то же время понимал, что иной возможности выйти на короля здешнего рыбного рынка у него не будет.

— Что ж, буду с тобой откровенен. Мне необходимо встретиться с твоим боссом, и это в его интересах.

Удивлению Рыжего, казалось, не было предела.

— В интересах Хана встретиться с тобой?! Тебя, случаем, белочка не посетила?

— Ну, относительно «белочки» можешь быть спокоен, а насчет встречи с твоим боссом — это я действительно серьезно. И чем быстрее она произойдет, тем лучше будет для всех нас. А судя по тому, что вчера была попытка его ликвидации, то и для тебя лично. Ведь ты же не будешь отпираться, что занимаешь далеко не последнюю ступень в иерархической лестнице его клана?

— Пожалуй, не буду, но ты, надеюсь, отдаешь отчет своим словам?

— Петя, дорогой мой человек, естественно, что я отдаю отчет каждому моему слову, а посему прошу тебя как можно быстрее свести меня со своим боссом, потому что это вопрос его жизни и смерти.

— То есть ты хочешь сказать, что знаешь что-то о попытке покушения на его жизнь?

— Конкретно об этой попытке я ничего не знаю, но…

— Так чего же ты тогда? — взвился Тимошкин.

— Господи, Петро, до чего же ты нервный, — урезонил его Антон, — ведь ты даже не дослушал меня. Я действительно ничего не знал о попытке убийства господина Хана, и когда услышал про случившееся в телевизионных новостях, то, во-первых, для меня лично это было словно ушат холодной воды на голову, а во-вторых… Короче, все пазлы наконец-то сложились в одну картинку, и мне стали понятны мотивы моего похищения.

— «Пазлы…», какие еще пазлы? — сморщился Рыжий.

— Да это игра такая, детская, когда из разрозненных кубиков составляется единая картинка, вот и у меня нечто подобное случилось. Пазлов вроде бы было предостаточно, но чтобы собрать их в единую картинку… Короче, когда я услышал о попытке покушения на твоего босса, то это известие стало для меня тем самым пазлом, который помог мне разобраться не только в том, из-за чего меня сбросили в море, но и в том, кто бы мог завалить в Вакканае генерального директора «Дальросы». А Вакканай — это тот самый рыбный порт в Японии, на котором завязан бизнес Мессера.

Гримаса недоверчивости на лице Тимошкина сменилась застывшим в глазах удивлением.

— Мессер… а ты что, знаешь Мессера?

— Считай, что он мой друг.

— И ты, значит?..

— Короче говоря, так, Петро. Постарайся как можно быстрее свести меня с Ханом, потому что это действительно вопрос жизни и смерти. Тот, кто решился убрать твоего босса с дороги, на одной попытке не остановится, но самое страшное сейчас для него то, что он даже не ведает, откуда ждать повторного покушения. Надеюсь, хоть это ты понимаешь?

— Ну ты, положим, не хами, но и в мое положение войди.

— Что, уже доложил своему боссу о русском алкаше, отставшем от своей посудины? — догадался Седой.

— Ну, положим, не то чтобы совсем уж об алкаше, но о тебе действительно было доложено господину Хану. И теперь, представь себе…

— Думаешь, не поверит?

— Всякое возможно, но я бы на его месте не поверил.

— А ты скажи ему, что человек этот был отправлен в Пусан Мессером, царствие ему небесное, и его пытались нейтрализовать сразу же, как только он сошел на пирс рыбного порта. Также скажи ему, что этот самый алкаш в два счета докажет, что он и есть тот самый человек, которого ждет Хан Мэн Хо. О пароле, который я предъявлю, знали кроме меня еще двое: сам Мессер и Хан Мэн Хо. Так что перескажи ему все то, что рассказал я, и особый упор сделай на том, что я помогу ему выйти на людей, которые задумали перехватить его бизнес.

К великому удивлению Антона, ждать пришлось совсем не так долго, как предполагал Тимошкин. Он и Ми Сук едва успели выпроводить последнего завсегдатая «СОЧИ», как напротив кафе тормознул пятиместный седан и из него выпрыгнули два корейца. Сунулись было в зал, но их остановил Крымов.

— Закрыто, молодые люди, приходите завтра.

Он не знал, поймут ли они его, но один из них, коротко остриженный, произнес по-русски, но с сильным акцентом:

— Крымов?

— Допустим, и что с того?

— Вам надо будет прокатиться с нами.

— Даже так? Прокатиться с вами?.. А вам не кажется, что это весьма странное предложение? Поздний вечер, точнее говоря, ночь — и двое незнакомых мужиков, которые предлагают прокатиться с ними неизвестно куда и неизвестно зачем.

— М-да, — хмыкнул коротко остриженный и перевел своему напарнику сказанное. Уже начиная догадываться, кем могут оказаться эти поздние гости, Седой несколько расслабился и теперь старался понять по реакции незваных визитеров, прав ли он в своих предположениях. — Да, пожалуй, в чем-то вы правы, — уже более миролюбиво согласился с ним коротко остриженный и, выслушав нервную тираду своего напарника, добавил: — И все-таки я вынужден буду повторить мое приглашение, тем более, что вы сами просили об этом.

Теперь уже никаких сомнений в причастности этих гонцов к клану Хана не оставалось, но Крымов, познавший на собственной шкуре азиатское вероломство, продолжал играть свою игру:

— Я просил об этом?! Господа, а вы, случаем, домом не ошиблись?

— Не ошиблись, тем более что вы просили об этом Петра Тимошкина.

— А-а-а, вот оно что, — протянул Антон, не спеша в то же время занять свое место в седане, — так бы и говорили сразу. Кстати, а где он сам?

— В машине. Мы догадывались, что могут возникнуть определенные проблемы, и прихватили его с собой.

Теперь все стало на свои места, и единственное, о чем он попросил, так это дать предупредить Ми Сук, что он, видимо, задержится в гостях и чтобы она спокойно ложилась спать. В машине его действительно дожидался Рыжий, и когда Седой приветственно кивнул ему, тот лишь пробурчал что-то маловразумительное.

Хан Мэн Хо жил в комфортабельной части Пусана, довольно сильно отличающейся от бетонно-стеклянных районов города, и когда они въехали на территорию его резиденции, Антон только вздохнул восхищенно да прищелкнул языком.

— Что, нравится? — хмыкнул сидевший на переднем сиденье коротко остриженный.

— Не то слово. Признаться, я бывал в богатых усадьбах, но такая ухоженная территория, честно сказать, восхищает.

И действительно, кроны деревьев, подсвеченные рассеивающимся светом, были сказочно хороши, и когда он ступил на подкрашенный гравий, которым были покрыты дорожки, ведущие к невысокому замку с боковыми башенками, это чувство сюреалистичности происходящего только усилилось, и он невольно задержался на мраморных ступеньках этого дома, которому мог бы позавидовать любой нувориш с московской Рублевки. Однако надо было идти, и он не без чувства настороженности переступил порог, за которым начинались апартаменты резиденции главы мафиозного клана в Пусане. Огромная, заставленная креслами комната, служащая, судя по всему, «залом ожидания», две двери в помещения, где, вероятно, размещалась охрана, и уже в глубине «приемной» — богато инкрустированная лестница на второй этаж, где, видимо, и находились апартаменты самого Хана. И он не ошибся — не прошло и минуты, как на верхней ступеньке лестницы появился моложавый кореец, что-то сказал коротко остриженному, и тот в свою очередь обратился к Крымову:

— Господин Хан ждет вас. Что же касается Тимошкина, то ему приказано обождать здесь. Кстати, Петр, если желаешь, тебе принесут кофе или что-нибудь покрепче.

— Кофе, — буркнул Рыжий, видимо, уже пожалевший, что ввязался в эту историю.

К великому удивлению Антона, рабочий кабинет Хана был более скромным, нежели сам замок, да и хозяин оказался не столь представительным, как он того ожидал. По-спортивному подтянутый пятидесятилетний кореец с проседью в черных как смоль волосах, но что сразу же поражало, так это его глаза — умные, излучающие ясность мыслей и в то же время пронзительно-настороженные. Человеку с такими глазами можно было полностью верить и не верить одновременно.

Остановившись у порога, Седой ждал какого-либо приветствия, но первым заговорил все тот же коротко остриженный кореец:

— Господин Крымов, — представил он русского, на что глава семьи пожал плечами. И лишь когда в комнату вошел синхронный переводчик, а коротко остриженный покинул кабинет, Хан Мэн Хо произнес, в упор рассматрвая гостя:

— Крымов… довольно распространенная фамилия, но что стоит за этим?

— Только то, что я тот самый посланец Мессера, который должен был прибыть в Пусан на переговоры, — стараясь быть предельно убедительным, произнес Седой после перевода слов Хана.

— Допустим я вам поверю, хотя Мессер уже мертв и он не сможет подтвердить ваши слова. И все-таки поверю. Но почему вы не прибыли в обусловленное время?

Синхронный перевод и такой же быстрый ответ:

— Я готов ответить на этот вопрос, но только после того, как вы убедитесь, что я действительно тот самый Крымов, которого вы ждали.

— И как вы это докажете?

— Да очень просто. Надеюсь, вы помните о той примете, которая была бы для вас паролем, случись вдруг какое-то недоразумение?

— Естественно, шрам от аппендицита.

— Свежий шрам, — уточнил Антон, — а теперь смотрите сюда. — И он приподнял рубашку, под которой бугрился шрам, что невозможно было подделать.

Переводчик тронул кончиками пальцев розовеющий след и утвердительно кивнул головой. Теперь надо было перехватывать иннициативу разговора в свои руки, и Крымов уже более напористо произнес:

— Ну что, господин Хан, теперь-то вы убедились, что я именно тот человек, которого вы ждали в понедельник, но так и не дождались?

— Да, пожалуй, вы действительно тот самый посланец Мессера, но?..

— Именно это я и хотел вам рассказать, когда просил Тимошкина организовать встречу с вами. Но главное, о чем я хотел предупредить, так это о возможном покушении на вас теми людьми, которые пытаются перехватить ваш бизнес в Пусане. Кстати, это касается всего, что произошло со мной в день прибытия «Дюжины», вплоть до того момента, когда меня, полуживого, сбросили в море и я чудом остался жив.

Синхронист едва успевал переводить, и по тому, как босс постигал смысл сказанного, его лицо багровело и он буквально взорвался вопросом:

— Так почему же вы сразу не встретились со мной?

— А каким образом? Представьте себе — рыбак, якобы отставший от своей посудины и имеющий на руках только книжку моряка… Да кто бы меня подпустил к вашей резиденции? Тем более что меня мог задержать полицейский патруль, и попробуй докажи, что ты не верблюд.

— А почему именно верблюд?

— Это у русских поговорка такая, — пояснил переводчик, — вроде того, как у нас говорят «и докажи потом, что ты не заяц».

— И все-таки мне непонятно, почему так долго вы не искали со мной встречи?

— А каким образом? Сразу раскрыться перед тем же Тимошкиным? Согласитесь, что это было бы наибольшей глупостью с моей стороны.

— М-да, пожалуй, вы правы, — немного подумав, произнес Хан Мэн Хо и тут же: — А как вы узнали, что Тимошкин работает на меня?

— Господин Хан, вы же знаете о том, что я целые дни провожу в кафе в припортовом районе, а там подобная информация просто плавает в воздухе.

— Вы хотите сказать про «СОЧИ», которым владеет Ми Сук?

— Да. И я воспользуюсь моментом, чтобы сказать большее. Я влюбился в нее, как мальчишка, и действительно хотел бы просить вас помочь мне с загранпаспортом и с дальнейшими формальностями, чтобы… Короче говоря, я люблю эту женщину.

— Да, ее нельзя не полюбить, — совсем уж неожиданно улыбнулся хозяин дома, но тут же сменил тон: — Итак, мне все-таки непонятно, почему вы именно сейчас решились на столь рискованный шаг, чтобы встретиться со мной?

Чуть подумав, Антон произнес:

— Откровенно говоря, я сам до последнего момента не был уверен в том, что мое похищение на причале рыбного порта как-то связано с вами, но когда по телевизору сообщили о покушении на вас и одновременно об убийстве Романа Камышева, которого вы знаете как Мессера, для меня все сложилось в единую цельную картинку и я стал искать возможные варианты, чтобы встретиться с вами.

— Так, это мне понятно, а теперь расскажите о том, что произошло с вами, и о том, как и где вас сбросили в море. И по возможности как можно подробнее.

— Простите, господин Хан, но многое из того, что со мной вытворяли мои похитители, я просто не помню, так как в меня периодически впрыскивали какую-то дрянь и я находился в полугипнотическом состоянии, так что рассказ мой будет коротким. Кстати, следы от уколов еще остались на левом предплечье, и я мог бы показать их вам.

— Хотелось бы.

Он обнажил предплечье, и Хан Мэн Хо более чем внимательно осмотрел оставшиеся следы уколов. Пробормотал себе что-то под нос, и, видимо вспомнив, что до сих пор не предложил посланцу Мессера кресла, приглашающе повел рукой.

— Спасибо, — поблагодарил его Антон, — не поверите, целый день на ногах, и я просто валюсь от усталости. И если можно, чашечку кофе.

— Да, конечно, кофе. Кстати, может, что-нибудь покрепче?

— Пожалуй, и рюмка коньяка не помешала бы.

Не прошло и пяти минут, как в комнату вошел молоденький служка с серебряным подносом в руках, на котором стоял керамический кофейник, чашечки под кофе, две рюмки и бутылка армянского коньяка, что весьма удивило Седого. Ритуально поклонившись, служка разлил кофе по чашкам, взглядом испросил разрешения наполнить рюмки, и только после этого удалился, прикрыв за собой дверь.

— Прошу вас, господин Крымов, — приглашающе произнес Хан Мэн Хо, и теперь это был совершенно иной человек, нежели тот, который встретил его в первые минуты визита. И тот факт, что он назвал его «господином», говорил о многом.

— Спасибо, и если позволите, мой тост: чтобы никогда в жизни не повторялись подобные попытки ваших конкурентов, ну а если кто и решится убрать вас с дороги… В общем, чтобы вы жили долго и счастливо.

Синхронист перевел сказанное, и хозяин дома благодарно улыбнулся, также поднимая рюмку.

— Подобное не так уж часто слышишь, и как мне кажется, Мессер не ошибся, когда именно вас назначил своим представителем на переговорах. А теперь расскажите о том, что же случилось с вами, когда «Дюжина» ошвартовалась в Пусане.

…Рассказ оказался не таким коротким, как предполагал Седой, и когда он завершил его, побагровевшие скулы корейца выдавали его состояние. Хан Мэн Хо долго, очень долго сидел молча, видимо, пытаясь соотнести реальность происходящего с тем, что он только что услышал, и наконец поднял глаза на гостя.

— Они, эти ваши мучители, как-то обращались друг к другу? Может, кто-нибудь из них упоминал какие-то имена, фамилии?

— Вроде бы никаких имен и фамилий, правда, еще в порту встретивший меня представился Паком и говорил на хорошем русском языке.

— Та-ак. Пак, хорошо владеющий русским языком… А кто еще, кроме Мессера, знал о вашем прибытии в Пусан?

— Пожалуй, только капитан «Дюжины».

— Капитан «Дюжины»?..

— Да, капитан Тетерин. Более никто не мог знать о том, что он должен был доставить меня в Пусан и высадить в рыбном порту, где меня будут ждать ваши люди.

— Ждать у центрального выхода, — уточнил Хан Мэн Хо.

— Да, у центрального выхода, однако меня перехватили сразу же за пакгаузом, объяснив это тем, что я могу заплутать в порту.

— И этот самый Пак?..

— Да, он был осведомлен о дне, времени и месте моего прибытия в рыбный порт и поймал меня еще до того, как меня должны были встретить ваши люди.

— И кто же мог снабдить Пака подобной информацией? — выдавил из себя Хан, начиная, видимо, подозревать кого-то из своих приближенных в утечке информации.

Не поспешая с ответом, Крымов отхлебнул глоток уже остывшего кофе.

— Только капитан «Дюжины», больше некому.

— Но он же, насколько я знаю, доверенный человек Мессера?

— Совершенно точно, но только, как говорят в России, и на старуху бывает проруха.

Синхронист несколько задержался, подыскивая подходящий перевод той старухи, на которую бывает проруха, и когда Хан Мэн Хо уяснил смысл сказанного, удивленно хмыкнул и уже в свою очередь предположил:

— А если это кто-то из моих людей? Правда, о готовящихся переговорах с Мессером и Танакой знали немногие, и все-таки я не могу исключить предательство. Кстати, — вскинулся он, — а если это какой-то хитроумный шаг со стороны все тех же японцев?

— Исключено! — качнул головой Седой. — Ямомото и Танака более всего заинтересованы в этом союзе, и не в их интересах ликвидировать меня как доверенное лицо Мессера. Кстати, тот человек, который должен был представлять интересы японской стороны, он прибыл в Пусан?

Хозяин дома отрицательно качнул головой.

— Думаю, это уже не имеет смысла, так что вернемся к нашим баранам, как говорят у вас в России. Вы могли бы описать тот дом и то место куда вас привез Пак?

— Нет. Я уже говорил, что в меня ввели какую-то дрянь, из-за чего у меня все поплыло перед глазами, однако я хорошо помню то шоссе, по которому мы ехали минут пятнадцать, после чего «Форд» свернул в довольно элитную, утопающую в зелени часть города, и уже после этого… Единственное, что у меня отпечаталось в памяти, так это бьющий в глаза пучок яркого, обжигающего света, периодические впрыскивания какой-то дряни в левое предплечье, после чего я на какое-то время полностью отключался, и мучительное издевательство с непродолжительными побоями, причем с такими, чтобы не оставалось синяков и в то же время чтобы жизнь не казалось сладкой.

Хан Мэн Хо довольно громко рассмеялся над словами о том, «чтобы жизнь не казалась сладкой».

— Но ведь подобное можно и не выдержать, — резонно заметил он, наполняя коньячные бокалы, — многие ломаются и под менее легкими пытками.

— Вы забываете о том, что и я, и Мессер прошли через горнило советской колонии, а там… В общем, пытки тех господ, что держали меня в каком-то подвале, это легкое похлопывание по заднице по сравнению с тем, что нам с Романом пришлось перенести в лагере, к тому же они, видимо, добились чего-то своего, когда выкачивали из меня информацию под воздействием этой самой дряни.

— Да, похоже, что это действительно так, если решились сбросить в море.

Это было нечто среднее между вопросом и утверждением, и Крымов вынужден был согласиться, умолчав о том, что вкинул своим мучителям дезу о намечающейся «чистке» рядов как в Пусане, так и на Сахалине. Возможно, именно это и явилось тем спусковым крючком для конкурентов Хан Мэн Хо, решившихся без основательной подготовки провести покушение на короля рыбного рынка в Южной Корее. «И, — невольно задумался он, — это же могло явиться причиной скоропалительного убийства Мессера. И выходит, он собственными руками…»

М-да, об этом он как-то не подумал. Он действительно сожалел, что погиб его бывший друг по колонии, но винить себя в этом было уже поздно, и Антон, ответив еще на несколько вопросов хозяина дома, предложил «завтра с утречка» показать причал, с которого его сбросили в море, чтобы уже от него «плясать» в поиске того дома, куда его привезли в наручниках, и тех корейцев, двое из которых свободно говорили по-русски, — их поиск, по его мнению, должен был облегчить и тот факт, что он довольно точно обрисовал черный «Форд» с приметной вмятиной на правом крыле.

Домой он вернулся чуть ли не в три часа ночи, и все это время Ми Сук не ложилась спать, а когда под окнами затормозил все тот же седан, выбежала на улицу и, не стеснясь сопровождавших Антона, покрыла его лицо поцелуями.

— Господи, я так боялась…

— Все хорошо, родная. Господин Хан меня весьма любезно встретил, пообещал посодействовать с паспортом, но потребуется моя фотография, и я вынужден буду завтра утром отлучиться ненадолго. Так что ты уж тут без меня как-нибудь.

— Да о чем ты говоришь! Пошли домой.

На следующее утро за ним приехала машина, на заднем сиденье которой восседал Хан Мэн Хо, и уже минут через двадцать Крымов попросил притормозить неподалеку от вынесенного в море причала, подле которого плескались на легкой волне ошвартованные рыбацкие джонки.

— Здесь, — осипшим голосом произнес он, ища глазами ту самую лодку, которая спасла ему жизнь. — Точно, здесь! Вон она, родная, и навес брезентовый тот самый.

Судя по всему, рыбаки уже возвратились с утреннего лова, на причале не было ни одного человека, и только крикливая стая чаек нарушала тишину.

— Точно здесь?

— Да, эту джонку я навеки запомню, а за ее хозяина свечку в церкви поставлю.

Синхронист перевел сказанное, и Хан как-то по-особому посмотрел на Седого, видимо, впервые слыша, чтобы человек ставил свечку в церкви за своего спасителя. После чего повернулся к коренастому корейцу лет тридцати, который оказался начальником боевиков его империи, и что-то спросил у него, кивнув на проходившее неподалеку шоссе. Тот немного подумал, всматриваясь в современные строения, темнеющие на фоне зеленого склона горы, и утвердительно кивнул черной как смоль головой. Догадываясь, что речь идет о его похитителях, Крымов негромко кашлянул, напоминая о себе, и вопросительно уставился на переводчика.

— Да, конечно, — извиняющимся тоном произнес тот и, взглядом испросив разрешения, пояснил: — Господин Хан спросил, можно ли найти тот дом, где вас пытали, тот «Форд» с приметной вмятиной и тех людей, что сбросили вас с этого причала.

— И?

— Господина Хана заверили, что возможно буквально всё, была бы только команда.

— Что ж, я весьма благодарен господину Хану, — прижав руку к сердцу, произнес Антон. — Да, и вот еще о чем я забыл вчера сказать. Когда меня мытарили эти двое суток, голос одного из моих мучителей показался знакомым, но где я уже слышал это причмокивание языком, я так и не смог припомнить.

— А господин Крымов не мог ошибиться?

— Исключено.

— В таком случае еще один вопрос: это был русский или кореец?

— Кореец.

— Откуда подобная уверенность?

— Чисто по наитию. И еще… в общем, какое-то мимолетное воспоминание, крутящееся в мозгу, но… — И он с повинной миной на лице развел руками.

— Хорошо, пусть будет так, но, возможно, господин Крымов помнит, где он мог слышать этот голос — в России или здесь, в Пусане?

— В России, точнее говоря, в Южно-Сахалинске.

— И господин Крымов полностью исключает Пусан?

— Полностью.

— А вот это уже очень даже хорошо, — повеселел Хан Мэн Хо, поворачиваясь лицом к начальнику боевиков. Довольно долго что-то ему втолковывал, на что тот утвердительно кивал головой, и только после того, как босс замолчал, синхронист позволил себе вкратце изложить суть этого монолога:

— Господин Хан приказал просеять сквозь самое мелкое сито всех авиапассажиров, прибывших в течение последних двух недель из Южно-Сахалинска не только в Пусан, но и в Сеул, так как этот человек мог в целях конспирации прилететь сначала в Сеул, а оттуда уже добираться на поезде, автобусом или на машине до Пусана. Также он приказал отсортировать всех авиапассажиров, отбывших в эти дни в Южно-Сахалинск.

Это было идеальное решение, и Седому оставалось удовлетворенно кивнуть головой; уже перед тем, как распрощаться с хозяином дома, он вспомнил, что совершенно забыл спросить о судьбе посланца Танаки, который должен был следом за ним прибыть в Пусан.

— И Ямомото, и Танака ждут моего подтверждения, что вы готовы к переговорам.

— Так в чем же дело, звоните. Мне необходимо срочно с ним встретиться.

о. ХОККАЙДО, САППОРО

Размышляя, где все-таки целесообразней провести допрос Ямомото — у себя в кабинете, причем под протокол, с включенным диктофоном, или все-таки самому подъехать в офис столь влиятельного клана якудзы, Акира Нуамо после долгих колебаний склонился ко второму варианту. Причин было несколько, но главная — тот авторитет и тот вес, который приобрел Ямомото в Саппоро. Вторая же, из-за которой многоопытный офицер иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо не очень-то спешил тащить главу семьи на официальный допрос: он сам не был уверен в тех обвинениях, которые мог бы выдвинуть. А посему счел нужным позвонить в головной офис семьи якудза и попросить о конфидициальной встрече с «господином Ямомото». Ответа пришлось ждать недолго, и уже через час он входил в просторный зал, на дальней стене которого красовался герб клана, а под ним стоял овальной формы стол, вокруг которого расположилось несколько кресел. Кроме Ямомото в зале больше никого не было, и он, поднявшись навстречу гостю, выжидающе улыбнулся.

— Акира Нуамо, а вы, если я не ошибаюсь…

— Да, вы не ошибаетесь, — отозвался хозяин дома, — прошу вас, садитесь.

Он был в явной растерянности, не понимая, чем конкретно вызван этот визит, но при этом пытался сохранить всю свою значимость, величие и причастность к небожительству. Расположившись напротив гостя, но так, чтобы их разделял стол, предназначаемый, видимо, для особо важных переговоров, предложил:

— Может, по чашечке саке? Сейчас уже вечер, думаю, что рабочий день и у вас уже закончился.

— Спасибо, — поблагодарил его полицейский, менее всего ожидавший подобного приглашения и оттого немного растерявшийся, — откровенно говоря, я не очень-то люблю это дело, но с вами, господин Ямомото, я обязательно выпью по чашечке саке.

— Спасибо и вам, что не отказались, — улыбнулся Ямомото и, позвонив в небольшой колокольчик, приказал появившемуся в дверях молодому якудзе: — Саке. — И когда тот принес небольшой поднос, на котором стояли две керамические чашечки и такой же кувшинчик без ручки, и, поставив все это на стол, с поклоном удалился, глава семьи наполнил пиалки и не без гордости в голосе произнес: — Думаю, подобного саке вы еще не пили, тем более из таких чашек. Начало девятнадцатого века, из коллекции императорской семьи.

Кивком головы приглашая гостя насладиться вкусом и ароматом напитка, который, судя по всему, также был изъят из подвалов императорского дома, он сделал пару глотков и довольно доброжелательно произнес:

— Догадываюсь, что вы пришли по делу, итак?..

Акира Нуамо не торопился с ответом и лишь после того, как похвалил действительно необыкновенное по вкусу саке, так же дружелюбно ответил:

— Господин Ямомото, я не сомневаюсь, что вы наслышаны об убийстве русского бизнесмена Ложникова в Вакканае.

— А как же?! Господин Ложников был не только одним из лучших русских предпринимателей, с которым приятно было вести дело, но также и моим хорошим другом, гибель которого невосполнима.

Он замолчал, покосившись на гостя, и Нуамо тут же перехватил иннициативу:

— И у вас что, никогда не было конфликтных ситуаций, которые могли бы привести к откровенной ссоре? Ведь что ни говорите, а на первом плане и у вас, и у Ложникова были экономические интересы. А как говаривал когда-то господин Маркс, каждый капиталист из-за чистой прибыли в триста процентов готов глотку перегрызть любому.

— Что, он действительно говорил такое? — удивился глава семьи. — Вы не поверите, но я попытался как-то вникнуть в суть его учения, чтобы быть на равной ноге с бизнесменами, однако ничего подобного не вычитал.

— Было, было, правда, я не берусь утверждать о точности формулировки, но главная мысль… Впрочем, дело даже не в Марксе, а в том, что у вас действительно случались конфликтные ситуации, возможно, даже ссоры, и…

— Вы хотите сказать, — хмыкнул Ямомото, — что моя семья имеет какое-то отношение к убийству господина Ложникова? Так вот, я должен заверить вас сразу же: никакого отношения к убийству русского бизнесмена моя семья не имеет, и тем более — я. Повторяю, он был не только моим другом, но и тем самым компаньоном, который несет золотые яйца, а рубить курицу, которая несет золотые яйца, это, простите, самоубийство. И чтобы поставить точку на Марксе и его учении… К великому моему сожалению, филиалы господина Ложникова располагались не в Саппоро, а в Вакканае, в Немуро и в Ханасаки, что же касается Саппоро или того же Отару, то нам он сдавал те остатки тунца, краба и прочих морских деликатесов, которые в силу каких-то причин он не смог сбыть в северных портах Хоккайдо.

— Так в чем же заключалось ваше экономическое содружество?

— Да в той же рыбе, крабе, в красной икре и прочее, прочее. Но главное, я помогал ему приобретать по бросовым ценам то, что особо ценится в России, и моя семья имела от этого вполне серьезный процент.

— Хорошо, это мне понятно, однако непонятна причина тех конфликтов, которые порой возникали между вами.

— Причина, — хмыкнул якудза, — а причина более чем простая: жадность моего компаньона, которая порой накатывала на него волнами. Вот и приходилось время от времени ставить его на место.

— И это не мешало вашей дружбе? — удивился полицейский.

— Ни в коем случае! И когда я узнал о том, что господина Ложникова застрелили… — Он потянулся рукой за кувшинчиком, наполнил пиалы саке и как-то очень жестко произнес, поднимая свою чашечку до уровня глаз и приглашая гостя проделать то же самое: — И поверьте мне, когда я узнаю, кто стрелял в моего друга и кто его заказал, этому человеку будет очень плохо. Это слово старого якудзы.

И Акира Нуамо поверил в то, что именно так всё и будет. Но как же в таком случае утверждение Му Хёна о том, что именно люди из подразделения Танаки, которое входит в семью Ямомоты, убили троих кореянок из «Желтого лотоса», дабы свести какие-то старые счеты с владельцем ночсного клуба? Что это — оговор или все-таки правда? На правду не похоже. Но если оговор, то зачем, с какой целью?

Размышляя об этом, он допил саке, после чего достал из кожаной папки заключение баллистиков об идентичности гильз и тех пуль, что были извлечены из Ложникова и убитых в Саппоро кореянок.

— А это еще что? — удивленно спросил глава семьи.

— Прошу вас, прочтите.

Ямомото потянулся рукой за колокольчиком, и когда в дверном проеме появился все тот же молоденький якудза, исполняющий роль слуги в главном офисе, коротко приказал:

— Очки.

Водрузив на нос очки с золотой дужкой, отчего он стал до смешного похож на стареющего Будду, он всмотрелся в текст протокола, шевеля губами, дочитал его до конца, вернулся к заключительной части, перечитал ее еще раз, но уже более внимательно, после чего стащил очки с переносицы и с силой растер ее пальцами.

— И вы из-за этого решили поговорить со мной?

Он избегал такого слова, как допрос, и Акира Нуамо не мог не заметить этого.

— И из-за этого тоже, но главное — мне надо было самолично убедиться в том, что ваша семья не причастна к убийству Ложникова.

— Спасибо, — поблагодарил офицера Ямомото, после чего еще раз, вновь нацепив очки, изучил протокол и, сдвинув его на середину стола, негромко произнес: — Если я неправ, поправьте, но судя по всему, кто-то пытается подложить убийство этих кореянок под убийство господина Ложникова.

— Да, пожалуй, вы в чем-то правы, но… — Полицейский оборвал себя на полуслове, размышляя, стоит ли спрашивать о возможных стычках Танаки с Му Хёном, и решив, что из-за этого может разгореться война между японской и корейской семьями якудзы, решил промолчать. Однако было видно, что Ямомото ждет уточнения, и он счел за нужное ответить уклончиво: — Мы проверяем все семьи, которые конфликтовали с Му Хёном, и я весьма рад, что ваша семья не имеет к этому никакого отношения.

— Спасибо, — вновь поблагодарил якудза и неожиданно резко вскинул голову. — Да, кстати, есть еще один фактор, который доказывает, что к этим убийствам мы не имеем никакого отношения. Здесь написано, что и Ложников, и кореянки были убиты из «вальтера», так вот могу заверить вас: в моей семье нет ни одного «вальтера», а это значит, что убийцу искать надо в другом месте.

— Что ж, — вставая с кресла, раскланялся Акира Нуамо, — я вполне удовлетворен нашим разговором, а за саке большое спасибо. Я действительно никогда не пил ничего подобного.

Проводив гостя, глава семьи вернулся в свое кресло и тут же набрал номер мобильного телефона Танаки.

— Буду краток, — горловым клекотом произнес он: — Ты что-нибудь знаешь о тех кореянках из «Лотоса», которых убили в Саппоро?

— Только то, что они работали на Дэ Джуна, владельца этого клуба.

— А что еще?

— Ну, если говорить начистоту, то именно они были свидетелями того инцидента, который случился в «Лотосе».

— И как долго они прожили после того, как оказались свидетелями этого убийства?

— Всего лишь несколько дней.

— Та-ак, это действительно более чем интересно. Кстати, а все это вместе взятое ни на какие мысли тебя не наводит?

— Ну-у, если признаться, я даже не думал об этом, и без того хлопот хватает. А что, — насторожился Танака, — появились проблемы?

— Проблемы? Пока что нет, но появиться могут.

Прежде чем набрать номер телефона Акиры Нуамо, Му Хён еще раз убедился в том, что Хва неплохо усвоила все то, что втолковывал ей Сун Син, время от времени подогревая девушку третьесортным саке, и только после этого позвонил.

— Господин офицер? Извините, что решился побеспокоить вас, но вчера открылись новые факты убийства Дэ Джуна, и я хотел бы помочь вам в расследовании.

— Слушаю вас, Му Хён. Так чем же вы могли бы помочь мне в расследовании этого страшного преступления? — с долей сарказма в голосе поинтересовался полицейский.

— Видите ли, в «Лотосе» в то время была еще одна девушка, которая при первом же выстреле забилась под стол и поэтому осталась жива.

— Та-ак, и что эта девушка? Кстати, как ее зовут?

— Хва. Это ее и имя, и прозвище.

— Что, действительно красивая?

— Да. Так вот, она видела всё, что произошло в «Лотосе», а потом убежала домой. Но самое важное то, что она узнала того японца, который стрелял в ее хозяина.

Му Хён замолчал, пытаясь уловить реакцию офицера полиции, который был явно удивлен услышанным и наконец произнес, откашлявшись:

— А откуда, простите, она могла бы его узнать, если видела первый раз в жизни?

— В том-то и дело, что не первый, — заторопился кореец, — она видела его и раньше, в ночном клубе в Отару, где работает ее сестра. И она, то есть ее сестра, как-то похвасталась ей, что ее услугами пользуется даже такой влиятельный в Отару человек, как Ито, шеф боевиков у Танаки.

М-да, все что угодно мог ожидать Акира Нуамо от этого телефонного звонка, но не подобного заявления. И оттого спросил первое, что пришло в голову:

— Так почему же она сразу не призналась вам в этом? Я уж не говорю о тех полицейских, которые опрашивали возможных свидетелей на месте преступления.

— «Почему не призналась?» — хмыкнул Му Хён, — а вы сами подумайте, господин офицер. Девчонка так испугалась, что в трусики написала, и убежала домой сразу же после того, как те двое японцев отстрелялись в «Лотосе». Ну а потом боялась даже нос высунуть из дома, и только сейчас заявилась со слезами ко мне. Я, естественно, успокоил ее как мог, и вот теперь… Простите, господин офицер, но я не мог не позвонить вам.

— Хорошо, это действительно меняет дело, но сможет ли она опознать стрелявшего?

— Вне всякого сомнения, но девушка боится мести со стороны людей Танаки, и мы просили бы вас, чтобы опознание прошло так…

— Хорошо, — прервал его полицейский, — опознание пройдет в закрытом режиме, но запомни, если твоя Хва все это придумала…

— Можете не сомневаться, Хва настолько четко запомнила убийцу, что он уже снится ей ночами.

Не понаслышке зная про иезуитские выкрутасы Му Хёна, которому подставить или оболгать конкурента — что чашечку саке выпить, а также догадываясь, какой скандал может разгореться с кланом Ямомото, если вдруг опознание окажется пустышкой, Акира Нуамо решил обезопасить себя и, прежде чем вызвать шефа боевиков, пошел на маленькую хитрость, позвонив его боссу.

— Господин Танака? Акира Нуамо беспокоит вас.

— Да, чем обязан?

— Сущий пустяк. Не могли бы вы прислать своих боевиков вместе с их начальником на опознание.

— Опознание? — насторожился Танака.

— Да, опознание по уголовному делу «Лотоса». Неожиданно появился возможный свидетель убийства одной из кореянок, который якобы видел человека, который стрелял в нее. Так что я отрабатываю все возможные версии, которые могли бы пролить свет на эти убийства, или же закрыть очередную версию. Хотя, должен вам признаться, с господином Ямомотой я уже беседовал, и ваш босс заверил меня, что ваши люди не имеют к этим убийствам никакого отношения. Однако, надеюсь, вы понимаете меня?

— Вполне понимаю, — неожиданно бодро заявил Танака, — и я так же, как и господин Ямомото, могу заверить вас, что к убийству этих несчастных кореянок мои люди не имеют никакого отношения, но чтобы исключить все подозрения…

— Я рад, что мы поняли друг друга. Так что жду ваших людей в два часа дня.

Опознание проходило в специально оборудованном помещении, в котором подозреваемый не мог видеть свидетеля, и когда в комнату вошли пятеро представителей якудзы, Хва сразу же показала на Ито, стоявшего третьим в ряду.

— Вот! — горячечным шепотом заторопилась она. — Этот! Да, именно этот человек стрелял в моего хозяина. Сначала один раз, а потом еще.

Это было признание, которое не устраивало Акиру Нуамо. Выходит, Ямомото соврал и ему? Но этого не могло быть! Ямомото никогда не пойдет на подлог, который замарает честь высокопоставленного якудзы. Но что же в таком случае происходит? Что?! Возможно, конечно, что он не знал всей правды, которую скрывали от него боевики Танаки, как не знал и сам Танака? Впрочем, осадил себя полицейский, разговор с ними касался убийства кореянок из «Желтого лотоса», а здесь…

— А вы, случаем, не ошибаетесь? Не могли обознаться? — спросил он, пытаясь уловить на лице проститутки хоть каплю сомнения.

— Нет, не могла! Не могла! — сорвалась в истеричный крик девушка. — Я его сразу узнала, как только он и еще какой-то японец вошли в «Лотос». Узнала, узнала, узнала!

— И кто же это?

— Господин Ито. Он у Танаки боевиками руководит.

— А это, простите, вы откуда знаете? Танака, боевики…

— Так я же уже рассказывала господину Му Хёну, — размазывая по щекам слезы, вскинулась Хва, — меня с ним моя сестра познакомила, она тоже в ночном клубе работает, но не в Саппоро, а в Отару, и она… в общем, он ее несколько раз увозил к себе домой.

— И вы уверены, что в Дэ Джуна стрелял опознанный вами человек?

— Да, это был он, господин Ито.

— А второй стрелявший, который также, если верить вашим словам, был в «Желтом лотосе», его, случаем, нет среди опознаваемых?

— Второй стрелявший? — замешкавшись, произнесла девушка, всматриваясь в лица боевиков, которые словно окаменели после того, как их попросили встать в одну шеренгу. — Я, конечно, полностью не уверена, но, как мне кажется, его здесь нет.

— «Кажется… полностью… не уверена», — осадил кореянку Акира Нуамо, — а с чего бы вдруг такая неуверенность? И это при том, что господина Ито вы сразу же опознали.

— Почему такая неуверенность? — хлюпнула носом Хва. — Да потому, что я испугалась очень, а Ито… Он неподалеку от того стола стоял, под который я успела спрятаться, и я… я все это видела. И еще я слышала, как он что-то требовал от моего хозяина.

— А что именно?

— Я не поняла, что именно, потому что очень испугалась, но я точно расслышала, как он несколько раз упомянул имя господина Танаки.

— И все-таки?! Он что-то требовал?

— Может, и не требовал, — вновь залилась слезами девушка, — может, я неправильно выразилась, но он, то есть господин Ито, перед тем, как выстрелить второй раз, сказал, что это ему за ту гадость, которую он сделал господину Танаки.

— Ему, это значит вашему хозяину, Дэ Джуну?

— Да, да, — забилась в истерике Хва, — Дэ Джуну!

Далее опрашивать не имело смысла, и Акира Нуамо вышел в комнату, где все еще продолжали стоять в напряженных позах пятеро боевиков, подчиняющихся непосредственно Танаки.

— Все свободны, — хрипло произнес он, — кроме господина Ито. А вас, Ито, я попрошу остаться для подписания протокола.

После того как все вышли, полицейский предложил шефу боевиков стул, и когда тот словно приклеился к нему, произнес негромко:

— Мне рассказывали о вас как о довольно умном человеке, так что не буду водить вас за нос и спрошу прямо: вы догадываетесь, с чего бы вдруг я вызвал на опознание лично вас и ваших боевиков?

Нахохлившийся, словно воробей, тот отрицательно качнул головой:

— Понятия не имею.

— Что ж, в таком случае слушайте. Вы только что опознаны как человек, который ворвался со своим напарником в «Желтый лотос» и застрелил его владельца, Дэ Джуна.

— Опознан как человек, который стрелял в Дэ Джуна?! — удивлению якудзы, казалось, не было предела. — Но это… это полная чушь или же, возможно, провокация.

— Да, Дэ Джуна, — подтвердил офицер, начиная догадываться, что этот японец с бесцветными, как у акулы, глазами, ни за что не признается в убийстве владельца «Желтого лотоса», а предъявить ему кроме голословного опознания корейской проститутки больше нечего. И все-таки спросил, не надеясь на правдивый ответ: — Но вы же не станете уверять, что знать не знали никакого Дэ Джуна?

— Но я действительно не знал никакого Дэ Джуна! — вскочил со стула Ито. — Да и в «Желтом лотосе» я никогда не был. Во-первых, насколько я наслышан, это где-то на окраине Саппоро, а я, простите, живу в Отару, где своих ночных борделей хватает.

И он, отирая проступивший на лбу пот, опустился на стул. Какое-то время молчал, ожидая очередной вопрос, но так как молчал и офицер полиции, произнес негромко:

— Да и к чему убивать мне какого-то корейца, когда и своих проблем хватает? К тому же, насколько вы осведомлены, я являюсь шефом боевиков у господина Танаки, и не с руки мне заниматься такими вещами, как убийство владельцев ночными клубами, чьи проститутки, судя по всему, не угодили кому-то.

— Вот и я о том же думаю, «к чему»? — вздохнул Акира Нуамо и после недолгого раздумья принял единственно правильное, на его взгляд, решение: — Не знаю, поверил ли я вам, но пока что вы свободны.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Было около восьми вечера и Агеев уже собирался домой, когда на его столе забренчал телефон и он снял трубку. Говорил замначальника Управления ФСБ по Сахалинской области генерал Снегов:

— Андрей Григорьевич, рад приветствовать вас. Простите за поздний звонок, но я сам лишь сейчас вышел от генерала и…

Игорь Антонович Снегов, которому совсем недавно присвоили генеральский чин, был сама любезность, и Агеев произнес негромко:

— К чему извинения? Всегда рад слышать вас, Игорь Антонович.

— А ежели не только слышать, но и повидаться?

— Также всегда рад. Когда и где?

— Могли бы прямо сейчас подъехать ко мне? Дело действительно не терпит отлагательств.

— В таком случае еду, да неплохо бы чашечку кофе с бутербродом заглотнуть.

— А ежели еще что-нибудь к кофию? — намекнул Снегов.

— Согласен.

Не прошло и десяти минут — благо улица Карла Маркса находится неподалеку от улицы Сахалинской, как Агеева встретили в приемной, и услужливая секретарша проворковала:

— Товарищ генерал ждет вас. — И тут же, но уже стоя на пороге и обращаясь к своему шефу: — Кофе сейчас принести или попозже?

— Конечно, сейчас. И что-нибудь более-менее серьезное к кофе.

Они давно знали друг друга, за прошедшие годы было проведено несколько весьма серьезных операций, обращались на «ты», и поэтому Снегов сразу же перешел к сути вопроса:

— Насколько мне известно, и ты, и прибывший к нам столичный важняк раскручиваете уголовное дело по факту убийства Александра Борисовича Ложникова, и будто бы в оперативную разработку попала «Дюжина» капитана Тетерина?

— Господи милостивый, — хмыкнул полковник, — да все-то вам известно, товарищ генерал. Но если говорить серьезно, то это действительно так. Причем взяли в оперативную разработку не только Тетерина, но и Гамазина, так что можешь излагать свою просьбу.

— Спасибо, что понимаешь меня, а посему буду краток. Да ты пей, пей кофе-то, это настоящий, бразильский, а не та дрянь, которую в кафешантанах подают. Кстати, ты что предпочитаешь — коньяк или ликер?

— Как дополнение к кофе — коньяк.

Распорядившись насчет коньяка и «чего-нибудь закусить», Снегов поудобнее устроился в кресле и уже совершенно иным тоном произнес:

— Наш товарищ в Южной Корее просит провести детальную разработку Тетерина. Я в курсе того, что твой опер уже интересовался капитаном «Дюжины», и поэтому, дабы не мешать друг другу, мы решили передать это дело вам. Тем более что у вас уже должны быть наработки по Тетерину и тем людям, которым он особо доверяет. Вот поэтому я и попросил тебя подъехать ко мне.

Генерал разлил по бокалам принесенный секретаршей шоколадного цвета напиток явно не росийского происхождения, и, пригубив глоток, вопросительно уставился на Андрея.

— Итак?

— Что «итак?», — вопросом на вопрос ответил Агеев, — раз надо, значит, надо. Тем более что у нас действительно и наработки уже кое-какие есть, и мыслишки кой-какие копошатся. Кстати, этот ваш товарищ не в Пусане, случаем, на пляжах загорает?

— Тебе бы так загорать, — буркнул Снегов, — все-то ты знаешь, обо всем ведаешь, а если по-серьезному, то я действительно весьма рад, что обратился по адресу.

— Спасибо за доверие, но должен тебя предупредить сразу: «Дюжина» еще на полпути к Невельску, но как только войдет в наши воды, ее тут же встретят погранцы и прямохонько препроводят до порта приписки. Ну, а пока она шлепает по нейтральным водам, мы займемся сортировкой команды.

ЯПОНИЯ, о. ХОККАЙДО

Вот уж чего не мог ожидать Акира Нуамо, так это той новости, которой оглушили его сразу же, как только он переступил порог родного полицейского управления.

В Немуро, крайней северной точке Японии, от которой до российских Курил чуть больше трех километров, убит член совета директоров «Дальросы», возглавивший филиал компании, некогда созданной Ложниковым. Дежурный офицер передал ему бланк сообщения и уже от себя лично добавил:

— Сочувствую тебе, Акира. Когда в Вакканае Ложникова убили, и то столько вони в газетах было, что не продохнуть, а тут еще один русский, причем из той же «Дальросы». И опять газетчики будут вопить, что полиция насквозь прогнила и покрывает российскую мафию, которая уже запустила корни в якудзу. Но ты держись — и не такое бывало.

— Да, конечно, буду держаться, — отозвался Нуамо, вчитываясь в сухие строчки, смысл которых можно было бы свести к одному предложению. В двухстах метрах от своей резиденции, расположенной неподалеку от причалов рыбного порта, был найден труп, опознанный как управляющий филиалом «Дальросы» Юрий Викентьевич Сухов.

«Буду держаться… слишком бодро сказано, а на самом деле…»

А на самом деле всё шло — хуже не придумать. Мало того, что застопорилось расследование уголовного дела по факту убийства Ложникова, так вдобавок к этому в Саппоро закрутилась такая чехарда, что впору подавать рапорт о собственной профессиональной непригодности. Он уже согласовал с Родионовым план совместной разработки версии событий в Вакканае, и вроде бы стали проявляться ее концы — «Дюжина» и киллер, на которого вышли сахалинские оперативники, как вдруг на тебе… После смерти трех кореянок всплывает тот самый «вальтер», из которого стреляли в директора «Дальросы». Преступления совершенно несовместимые, и тут ко всему прочему — убийство господина Сухова, которое, судя по всему, придется объединять с Ложниковым.

Да, от всего этого можно было и волком взвыть, как любят выражаться русские.

С этими грустными мыслями офицер поднялся в свой кабинет, набрал номер телефона полицейского управления округа Немуро. Справившись у дежурного офицера, кому передано дело по факту убийства русского бизнесмена, попросил соединить его с этим следователем и, уже представившись по полной форме, спросил, что удалось выяснить при осмотре места преступления.

— Да в общем-то ничего особенного. Убийство явно заказное, так как второй выстрел чисто контрольный, в голову, после чего убийца скрылся с места преступления.

— Оружие?

— «Вальтер», калибр — девять миллиметров. Найден неподалеку от того места, где был найден убитый.

— Что, опять «вальтер»?!

— Выходит, что так, — понял удивление Акиры Нуамо следователь.

— А что-нибудь еще?

— Пока что — всё. Если, конечно, не считать того, что сейчас опрашиваются сотрудники этого филиала, а также портовики, которые могли бы хоть что-то видеть.

— В какое время произошло убийство?

— Между восемью и десятью вечера. Как утверждают сотрудники филиала, их босс почти всегда уходил из офиса в это время.

— «Уходил в это время», а это значит, что его давно отслеживали…

— Выходит, что так.

— В таком случае у меня к тебе великая просьба. Выясни и зафиксируй под протокол все российские посудины, которые вчера вечером были ошвартованы в Немуро. Да, и еще вот что, в «Дальросе» уже знают о случившемся?

— Сообщили сразу же, как только был опознан убитый.

— А отпечатки… отпечатки пальцев, случаем, не остались?

— Пистолет забрали криминалисты, так что к вашему приезду уже все будет ясно.

Акира поблагодарил следователя и закончил разговор.

«Вальтер», опять «вальтер», как и в случае с Ложниковым. И это при том, что пистолет весьма дорогой и далеко не каждая семья пользуется им, выполняя чей-то заказ, а тут… брошен на месте преступления. Всё это было довольно странно и совершенно не похоже на работу боевиков якудзы.

Размышляя обо всем этом, он чисто автоматически набрал номер мобильного телефона Родионова, и когда тот отозвался, произнес безо всякой подготовки:

— Акира беспокоит, если, конечно, еще помнишь такого. Судя по твоему голосу, уже знаешь, что произошло в Немуро?

— Знаю. Сотрудники филиала позвонили сразу же, как только пришло подтверждение, что в убитом опознан управляющий.

— Ну и что ты думаешь относительно этого убийства?

— Только то, что кто-то расчищает поле для захвата филиалов «Дальросы».

— То есть ты уверен, что и здесь прослеживается рука сахалинских мафиози.

— Вполне возможно, хотя я также не исключаю и приморских претендентов на столь лакомый кусок. Также не исключаю и такой возможности, что московские кураторы, которые до этого пользовались услугами Ложникова и нашли с ним взаимоприемлемые условия, после его убийства хотят поставить на место управляющих в Вакканае и в Немуро своих людей. А посему я прошу тебя максимально тщательно проработать ту версию, которую ты предложил по делу Ложникова.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Сразу же после разговора с Акирой Родионов позвонил вдове Александра Борисовича и первое, о чем спросил, знает ли она об убийстве управляющего в Немуро.

— Да, мне уже звонили сотрудники этого филиала и сообщили о гибели Сухова. — Она замолчала, но тут же взорвалась криком: — Что это, Родион Витальевич?!

У нее была явная истерика, непонимание происходящего, и единственное, что мог сказать следователь, так это попросить ее не выходить из дома до его приезда.

— Думаете, настолько все опасно?

— Не знаю, пока что не знаю, но, как говорят на Руси, береженого Бог бережет.

— Да, конечно, — всхлипнула она и тут же заторопилась: — Надеюсь, вы ко мне приедете, тем более что мне есть о чем вам рассказать.

— Хорошо, сейчас еду.

Прежде чем спуститься к машине, которую закрепили за столичным важняком, он зашел к Андрею.

— Ты уже знаешь о том, что произошло в Немуро?

— Господи, Родион, — возмутился Агеев, сдвигая на край стола сводку происшествий по Сахалинской области, — здесь своих хлопот хватает, а ты — Немуро.

— Это рыбный порт на Хоккайдо, — осадил его Родионов, — где у «Дальросы» обосновался вполне состоятельный филиал.

— Та-ак, и что?

— Только что звонил Акира Нуамо и сказал, что нынешним утром обнаружен труп, в котором опознали управляющего этого филиала.

— Ни хрена себе! И когда же его?

— Вчера вечером.

— М-да, как говорится, товарищ Ленин умер, но дело его живет, то бишь, «Дальроса» еще напомнит о себе. Кстати, Японочка уже знает об этом?

— Только что разговаривал с ней.

— И что она?

— Истерика.

— Да, понять ее можно, — посочувствовал полковник, — ну, а теперь более конкретно о том, что произошло в Немуро.

— Конкретики пока что мало, ну а то, что я знаю…

— Думаешь, что это отголосок убийства в Вакканае? — предположил Андрей, выслушав следователя.

— Я бы сказал, что это даже не отголосок, а продолжение все той же цепочки устранения неугодных членов правления «Дальросы», начало которой — убийство Ложникова, а затем его сына, который возглавлял во Владивостоке Торговый дом.

— А если копнуть чуток пораньше, то есть убийство Сохатого?

— Не думаю, точнее говоря, не уверен в этом.

— А я бы не уводил за скобки и подобный вариант, так что разработку этой версии оставь на меня, а сам поспешай в Немуро: если выйдем на убийцу Сухова, возьмем и убийцу Ложникова. Не исключено, что это один и тот же киллер, да и заказчик один.

— Возможно, всё возможно, однако перед тем, как лететь в Японию, мне необходимо встретиться с Японочкой. Надеюсь, что может проясниться нечто весьма интересное.

Судя по открытым въездным воротам, вдова ожидала Родионова. Она стояла на высоком каменном крыльце, и как только он вышел из машины, припарковавшись на заасфальтированном пятачке, пошла ему навстречу. Правда, сейчас это была уже не та вызывающе красивая Японочка, которая встречала его и Агеева в первый приезд, но даже несмотря на отсутствие макияжа на лице, она оставалась необыкновенно привлекательной.

— Рада вас видеть, — улыбнулась Лайма, приглашая гостя в дом. Здесь все было как и в первое его посещение, и она точно так же предложила: — Коньяк, виски, водка?

— Да я вроде бы за рулем, — замешкался он и, в то же время понимая, что разговор предстоит непростой и далеко не официальный, неожиданно согласился: — Впрочем, от коньяка не откажусь, а ежели к нему будет еще и кофе…

— Да о чем разговор, Родион Витальевич, такого кофе, как у меня, во всем городе не найти, да и я от коньячка не откажусь.

И то, как она произнесла слово «коньячок», говорило о многом.

Она прошла к бару, достала из его нутра темную бутылку «Наполеона» с бокалами и принесла с кухни серебряный поднос, на котором стояла запотевшая бутылка «Боржоми», два фужера под воду, турка, исходящая умопомрачительным запахом свежесваренного кофе, сахарница и две крошечные кофейные чашечки из тонкого китайского фарфора.

М-да, невольно отметил Родионов, эта женщина умела преподнести себя даже в столь тяжелый для нее момент. И не удивительно, что именно на ней споткнулся умудренный жизненным опытом Александр Борисович Ложников. И еще на чем он поймал себя, так это на том, что всего лишь второй раз в жизни видел, чтобы вот так пили коньяк «Наполеон». Первый раз он видел подобное в этом же доме, в том же исполнении, но тогда вдову можно было понять — и сорока дней не прошло, как убили мужа, но сейчас… Впрочем, он не спешил наклеивать преждевременный ярлык спивающейся барыньки, и следом за ней, но уже наслаждаясь терпким ароматом выдержанного французского напитка, выцедил свой бокал. Запил глотком кофе по-турецки и хотел уж было перевести разговор в нужное русло, как его опять опередила хозяйка дома:

— Родион Витальевич, дорогой, естественно, что вы приехали ко мне по делу, но прежде чем перейти к конкретике, давайте еще выпьем по граммульке. И еще… только не подумайте, ради бога, что я превращаюсь в бытовую алкоголичку, просто настолько тоскливо одной в этом огромном доме, что порой именно эти пятьдесят грамм спасают от волчьей тоски, когда выть хочется, и чтобы уснуть…

Она разлила коньяк по бокалам, в два глотка опустошила свой, дождалась, когда выпьет Родионов, и уже после этого произнесла совершенно иным тоном:

— А теперь к делу.

Чувствуя, что он начинает пьянеть, следователь отхлебнул пару глотков кофе.

— Не коньяк, а самосад. С ног сшибает, словно прицельный огонь из автомата.

— Франция! — засмеялась Лайма, вновь потянувшись рукой за бутылкой. — Может, еще по граммульке?

— Оставим на потом, а сейчас… — И он, вместо того чтобы расспросить ее о филиале «Дальросы» в Немуро и более конкретно о ее управляющем, негромко произнес: — Что бы вы сказали, если бы в Саппоро всплыли следы убийства Александра Борисовича?

Хозяйка дома, видимо приготовившаяся дать полную объективку по Сухову и возглавляемому им филиалу, вскинула на Родионова стремительный взгляд.

— Была бы крайне удивлена этим. — И тут же, словно осознав всю неординарность этого сообщения: — А что, в Саппоро нашли что-то такое, что связано с убийством Александра Борисовича?

— Так точно, нашли. Всплыл пистолет, из которого был убит Александр Борисович.

Родионов замолчал, притихла и Японочка, видимо, переваривая услышанное. Наконец, спросила глухим от напряжения голосом:

— А это… это точно? Ошибки быть не может?

— Исключено. Причем всплыл он при довольно странных обстоятельствах. В Саппоро были убиты три кореянки, которые обслуживали ночной клуб, принадлежавший семье этнических корейцев якудзы, и когда криминалисты отработали пули и отстрелянные гильзы, найденные на месте преступления, то оказалось, что они идентичны с теми гильзами и пулями, которые были найдены в Вакканае.

— И… и что?

— Вот и я сам себе задаю этот же вопрос: «И что?» Вас не настораживает тот факт, что в них стреляли из одного и того же пистолета? Причем, здесь нельзя не учитывать тот факт, который ставит все логические выкладки на уши — где тот Вакканай и где Саппоро? И что между ними общего, если даже кланы якудзы возглавляют совершенно разные люди?

— Что общего?.. — повторила хозяйка дома, видимо, пытаясь осознать только что озвученную информацию. Долго, очень долго молчала и, наконец, выдала совсем уж неожиданное: — Прошу вас, давайте еще выпьем грамм по тридцать, иначе… в общем, я ничего не понимаю и не могу дать хоть какой-то вразумительный ответ.

И она, не дожидаясь согласия гостя, вновь наполнила бокалы.

— Вы спрашиваете, не настораживает ли меня этот факт, отвечу сразу — настораживает, но при этом я ровным счетом ничего не могу понять.

— Хорошо, в таком случае пойдем несколько иным путем. И прошу вас, Лайма, будьте со мной откровенны, хотя, признаться, мои вопросы не слишком уж приятны. Итак, Александр Борисович имел деловые связи с кланом якудзы в Саппоро?

Утвердительно кивнув головой, что означало согласие быть откровенной со столичным важняком, она спокойно выслушала этот вопрос и так же спокойно уточнила:

— Вы имеете в виду семью Ямомото?

— Да.

— Что ж, отрицать подобное было бы глупостью с моей стороны. Да, у них были чисто деловые отношения, но чтобы Ямомото пошел на убийство Александра Борисовича… это, простите, чушь. Во-первых, у них были не просто деловые отношения, но и чисто человеческое понимание друг друга, а во-вторых… Зачем, спрашивается, Ямомото рубить курицу, которая несет золотые яйца? Понимаете, о чем я говорю? Так что это полная чушь, если, конечно, вы намекаете на причастность Ямомоты к убийству Александра Борисовича.

Она на какое-то время задумалась, но, видимо, не придя к какому-то окончательному выводу, жестко добавила, словно точку поставила:

— К тому же эти несчастные кореянки… Нет, нет и еще раз — нет, здесь что-то не то, и искать убийцу Александра Борисовича надо где-то в другом месте.

— Возможно! Но вся закавыка в том, что убиты три кореянки из ночного клуба, который принадлежит этническим корейцам в Саппоро.

— И что с того?

— А то «с того», что между кланом Ямомото и корейской семьей якудзы уже давно идет война, и эти три кореянки — из ночного клуба, который принадлежит помощнику Му Хёна, и именно этот факт наводит на определенные мысли.

— Господи, Родион Витальевич, если бы вы знали, сколько жриц любви гибнет на Хоккайдо! И что же, всех их замочили боевики из клана Ямомото? Чушь, полная чушь! И я не вижу прямой связи между убийством этих девочек и убийством Александра Борисовича.

— Что ж, пожалуй, в чем-то вы и правы, и я согласился бы с вами, но вы упускаете одну очень важную вещь.

— Тот факт, что все четверо убиты из одного и того же пистолета?

— Да. И от этого факта никуда не деться.

— А вот это для меня загадка, но при этом лично я уверена в том, что господин Ямомото, которого я весьма хорошо знаю, никогда не сделает подобной глупости, если бы даже у него и были какие-то мотивы ликвидировать Александра Борисовича.

— Под словом «глупость» вы имеете в виду тот факт, что и кореянки, и ваш муж были убиты из одного и того же пистолета?

— Совершенно точно. И уверяю вас, клан Ямомото настолько силен, влиятелен и богат, что у него нашлось бы немало иных способов убрать оппонента.

— Вот и я на этом же споткнулся, а посему… Вы хотели в чем-то признаться?

— Да, пожалуй, именно признаться. В прошлый раз, когда вы были у меня с Агеевым, я обманула вас, сказав, что не знакома с Мессером.

— А вы, выходит… — хмыкнул Родионов, — впрочем, мы даже не сомневались в том, что вы знаете его, и знаете не понаслышке. Все-таки — правая рука Сохатого, а тот был главным компаньоном Александра Борисовича, и не знать столь знаковую фигуру на Сахалине — это, простите, нонсенс.

— Так чего же вы меня не уличили?

— А зачем? Вдова господина Ложникова посчитала, что ей будет лучше, если она сразу же отринет криминальные связи мужа, и мы ей могли только аплодировать за это.

— И вы серьезно это говорите?

— Серьезней не бывает. Кстати, а с чего бы вдруг вы вспомнили о Мессере?

— «Вдруг», — хмыкнула Лайма, — если бы «вдруг».

— Так, а вот это уже более интересно, — отставив в сторону чашечку с остывшим кофе, насторожился Родионов. — Итак?..

— Да, в общем-то, здесь и говорить особо не о чем, и если бы не это убийство в Немуро… Просто буквально на днях Мессер решился напомнить о себе, хотя и знает, что я подозреваю его в причастности к убийству Алексадра Борисовича. Короче говоря, он прислал ко мне своего верного пса, и тот…

— «Пес» — это, насколько я догадываюсь, Зенон Гамазин, в недалеком прошлом капитан полиции? — уточнил следователь: — И что этот самый пес?

— Господи, да вы, оказывается, знаете даже про его сторожевых псов!

— Ну, положим, еще не всё, но знаем многое.

— И то, что именно Мессер убрал Сохатого, посчитав, что он мешает развитию бизнеса, вы что, тоже это знаете?

— Есть такая рабочая версия, — уклончиво ответил Родионов.

— «Версия…» — чуть скривив губы, хмыкнула Лайма, — можете считать эту версию закрытой. Так и доложите Агееву, ежели, конечно, посчитаете нужным.

— Доложить-то я доложу, но вы-то откуда это знаете?

— Откуда, — вновь хмыкнула хозяйка дома, покосившись на пустой бокал. — Да все оттуда же, от супруга, чьим компаньоном был Сохатый, а затем его место в бизнесе попытался занять Мессер. И должна вам признаться, что Александр Борисович был в курсе их разборок. Ну, а что знает муж, о том ведает и жена. Впрочем, о том, что и Сохатый, и муж были компаньонами, судя по всему, Агееву тоже известно.

— Естественно, так что Мессер?

— Мессер… — задумалась Лайма, касаясь кончиками пальцев лба. — В общем, буквально на днях мне позвонил Гамазин и попросил о деловой встрече, которая, мол, может заинтересовать меня как держателя основного пакета акций «Дальросы».

— То есть как наследницу того бизнеса, которым занимался Александр Борисович?

— Так точно, наследницу, которая смогла провести в филиалах компании соответствующий аудит и теперь пытается избавиться от того наследия, которым мужа наградил Сохатый. Я, естественно, спросила, с чего бы вдруг звонит господин Гамазин, а не сам Камышев, на что получила довольно невнятный ответ: «Мол, Роман Михайлович помнит, как вы едва ли не опозорили его прилюдно на похоронах Александра Борисовича, и он, дабы избежать очередного всплеска неоправданной ненависти к нему, попросил меня переговорить с вами». Мне стало интересно, что же может предложить Мессер, и я согласилась на эту встречу.

— Та-ак, это уже совсем интересно. И где же проходила встреча?

— В ресторанчике с кавказской кухней, коих в городе, как грибов после дождя.

— Кроме Гамазина кто-нибудь еще присутствовал при вашем разговоре?

— Нет, только он и я.

— И о чем был разговор?

— В общем-то, как я и предполагала, этот хорек предложил выкупить у меня весь пакет акций и чтобы на этом я закончила свой бизнес.

— Даже так? — удивился Родионов: — То есть весь рыбодобывающий флот, ваши филиалы на Хоккайдо и всю рыбопереработку на Сахалине и на Курилах?

— Точно так. И флот, и филиалы, и прочее, прочее, прочее.

— Лихо! И что же вы?

— А что я? Я прекрасно знала о финансовом состоянии Сохатого, знала, сколько стоят его акции, вошедшие в общий пакет, знала о том, что его тюлькин флот терпит огромные убытки, и поэтому спросила, хватит ли у Мессера штанов, чтобы расплатиться хотя бы с собственными рыбаками?

— «Тюлькин флот» — это?..

— Да, измочаленные, проржавевшие мэрээски и средние рыболовецкие траулеры, которые в первый же приличный шторм могут уйти вместе с экипажами под воду.

— И что же наш хорек?

— А что хорек? Хорек поначалу вроде бы как обиделся на мои слова, затем все-таки сумел взять себя в руки и сказал, что деньги, мол, на покупку моих акций найдутся. Я, естественно, рассмеялась ему в лицо, на что он произнес негромко: «Ну что же, нет так нет. Только смотри, красавица, чтобы не пожалела об этом отказе».

— Выходит, он вам угрожал?

— Да не то чтобы угрожал, — задумалась Лайма, — здесь нечто совсем другое, из-за чего я вам и рассказываю про эту встречу. Понимаете, у мужа был свой человек в ближайшем окружении Мессера, которому я продолжаю платить так же исправно, как платил Александр Борисович, и я в тот же вечер позвонила ему и спросила, с чего бы вдруг Мессер решил выкупить у меня весь пакет акций и откуда у него столько «зелени».

— И?

— Ответ был более чем обескураживающий. Оказывается, Мессер, ввиду того, что я заявила ему о своем выходе из совместного бизнеса, решил в свою очередь продать мне свои акции, и уже на самостоятельной основе разворачивать свои дела. А что касается «зелени», так у него сейчас нет даже российских рублей, не говоря уж о долларах.

Хозяйка дома допила остатки коньяка в бокале и негромко добавила:

— Именно это я и хотела вам рассказать, чтобы уж никаких тайн между нами.

— Это хорошо, очень хорошо, но я сейчас о другом, — задумался Родионов. — Вы понимаете что-нибудь? Этот Гамазин с непонятными миллионами «зелени», и в то же время — его хозяин, который не знает, как свести концы с концами, что это?

— Не знаю, хотя уже голову сломала, думая об этом.

— И все-таки? Хоть какие-нибудь версии, наметки?

Японочка отрицательно качнула головой.

— Нет, ни-че-го.

— Ну да ладно, разберемся, — заверил ее следователь, — но главное сейчас для меня — ваша безопасность. Ведь эти слова Гамазина — это откровенный шантаж, а возможно, что и столь же откровенное предупреждение. И могу вас заверить, что подобные люди просто так обещаниями не разбрасываются.

— За это, конечно, спасибо, что вы беспокоитесь за меня, — улыбнулась Лайма, — однако моя безопасность пусть вас не беспокоит. Когда я вышла замуж за Ложникова и узнала о теневых структурах его фирмы, я наконец-то осознала, в какой волчьей стае оказалась, и выработала на всякий случай свою собственную тактику защиты. Не буду вдаваться в подробности, скажу лишь то, что касается Гамазина. Когда я поняла, что Мессер знать ничего не знает о той сделке, которую предлагал мне Гамазин, я сама позвонила этому хорьку и договорилась с ним о встрече в том же ресторане.

— О встрече? С Гамазиным?!

— Да, с ним. Так вот, он, видимо, подумал, что я испугалась его угроз, и пришел на встречу, уже готовый похлопать меня по плечу. А я пришла с тремя надежными охранниками и сразу же заявила ему, что если со мной, не дай-то бог, что-нибудь случится, он, Гамазин, будет уничтожен в течение суток, и показала его в фас и в профиль моей охране, чтобы не перепутали его с кем-либо другим.

— И что же Гамазин?

— Да, в общем-то, отреагировал точно так, как я и ожидала. Поначалу вспыхнул как порох, однако вовремя сообразил, что не на ту дуру напал, и стал отрабатывать назад. Сказал, что ничего плохого у него в мыслях не было, просто хотел освободить меня от той ноши неподъемной, что я взвалила на свои плечи после гибели мужа. Да ну его к черту, — подытожила она. — Я бы вас даже беспокоить не стала по поводу этого хорька, но за всем этим кроется нечто большее. В общем, недавно мне позвонила Надежда Петровна, это бывшая жена Алексадра Борисовича, и попросила меня о встрече. Я, разумеется, согласилась, и она поведала мне, что к ней, оказывается, тоже заявился Гамазин и предложил выкупить у нее тот бизнес, которым занимался ее сын.

— То есть ту часть «Дальросы», что напрямую завязана на клане якудзы Ямомото и офис которой находится во Владивостоке? — уточнил Родионов.

— Так точно, Торговый дом «Алексий и Компания». Надежда Петровна, естественно, сказала ему, что подобные дела просто так с наскока не решаются, ей, мол, надо серьезно все обдумать, однако он посоветовал ей не затягивать с решением этого вопроса, сказал, что будет ждать ее звонка. И вот тогда-то, удивленная этим предложением, она и позвонила мне, ну а я уже не могла не позвонить вам.

…Закончив свой рассказ о визите к вдове, следователь покосился на Агеева, ожидая его реакции, но тот молчал, пытаясь проанализировать предложение Гамазина выкупить у женщин тот бизнес, что остался после гибели Ложникова и его сына.

— Ну и?.. — напомнил о себе Родионов.

— Да, конечно, — спохватился Андрей, — но ты хоть представляешь, сколько миллионов «зелени» стоит детище убитого? Со всеми его филиалами, а также со всеми сейнерами и траулерами, которые обеспечивают крабами, икрой и морскими деликатесами не только Сахалин, Москву и Японию, но и Пусан, то есть Южную Корею?

— Догадываюсь.

— Нет, не догадываешься, потому что твою догадку надо умножить минимум в три раза. А теперь скажи, откуда у Гамазина может быть столько «зелени»?

— Спонсор? Возможно, спонсоры?

— Возможно. Но почему в таком случае за спиной Мессера? И кто может спонсировать его такими деньгами, Южная Корея? Кстати, это же подтверждает, правда косвенно, и просьба генерала Снегова.

— Да, пожалуй, ты прав, и в оперативную разработку надо запускать не только Гамазина, но и его окружение, включая и сотрудников «Альбатроса». Чувствую, что этим убийством в Немуро череда смертей не закончится. Кстати, ты отправил запрос в Приморье относительно убийства сына Ложникова?

— Ждал твоего указания, — буркнул в ответ полковник.

о. ХОККАЙДО, НЕМУРО

Кейчи Судзуки, молоденький офицер иностранного отдела, встречавший Родионова в аэропорту Саппоро, сообщил, что будет сопровождать его до Немуро, где их ждет Акира Нуамо, и уже когда они сели в машину, спохватился, виновато улыбнувшись:

— Да, и еще вот что. Сегодня утром в дежурную часть отдела поступил звонок из Южно-Сахалинска, звонил господин Агеев, который просил передать вам, чтобы вы позвонили ему лично, как только приземлитесь в Саппоро.

Этот офицер, как и Акира Нуамо, также хорошо изъяснялся по-русски, но следователя это уже не удивляло. Японцы рассчитали вектор своего развития на ближайшие полвека, и далеко не последнее место в нем отдавалось Дальнему Востоку России.

— Хорошо, спасибо, — поблагодарил Родион и, покосившись на сопровождающего, полез в карман за смартфоном.

Вышколенный в академии, Кейчи Судзуки правильно понял его взгляд и, извинившись, что вынужден на минуту-другую оставить «господина Родионова» в одиночестве, выбрался из машины и открыл капот.

— Андрей? Рад тебя слышать.

— Я тоже рад, — без особой радости в голосе отозвался тот и тут же: — Ты что, вещун залетный, или знал, что у нас будет еще один труп?

Можно было бы и схохмить на этот эмоциональный всплеск обычно довольно уравновешенного Агеева, однако следователь лишь спросил:

— Кто?

— Мессер!

— Когда?

— Вчера вечером, когда он возвращался домой. Стреляли с двух рук, но попадание — в десятку.

— Выходит, и тут профи?

— Стопроцентно.

— Оружие установили?

— «Вальтер», точнее говоря, два «вальтера».

«Господи! Опять “вальтер”», — скривился словно от зубной боли Родионов и уже не мог не спросить, надеясь на чудо:

— А отпечатки пальцев?

— Ребята сейчас работают, и как только что-то прояснится…

— Да уж, пожалуйста. Кстати, а что охранник? Насколько я знаю, он встречал Мессера, провожал и сопровождал его как привязанный.

— Уже допросили. Клянется, что Камышев отпустил его домой и он знать ничего не знает. Они, видите ли, мотались до этого в Невельск, где провели чуть ли не сутки, и босс разрешил ему отоспаться.

— И ты ему веришь?

— Не уверен, так что будем проверять его досконально.

Заметив, что русский закончил разговор, в машину вернулся Кейчи Судзуки и доброжелательно улыбнулся.

— Мое руководство может предложить три вида транспорта, чтобы добраться до Немуро. Самолет, поезд или же на машине. На ваш выбор.

— Даже так? — удивился Родионов. — В таком случае на чем быстрее.

— Машиной. До Немуро чуть более четырехсот километров, и часов через пять вас будет встречать мой шеф. Кстати, вы, видимо, еще не обедали?

— Перекусил утром, но особого желания нет.

— И все-таки шеф не простит мне, если я привезу вас голодным. Так что где-нибудь на полпути и остановимся. По всей трассе прекрасные кафе и рестораны, да и кухня в них на любой вкус, вы будете довольны.

Он был сама любезность, этот офицер иностранного отдела с удивительной фамилией — Судзуки. Обгоняя одну за другой японских красавиц и держа на спидометре положенные сто километров в час, он в то же время рассказывал об истории создания и нынешних проблемах не только Немуро, но и всего полуострова в целом, название которого происходит из айнского языка и обозначает расцвет деревьев.

— Наш Немуро еще совсем молодой, ему нет и ста пятидесяти лет, а своему освоению и созданию он обязан довольно влиятельному чиновнику, который в середине девятнадцатого века посетил эти места. Он оказался довольно прозорливым, и небольшое поселение стало центром одной из трех префектур губернаторства Хоккайдо. А благодаря тому, что воды, которые обмывают полуостров, очень богаты крабами, морской капустой и кетой, город начал быстро развиваться, и уже в начале двадцатого века численность населения составляла 14 тысяч человек. В сорок пятом году во время войны Японии с Америкой случился большой пожар, к тому же вам отошли Курильские острова, и экономика Немуро стала стремительно падать, а вместе с этим падением полуостров стали покидать и люди, целыми семьями перебираясь поближе к центру, но благодаря все тем же морским ресурсам город стал восстанавливаться, и уже к середине шестидесятых годов здесь проживало пятьдесят тысяч человек.

— Так почему сейчас чуть ли не вдвое меньше? — удивился Родионов.

— Да все очень просто, опять-таки экономика. Если раньше зона промысла составляла 200 морских миль, то уже с девяносто второго года в международных водах был запрещен вылов лосося, количество морского лова резко сократилось и как вывод — в Немуро наступили тяжелые времена. И вот тогда-то, чтобы предотвратить полный развал этой префектуры, здесь стали претворять в жизнь самые различные варианты — от разведения морских ресурсов до высочайшей техники обработки морепродуктов, и как итог… Тридцать тысяч — это тоже немало, тем более что кроме рыбного промысла здесь налажено производство молока, и таких высокомеханизированных молочных ферм европейского типа больше в Японии не найти.

После небольшого «перекуса» в придорожном ресторанчике «Асавихава», кухня которого и обслуживание могли бы поспорить с «пятизведными» ресторанами Москвы, следователь перебрался на заднее сиденье и мысленно вернулся к той информации, что преподнес ему Агеев.

Итак, застрелен Мессер. Роман Камышев, перехвативший бразды правления от Сохатого, также был заказан профессиональному киллеру, а это значит, что кто-то, причем, судя по всему, из близких к нему людей, пытается перетащить на себя кримильный бизнес на Сахалине, а возможно, даже и во Владивостоке, где был убит генеральный директор Торгового дома «Алексий и Компания».

«И еще… очень важное, — напрягая память, мысленно воспроизводил строчки уголовного дела Родионов, — сын Ложникова также был убит выстрелом из “вальтера”. “Вальтер” в Вакканае и “вальтер” здесь, в Немуро. Так мало того, еще один в Саппоро, из которого застрелили кореянок, причем это тот же самый, из которого стреляли в Ложникова. Не слишком ли много пистолетов одной и той же системы? Пожалуй, многовато. Но именно они позволяли свести все убийства в одно уголовное дело, кроме, пожалуй, тех трех смертей, которые поставили на уши владельцев ночных клубов в Саппоро. И именно от этого надо будет плясать, распутывая весь этот клубок, как, впрочем, и от предложения Гамазина выкупить у вдовы пакет акций на владение “Дальросы”».

Размышляя обо всем этом, он даже не заметил, как стемнело и они въехали в Немуро, двухэтажные домишки которого были разбросаны по всему полуострову. Сопровождавший его офицер подрулил к «Немуро Гранд Отелю», трехэтажной гостинице с парковкой, где их встречал Акира Нуамо, улыбчивый и доброжелательный.

— Итак, — озвучил Акира раскадровку предстоящего вечера, — сейчас мы с тобой идем в ресторан, столик уже заказан, затем — отдыхать и спать, ну а завтра с утра — работа. Кстати, по телевизору ты можешь поймать канал японского телевидения, который вещает на русском языке и предназначен для тех россиян, которые интересуются Японией. А чтобы скучно не было, загляни в холодильник — виски, баночное пиво, саке и, если я не ошибаюсь, какие-то орешки к пиву. Как говорят в России, «все включено».

— Включено-то оно включено, — хмыкнул Родионов, — но моя бухгалтерия подобной роскоши мне не простит.

— А вот насчет этого можешь не волноваться, все расходы за счет принимающей стороны.

В ресторане народу было немного, в большинстве своем голосистые туристы, беспардонно обсуждающие прелести и недостатки отеля, на что офицер криво усмехнулся:

— Не обращай внимания — немцы. Русские — более сдержанны, да и вообще могли бы преподать уроки хорошего поведения любому европейцу.

Они прошли к столику, у которого их уже поджидал обслуживающий персонал, и Акира, догадываясь, что следователь ничего не понимает в японской кухне, полностью перетащил миссию «принимающей стороны» на себя, сам выбрав и заказав несколько блюд. Когда же довольно расторопный и обходительный официант спросил, что будут пить господа, он вопросительно уставился на гостя.

— Спрашивает, что будем пить. Саке, водка или, возможно, виски? У них, кстати говоря, вполне приличный виски, которым не стыдно угостить гостя. Но я бы лично рекомендовал саке. Та закуска, которую мы с тобой заказали, требует саке и только саке.

Приняв заказ, официант немедленно удалился, но не прошло и минуты, как появился другой, неся огромный поднос с блюдом морепродуктов, среди которых выделялось крабовое мясо, жаренный на углях угорь, икра морского ежа, а также стейки невероятно дорогого в Японии голубого тунца. Следом за этим великолепием, глядя на которое можно было подавиться слюной, на стол был поставлен токкури, керамический кувшинчик с саке, а также чоко, крошечные, по российским меркам, керамические чашечки; наполнив их саке и пожелав гостям приятно провести вечер, официант величественно удалился.

— Ну что, мой друг, — подняв до уровня глаз чоко, произнес Акира Нуамо, — наипервейший японский тост — кампай, что значит «пьем до дна».

Глоток за глотком Родионов выцедил слегка подогретое саке, столь непривычное для русского человека, и удивленно пожал плечами. Несмотря на свой странный вкус, оно чем-то завораживало, это вино, точнее говоря, пятнадцатиградусная брага, настоянная на очищенном рисе. Это было нечто сравнимое с легким наркотиком, дозу которого принял первый раз в жизни. Закусил кусочком голубого тунца, мясо которого скорее напоминало хорошо приготовленную телятину, нежели вкус рыбы, и только тогда понял, с чего бы вдруг коллега рекомендовал заказать саке — закуски были хороши именно под этот напиток, а не с виски или родной водкой.

Они выпили еще по чашечке, и Акира произнес доверительно:

— Кампай, конечно, очень хороший тост, но я бы хотел выпить еще и за то, чтобы мы с тобой как можно быстрее разрулили это преступление и чтобы в следующий твой приезд на Хоккайдо ты бы просто любовался цветущей сакурой, пил саке, чтобы непременно посетил фуроко и офуро — это японские бани, наша национальная гордость, а не забивал голову раскруткой убийств своих земляков.

Он вновь наполнил чоко, произнес привычное «кампай», отпил глоток саке.

— А теперь, как говорят у вас в России, вернемся к нашим баранам. То, о чем ты просил, я выполнил. Те две рыболовецкие шхуны под российским флагом, что были ошвартованы в Немуро в ночь убийства Сухова, мной зафиксированы, так что уже можешь работать по ним. Я вот еще о чем подумал. Буквально в нескольких километрах от Немуро находится порт Ханасаки, порт небольшой, но пользующийся популярностью у русских рыбаков, которые завязаны на нашу якудзу. Так вот я и подумал, а не могла ли ошвартоваться не в Немуро, а именно в Ханасаки нужная нам посудина, чтобы уже оттуда киллер провел ту акцию, которая завершилась убийством господина Сухова.

— Та-ак, интересно, — отложив палочки в сторону, насторожился следователь, — и что, у этой версии есть какие-то предпосылки?

— В общем-то, да. Дело в том, что порой в Немуро приходило сразу до десятка ваших рыболовных шхун, и они, чтобы не стоять в очереди на разгрузку, уходили в Ханасаки, где их встречали сотрудники все того же филиала «Дальросы».

— То есть на «Дальросу» работал не только разгрузочный причал Немуро, но и Ханасаки?

— Так точно. И когда я перепроверил факты разгрузки российских судов в Ханасаки в мае месяце и утвердился в вероятной возможности этой версии окончательно, я затребовал список русских посудин, которые днем раньше, днем позже и в ту самую ночь были ошвартованы в Ханасаки, и это принесло определенные результаты. Оказывается, в Ханасаки была ошвартована рыболовецкая шхуна, и это несмотря на то, что разгрузочный причал в Немуро был практически свободным.

Это уже было более чем интересно, но Родионов не был бы Родионовым, если бы не выдвинул встречный аргумент:

— Так, может, эта посудина и раньше разгружалась только в Ханасаки? Может, у ее капитана свой личный интерес в этом порту?

— Я тоже подумал об этом, но когда перепроверил по журналу даты заходов российских шхун в Немуро и Ханасаки, то увидел именно то, что и желал увидеть.

— Эта самая шхуна до этого становилась под разгрузку лишь у причальной стенки в Немуро?

— Так точно, а тут вдруг — Ханасаки! Но и это еще не всё. Оказывается, эта самая посудина ошвартовалась в Ханасаки сутками раньше, нежели произошло убийство Сухова, груз — свежевыловленный морской гребешок — был тут же закуплен оптовиком из Саппоро, однако в море ушла не тут же, как сбросила оптовику весь улов, а ранним утром следующего после убийства дня, задержавшись после разгрузки почти на двое суток. Согласись, это весьма подозрительно, тем более что объявленная причина этой задержки была весьма неубедительной. Капитан заявил, что забарахлил двигатель и им потребуется не менее двух суток, чтобы перебрать какой-то узел. Наши в свою очередь предложили ему помощь, от которой он отказался.

Акира Нуамо прервал свой монолог и, давая гостю время на оценку новой информации, наполнил чашечки саке.

— Ну, — негромко произнес он, — ты не видишь в этом хорошо продуманное и грамотно исполненное убийство господина Сухова?

Следователь молчал, пытаясь сложить все пазлы в одну, логически завершенную картинку, и пожал плечами.

— Не знаю, и сказать что-то определенное пока что не могу. К тому же мне непонятно, зачем капитану этой посудины заходить в Ханасаки за сутки до убийства Сухова, а не завершить акцию тем же вечером после разгрузки, как, предположительно, это было сделано в Вакканае, и той же ночью уйти в море? Кстати, а что это за посудина?

— Средний рыболовецкий траулер «Надежда», порт приписки — Невельск. А зачем, спрашиваешь, капитан «Надежды» двое суток проболтался в Ханасаки? Да очень все просто: если убийство генерального директора «Дальросы» было запланировано задолго до его осуществления и маршруты передвижения Ложникова отслеживались якудзой, а вашему исполнителю оставалось только нажать на спусковой крючок, то в Немуро все было иначе. Судя по всему, решение о ликвидации Сухова было принято довольно скоропалительно, и киллер, находившийся на борту «Надежды», был срочно доставлен в Ханасаки. Однако он не знал ни графика, ни маршрута передвижения Сухова в вечернее время, и ему понадобились сутки для его уточнения. И едва он прояснил для себя этот очень важный для него момент, буквально на следующий вечер он исполнил заказ.

— Хорошо, пусть будет так, но почему бы ему не ошвартоваться сразу в Немуро, а шлепать в Ханасаки?

— А вот на этот вопрос у меня точного ответа нет, но самое простое, что я мог бы предположить, так это то, что заказчик убийства не хотел повторяться с тем финтом, который был проделан в Вакканае, и он решил усложнить операцию по ликвидации Сухова, зато сработать наверняка, одновременно обеспечив киллера неопровержимым алиби.

— Но это же весьма затрудняло устранение!

— Я бы не сказал, что очень. Причальная стенка Ханасаки в нескольких километрах отсюда, и добраться на машине от Ханасаки до Немуро — пара пустяков. Впрочем, в этом ты завтра сам убедишься, а сейчас — кампай!

Он сделал глоток саке и, уже поставив чашечку на стол, вздохнул обреченно:

— Ты даже представить себе не можешь, какой резонанс получило это убийство в Немуро. Короче говоря, наши боссы требуют ежедневного отчета по проделанной работе, и если что пойдет не так… В общем, ты меня понимаешь.

Родионов понимал.

— У меня тоже положение не лучше. Расследование убийства Ложникова поставлено на контроль не только в Государственной Думе, но и в Кремле, где также обеспокоены творящимся беззаконием в рыбной промышленности. А тут еще два убийства, последовавшие друг за другом.

— Почему два? — удивился японец. — Одно.

— Да нет, дорогой мой, именно два, причем, судя по всему, эти два убийства каким-то образом связаны друг с другом. Сегодня мне дозвонился Агеев и сообщил новость, которая переворачивает с ног на голову версию убийства Ложникова. Короче говоря, убит Мессер, которого ты знаешь не понаслышке.

— Но это же попытка передела рынка на Дальнем Востоке, или все-таки кто-то в очередной раз убирает рыбного короля, чтобы занять его место?

— Не знаю, а посему разрабатывать придется как первую, так и вторую версии одновременно. Похоже, что идет зачистка криминального поля, дабы не просто занять место икорно-крабового короля на Сахалине, но и поставить своих людей во главе всех филиалов и дочек «Дальросы».

— И подтверждение тому — убийство Ложникова, после чего убирается Сухов и…

— Совершенно верно, и именно эту версию я бы считал наиболее приемлемой.

— Что ж, вполне возможно, но плясать, видимо, придется от убийства Мессера, что же касается его связей с якудзой, это я беру на себя.

…Распрощавшись с Акирой, Родионов переоделся в спортивный костюм, с которым не расставался во время командировок, сполоснул лицо холодной водой и, включив телевизор, нашел программу телевидения Хоккайдо, вещавшую на русском языке. Шла какая-то информационная белиберда, и он, полностью абстрагировавшись от тех картинок, что мелькали на экране, словно утонул в кресле, позволив себе расслабиться. Он действительно устал «до чертиков» и теперь желал одного — полного покоя и умиротворения. Пока что не было ни того, ни другого, и он открыл дверцу холодильника, надеясь упасть в постель и отключиться глубоким сном, предварительно приняв «на посошок», но и пятьдесят грамм виски, разбавленные содовой, не помогли.

Голову заполняла та информация, которой он насыщался практически целый день. Убийство Камышева, Ханасаки, в котором ошвартовался СРТ «Надежда» с грузом морского гребешка на борту, тогда как была совершенно свободной причальная стенка в Немуро, и главное — сброшенный на месте преступления «вальтер», из которого был убит Сухов.

Он поднялся с кресла, достал бутылку виски, снова наполнил бокал и устроился в кресле, пытаясь сосредоточиться на чем-то одном, что давало бы ключ к разгадке.

Убийство Мессера или все-таки Сухова? Возможно. Или Вакканай? Пожалуй, именно с этого и надо начинать. Причем даже не с самого факта покушения, а с того «вальтера», из которого стреляли в Ложникова, а затем, вопреки всем правилам игры в «казаки-разбойники», этот пистолет вдруг всплыл в Саппоро при весьма странных обстоятельствах.

Родионов с силой растер уши, разгоняя наваливающийся сон, и только сейчас понял, что именно мучило его все эти дни. Если оружие, из которого был убит директор «Дальросы», предоставили киллеру уже здесь, на Хоккайдо, то «вальтер» в деле Сухова был привезен из России, и этому исполнителю уже не помогали боевики якудзы, выверявшие маршруты передвижения жертвы. Плюс к этому еще пистолеты, из которых стреляли в сына Ложникова и в Камышева. И все это вместе взятое…

Ухватившись за эту мысль, он потянулся рукой за смартфоном.

— Андрей? Прости, что потревожил в неурочный час. Я уже в Немуро, встретился с Акирой, и у меня к тебе великая просьба: постарайся прощупать арсенал группировки Мессера, и если у них есть «вальтеры», надо будет выяснить, какими путями они к ним попали, в каком количестве и, возможно, где-нибудь наследили.

— Что, нарисовалась серьезная версия?

— Похоже, что да. Правда, сейчас ничего определенного сказать не могу, но, видимо, уже завтра кое-что прояснится и будет понятно, как долго я здесь задержусь. Кстати, что у тебя по Мессеру?

— Кое-что есть, но пока что этого маловато. Короче, криминалисты разобрали на части оба «вальтера», и на внутренней стороне щечки обнаружены довольно четкие отпечатки двух пальцев. Так что проверяем по базе данных, но пока что всё мимо.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

У каждого оперативника, который работает с агентурной сетью, есть свои любимчики, с которыми можно по кружке пива выпить, и просто «временно привлеченные», чьими услугами пользуются, когда возникает надобность; так называемые «ситуационные» и те, кого опера откровенно презирают, но вынуждены общаться с ними в силу «производственной необходимости».

Петра Хомякова Глеб Юрлин относил к категории «презираемых», и как ни старался настроить себя на более снисходительный лад, ничего не мог с собой поделать. И не потому, что Хомяк вызывал в нем чисто физическое неприятие, нет, просто он был студентом третьего курса филиала Дальневосточного юридического института, и капитан уже видел в нем того самого «крота», засевшего в Следственном комитете, который будет разваливать особо значимые уголовные дела, а то и просто вставлять палки в колеса пашущим с ним в одной упряжке операм. Как бы там ни было, но возложенная Агеевым на Юрлина задача могла быть решена только при помощи все того же Хомяка, и хотел того капитан или нет, но со студентом необходимо было встретиться, причем срочно. Он дождался, когда в смартфоне прорежется вальяжно-барственное «на проводе», и уже не мог сдержать себя:

— Да ты хоть на бабе будь, а не «на проводе», а друзьям по-дружески отвечать надо, иль опять не узнал?

Долгое молчание и уже более настороженное, но требовательное:

— Узнал — не узнал, кто это?

Судя по всему, студент поднабрался за последнее время гонору, и это могло значить одно: в группировке Мессера он обосновался прочно и теперь мог позволить себе говорить, что называется, через губу. И это было очень хорошо.

— Кто? Конь в пальто. Глеб это, однокурсник твой. Или опять не узнал? Ладно, кончай жвачку жевать, и перейдем к делу. У меня должки объявились по уголовному праву, а у тебя сплошные пятерки по контрольным, так не поможешь ли по старой дружбе?

Это была условная фраза на тот случай, если вдруг служба безопасности Камышева поставила его на прослушку, что было вполне обычным явлением для особо осторожных руководителей, к каковым капитан Юрлин относил и Зенона Гамазина. Судя по всему, с Хомяка мгновенно слетел весь его гонор и он отозвался довольно кислым тоном:

— А как скоро тебе это надо, а то ведь и у меня тоже проблем непочатый край?

— А у кого их нету, проблем этих, но у меня вообще занос. На кафедре пригрозили, что к экзаменам не допустят, так что прямо сейчас и нужна твоя помощь.

— Ладно, помогу, — снизошел до проблем «однокурсника» студент, — но учти, это в последний раз. А то ведь у тебя и рассчитаться со мной нечем будет.

— Ничего, рассчитаюсь, на том свете угольками. Теперь говори, куда мне подъехать.

— Давай на том же месте, что в прошлый раз.

— У пивзавода?

— Да, через полчаса. Попутно и пивком отоварюсь.

Хомяк нарисовался ровно через полчаса, правда, не столь барственно-величественный, как в прошлый раз, да и гонору малость поубавилось. Выбрался из своей «Мазды» и, прихватив из салона вместительную барсетку, видимо для конспирации, направился к стоявшему неподалеку «Опелю» Юрлина. Кивком головы поздоровался с капитаном и, уже забираясь на пассажирское сиденье, счел нужным поинтересоваться:

— Что на этот раз?

— Да, в общем-то, ничего страшного и тем более секретного, просто соскучился по тебе, поболтать захотелось. Вот и подумал: дай-ка позвоню моему корешку ненаглядному, а то ведь сейчас времена какие, считай, что аховые, сегодня ты живой, а завтра…

— Это вы о Роман Михалыче? — сориентировался Хомяков.

— Считай, что и о нем тоже, но об этом потом, а сейчас…

— Ни хрена себе — «потом», — пробурчал парень, нервно передернув плечами, — здесь такое творится, а вы — «потом».

— Да, пожалуй, ты в чем-то прав — Сахалин стал что пороховая бочка, не знаешь, где полыхнет в следующий раз, но не это меня сейчас волнует, а совсем другое… — Он на какое-то время замолчал, позволяя студенту прочувствовать всю важность предстоящего разговора, и довольно дружелюбным тоном спросил: — Слушай, друг мой Петя, а какими стволами располагает на нынешний день ваша группировка? Я имею в виду не только что приобретенные, но даже тот арсенал, который был прикуплен еще во времена Сохатого.

— Почему это — «моя группировка»? — вспыхнул Хомяк.

— Ладно, ты особо-то не придуривайся и не умаляй значение юриста в любой группировке, тем более, если он на зарплате. Так что не будем тянуть резину, а перейдем к делу. Итак, повторяю свой вопрос: какими стволами располагает группировка и в каком количестве? Вопрос понятен? Если непонятен, поясняю: пистолет Макарова, «ТТ» китайского происхождения, пистолет Стечкина или все-таки «вальтер»?

Хомяков долго, очень долго молчал, видимо, прикидывая, что может знать старший оперуполномоченный регионального управления по борьбе с организованной преступностью, затем, взвесив все за и против, а также вспомнив, что его шеф и босс был застрелен из «вальтера», произнес нехотя:

— Раньше, еще при Сохатом, всего было понемножку — и «макаровы» были, и «ТТ», и даже «стечкин» где-то засветился, но потом, когда мода пошла сбрасывать стволы сразу же после покушения, тот арсенал иссяк, и, насколько я знаю, Сохатого замочили едва ли не из последнего «макарова». И вот тогда-то и был поставлен вопрос о пополнении арсенала.

— И?

— А что «и» — вопрос поставлен, надо выполнять, тем более что возможностей приобрести самые разные стволы, было великое множество, но почему-то остановились на «вальтере». Хотя, впрочем, можно догадаться почему — ствол более чем надежный, а деньги на тот момент никого не интересовали.

— И что дальше?

— Да ничего особенного, просто в Германию был отправлен Гамазин, вышел там на фирмачей, которые были завязаны на «вальтере», договорился с ними о бартере — и они нам партию «вальтеров», а мы им красную икру.

— То есть они вам достались практически бесплатно?

— Ну, можно считать, что и так.

— А как же таможня? — уже чисто автоматически задал преглупейший вопрос Юрлин, на что получил в ответ уничтожительный взгляд и презрительное:

— Таможня, ха… Таможню Гамазин взял на себя.

— А у него что, столь серьезные связи?

— Видимо, даже поболее, чем мы с вами думаем.

— Та-ак, это весьма интересно, сделка действительно сверхприбыльная, ну а ты-то откуда знаешь про эти тонкости?

— От верблюда, — буркнул студент, видимо понимая, что, сказавши «а», надо говорить и «б». — Когда эти самые «вальтеры» прибыли в Южно-Сахалинск, Роман Михалыч попробовал было вооружить ими ЧОП, но из этого ничего не вышло, хотя я и пытался пробить это дело на самых разных уровнях.

— А не знаешь, случаем, большая партия?

— О точном количестве сказать не могу, но партия вполне приличная, коли он хотел обеспечить ими весь ЧОП.

— «Вполне приличная…» — пробормотал опер и уже не мог не спросить: — И кто же вывел вас на этих фирмачей?

— Так это давнишний корефан Гамазина — Владимир Ли. Да вы, поди, слышали о нем: мастер спорта по стрельбе из пистолета, чуть ли не в сборную России входил, но потом прокололся на наркотиках, и ему дали по жопе отовсюду, откуда только можно было дать. А завязки за границей у него были классные, что угодно мог достать.

— Наркотики?! А как же он смог от срока уйти?

— Как? — хмыкнул Хомяк. — Думаю, что ему тот же Гамазин помог, он в то время еще в ментовке пахал, и возможностей у него было более чем предостаточно.

— И где же он сейчас, этот самый Владимир Ли?

— Инструктор по стрельбе из пистолета в тире, что неподалеку от парка Гагарина. Я еще помогал нашим чоповцам заключать договор с его владельцем.

— Договор на право пользоваться услугами этого тира?

— Так точно, причем на весьма выгодных условиях.

— Интересно, весьма интересно, по крайней мере, ты на многое мне открыл глаза.

— Как бы мои глаза не закрылись после этого, — пробурчал Хомяков.

— Ты что, имеешь в виду эту маленькую нашу с тобой беседу? — удивился Юрлин. — Так можешь быть спокоен — если сам кому-нибудь по пьяни не проболтаешься, об этом разговоре ни-кто ни-ко-гда не узнает. К тому же ты нужен мне, а я тебе, так что можешь считать, что мы повязаны одной веревочкой. И естественно, случись вдруг что-нибудь с тобой, я все силы приложу, чтобы тебя вытащить. Однако будем надеяться, что ничего особенного с тобой не случится, а посему последний вопрос. Кто стрелял в Мессера?

Явно повеселевший парень отрицательно качнул головой.

— Честное слово, не знаю.

— Но хоть какие-нибудь наметки или подозрение?

— Нет, ничего не могу сказать, сам голову сломал, думая об этом.

— Голову, говоришь, сломал, — пожевав губами, повторил капитан. — Что, он был до такой степени дорог тебе или близок?

— Да как вам сказать… Вроде бы и не дорог, и не близок, но в отличие от того же Сохатого, который греб только под себя, любимого, он был настоящим авторитетом на фоне прочей шелупони, а это многого стоит. Но и это еще не всё — он видел перспективу развития нашего общего дела, и даже в нынешние времена, когда государство по-серьезному взялось за криминальный оборот в рыбной промышленности, он таки нашел тот единственно правильный выход, чтобы спасти наш бизнес.

— Та-ак, а это уже интересно, так что попрошу чуток подробнее от этого места.

— Да чего тут «подробнее»? Если проанализировать ту ситуацию, которая сложилась на японском рынке, то можно прийти к решению о расширении этого самого рынка с выходом на страны Юго-Восточной Азии и в первую очередь — на Южную Корею.

— А почему именно на Южную, а не на Северную, которая к нам гораздо ближе буквально по всем параметрам?

— Это так кажется, что она ближе, а на самом деле она ой как далека от нас, да и проблем с их погранцами не оберешься.

— И что, он что-нибудь сумел провернуть с корейцами?

— Ну, не то чтобы «провернуть», но наметки для этого были более чем серьезные, и если бы он остался жив…

Он замолчал, но и без этого было ясно, что он действительно озадачен гибелью Мессера и, возможно, даже переживает в силу своей натуры.

— Что, рыбный порт в Пусане и более плотная связка с пусанскими мафиози? — спросил Юрлин.

— А вы откуда знаете?

— От верблюда. Ты мне лучше скажи, ты-то откуда знаешь про эти подробности?

— Так ведь Роман Михалыч советовался со мной по этому поводу.

— Советовался с тобой? А ты, случаем, палку не перегибаешь?

— А чего тут удивительного? К вашему сведению, я все-таки на юриста учусь, причем третий курс заканчиваю, и уже малость разбираюсь в международном праве. Правда, с тем, что задумал Роман Михалыч, были кое-какие нюансы, и вот тогда-то он и приказал мне, чтобы я изучил нужный нам раздел международного права, а в качестве поощрения посадил меня на твердый гонорар.

— И теперь значит, когда его не стало… — Капитан потер лоб, но понимая, что ничего более конкретного он из Хомяка выжать не сможет, перевел опрос в иную плоскость: — Ладно, оставим эту тему на другой раз, а теперь скажи мне вот что: Гамазин, он хоть что-нибудь говорит о покушении на Мессера? Хоть какие-нибудь версии озвучил?

— Ни-че-го, — качнул головой осведомитель, — поднял на ноги весь свой ЧОП и землю роет в поисках киллера.

— Даже так, «землю роет». Что ж, и его понять можно. Но скажи ты мне по честности, что теперь будет с группировкой, которая, если верить твоим словам, полностью держалась на авторитете и деловых связях Мессера? Распадется на более мелкие группировки или все-таки ее подхватит кто-то более ушлый и удачливый, нежели твой любимый Роман Михалыч?

— А вот насчет «распадется», это уж увольте, гражданин капитан, — хмыкнул Хомяк, пропустив мимо ушей «любимого Роман Михалыча», — бразды правления уже перевел на себя все тот же Гамазин, и, если я не ошибаюсь, он даже намерен переехать жить в тот коттедж, в котором проживал Роман Михалыч.

Отпустив парня, который тут же направил свои стопы к магазину, чтобы отовариться коробкой пива, Юрлин прозвонился Агееву:

— Я тут встречался с одним человечком, который поведал мне кое-какую информацию по интересующему нас вопросу, так что…

— Так чего ж ты тянешь? — возмущению Андрея, казалось, не будет предела. — Жду!

— А как насчет кофия или, на крайний случай, стакан чая? А то ведь я с самого утра словно пес цепной, оставшийся без хозяина.

— Что, опять голоден?

— «Голоден», — пробурчал капитан, — это слишком мягко сказано — очень голоден.

— Ладно, будут тебе и бутерброды с колбасой, и кофиё с сахаром, так что жду.

Позволив оперу выпить без особой спешки кофе и закусить его тремя бутербродами с колбасой, полковник сдвинул тарелки на край журнального столика и только после этого спросил, усмехнувшись:

— Ну что, наелся, надеюсь? — Еще не было случая, чтобы капитан полиции Глеб Юрлин не перекусил «чем бог послал» в его кабинете, и тот всегда держал на этот случай батон белого хлеба, колбасу, сыр и пачку масла в холодильнике, оттого и не торопил весьма уважаемого им опера, славившегося созданием более чем активной агентурной сети по Сахалину, включая и Курильские острова.

— Как говорят в Париже, перекусил малость, — хмыкнул Юрлин, скосив глаза на бутерброды с сыром, — а то ведь я действительно с самого утра ничего не ел. Так что теперь можно и к делу перейти.

Обстоятельно пересказав свой разговор с Хомяком, он откинулся на спинку кресла и, чуть подумав, добавил:

— Ну, пока вы будете осмысливать всё то, что я вам поведал, я бы еще кофия выпил. Так не изволите ли приказать…

— Да, конечно, кофе, а я действительно попытаюсь осмыслить твою информацию.

Капитан любил эти минуты, когда Агеев анализировал озвученные данные, а он наслаждался очередной порцией напитка, который в ведомстве полковника Агеева умели варить как нигде лучше. И уже допивая кофе, заметил, что хозяин кабинета зациклился на чем-то, видимо, весьма любопытном, на что он, Юрлин, не обратил внимания.

— Слушаю вас, Андрей Григорьевич.

— Как считаешь, что сейчас самое главное в раскрутке убийства Мессера?

— Поиск исполнителя, и я уже готов рыть землю.

— Вот и я о том же, поиск исполнителя. А найдем киллера — выйдем и на заказчика, тем более уже совершенно ясно, что кто-то весьма крутой и непомерно активный пытается перехватить бизнес, и этот кто-то…

— А учитывая то, что в это же время замочили управляющего в Немуро, то этот бизнес пытаются перехватить не только у Мессера, но и у вдовы Ложникова, — не удержался, чтобы не вставить свою «правку» Юрлин.

— Да, и у Японочки тоже, и все это вместе взятое… Кстати, а с чего конкретно думаешь начинать «рытье земли»?

— Да все с того же, подниму на ноги свою агентуру.

— Послушай, Глеб, а если… — прервал его Агеев и с силой потер лоб, пытаясь сконцентрироваться на неожиданно возникшей догадке: — Да, пожалуй, так оно и есть, — пробормотал он, уже обращаясь к Юрлину: — Ты, кажется, на флоте служил?

— Причем не просто на флоте, а в морской пехоте.

— А вас, случаем, не обучали стрелять по-македонски?

— Это что, с двух рук?

— Ну да, с двух рук, причем одновременно.

— Нет, не обучали, нам рукопашного боя хватало. А что?

— Да тут мыслишка одна промелькнула. Я-то, в отличие от тебя, призван был не на флот, а в войска «Дяди Васи», то есть в ВДВ, причем меня сразу же направили в разведроту, и вот там-то… Короче, на тот момент мода этакая появилась — стрельба по-македонски, ну и нас к этому делу привлекли, разумеется, не всех, а только особо способных, и должен тебе сказать, что одних способностей для этой стрельбы маловато, здесь ежедневная тренировка должна быть, иначе всё в «мыло» пустишь.

— И вы хотите сказать…

— Да, в Мессера стрелял киллер, обученный стрельбе по-македонски, но я не только это хотел сказать. Чтобы положить две обоймы в «десятку», этому киллеру надо было каждодневно тренироваться, а делать это возможно лишь в тире, причем под присмотром весьма опытного инструктора.

— Ну, я бы так не сказал. Поезжайте в лес или на сопку и стреляйте там сколько вам влезет.

— Э-э, а вот тут ты не прав. Ты не учитываешь того, что для подобных тренировок потребуется непомерное количество патронов, а это все-таки определенный дефицит, тогда как в тире, если к тому же за все проплачено ЧОПом… Так что именно с этого, точнее говоря, с Владимира Ли и надо начинать «рыть землю». Теперь, что касается проекта Мессера о расширении поля деятельности с выходом на Южную Корею. Да, такой проект он действительно пытался претворить в жизнь, однако сейчас, когда его заказал неизвестный пока что нам конкурент…

— «Неизвестный нам конкурент…» — эхом отозвался капитан. — Андрей Григорьевич, а вам не кажется довольно настораживающим тот факт, что почти везде фигурирует Зенон Гамазин? К тому же именно он является владельцем «Альбатроса», причем не только по документам, но и фактически. Но и это еще не всё. Есть все основания предполагать, что именно он подбирал кадры для своего ЧОПа, а Мессер в силу своей занятости просто утвердил представленный ему список будущих сотрудников «Альбатроса».

— Да, настораживает, — согласился с ним Агеев, — и в то же время только Мессер обладал колоссальными связями в криминальном мире, причем как на Дальнем Востоке, так и в Японии, и даже в Пусане, и не только связями, но и коммерческой хваткой, без которой ты просто пропадешь в этом мире, и заказывать Гамазину его шефа… это все равно что рубить сук, на котором ты сидишь.

— Согласен, но при всем при этом именно он перехватил бразды правления в группировке, а что касается коммерческой хватки… Могу предположить, что у него есть толковые наставники, которые могут вести бизнес.

— Криминальный бизнес, — уточнил полковник, — и это еще одна версия, которую надо будет разрабатывать параллельно остальным. И все-таки мне непонятен этот шаг Гамазина, если это действительно он заказал своего шефа.

— Меня тоже не отпускает эта мысль.

— И что?

— Первое, что я мог бы предположить, так это то, что Мессер перестал устраивать тех его подельников, на которых он был завязан в Москве, и они предложили Гамазину перевести весь криминальный бизнес на себя, а во-вторых… Вы с Гамазиным когда-нибудь пересекались? — вместо продолжения спросил Юрлин.

— Не имел счастья.

— А я пересекался, причем еще в те времена, когда он пахал в Южно-Сахалинске старшим оперуполномоченным УВД, и могу сказать однозначно твердо. Это довольно умный и хваткий опер, страдающий в то же время колоссальной гордыней, наложенной на комплекс непризнанного гения сыска, и от подобного человека можно ожидать всего чего угодно, в этом я не сомневаюсь.

о. ХОККАЙДО, порты НЕМУРО, ХАНАСАКИ

Заснув с мыслями о «вальтере», Родионов с ними же и проснулся. Принял освежающий душ и только после этого позвонил Акире Нуамо:

— Проснулся?

— Давно. Кстати, я заказал легкий завтрак на двоих, так что жду.

Завтрак завершился чашечкой кофе, и когда они спустились в машину, следователь почувствовал себя «заново родившимся». Отпустив водителя, японец сел за руль и, вырулив с парковочной стоянки «Гранд отеля», поинтересовался:

— Ну так что, сначала осматриваем то место, где был убит Сухов, и потом едем в Ханасаки?

— Пожалуй что так.

И вновь Родион подивился присущей японцам аккуратности и законопослушности. Те десять квадратных метров, где киллер сделал контрольный выстрел, были обнесены предупреждающей лентой, хотя с момента убийства уже прошло несколько дней, и никто еще не позарился на нее.

— А он что, я имею в виду Сухова, всегда ходил пешком, не пользуясь машиной?

— Да, так сказать, вечерний моцион. Я уже опрашивал сотрудников офиса, и они в один голос подтвердили это. К тому же он жил в километре отсюда, так что пройтись в хорошую погоду от офиса до дома — согласись, это довольно приятная привычка.

— И ты, значит, именно на этом и построил свою версию? Киллер или его напарник, не зная графика работы Сухова и не ведая, как он добирается после работы домой, первый вечер посвятил разработке схемы по ликвидации клиента, и только на второй вечер?..

— Да, именно так, и когда я найду те машины и тех водителей, услугами которых воспользовался наш киллер, я буду считать, что это уголовное дело закрыто, по крайней мере японской стороной.

— Что ж, раз ты так уверен… Так что давай сейчас еще разок переговорим с сотрудниками офиса, вдруг кто-нибудь вспомнит что-нибудь интересное, а потом уж поедем в Ханасаки.

Несмотря на все надежды Родионова, опрос насмерть перепуганных сотрудников немуровского отделения «Дальросы» ровным счетом не принес ничего нового, и Акира Нуамо вновь сел за руль.

В Ханасаки, вытянувшуюся вдоль берега моря деревню, превратившуюся в рыбный порт общенационального значения, въехали, когда солнце уже довольно высоко зависло над горизонтом, и Акира, видимо чисто символически, предложил:

— Не проголодался, случаем?

Следователь отрицательно качнул головой:

— Только про еду не говори, у меня такое впечатление, что я скоро в собственные брюки влезть не смогу. Хотя, признаться, кулинары у вас превосходные.

— Что ж, в таком случае нас ждут в администрации порта, там же, кстати, и местная таможня обосновалась.

Судя по тому, как представитель Управления рыболовства приветствовал офицера иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо, можно было догадаться, что здесь он довольно частый гость, которого принято встречать с подобающим гостеприимством. Представив чиновнику русского следователя и попутно объяснив Родионову, что в этих стенах не принято отказываться ни от кофе, ни от чая, ни тем более от саке, Акира Нуамо сказал, что они с удовольствием попьют кофе, но чуток попозже, и, вкратце изложив истинную причину того, с чем московский важняк прибыл в Немуро, попросил предоставить ему журнал прихода рыбацких судов, обозначив при этом нужные дни.

Согласно кивнув черной как смоль головой, чиновник включил компьютер, нашел требуемую запись и что-то очень быстро сказал Акире Нуамо. Тот благодарно кивнул и, уже обращаясь к москвичу, перевел:

— Как я тебе и говорил, СРТ «Надежда» ошвартовалась в Ханасаки во вторник утром, тут же разгрузилась, после чего простояла в порту еще почти двое суток и в четыре утра в четверг покинула порт.

— Что за груз был на борту «Надежды»?

— Морской гребешок.

— Но это же контрабанда.

— Да, контрабанда, но в данном случае на этот улов у капитана «Надежды» был разрешительный документ, выданный властями КНДР.

— То есть Корейской Народно-Демократической Республикой? — удивлению следователя не было предела.

— Так точно, — подтвердил Нуамо, — и мы прекрасно знаем, что это фальшивка, но проверить ее на подлинность не можем.

— И как часто случаются подобные заходы с контрабандным уловом?

— Русские рыбаки стали здесь желанными гостями начиная с девяносто первого года, когда им дали разрешение заходить в Ханасаки, а сейчас, когда началась борьба с контрабандой морепродуктов, они стали заходить редко, и как пример — если в прошлом году в течение суток здесь продавали свой улов до десяти посудин в сутки, то сейчас не более двух, а то и вовсе ни одной.

— А почему? Ведь это же довольно просто — сотворить фальшивку.

— Я бы не сказал, что слишком уж просто. Наши таможенники и спецы из Управления рыболовства научились отличать подделки, а чтобы воспроизвести стопроцентный документ, на это у корейских дельцов, которые контачат с российскими рыбаками, не хватает ни умения, ни технического обустройства.

— Так что же это получается, если корейские спецы научатся клепать разрешительные документы, которые невозможно отличить от подлинных…

— В таком случае будем искать более эффективные средства, чтобы пресекать контрабанду. Так, что-то мы с тобой ударились в высокие материи, а интересовать должна прежде всего «Надежда», ее капитан и тот киллер, который, судя по всему, был на борту этой посудины. Так что воспользуйся дружеским отношением господина Кобаяси, который в курсе наших с тобой проблем, он расскажет всё, что знает.

— Но в первую очередь я бы хотел знать ту причину, из-за которой почти на двое суток здесь задержалась «Надежда».

Акира Нуамо перевел вопрос хозяину кабинета, и тот отреагировал практически мгновенно:

— Задержка состоялась по запросу капитана. Уже разгрузившись, он заявил, что стармех жалуется на движок, который забарахлил на полпути к Немуро, и просит дать ему двое суток, чтобы мотористы успели перебрать какой-то узел.

— И он, естественно, дал?

— Само собой, тем более что «Надежда» да еще известная вам «Дюжина» уже лет десять как сдают свои уловы в Немуро и Ханасаки.

— Но это же весьма приличные деньги, с которыми должен был расстаться капитан «Надежды». Насколько мне известно, задержка судна в иностранном порту — это серьезные убытки для команды, и все поломки обычно исправляются в море или в порту приписки. А Невельск, к которому приписана «Надежда», в двух шагах отсюда.

— Да, это действительно так, — подтвердил Кобаяси, — но стармех настаивал на том, что с такой поломкой он не может гарантировать безопасность траулера даже при ничтожной волне и ремонт надо провести здесь, у причальной стенки в Ханасаки.

— А что за поломка была?

Чиновник пожал плечами и довольно невразумительно ответил:

— Меня этот вопрос тоже заинтересовал.

— Почему?

— Дело в том, что с «Надежды» вернулся наш таможенник, и он только руками развел на мой вопрос, что за поломка у русских. Да еще сказал, что спускался в машинное отделение, но там нет даже малейшего намека на то, что идет какой-то ремонт, в котором была бы задействована вся команда.

— И вас это не насторожило?

— Откровенно говоря, нет. Все мы — люди, и мало ли какие причины личного характера могут оставить капитана или того же стармеха в порту.

— Да, все мы люди, — согласился с ним Родионов и, задав еще с десяток наводящих вопросов, попросил: — Вы не против, если мы пройдем на причал и вы покажете то место, где была ошвартована «Надежда»?

— Да, конечно, но сначала все-таки выпьем по чашечке кофе.

Уже после того, как они побывали на безлюдном в этот час пирсе, подле которого были ошвартованы три японские шхуны, а последний рыболовецкий сейнер под флагом России отвалил отсюда еще два дня назад, и распрощались с гостеприимным чиновником Управления, Акира Нуамо пригласил следователя в машину.

— Ну так что, надеюсь, теперь-то ты более склонен к моей версии? — поинтересовался он.

— Пожалуй, да, но…

— Ты хочешь сказать, что не хватает даже косвенных доказательств того, что Сухова завалил киллер, входивший в команду «Надежды»?

— Да.

— Что ж, постараюсь представить тебе еще одно доказательство, причем весьма веское. Надеюсь, ты не станешь отрицать, что Сухова убили между восемью и десятью часами вечера?

— Как же я могу отрицать, если это утверждают ваши криминалисты!

— Тогда идем дальше. Тот факт, что «Надежда» отвалила от пирса в четыре утра следующего после убийства дня, тоже, надеюсь, не требует особой проверки?

— Положим, что это действительно так, но что мы получаем в совокупности?

— А ты не догадываешься? В совокупности мы получаем версию того, что сразу же после убийства Сухова киллер мотанулся к стоянке такси, и где-то ближе к полуночи уже был в Ханасаки. Доложил кэпу о завершенной акции, и тому только и оставалось, что завершить формальности в администрации порта и тут же отдать швартовые.

— Что ж, всё вполне логично, но где тот таксист, который вез нашего с тобой клиента из Немуро в Ханасаки? Это раз. И второе, если даже мы и найдем его, то попробуй-ка докажи, что именно он стрелял в Сухова.

— А отпечатки пальцев? — напомнил японец. — Сегодня утром звонил начальник криминалистов и обнадежил меня тем, что им все-таки удалось проявить на внутренней стороне щечки «вальтера» отпечатки пальцев. Ну, так что ты мне можешь противопоставить на этот раз?

— Только то, какого хрена мы стоим здесь, а не ищем того таксиста, который подвозил нашего клиента в Ханасаки?

— А его уже нашли. И нашел его мой Судзуки, это тот офицер, который встречал тебя в Саппоро. Еще вчера он умудрился поднять на ноги всех водителей, которые таксовали в среду после восьми вечера, и, должен тебе признаться, обскакал меня на повороте, как говорят у вас в России. Короче, этот таксист проживает в Ханасаки, и сейчас мы едем к нему. Всю предварительную работу, то есть опрос, Судзуки уже провел.

Таксистом оказался коренастый японец, который сразу же представился как Гэмба, и Родионов так и не понял, фамилия это или все-таки имя. Гэмба так Гэмба… И следователь сразу же, едва хозяин дома предложил им чай, спросил:

— Скажите, а вы уверены, что это был русский рыбак с «Надежды»?

Когда Акира Нуамо перевел вопрос, Гэмба возмущенно взмахнул руками, начал было что-то говорить, но его прервал офицер и, уже обращаясь к москвичу, пояснил:

— Не ты первым задаешь этот вопрос. Именно об этом его спросил и Судзуки, когда выяснилось, что Гэмба тот самый таксист, который доставил клиента в Ханасаки. Причем довез до причальной стенки, где в это время была ошвартована «Надежда».

— Да, но кроме «Надежды» там было ошвартовано еще несколько посудин.

— Все верно, однако ты забыл, что из русских там была только «Надежда», и еще один немаловажный факт — Гэмба уже лет десять как таксует в Немуро, и русского рыбака никогда не спутает с рыбаком любой другой национальности. Но и это еще не всё. Высадив пассажира, он вышел из машины, чтобы справить маленькую нужду, и видел, как его клиент окликнул вахтенного матроса, тот спустил ему трап, и рыбак поднялся на борт «Надежды».

— А не помнишь, в какое время этот рыбак сел в твою машину?

— Чуть позже одиннадцати вечера. Я как раз собрался домой возвращаться, так как клиентов уже не было, а тут вдруг меня останавливает этот человек и говорит: «Ханасаки, порт». Я у него спрашиваю: «Русский, рыбак?», а он закивал головой. Я, конечно, обрадовался, что так подфартило — еду домой, а тут вдруг нежданно-негаданно клиент, такое не каждый день бывает.

— Судя по всему, спросил по-русски?

— По-русски, — даже не переводя вопрос, ответил Акира Нуамо, — здесь практически все таксисты владеют минимальными познаниями русского языка, так что понимают рыбаков с полуслова.

— Тогда еще один вопрос. Как часто русские возвращаются так поздно в порт?

Таксист наморщил лоб, пытаясь припомнить подобные случаи, и виновато развел руками.

— Пожалуй, это первый случай за последний год. Если кто и сходит на берег после того, как был сдан весь улов оптовику, а это обычно утром бывает, то часа на три-четыре, и тут же возвращаются на борт.

— То есть чем-то отовариться и обратно?

— Да, а тут такое позднее время…

Пока что все укладывалось в версию, выдвинутую Акирой, и Родионову лишь оставалось попросить:

— Послушай, Гэмба, я весьма благодарен тебе за полученную информацию, но у меня еще одна большая просьба — ты не мог бы описать внешность этого пассажира и, возможно, припомнить какие-нибудь особые приметы, которые бросились тебе в глаза?

— Описать-то можно, но, учитывая то, что был уже поздний вечер, когда он сел в машину, я разглядел разве только профиль. А вот что касается какой-то особой приметы… Хотя, впрочем, когда он рассчитывался, то я заметил, что у него на руке не хватает двух пальцев — мизинца и того пальца, который после мизинца, и я тогда еще очень удивился, как это его с такой рукой на рыбалку взяли, у нас бы сразу на берег списали.

— Хорошо, спасибо, это весьма ценная примета, — поблагодарил его следователь. — А ты не запомнил, на какой руке нет этих двух пальцев?

— Вот этого точно не помню, — с виноватой миной на лице улыбнулся таксист, — но кажется, на левой.

— Тогда расскажи, пожалуйста, как выглядел этот твой пассажир — рост, цвет волос, возраст и все прочее, что запомнил.

— Хорошо, — согласился Гэмба, и в этот момент в кармане Акиры ожил смартфон, требовательно и настойчиво.

— Судзуки звонит, — пояснил он, и по мере того как менялось выражение его лица, можно было предположить, что его помощник нащупал нечто весьма важное. — Что-нибудь еще? — спросил он, когда Судзуки завершил свой монолог.

— Пока что нет, но мы ждем вас в Немуро.

— Хорошо, скоро будем. Остается только запротоколировать показания Гэмбы. Кстати, спроси у своего таксиста, сможет ли он дать более-менее полное описание своего пассажира. И если сможет, свяжись с управлением полиции и попроси их прислать художника, который смог бы сделать толковый фоторобот. — Акира Нуамо сунул смартфон в карман и повернулся лицом к Родионову: — Скоро у тебя будет полная уверенность в реальности моей версии. Судзуки нашел еще одного таксиста, который во вторник вечером отвез русского рыбака в Ханасаки и высадил его напротив того места, где была ошвартована «Надежда».

— А описание пассажира, приметы? — еще не до конца поверив в реальность этой версии Акиры Нуамо, спросил следователь.

— Всё сходится, но главное — на левой руке нет двух пальцев. И получается, что я полностью прав. Киллер, давай его обозначим так и только так, вечер вторника провел неподалеку от офиса «Дальросы», уточняя маршрут Сухова после окончания работы, на следующий вечер, то есть в среду, завершил свое дело, и уже в четверг в четыре утра «Надежда» отвалила от причала.

— Выходит, капитан и стармех знали о готовящемся покушении на Сухова?

— Не могу сказать точно относительно стармеха, но то, что капитан был в курсе происходящего, — это факт.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Саканори Сайто, полномочный представитель главы клана якудзы в Отару, оказался не только весьма приятным на вид японцем, который совершенно свободно говорил как на русском, так и по-корейски, но и таким же жестким, когда попросил сопровождавшего его корейца оставить их наедине с «господином Крымовым», и лишь наедине негромко произнес:

— Перед тем как вылететь в Пусан, мы узнали о гибели Мессера, и мне было приказано не возвращаться на Хоккайдо, пока не разберусь в происходящем. А тут вдруг телефонный звонок Хана и появляетесь вы, живой и невредимый. Я, естественно, сразу же по прилете в Пусан с вопросами к господину Хану, а он буквально двумя словами обмолвился о том, что вас перехватил кто-то из его конкурентов, но вы каким-то чудом остались живы. Так что я хотел бы знать всю картину происходящего из первых рук, то есть от вас.

— Но рассказ мой не короткий, — предупредил Седой, — тем более что я хотел бы услышать и ваше мнение обо всем том, что здесь со мной произошло. Так что, боюсь, не обиделся бы ваш сопровождающий, ожидая за дверью.

— Так он уже давно в ресторане сидит. Он еще утром предупредил меня, что не успел позавтракать, и только ждал того часа, когда придете вы. Кстати, — спохватился Саканори Сайто, — а вы успели позавтракать? Насколько мне известно, вы с раннего утра выезжали куда-то с господином Ханом.

— Точно так, искали тот причал, с которого меня сбросили в море.

— Сбросили в море?.. — удивлению советника Танаки, казалось, не было предела.

— Да, в море, но об этом чуть позже, а сейчас я действительно не прочь был бы перекусить и, естественно, выпить.

— Водка, коньяк, виски или, возможно, пиво?

— Дорогой мой японский друг, — с нотками сочувствия в голосе произнес Крымов, — мне, конечно, неведомо, откуда вы так хорошо владеете русским языком, но поверьте мне на слово, пиво по утрам в России пьют только бомжи да еще законченные алкоголики. Так что — коньяк и кофе.

— Да, это хорошо насчет бомжей, — рассмеялся Саканори Сайто, вызвав коридорного и распорядившись относительно горчей закуски, а также коньяка с кофе. — А что касается русского языка… дело в том, что я родился и вырос на Сахалине, и лишь в самом конце девяностых годов мои родители смогли вернуться на землю своих предков, то есть в Японию. А корейский знаю потому, что на той окраине, где я жил, проживало также несколько корейских семей, и как-то само собой вышло так, что я овладел корейским.

— А я вырос на берегу Охотского моря, работал до армии в Охотском моррыбпорту, таскал плашкоуты и баржи на катере «Пушкин», также общался с теми корейцами, которых вывезли во время войны в СССР, но так и не постиг корейского языка.

— Что ж, это вполне естественно, совершенно иная языковая группа, и не удивительно, что русским очень тяжело даются языки Юго-Восточной Азии.

Они поболтали еще вроде бы ни о чем и в то же время присматриваясь друг к другу, и только когда расторопный официант составил с тележки на колесиках тарелочки с креветками, блюдо с разваристым желтым рисом, посреди которого розовели два стейка прожаренного тунца, завершив все это кофейником и бутылкой коньяка, японец на правах хозяина разлил коньяк по бокалам.

— Хотелось бы выпить за ваше удачное возвращение с того света, а также за то, чтобы и наша с вами миссия завершилась столь же удачно.

— Спасибо за добрые слова, а вот что касается нашей с вами миссии… — Седой подцепил палочками королевскую креветку и после этого произнес: — Я понимаю, вам необходимо прислать господину Танаки подробный отчет о том, что произошло со мной в Пусане, так что постараюсь воспроизвести каждую мелочь моего похищения, вдруг что-то покажется вашему боссу несколько странным и он сможет зацепиться за это.

— Да, пожалуйста, — поблагодарил его Сайто, и Крымов вдруг почувствовал, что именно в этот момент между ними возникла какая-то связь, которая называется доверием.

Он предельно обстоятельно, не упуская ни единой мелочи из всего того, что с ним было, пересказал все свои злоключения, не упустив и тот факт, что ему показался знакомым голос одного из тех корейцев, что мытарили его в бетонном мешке подвала, и когда закончил, его собеседник покачал головой и потянулся рукой за бутылкой, чтобы наполнить бокалы.

— И еще раз ваше здоровье.

— Спасибо, друг, но скажите мне лучше вот о чем. Как теперь быть с реализацией предложенного Мессером плана, когда третий наш компаньон, я имею в виду господина Хана, тоже находится под прицелом, и если не удалась первая попытка его ликвидации, то последующая, думаю, будет более успешной. В общем, надо решать, как нам быть дальше. Правда, одно могу сказать точно. Сюда я приехал по просьбе моего друга Романа Камышева, который убит, судя по всему, своим конкурентом, и я не хочу подставляться под пулю. Если мне повезло в тот раз, когда меня сбросили в море, то я сомневаюсь, что мне повезет и второй раз. А то, что конкуренты Мессера продолжат расчищать поле, чтобы прибрать к рукам весь тот бизнес, что принадлежал ему и генеральному директору «Дальросы» Ложникову, в этом я не сомневаюсь. Кстати, как там поживает его вдова? Ее еще не коснулась эта зачистка?

— Ее, слава богу, не коснулась, а вот один из ее управляющих, тот, что контролировал бизнес «Дальросы» в Немуро, убит буквально на днях, и как сообщил мне господин Танака, на уши поставлена вся полиция Хоккайдо в поисках убийцы.

— И?

— Пока что ничего, но источник в полиции сообщил, что следы уходят в Россию.

— Даже так?! Сначала Ложников, затем управляющий в Немуро, и теперь, выходит, надо ждать, кто следующий?

— Выходит, что так, — согласился с ним явно захмелевший Саканори Сайто. — Тем более что нечто весьма непонятное происходит и в Отару. И я не удивлюсь, что это самое «нечто» как-то связано с убийством Мессера и вашим похищением в Пусанском рыбпорту.

— Говорите, нечто непонятное? А можно ли чуток подробнее?

Когда Сайто замолчал, рассказав о наезде полиции Саппоро на семью Танаки, Крымов с силой потер вертикальную морщину на лбу и, чуток подумав, произнес:

— Для того, чтобы во всем этом разобраться, требуется время, но даже из всего того, что вы мне рассказали, можно сделать определенные выводы, и главное здесь — это то, что и в Саппоро, и в Отару также фигурируют корейцы. Кстати, а в Отару нет ли, случаем, корейских братишек, которые могли бы конкурировать с вашим боссом?

— Таких, которые могли бы составить нашей семье конкуренцию, нет, но есть семья якудзы, которая никогда не согласится с тем положением, до которого ее опустили.

— Та-ак, а вот это уже весьма любопытно, — насторожился Седой, — ну а что-нибудь более конкретное об этой семье?

— Могу сказать только то, что Му Хён никогда не прерывал весьма теплых отношений с Пусаном.

— Это глава корейской семьи якудзы в Отару?

— Да, и могу добавить, что человек этот весьма хитрый, жестокий и не остановится ни перед чем для достижения своей цели.

— И если следовать логике развития событий, а также того, что происходит сейчас в Отару… Создается впечатление, что кто-то пытается перехватить рыбный бизнес не только на Сахалине и на Хоккайдо, но и здесь, в Пусане, и начало этой войне — убийство Ложникова и Мессера, мое похищение и попытка убийства господина Хана.

— Выходит, что так.

— Так, это мы вроде бы разрулили, — подвел итог Крымов, — но нам-то с вами от этого не легче. Задумка Мессера о создании тройственного союза, который мог бы держать в руках икорно-рыбный бизнес Дальнего Востока, Японии и Юго-Восточной Азии, рушится словно карточный домик. И что прикажете в этом случае делать?

— Признаться, не знаю. Но я сообщу обо всем моему боссу, и… и будем думать.

Японцы думали недолго. Буквально на следующий день Саканори Сайто отбыл в Саппоро.

…Этим же днем Седой озадачил своего связника следующим:

— Передайте Москве, чтобы сконтачились в Южно-Сахалинске с Родионовым и передали ему просьбу срочно связаться с его японским коллегой из иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо и выяснить, имеет ли какое-то отношение Му Хён — это глава корейской семьи якудзы в Отару — к тому, что сейчас происходит в Пусане. И уже от той информации, которую даст Родионов, будет зависеть, задержусь ли я в Пусане. Также необходимо ускорить оперативную разработку не только Зенона Гамазина, но и тех корейцев, что входили в ближайшее окружение Ложникова, Мессера и Сохатого. Причем, особое внимание обратить на родственные и деловые связи Гамазина в Южной Корее.

о. ХОККАЙДО, САППОРО, ОТАРУ

Дождавшись, когда в полиции Немуро закончат работу над созданием фоторобота русского рыбака с «Надежды» и немуровский таксист подтвердит его идентичность с тем пассажиром, которого он поздним вечером высадил на пирсе рыбпорта в Ханасаки, Родионов тут же перезвонил Агееву.

— Андрей, у меня к тебе просьба. Попроси свое руководство подготовить благодарность или что-нибудь более существенное двум офицерам иностранного отдела за раскрытие убийства управляющего филиалом «Дальросы» в Немуро, фамилии и звания я тебе сообщу позже. Что же касается наших с тобой проблем, то необходимо в срочном порядке взять в оперативную разработку капитана СРТ «Надежда», стармеха и члена его команды, фоторобот которого я тебе высылаю. Рисунок сделан на основании показаний двух таксистов, которые довольно хорошо запомнили предполагаемого киллера. Также высылаю «пальчики» с «вальтера», из которого стреляли в Сухова. Да, и еще вот что. Необходимо сверить список контрактников «Альбатроса» с судовой ролью команды «Надежды», когда она последний раз покидала Невельск. Я, конечно, могу и ошибаться, но почему бы нам с тобой не предположить, что конкуренты Мессера и на этот раз использовали тот же прием, что и с убийством Ложникова в Вакканае.

— Ты хочешь сказать, киллер на один рейс?

— Так точно. Судя по всему, кому-то весьма понравился этот финт.

…Судзуки все так же держал на спидометре положенные сто километров в час, убаюканный дорогой, начинал кемарить Акира Нуамо, как вдруг Родионов слегка подтолкнул его в бок.

— Послушай, Акира, я вот о чем думаю, и эта версия зудит во мне, словно заноза когтистая. Понимаешь, не дает мне покоя тот «вальтер», из которого стреляли в Ложникова, а затем вдруг, вопреки всем законам наемных киллеров, из него же завалили тех кореянок в Саппоро, которые якобы были свидетелями расстрела хозяина «Лотоса».

— И что, почему вдруг именно этот «вальтер» не дает тебе покоя?

— Да потому, что хозяин «Лотоса» и его люди были застрелены из «ТТ» китайского происхождения, если, конечно, ваши криминалисты не допустили здесь какой-то ошибки.

— А вот это исключено, я имею в виду ошибку криминалистов.

— Прекрасно, в таком случае давай рассуждать здраво. Хозяина завалили из «ТТ», а этих девчонок крошат из «вальтера», который уже был засвечен в Вакканае и, естественно, внесен в вашу картотеку, о чем не мог не догадываться киллер, покусившийся на жизнь этих кореянок. Однако он крошит их словно напоказ, но при этом нигде не засвечивается тот «ТТ», из которого был убит хозяин «Лотоса». И если сложить все это в единое целое…

— Допустим, сложил, и что с того? Что-то я не вижу логического завершения всего того, что ты только что выложил мне.

— Сейчас увидишь, — заверил Акиру следователь. — Уже известно, что «вальтерами» вооружены боевики Мессера и, возможно, боевики того человека, который расчищает себе дорогу, чтобы занять его место и положение на Сахалине. Так?

— Так, и что?

— А вот сейчас я подхожу к главному. Тебе не приходило в голову, что тот «вальтер», из которого был убит Ложников, был завезен в Вакканай сахалинским киллером, и он сбросил его после контрольного выстрела, как это принято в России, или же передал человеку из якудзы, чтобы тот утопил его в море. Однако этот якудза в силу каких-то соображений оставил пистолет у себя и словно напоказ расстрелял из этого же «вальтера» тех кореянок, что были свидетелями кровавой бойни в «Лотосе». Хотя, заметь, этот стрелок в Саппоро не мог не догадываться о том, что этот «вальтер» уже засвечен и по нему работает полиция Хоккайдо.

— Ну, насчет того, почему вдруг этот пистолет оказался в Саппоро, на этот вопрос я могу сразу же ответить тебе. «Вальтер» — слишком дорогое оружие для рядового члена якудзы, и выбросить его в море… Короче, на это решится далеко не каждый.

— И это еще раз подтверждает версию, которую я бы выдвинул в качестве рабочей.

— Что ж, вполне возможно, но…

— Ты хочешь сказать, слишком уж закрученная?

— Пожалуй, но не это главное. Просто в этом случае на первый план выползает клан Ямомоты и семья Танаки в Отару, а именно в это, то есть в причастность боевиков Ямомоты и Танаки к убийству Ложникова и тех трех проституток в Саппоро, я не верю. Тем более что я уже провел определенную работу с Ямомото и Танакой и могу сказать точно: к убийству Ложникова они не имеют ни-ка-ко-го отношения.

— А ты все-таки попробуй еще разок проработать эту версию, не замыкаясь на клане Ямомото, и в первую очередь я бы отработал варианты подкопа какой-то семьи якудзы под клан Ямомото, чтобы захватить его бизнес на рыбных причалах Отару.

До Саппоро они ехали молча, каждый думая о своем, и Родионов уже прикидывал, сможет ли он утром следующего дня вылететь на Сахалин, как все его надежды обрушил приказ Москвы, доведенный до него шифровкой, поступившей в Генконсульство в Саппоро. Необходимо было разобраться с корейской семьей якудзы в Отару, которая, судя по информации из Пусана, причастна к тому, что происходит сейчас на Хоккайдо. Также необходимо выявить возможные связи Му Хёна с дальневосточными мафиози, что также не исключает его связь с кем-то из конкурентов Мессера. Возможно, что этим конкурентом может оказаться Зенон Гамазин. Чтобы ускорить оперативную проработку Му Хёна, Москва рекомендовала пойти на более плотный контакт с Акирой Нуамо.

— Спасибо за подсказку, — буркнул следователь, покидая кабинет Генерального консула. Спустившись к машине, в которой его ждал японец, он вкратце пересказал ему приказ Москвы и уже «на закуску» добавил от себя лично:

— Не знаю, откуда в Пусан приплыла эта информация относительно Му Хёна, но она подтверждает мою версию насчет «вальтера», из которого стреляли в Ложникова, и именно эту версию я вынужден считать наиболее приемлемой.

— Но в таком случае проклевывается вполне конкретная связка: дальневосточные мафиози и Му Хён.

— Похоже, что так, тем более что источник в Пусане подталкивает нас к той мысли, что сопровождение киллера в Вакканае осуществляла семья Му Хёна. И в то же время… с чего бы вдруг в этой истории с «вальтером» на первый план вылезли эти несчастные кореянки, тогда как бизнес Ложникова был завязан на клане Ямомоты?

— Да здесь, в общем-то, и голову ломать нечего, — пожал плечами Акира Нуамо, — кореянки обслуживали посетителей «Желтого лотоса», хозяин которого входил в верхушку корейской семьи якудзы в Отару. Кстати, довольно паскудная личность, и кто-то посчитался с ним, прихватив заодно и его проституток. А вот с чего бы под эту раздачу попали Ямомото и Танака — это действительно вопрос, на который у меня нет ответа.

— А эта семья якудзы… она, случаем, не конкурировала с кланом Ямомоты?

— Исключено. Это разные весовые категории, и попытка Му Хёна перейти дорогу клану Ямомоты… Короче говоря, это самоубийство для Му Хёна и его семьи, а он на это никогда не пойдет. Слишком хитер и осторожен.

— И все-таки, — продолжал настаивать Родион, — Москва с подачи Пусана требует провентилировать Му Хёна, а это значит, что в Отару закручивается нечто весьма серьезное, что может привести к кровавому переделу икорно-рыбного рынка не только на Хоккайдо, но и на Дальнем Востоке.

— М-да, в этом, пожалуй, ты прав, и допустить очередную мясорубку на Хоккайдо… Короче, придется поднимать мою агентуру и разбираться с тем, что сейчас происходит в Саппоро и в Отару.

…Когда Акира Нуамо произнес: «Придется поднимать мою агентуру», он несколько лукавил, догадываясь, что Родионов не в курсе тех проблем, с которыми сталкивается японская полиция, когда оперативники пытаются наладить агентурную сеть в той или иной семье якудзы. Офицеру иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо это удалось, и он ценил своего информатора, обращаясь к нему в самых исключительных случаях. Сейчас был именно такой случай, и Нуамо поздним вечером связался с Койтуро Мураканами, занимавшим в семье Танаки далеко не последнее место. Встретиться договорились в одиннадцать утра, у причала в центре города, где швартуются круизные лайнеры и где всегда толпы народа, что весьма важно при контактной связи с агентом.

Удостоверившись, нет ли за Мураканами хвоста, офицер присел рядом с ним на скамейку и, вкратце изложив суть необходимой для него информации, неожиданно подумал о том, что в следующий раз все-таки придется выбрать более укромное место. Уж слишком велика была вероятность того, что кто-нибудь из членов семьи Танаки также решит прогуляться солнечным весенним днем по городу и заметит своего брата болтающим с каким-то незнакомцем; подобное могло привести к серьезным последствиям. Впрочем, о плохом думать не хотелось, да и информатор был не тем человеком, который мог бы так глупо подставиться. Тридцатилетний боевик, прошедший в свое время обряд инициации, а также необходимую школу конспирации, судя по всему, уже мог претендовать на более привилегированное положение в семье Танаки.

— Выходит, все-таки Му Хён, — чуть подумав, произнес Мураканами, — и этого стоило ожидать.

— С чего бы вдруг? — удивился Акира Нуамо. — Всё-таки корейская семья якудзы, место которой — окраины Саппоро, и вдруг довольно непонятные игры, в центре которых оказывается Му Хён. Тебе самому это не кажется довольно-таки странным и нет ли здесь какой-то подставы?

— Ну, относительно «подставы» я ничего сказать не могу, а вот то, что Му Хён моей семье попытался ножку подставить, так это действительно факт.

— Так, а вот отсюда как можно подробней, — попросил полицейский.

— Подробностей, в общем-то, мало, но началось все с того, что таможня стала разворачивать российские суда, с которыми мы работаем уже много лет. Естественно, мы понесли огромные убытки, и господин Ямомото потребовал разобраться с таможней, которую мы прикармливаем все это время.

Подобное заявление не было откровением для Акиры Нуамо.

— И что, ты можешь назвать таможенников, которые берут эту самую прикормку?

— По крайней мере одного, которому я лично передавал деньги. Кудо, человек, разжиревший на взятках. Но я прошу хотя бы временно его не трогать, чтобы тень утечки информации не упала на меня.

— Об этом можешь не волноваться, трогать его никто не будет. Дальше-то что?

— А дальше мы серьезно поговорили с Кудо, и он клятвенно пообещал беспрепятственно пропускать русские суда под разгрузку.

— Ну, а причина столь непонятного разворота Кудо?

— Причина… в эту причину я поначалу даже сам не поверил, но потом оказалось, что это действительно правда. Этого самого таможенника перекупила семья Му Хёна, и он обязался не пропускать русских рыбаков под разгрузку.

— И все-таки — причина? Он что, этот Му Хён, сам имеет какой-то интерес в порту, что вбрасывает такие большие деньги на перекупку таможни?

— В том-то и дело, что он здесь ничего не имеет, у него обрублены все концы, а вот для чего он это задумал и какова конечная цель… — Боевик пожал плечами и негромко закончил: — Ничего не пойму.

— Вот и я ровным счетом ничего не пойму, а посему… — Акира Нуамо замолчал и вдруг совершенно неожиданно спросил: — Признайся, это вы разобрались с Му Хёном? Впрочем, можешь не отвечать. Убийство владельца «Желтого лотоса» в Саппоро и тех кореянок — это…

— Вот насчет тех девчонок из «Лотоса» увольте, мы и сами хотели бы знать, чьих рук это дело, потому что эти убийства уже вешают на нас. А вы сами знаете, чем это грозит лично Танаке и всей нашей семье, тем более что к освещению убийства этих кореянок уже подключилась особо либеральная пресса.

— И все материалы относительно убийства подаются со слов Му Хёна и его людей?

— Естественно.

Агент замолчал, молчал и офицер, пытаясь осмыслить полученную информацию, наконец произнес негромко:

— А вы не думали о том, я имею в виду семью Танаки, что кто-то пытается подставить вас, обвиняя в тех грехах, о которых вы даже не помышляли?

— Думали, но…

— Вроде некому? — хмыкнул Акира Нуамо. — То есть у вас нет таких конкурентов, которые смогли бы переиграть икорно-крабовый и рыбный рынок в свою пользу, и все-таки… А если вдруг это семья Му Хёна?

Мураканами на это только усмехнулся:

— Исключено. Я уже говорил вам: они полностью отодвинуты от серьезных дел.

— А если вдруг на эти дела их стал подталкивать Пусан, спонсируя деньгами?

— Вряд ли, тем более что в Пусан был отправлен Саканори Сайто, это с нашей стороны, а со стороны русских человек Мессера, и они должны были согласовать какой-то очень серьезный договор с Хан Мэн Хо о совместных действиях.

— А Хан Мэн Хо — это?..

— Глава очень мощной корейской семьи, которая держит под собой весь рыбный рынок в Пусане.

— М-да, всё это весьма интересно… японские якудза, южнокорейские бандиты и вкупе с ними мощная группировка дальневосточной мафии… Интересно, даже более чем интересно. Кстати, а почему вдруг «был», «были»?

— Да потому что Саканори Сайто вчера вернулся из Пусана и сразу же из аэропорта отправился на доклад в резиденцию Танаки.

— И?

— Больше ничего не могу сказать, но, насколько я догадываюсь, он был чем-то весьма расстроен, по крайней мере именно так мне показалось, когда я встретил его в аэропорту.

— Думаешь, что-то не срослось с тем же Ханом или все-таки с русскими, тем более что к этому моменту уже был убит Мессер?

— Не знаю, но, как могу предполагать, произошло что-то весьма серьезное, потому что не прошло и получаса, как они выехали в Саппоро.

— Судя по всему, на доклад к Ямомото?

— Думаю, что да.

К удивлению Родионова, ответ на запрос относительно оперативной обстановки в Пусане пришел очень быстро, причем он был разделен на две части, одна из которых — оценка всего того, что произошло в городе с посланцем Мессера, — предназначалась только для него. И когда он ее проанализировал, совместив с убийством Ложникова в Вакканае, Камышева в Южно-Сахалинске, чуть позже и Сухова в Немуро, а также с теми версиями относительно «вальтеров», которые фигурировали во всех этих преступлениях, он негромко выругался и, покосившись на часы, позвонил Акире Нуамо.

— Прости, но, надеюсь, ты еще не спишь?

— Да вроде бы как время уже позднее, но если ты звонишь, значит, не сплю.

— В таком случае еще раз прости, но тут такое дело… Короче, пришел ответ на мой запрос, и есть нюансы, которые надо бы обсудить.

— В таком случае еду, тем более что и мне есть кое-что тебе рассказать. Кстати, закажи в номер кофе и что-нибудь закусить к нему.

— Одной бутылочки саке хватит? Или что-нибудь покрепче заказать?

— Нет, только саке.

— Как прикажете, господин-товарищ-барин.

Хороший черный кофе и саке, то есть элементарная брага, настоянная на очищенном рисе, как-то несовместимы, тем более на ночь да по русским меркам, и следователь уже на свой страх и риск заказал коньяк, легкую закуску к нему и уже заявленный Акирой кофе. Впрочем, как оказалось, офицер иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо не прочь был пригубить в столь поздний час несколько рюмашек вполне приличного коньяка, тем более что под него весьма активно шел обмен оперативной информацией, и когда они закусили легким салатом с креветками, Родионов подвел итог этой поздней «оперативной летучки»:

— Акира, а тебе не кажется, что мы уже запутались в этом клубке информации, и не проще было бы спокойно, причем уже под кофе, нарисовать единую схему всего того, что случилось в Вакканае, Немуро и Ханасаки, а также в Пусане, где произошло не только похищение посланного Мессером человека, но и неудавшаяся попытка покушения на Хана. Также в эту схему необходимо включить ничем не оправданное убийство несчастных кореянок в Саппоро и совершенно непонятную историю с таможенником в порту Отару. И уже как бы закольцовка — убийство Мессера в Южно-Сахалинске.

— А может быть, что это не закольцовка, а начало предложенной тобой схемы?

— Возможно, и начало, но не это главное. Главное то, что кто-то, причем весьма умный и поднаторевший в оперативных разработках, отнес это убийство едва ли не к финальной части своего плана.

— Плана по захвату всего криминального рынка, включая сюда не только Хоккайдо, но и ваш Сахалин с Южной Кореей?

— Да, именно так. Но я также смею предположить, что в этот план входят помимо Сахалина и Приморье, и Камчатка, и… В общем, всё перечислять пальцев не хватит.

— Что ж, давай попробуем, — согласился японец, — но где взять карандаш и бумагу? Если только в ресторан позвонить?

— Друг мой, ты, видимо, совершенно забыл, что имеешь дело не с японским опером, у которого с собой лишь смартфон с калькулятором, а с «волкодавом» Следственного комитета, у которого всегда при себе и карандаш, и ручка, и блокнот для записей.

— Да, конечно, — хмыкнул Акира, — нам еще учиться у вас и учиться, однако скажи мне, «волкодав» — это?..

— Это опер российского розлива, который за годы своей службы задавил кучу матерых волков, и они, эти самые волки, признали его таковым. Но это все прелюдия к сказке, а сказка будет впереди.

«Сказка» действительно оказалась впереди. Закольцованная и соединенная в единое целое схема, на которую ушло четыре листа, вырванных из блокнота, реально показала, что этот самый «кто-то, весьма умный и поднаторевший в оперативных разработках», прижился в Южно-Сахалинске, и именно оттуда рулит всем тем, что Родионов назвал планом по захвату криминального рынка.

— Причем заметь, этот «кто-то» владеет информацией не только по тому бизнесу, который вел Мессер, но и по криминальной империи «Дальросы», которой теперь занимается вдова.

— А что, она все еще при делах? — удивился Акира Нуамо.

— По крайней мере, таковой была вплоть до моего отъезда, но что будет дальше… — Прихлебывая уже остывший кофе, следователь на минуту задумался, после чего негромко произнес: — Не помню, рассказывал ли я тебе о моей последней встрече с вдовой Ложникова, но разговор получился весьма интересный. Причем особенно тот момент, когда она поведала о встрече с Гамазиным и о том весьма соблазнительном предложении, которое он выдвинул на этой встрече.

— А Гамазин это?..

— Зенон Гамазин, по матери — кореец, по отцу — потомок высланных на Сахалин каторжан. Возглавляет у Мессера службу собственной безопасности и разведки, основатель частного охранного предприятия, которое находится в полном его подчинении. Что же касается его прошлого, то и оно весьма привлекательно для более пристального внимания — старший оперуполномоченный УВД Сахалинской области.

— Та-ак, это уже интересно, — оживился офицер, — кореец, возглавляющий службу безопасности, а в прошлом — человек, имеющий оперативный опыт работы, который, к тому же, знает весьма многое из полутемного или криминального прошлого Сахалинской области, и, думаю, имеющий рычаги влияния на нужных ему людей. И что же он предложил вдове?

— А вот это уже более чем интересно, — хмыкнул Родионов, — он предложил выкупить у нее «Дальросу» со всеми ее «дочками» и филиалами, причем как на Дальнем Востоке, так и на Хоккайдо.

— Даже так?! И какую же сумму он ей предложил?

— Сумму он не обозначил, однако сказал, что она закроет все ее расходы и обеспечит дальнейшую царскую жизнь, причем не только ее, но и ее потомства.

— И что вдова?

— Отказала.

— Та-ак, информация действительно сверхактуальная и наводит на определенные размышления, и одно из них — наличие в Пусане довольно серьезной группировки, которая стоит за всем этим, а твой Гамазин всего лишь промежуточная пешка в задуманной игре.

— Я тоже думал об этом, но… по крайней мере на данный момент ничего определенного сказать не могу.

— А Москва? Ведь господин Ложников имел прямой выход на влиятельные столичные круги, которые имели весьма приличный куш с сахалинской икры и камчатского краба?

— Об этом я подумал в первую очередь и могу сказать определенно точно — нет.

— С чего бы вдруг такая уверенность?

— Да с того самого, что весьма ушлый Мессер никому в этом отношении ничего не доверял и всю информацию по столичным контактам держал у себя в голове.

— И ты в этом уверен?

— Точно так же, как в том, что это кофе, а не чай или какао.

— Хорошо, пусть будет так, но в таком случае — кто?

На этот вопрос Родионов только руками развел.

Было около трех часов ночи, когда Акира Нуамо засобирался домой и уже перед тем, как переступить порог, вдруг остановился и доверительно произнес:

— Знаешь, не дает мне покоя визит Гамазина к вдовам Ложникова, когда он предложил сделку относительно «Дальросы» и ее филиалов. Сумма откупных непомерно большая, и располагать такими деньгами могут или ваши московские миллиардеры, или же крупные мафиозные группировки, специализация которых — наркота. Причастность Москвы к этой игре с переделом икорно-крабового и рыбного рынка ты отвергаешь, значит…

— Так ты все-таки думаешь, что Гамазин завязан на международном наркотрафике?

— Утверждать не могу, но эту версию я бы лично со счетов не сбрасывал.

— И все-таки, почему? Объясни. Ты хоть понимаешь, о чем ты говоришь? Где тот наркотрафик, прибыли которого исчисляются миллиардами долларов, и где тот икорно-рыбный рынок, куш от которого не идет ни в какое сравнение с наркотой!

— Разница в прибылях действительно громадная, однако ты, видимо, не знаешь того, что правительство Кореи, сообразив, что может ждать страну, если вдруг молодежь присядет на наркотики, повело решительную борьбу с причастными к наркоте группировками, те, естественно, вынуждены сдавать свои позиции, и я не исключаю того, что кое-кто попытается затаиться и заняться таким весьма прибыльным бизнесом, как контрабанда дальневосточной икры, камчатского краба, тунца и лосося, короче — всего того, с чего можно поиметь довольно неплохой куш. Но для этого потребуется серьезный передел всего контрабандного рынка, в который в настоящее время входит российский Дальний Восток, Япония, Южная Корея, Вьетнам и еще пара-тройка государств. Конечно же, это всего лишь версия, но и ее нельзя сбрасывать со счетов. А сбрасывать нельзя потому, что если вдруг мои догадки окажутся верными, то крови прольется немало, причем как в том же Пусане, так и у нас на Хоккайдо и в России.

Слушая офицера иностранного отдела полицейского управления Хоккайдо, следователь пытался найти хоть какие-то аргументы, нейтрализующие его версию, и не мог. Единственное, что он мог, так это пообещать как можно скорее разобраться с криминальной обстановкой на Сахалине и более плотно заняться Гамазиным. Утром он позвонил Агееву, но единственное, о чем тот смог сообщить, что «Надежда» и «Дюжина» уже на подходе к Невельску, а Юрлин занимается проработкой версии, которую предложил Родионов. Что же касается Сергея Кунки, то за ним установлено негласное наблюдение.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Еще с вечера на Южно-Сахалинск обрушился самый настоящий ливень, с раскатами грома и молниями на полнеба, дорога на Невельск превратилась в нескончаемую черную лужу, и пока Юрлин добирался до порта, у него было время еще раз проанализировать предложенную Родионовым версию, которая, в общем-то, повторяла схему покушения на Ложникова. Киллер на один рейс. И именно это — киллер на один рейс — его более всего и настораживало.

Взяв за основу, что за всей этой чередой убийств стоит Гамазин, капитан не мог поверить в то, чтобы столь опытный сотрудник Сахалинского УВД провел две операции подряд по одной и той же схеме. На рыболовецкую посудину зачисляется матросом на один рейс контрактник «Альбатроса», с приходом в японский порт устраняет очередного «клиента», на этом же судне возвращается в порт приписки и… Конечно, придумка весьма удачная, но чтобы две акции одна за другой… Ведь тот же Гамазин не дурак и должен понимать, что полиция Хоккайдо и Следственный комитет начнут рыть по всем направлениям, пытаясь выйти на киллера, убравшего двух боссов «Дальросы», и повторить схему устранения господина Ложникова…

Именно в это Глеб Юрлин и не мог поверить.

«Хотя в то же время… — возражал он сам себе, — в Вакканае фигурировала “Дюжина”, а в Немуро засветилась “Надежда”, и попробуй докажи, что они как-то связаны между собой». Как бы то ни было, но эта версия была выдвинута столичным важняком, поддержана Агеевым, которому он, Глеб Юрлин, доверял как самому себе, и все это вместе взятое могло означать одно — требовалось ее отработать по полной программе.

«Не имей сто рублей, а имей сто друзей». В эту заповедь капитан верил точно так же, как в тот факт, что солнце всходит на востоке, а заходит на западе, и уже у въездных ворот Невельского морского порта позвонил дежурному по контрольно-пропускному пункту, с которым связался еще прошедшим вечером:

— Семен Петрович? Рад приветствовать тебя, а посему хотел бы уточнить: ты какой коньяк предпочитаешь, армянский или все-таки нашего, российского розлива?

Послышался смешок, на что Юрлин тут же отреагировал заготовленной фразой:

— Значит, я не ошибся в выборе, пятизвездочный, шустовский. Короче говоря, жди.

Чтобы сверить судовую роль «Надежды», заверенную капитаном траулера перед выходом в море, со списком контрактников ЧОПа, ему потребовалось пятнадцать минут, но и их хватило на то, чтобы еще раз убедиться в правоте столичного «волкодава». И в первом, и во втором списках фигурировал некий Виктор Павлович Любимов, палубный матрос и он же — сотрудник «Альбатроса», а это значит… А это значило, что созданный Гамазиным ЧОП изначально был для крышевания киллеров, выполнявших заказы Мессера и все того же Гамазина. Теперь оставалось дождаться прихода «Надежды» в Невельск.

о. ХОККАЙДО. САППОРО, ОТАРУ

Было около шести часов утра, когда оптовик из Саппоро расплатился с капитаном за груз камчатского краба, и российская посудина, работая винтом, уже отваливала от причала рыбного порта в Отару, как в этот момент, словно черт из табакерки, появился Сун Син и, проводив глазами сейнер, подскочил к Кудо, который самолично сопровождал каждое российское судно.

— Ты что же творишь!? — схватив таможенника за грудки, прошипел он. — Мы тебе сумасшедший гонорар отвалили, чтобы здесь ни один русский не смог разгрузиться, а ты…

Прослуживший на таможне в Отару не один год, а также не понаслышке знавший о жестокости корейской семьи якудзы, Кудо невольно сжался в ожидании удара, но все-таки нашел в себе силы промямлить заготовленное:

— Этот русский… у него все документы на камчатского краба. И я… я не имел права не пустить его под разгрузку.

Он давно уже, с тех самых пор, когда Танака выбил из него всю правду о сговоре с корейской семьей якудзы, ждал появления скорых на расправу боевиков Му Хёна, и все-таки сейчас растерялся, потому и голос дрожал, как у провинившегося сосунка.

— Мы тебе за что платим? — продолжал напирать Сун Син, не обращая внимания на оправдательный лепет.

— Но я и так стараюсь, и все посудины, которые идут без документов…

— Мне плевать на твои документы, — закрутив на кулак форменную рубашку таможенника, рычал заместитель Му Хёна, — также плевать на то, есть у русских документы или нет. Нам важно, чтобы ни одна посудина не разгрузилась на этом причале, и именно это условие мы поставили перед тобой, когда ты принял от нас деньги.

— Я старался и уже завернул обратно в море с десяток русских посудин, но они…

Он замолчал было и вдруг рванулся в сторону, заметив на причале двух боевиков Танаки, которые до этого отслеживали разгрузку с российского сейнера. Видимо, вспомнив, что он все-таки старший таможенной смены, почти прокричал в лицо Сун Сина:

— Я не знаю, кто выдает русским разрешительные документы, но они были на руках всех тех капитанов, посудины которых были поставлены под разгрузку.

— Ладно, успокойся, — понизил голос кореец, заметив приближающихся к ним боевиков, и уже едва слышно добавил: — Считай, что этот мой визит был предупреждением, но если ты и впредь будешь ставить под разгрузку русские посудины… В общем, ты меня понял и будешь исполнять то, за что мы тебе платим деньги.

Отдав команду своему сопровождению, он зашагал к контрольно-пропускному пункту, и, пожалуй, только в этот момент Кудо по-настоящему осознал, в какое дерьмо он вляпался, согласившись работать на корейскую семью якудзы.

В этот момент к нему подошли люди Танаки, и один из них, видимо прочувствовав состояние таможенника, спросил негромко:

— Чего он от тебя хотел? Может, стоит догнать их?

«Догнать их».

Услужливая память моментально подкинула тот животный страх, когда его, связанного по рукам и ногам, майнали на крюке подъемного крана в темную, провонявшую рыбой воду, и он невольно передернул плечами, сбрасывая с себя это видение, от которого он порой просыпался в холодном поту. «Догнать…» А может, действительно догнать и утопить в том же полузаброшенном закутке, где он поклялся работать только на Танаку и его семью? Однако тогда был поздний вечер, а сейчас раннее, залитое солнечными лучами утро, и уже один этот факт круто менял дело.

Надо было что-то отвечать, и Кудо промычал невнятно:

— Да нет, пожалуй, не стоит. Это мои старые счеты с корейцами, вот и приперлись ни свет ни заря.

— Но мы должны будем доложить об этом господину председателю.

— Пожалуй, я сделаю это сам. Кстати, где он сейчас, в офисе или у себя дома?

— Господин Танака? — на всякий случай уточнил он, заслышав в смартфоне хриплый голос. — Это Кудо вас беспокоит, таможня в рыбном порту.

— Слушаю тебя, таможня. Или случилось что-нибудь, если звонишь в такую рань?

— Простите, господин Танака, но…

— Значит, случилось. Говори!

— Еще раз простите за столь ранний звонок, но я только что имел неприятный разговор с людьми Му Хёна.

— Что-о-о? — моментально изменился голос еще не проснувшегося до конца человека. — Люди Му Хёна. А сейчас тебе никто не угрожает?

— Сейчас нет, но десять минут назад…

— Они еще там?

— Уехали. Видимо испугались тех ваших людей, что принимали российский сейнер.

— Хорошо. Жди меня на причале, я скоро подъеду.

Танака действительно не заставил себя ждать, и когда Кудо рассказал ему про угрозу, прозвучавшую из уст Сун Сина, глава семьи поначалу только скрипнул зубами, однако, чуть подумав, произнес негромко:

— Когда сдашь смену, поезжай домой и ничего не бойся. А с Му Хёном и его людьми я разберусь в ближайшее время.

Проводив глазами ссутулившуюся фигуру таможенника, который, видимо, еще не отошел от страха, достал из кармана смартфон, и когда послышался хриплый клекот главы японской семьи в Саппоро, произнес почтительно:

— Простите за утренний звонок, господин председатель, но мне необходимо встретиться с вами, причем немедленно.

— Что, настолько все срочно? — хрипло отозвался Ямомото.

— К сожалению, весьма срочно. И если коротко… В общем, на рыбном причале обозначились люди Му Хёна…

— Опять этот кореец?! — взревела трубка. — Приезжай, я жду тебя.

Прихватив с собой шефа боевиков и Саканори Сайто, Танака уже через час входил в дом своего названого отца и, получив от него разрешение на присутствие при разговоре Ито, вкратце пересказал ему все то, что нынешним утром услышал от Кудо. Он ждал взрыва эмоций и был крайне удивлен, заметив на лице своего покровителя гримасу, похожую на улыбку оскалившегося волка, которому не хватало лишь обнаженных клыков. Танака невольно повторил несколько особо значимых для него лично фраз, но Ямомото, вместо того чтобы сорваться с места или ударить кулаком по столику, лишь негромко произнес:

— Это хорошо, что он наконец-то раскрылся. И это, кажется, полностью завершает картинку того, что происходит сейчас у нас на Хоккайдо, а также в Пусане. И я имею в виду попытку убийства Хана и похищение того русского, который был послан Мессером на переговоры. Это очень, очень хорошо.

— Я… я не совсем понимаю вас, господин председатель. — Танака был похож на провинившегося ученика. — Почему хорошо?

— Да потому что поднятую голову рубить легче. И то, что Му Хён закрутился, словно змей, тогда как он почти перекупил таможню, говорит о многом.

Танака согласно кивнул головой и уже от себя лично добавил:

— Судя по всему, ему отдана команда начинать активные действия в Отару, и он…

— А команда отдана из Пусана, — завершил догадку своего шефа Саканори Сайто. — Пусан и только Пусан, потому что именно там находится центр этого змеиного клубка. И я не сомневаюсь в том, что не сегодня-завтра мы услышим о повторной попытке ликвидации Хана.

— Да, похоже, что действительно Пусан, и всё идет к этому, — пробормотал председатель, и вдруг обратился непосредственно к Сайто:

— Повтори-ка нам всё то, о чем ты рассказал, вернувшись из Пусана. — И когда тот закончил свой рассказ, Ямомото какое-то время продолжал все так же безмолвно восседать в своем кресле, чем-то похожий на величественного Будду. Наконец он поднял глаза на Танаку и негромко произнес:

— Ну и что ты думаешь по этому поводу?

— Только то, что вы сказали, господин председатель.

— А если более конкретно?

— Конкретно? Думаю, что те хозяева Му Хёна, которые снабдили его деньгами на подкуп таможни и убрали с дороги не только Ложникова, но и Мессера, уверились в том, что успешно завершили подготовительную работу для захвата рыбного порта и теперь отдали команду, чтобы Мун Хён завершал нарисованный ими план.

— То есть чтобы корейцы перешли к более активным действиям?

— Да, пожалуй, именно так я и думаю.

— А ты что думаешь? — развернулся лицом к Саканори Сайто Ямомото.

— Ну, если исходить из того, что происходит в Пусане, а также анализируя то, что рассказал Антон Крымов, то я бы вне всякого сомнения подтвердил выводы господина Танаки.

— Иными словами, они переходят к более активным действиям? — нахмурился якудза.

— Да, пожалуй, так оно и есть. И теперь, после наглого наезда на Кудо, я уже уверился в том, что убийство кореянок из «Лотоса» дело рук все того же Мун Хёна.

— Зачем?

— Чтобы подставить под громкое расследование семью господина Танаки.

— Да, похоже, что это все действительно так, — задумался Ямомото, и уже секунду спустя взревел звериным рыком: — А он понимает, против кого он пошел?

— Должен догадываться.

— И все-таки пошел?

— Да, пошел. И судя по всему, за ним стоит кто-то очень богатый, если на подкуп таможни они смогли отвалить столько денег.

— А он понимает, что это война?

— Насколько я его знаю, он должен понимать это, как должен понимать и то, насколько сильна семья председателя Ямомото.

— И все-таки он решился на это, — закончил вместо Саканори Сайто Ямомото, — а посему… Ито, — обратился он к шефу боевиков, — насколько мне известно, твои люди уже несколько дней отслеживают каждый шаг Сун Сина?

— Да, господин председатель. И не только его, но и шефа боевиков Му Хёна.

— И чем же это вызвано?

— Позвольте ответить на этот вопрос мне, господин председатель? — подал голос Танака. — Дело в том, что когда закрутилась эта канитель с кореянками, а также с показаниями проститутки по имени Хва, которая якобы опознала в Ито человека, стрелявшего в хозяина «Желтого лотоса», я сразу же почувствовал подвох со стороны Му Хёна и уже в целях безопасности приказал Ито отслеживать каждый шаг Сун Сина и Гю Бо.

Он замолчал было, но тут же добавил, как бы оправдываясь:

— Зная коварство Му Хёна, я думаю, что он на этом не остановится.

— Пожалуй, действительно не остановится, — как бы сам про себя произнес Ямомото, — а если к этому добавить тот факт, что он пытается перекупить таможню в порту…

Он надолго задумался и наконец произнес, обращаясь к Ито:

— Скажи, у нас есть возможность убрать этих двух, я имею ввиду Сун Сина и Гю Бо?

— Стоит только вам приказать.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Это был периодически всплывающий сон-наваждение, от которого он, казалось бы, давно избавился, а вот поди же ты…

Москва. Поздний вечер, до закрытия метро остались считаные минуты, а он спешит домой, где его ждет жена и дочь Наташка, но никак не может попасть к ним. Мыкается по городу, потом едва ли не бежит к светящейся букве «М», входит в вестибюль, вскакивает в хвостовой вагон последнего поезда, куда-то очень долго едет, и вдруг оказывается, что этот поезд с молчаливыми, сидящими на скамейках пассажирами идет совершенно не туда, куда ему надо; он выходит на какой-то станции и, чтобы все-таки попасть на нужный ему маршрут, ждет на пересадочной платформе… Ни разу ему во сне не удавалось доехать до нужной станции.

Проснулся Крымов от легкого прикосновения к плечу, приоткрыл глаза. Через шторы уже пробивались солнечные лучи, а над ним склонилась встревоженная Ми Сук.

— Что с тобой? Ты же весь дрожишь.

— Дрожу? — скривился он, окончательно пробудившись. — Впрочем, не обращай внимания, снится всякая чертовщина.

— Ох, а я уже испугалась, — призналась Милена. Какое-то время она лежала, прижавшись к нему всем телом, и вдруг совершенно неожиданно произнесла: — А может, тебе отступиться от всей этой истории с паспортом? Ведь я же вижу, после того как ты встретился с Ханом, ты стал каким-то совершенно другим.

— Это каким же?

— Ну-у, точно сказать не могу, но каким-то другим.

— Что, грубым?

— Да нет, что ты, наоборот, более внимательным, но… я бы сказала, тревожным.

— Милена, дорогая, выбрось ты все это из головы, я все тот же, что и был до встречи с Ханом, а то, что тебе кажется… В общем, постарайся об этом никогда больше не думать.

Антон шептал ей еще какие-то теплые слова и понимал, что в чем-то обманывает ее. С того самого момента, когда Тимошкин свел его с Ханом и он раскрылся не только перед ним, но и перед посланником главы семьи якудзы в Отару, он уже перестал принадлежать самому себе, и теперь малейшая ошибка с его стороны могла закончиться для него весьма трагично. Больше всего он боялся за свою Ми Сук, которую Хан Мэн Хо накрепко связал с посланцем Мессера, и не отступится от нее, если вдруг начнет хоть в чем-то подозревать Седого. И эта ответственность за жизнь женщины, которую он полюбил… Он прекрасно понимал, что от подобного напряжения, которое не отпускало его даже ночью, он все глубже и глубже погружается в состояние тревоги, и это не сулило ему ничего хорошего.

За утренним кофе Ми Сук пыталась казаться веселой и совершенно спокойной, однако это ей плохо удавалось, а когда под окнами затормозил уже знакомый седан и на пороге застыла фигура персонального переводчика Хана, она сжала кулачки и, быстро утерев непрошеную слезу, вышла на кухню.

— Чего это она? — спросил Ким, проводив недоуменным взглядом хозяйку дома.

— Женщина, — невнятно пожав плечами, произнес Крымов, — говорит, ночью приснилась какая-то дрянь, и вот теперь успокоиться никак не может.

— Это уж точно, — согласился с ним синхронист, — мою тоже не сразу поймешь, когда и чего она хочет. Вот и приходится порой подстраиваться под ее причуды.

Он хотел еще в чем-то пожаловаться на свою жизнь, но вспомнил, зачем приперся в припортовый район Пусана, и негромко произнес, покосившись на кухонную дверь:

— Одевайся, господин председатель уже ждет тебя.

— А что, случилось чего? — насторожился Седой, невольно вспомнив свои ночные мытарства по Москве и метро, которые снились ему только в особо тревожные дни, когда мозг работал на пределе своих возможностей.

— Да, в общем-то, ничего страшного, но удалось выяснить, кому конкретно принадлежит тот «Форд», и еще кое-что, о чем тебе расскажет господин Хан.

— А вот это уже более чем интересно, но если мы задержимся на пятнадцать минут, то, я думаю, ничего страшного за это время не случится.

— Конечно, не случится, — поддержала его появившаяся в дверях Ми Сук, — тем более что без чашечки кофе из моего дома еще никто не уходил.

…В силу одному ему известных причин глава мафиозного клана в Пусане обращался с посланцем Мессера как с равным, и это также не могло не настораживать Крымова. Вот и сейчас он поднялся ему навстречу с улыбкой на лице и с нотками уважительной доброжелательности в голосе произнес:

— Рад видеть тебя в силе и здравии.

— Я тоже весьма рад видеть вас в силе и здравии, тем более в столь прекрасное утро.

— Да, утро сегодня действительно хорошее, — согласился с ним хозяин дома, — но вот то, что удалось выяснить моим людям в связи с твоим похищением… — Он кивнул Киму, чтобы тот дословно перевел сказанное им, и тут же спросил, обращаясь к гостю: — Кофе, чай? Или, может, что-нибудь поплотнее? Спиртное утром не предлагаю.

— Спасибо, но я только что от стола, и хотелось бы сразу перейти к делу, тем более что Ким уже ввел меня в суть вопроса.

— Хорошо, к делу так к делу, а чашка кофе от нас не убежит. Итак, удалось выяснить, кому принадлежит тот «Форд», на котором тебя встречали в порту, а также удалось достать списки пассажиров, прилетевших из России накануне твоего похищения, и списки пассажиров, покинувших в эти дни Пусан. С чего бы хотел начать?

— С «Форда».

— Хорошо, начнем с «Форда», и здесь есть о чем подумать. Дело в том, что он действительно принадлежит тому корейцу, который назвался Паком. Спрашиваешь, кто таков Пак? Это довольно влиятельная фигура в семействе Чона, который уже давно перешел от мелкого рэкета к наркоторговле, и твой рассказ о том, что он и его подручные выбивали из тебя информацию по икорно-рыбному бизнесу, а также о твоих связях и связях Мессера в Москве, заставляет задуматься о многом.

— Наркота? — удивился Крымов. — Но Мессер никогда подобными делами не занимался, и при чем здесь в таком случае икорно-рыбный бизнес? Кстати, а это точно относительно Пака и его хозяина? Может, этот самый Пак пытается выйти из его семьи и заняться своим собственным бизнесом?

— Выйти из-под влияния Чона? — хмыкнул хозяин дома: — Это исключено, да и Пак не самоубийца, чтобы решиться на подобное.

— В таком случае что же? Возможно, коренная переориентация на новый вид бизнеса? Однако доходы от наркотрафика и продажи наркоты на порядок выше, нежели от икорно-крабового бизнеса, и добровольно отказаться от столь высоких прибылей…

— А кто сказал, что добровольно? — всплеснул руками Хан. — Добровольно от этого бизнеса еще никто не отказывался, а вот тот факт, что полицейские Пусана сели Чону на хвост и он, как ты выражаешься, решил переориентироваться на икорку с крабами, — это действительно то, над чем стоит задуматься, тем более что в полиции создан специальный отдел, занимающийся борьбой с распространением наркотиков в Корее.

— А если к этому еще добавить попытку покушения на вашу жизнь, — встрял в разговор Ким, — то картина вырисовывается вполне ясная.

Он перевел сказанное на корейский, и по тому, как хозяин дома утвердительно кивнул головой, можно было догадаться, что эта мысль уже приходила ему в голову.

«Но, — спрашивал себя Седой, — при чем здесь Мессер, который действительно никогда не занимался наркотой и которого завалили в тот же день, когда была совершена попытка покушения на Хана? Случайность, совпадение?»

В подобные совпадения он уже давно не верил, тем более что кто-то из ближайшего окружения Камышева сдал его людям Чона.

— А что, группировка Чона действительно настолько мощная, что решила подмять под себя вашу семью? — спросил Крымов.

— Видишь ли, люди Чона слишком обнаглели, а что касается мощности его группировки и влияния на то, что происходит в Пусане…

— Да, Ким действительно прав, — властным движением руки остановил переводчика хозяин дома, — Чон со своей наркотой слишком обнаглел и зарвался в последнее время, и именно это его убьет. И в то же время…

— И в то же время утечка весьма важной информации, которой владел только Мессер и люди близкого к нему окружения, — подсказал гость.

— Да, именно это я и хотел сказать. И я надеюсь, что ты поможешь распутать этот узел.

— Почту за честь, но в первую очередь мне необходимо ознакомиться с перечнем тех пассажиров, которые прилетели сюда накануне моего похищения.

— Да, конечно, — согласился с ним хозяин дома, и переводчик выложил на журнальный столик два списка авиапассажиров, неизвестно каким образом попавших в руки людей Хана.

Не зная, что и кого искать, однако надеясь в душе, что он непременно наткнется на фамилию Зенона Гамазина или кого-нибудь из тех, кого упоминал Мессер, Крымов пробежался глазами сначала по первому списку, затем по второму — и вдруг остановился, словно споткнулся на чем-то.

Владимир Ли.

Именно это имя было и среди прибывших в Пусан авиапассажиров, и среди отбывших, конечным пунктом назначения которых являлся Южно-Сахалинск. И именно так — Владимир Ли — представил своего помощника Гамазин, когда навестил Седого в больнице.

Владимир Ли!

В памяти мгновенно всплыл тот самый подвал, в котором его мытарили двое суток, периодически вкалывая в левое предплечье какую-то дрянь, и тут же всплыл голос с характерным причмокиванием, который показался ему знакомым, но который он так и не смог вспомнить. Зато теперь, когда эти списки лежали перед глазами…

Это был голос того корейца, с которым Гамазин навестил его в палате южносахалинской больницы.

Да, Владимир Ли! Теперь уже более четко просматривался тот южнокорейский пасьянс, в который, видимо, помимо его воли, был втянут и Камышев, ставший к этому времени единовластным королем рыбного рынка на Сахалине. И теперь, когда Гамазин и его люди убрали с дороги босса… Настораживал также тот факт, что этот самый Владимир Ли отбыл из Пусана в Южно-Сахалинск накануне покушения на Мессера.

И в то же время ни Гамазин, ни Владимир Ли не могли самостоятельно закрутить весь этот круговорот, но если сюда присовокупить группировку Чона… И выходит, что Панков был прав, когда говорил о попытках южнокорейской мафии пустить наркотрафик через Сахалин в Россию и далее в Европу, используя уже наработанные каналы сбыта контрабандной икры, морского ежа и краба. Да, пожалуй, так оно и есть. Причем Чон и стоящие за ним кукловоды желают также прибрать к рукам весьма надежный канал переброса наркотиков через порт Отару в Японию и далее в Америку. Правда, все это было на уровне версий, но если учитывать тот факт, что это уже проработанные каналы, по которым уходили из России морские деликатесы… Да, все складывалось в единую цепочку, но для этого Чон со товарищи должны были поставить Гамазина на место Камышева, который, видимо, отказался принять условия наркоторговцев, и тогда было принято решение о его физическом устранении. Что же касается Хана, то он изначально мешал Чону в осуществлении его плана, и он также решился на его убийство.

Крымов с силой потер виски, и это его движение не ускользнуло от хозяина дома.

— Что, что-нибудь есть? — насторожился он.

— Пожалуй, даже более, чем «что-нибудь». Вот этот — Владимир Ли, это верный пес Гамазина, и он же, Владимир Ли, допрашивал меня в том подвале у Пака. Точнее говоря, руководил допросом, оставаясь при этом в тени.

Ким перевел сказанное, и было видно, как вспыхнул Хан Мэн Хо.

— В тени, — осипшим эхом отозвался он. — И всё это точно?

— Дорогой мой Хан, у меня нет сейчас ни времени, ни желания, чтобы наговаривать какие-то небылицы, тем более что это касается моей жизни и жизни Ми Сук, которую я считаю своей женой.

— Да, конечно, тебе сейчас не до выдумок, но то, что ты рассказал, круто меняет дело, и я буду вынужден поставить под ружье моих людей.

— Что, война с Чоном?

— Пока что не знаю, но я вынужден буду обезопаситься, чтобы сохранить не только свою жизнь и жизнь моих людей, но и наш бизнес.

— И все-таки, насколько я понял, группировка Чона весьма сильная?

— Не так страшен черт, как его малюют, — решился вставить свое слово Ким, — и могу вас заверить, господин Крымов, что рога ему мы сможем обломать.

Председатель недоуменно уставился на синхрониста, который посмел встрять в разговор, но когда тот перевел сказанное, сотворил на лице нечто похожее на улыбку, и, похлопав его по плечу, приказал распорядиться насчет кофе.

…В этот же день Седой посетил рыбный рынок, и та информация, которую выдал ему связник, заставила его окончательно поверить в планы южнокорейской мафии. Оказывается, мать Гамазина, которую в детстве вывезли из Кореи в СССР, принадлежала к той же семье, что и Чон, а сам Гамазин приходился Чону двоюродным братом по материнской линии. Так что вполне допускалась вероятность того, что Чон вышел на своего братца, который к этому времени уже возглавлял службу безопасности у Сохатого, поведал ему свой план, видимо, купив его тем, что именно Гамазин будет рулить контрабандным рынком камчатских крабов, красной икры и рыбопродукции не только на Сахалине, но и на Хоккайдо. Однако и это еще не конец. Оказывается, в Пусан прилетели Гамазин и Владимир Ли, и теперь всё ложилось на плечи Крымова.

— А цель приезда этой парочки? — не удержался, чтобы не спросить, Антон.

— Неизвестно, но руководство просило вас быть крайне осторожным и действовать по мере того, как будут развиваться события. Также мне приказано сообщить вам, что в Южно-Сахалинске закончена оперативная разработка особо значимых подельников Гамазина, и полное завершение операции теперь зависит от вас. И ещё… убедительная просьба Москвы — не рисковать без особой на то необходимости.

— Что ж, спасибочки за заботу, только я попросил бы Москву разъяснить мне, бестолковому, где та грань, которая разделяет «риск по необходимости» от риска «без особой на то необходимости». А если говорить серьезно, то передайте Москве, что ее приказ будет выполнен.

Цель приезда Гамазина и Владимира Ли в Пусан он узнал этим же вечером, когда под окнами кафе остановился уже знакомый седан и его пригласили «прокатиться» в резиденцию Хан Мэн Хо.

— Что, случилось что? — нарочито встревоженно спросил Седой, хотя уже догадывался, с чего бы вдруг «господин Хан» послал за ним машину. По его приказу отслеживались списки прибывших в город россиян, и прилет Гамазина не мог остаться незамеченным.

— Случилось, — пробурчал все тот же коротко остриженный кореец, что приехал за ним в первый раз, но, заметив удивленный взгляд русского, тут же добавил кротко, дабы не обидеть человека, в котором нуждался его хозяин: — Вот именно, что случилось, а все подробности вам расскажет господин Хан.

Пообещав Ми Сук, что он вернется домой еще до закрытия кафе, Седой забрался на привычное пассажирское сиденье и, пока машина петляла по узким извилистым улочкам припортового района, мучительно думал, что же могло до такой степени встревожить председателя, если он, человек, привыкший решать даже особо срочные вопросы только «на свежую голову», то есть с утра, решился изменить своей привычке. Приезд Гамазина и Владимира Ли в Пусан? Положим, это ясно без слов. Но с чего бы вдруг подобная спешка, если можно оставить все решения до следующего дня?

Хозяин дома встретил его как старого доброго товарища, предложил расположиться в кресле и, дождавшись, когда займет свое привычное место переводчик, произнес негромко:

— Господин Крымов гадает, с чего бы это я пригласил его в столь позднее время?

— Естественно, я удивлен, но я всегда рад возможности побеседовать с вами.

Он видел, что Хан чем-то весьма встревожен, и старался говорить весьма обтекаемыми фразами.

— Да, побеседовать за чашечкой кофе с умным человеком — это всегда праздник, — согласился с ним Хан Мэн Хо, — но причина нынешней встречи…

— Господин Хан, — движением руки остановил его гость, — вы весьма умный человек, да и я не дурак, так будем откровенны. Скажите, в чем дело?

Он попросил Кима перевести его дословно, и когда тот, подбирая наиболее близкие по смыслу слова, закончил перевод, председатель утвердительно кивнул, явно соглашаясь, и, слегка откашлявшись, произнес хрипло:

— Те мои люди, что отслеживают железнодорожный вокзал и аэропорт Пусана, доложили, что прилетели Зенон Гамазин и Владимир Ли, а встречал их…

— Неужели Пак? — вырвалось у Крымова.

— Так точно, Пак лично, но и это еще не всё. Человек, которого нам удалось завербовать из ближайшего окружения Чона, подтвердил не только тот факт, что в Пусан прибыли Зенон Гамазин и Владимир Ли, но также сообщил, что завтра вечером в Пусан должны прибыть весьма влиятельные руководители наркокартелей из Камбоджи, Вьетнама и Китая.

— Что, сбор на высшем уровне?

— Вот именно, на высшем уровне, — кивнул Хан Мэн Хо, — и это говорит о многом. Насколько мне известно, на яхте Чона будет обсуждаться вопрос создания надежных каналов по перебросу наркотиков в Россию, и именно поэтому…

Он на секунду задержался, и уже Седой завершил монолог хозяина дома:

— И именно поэтому в Пусан прибыл Зенон Гамазин, который, судя по всему, уже разработал план создания таких каналов, и в этот план входит физическое уничтожение господина Хана, империю которого попытается захватить наркокартель Чона. Что же касается той империи, которую создал мой друг Мессер, то, насколько я могу догадываться, она уже полностью перешла под контроль Гамазина и его людей.

Ким перевел, дождался осмысленной реакции своего хозяина и, когда тот утвердительно кивнул головой, пробурчав при этом что-то маловразумительное, обратился к Крымову:

— Да, вы совершенно точно уловили мысль господина Хана, именно этот план будет обсуждать Чон со своими высокопоставленными гостями.

— В таком случае еще один вопрос: почему раньше остальных прибыли Зенон Гамазин и Владимир Ли?

— Господин Хан предполагает, что в плане, который предложил Гамазин, Чон обнаружил какие-то недоработки, и завтра утром они сойдутся на яхте, чтобы устранить их до прибытия более важных гостей.

— А это, насчет яхты… это точно?

— По крайней мере, именно так сообщил наш информатор.

Обдумывая услышанное, Седой какое-то время молчал и вдруг его прорвало:

— Господи, да будь моя воля!..

— Что, неужто столь сильная ненависть к этому человеку? — моментально отреагировал переводчик.

— А сам-то ты как думаешь? Гамазин предал моего друга, хотя распинался, сучонок подзаборный, в любви и преданности к нему; но стоило Мессеру отвернуться, как он тут же получил пулю в спину. А за предательство надо платить.

Дождавшись полного перевода, хозяин дома утвердительно кивнул головой, соглашаясь, видимо, с последней фразой.

— Причем платить надо не только за предательство, но и за нарушение того договора, который был заключен между мной и Чоном. И если господину Крымову будет интересно, то я открою ему маленькую тайну. Пять лет назад Чон и его люди уже пытались использовать мои каналы в своих целях, и между нами едва не вспыхнула война, но когда он понял, что со мной лучше не связываться, мы заключили мирный договор, и обе стороны обязались не нарушать условия этого договора.

Хан Мэн Хо склонил тяжелую голову на грудь, какое-то время молчал, наконец вскинул стремительный взгляд на гостя и негромко произнес:

— За эти годы Чон набрал силенок, его группировка превратилась в серьезный наркокартель, он вышел на международных партнеров, которые поставили перед ним задачу выхода на российский рынок, и теперь он уже не остановится ни перед чем.

— Выходит, война?

— Можно было бы, конечно, и войну ему объявить, да боюсь, что силы теперь неравные. Не-ет, — качнул он головой, — надо придумать что-то совершенно новое, чтобы раз и навсегда.

Слушая хозяина дома, Крымов пытался вникнуть в сложившуюся ситуацию и не мог. В сознании, набегая одна на другую, крутились разрозненные фразы, и единственное, что он понимал четко, так это то, что надо принимать какое-то единственно правильное решение, иначе — скоротечная война между кланом Хана и боевиками Чона и как итог — выход международной наркодилерской сети на дальневосточный рынок. То есть превращение Дальнего Востока в транзитную зону, откуда наркота покатится по всей России, осаживаясь в больших и малых городах, и далее в Европу. От одной только мысли об этом можно было покрыться горячечным потом, однако хозяин дома ждал какого-то совета, и он не придумал ничего лучшего, как попросить:

— Может, по рюмке коньяка?

Алкоголь и кофе действительно подействовали ободряюще и отрезвили; план, который изначально вспыхнул в его сознании, стал приобретать реальные очертания, и когда Ким в очередной раз разлил коньяк по бокалам, Крымов произнес, одновременно обращаясь и к переводчику, и к председателю:

— Вы что-то упомянули про яхту Чона, он что, действительно все совещания проводит на своей яхте?

— «Все…» — презрительно хмыкнул Ким, — только те, когда этот недоносок желает кого-то удивить. Он почему-то считает, что принимать гостей на яхте — это весьма престижно и… — Он неожиданно замолчал, видимо уловив подтекст заданного вопроса, и уже более обстоятельно пояснил: — Поначалу, конечно, Пак привозит гостей в особняк, и уже после того, как они отдохнут с дороги, везет их на яхту Чона.

— А в данном случае? Я имею в виду приезд Гамазина и Владимира Ли.

— Пак отвез их из аэропорта в дом своего хозяина, и, насколько мне известно, в настоящее время они находятся там.

— А почему бы им нынешним вечером не обсудить свои проблемы в особняке Чона?

— Исключено. Дело в том, что Чон страдает манией преследования, ему кажется, что его везде и всюду подслушивают, и поэтому считает свою яхту наиболее безопасным местом для переговоров. Оттого и взял за правило вести серьезные переговоры с партнерами только на борту. Но и это еще не все. На время переговоров он отправляет всю команду на берег, берет с собой лишь парочку наиболее проверенных боевиков, которые могут управлять яхтой, и уже в этом составе выходит в море.

— А что, у него большая яхта?

— Вполне приличная, метров пятнадцать в длину, двухпалубная.

— М-да, посудина серьезная, — пробормотал Крымов и тут же: — А команда яхты?

— Пять человек, включая повара. Но когда она стоит на приколе, на яхте остается один палубный матрос.

— А сейчас яхта на якорной стоянке?

— Нет, еще вчера пришвартовалась к причальной стенке яхтклуба. А после того, как повар затоварился партией провизии и выпивки, команда была отпущена на берег.

— И там остался только матрос?

— Да.

Антон потер лоб, и это его движение не ускользнуло от хозяина дома, который, судя по всему, стал догадываться о том плане, который рождался в голове русского.

— Наш гость имеет намерение раз и навсегда поквитаться со своими врагами прямо на палубе яхты? — негромко произнес он, не сводя пристального взгляда с Крымова.

— Господин Хан прав, я действительно хотел бы не только рассчитаться со своими врагами за убийство моего друга, но также помочь господину Хану в ликвидации Чона и его ближайшего окружения.

И по мере того, как Ким переводил сказанное, менялось выражение лица хозяина дома. Теперь это был решительно настроенный раз и навсегда поквитаться со своими врагами боец. А в том, что Гамазин стал для него таким же смертельным врагом, как Чон, уже не было никакого сомнения.

Синхронист тоже не остался безучастным, и если десять минут назад это был всего лишь нейтральный человек, выполняющий свою работу, то теперь Крымов видел в нем преданного Хану члена группировки, который готов и жизнь положить за своего господина. И когда хозяин дома задал очередной вопрос, Ким мгновенно перевел его и испытующе уставился немигающим взглядом на русского:

— Насколько я понимаю, господин Крымов желает провести акцию этой ночью?

— Точнее говоря, утром, когда Чон и его люди вместе с гостями поднимутся на яхту.

— А господин Крымов догадывается, насколько опасна эта акция?

— Естественно, но, как говорят в России, кто не рискует, тот не обедает с коньяком.

— Обедает с коньяком… — повторил председатель и тут же: — Сколько людей я должен выделить для осуществления этого плана?

— Боже упаси, — взмахнул рукой Седой, — ни одного!

— Но это же…

— Понимаю, но мой план рассчитан на одного человека, и присутствие еще кого-либо может всё испортить. Короче, работаю один, и это мое условие.

Хан Мэн Хо с нескрываемым чувством уважения в голосе произнес:

— Теперь я понимаю Мессера, почему именно вас он прислал в Пусан. А теперь ближе к делу. Что нужно для удачного завершения задуманного плана?

— Два пистолета с глушителями и легкое снаряжение аквалангиста.

— Хорошо, а что еще?

— Мне необходимо переодеться в спортивный костюм, типа того, в каких бегают по утрам любители здорового образа жизни, и еще вот что… Я должен позвонить Ми Сук и сказать ей, чтобы не волновалась и ждала меня домой не раньше обеда.

— На подобное только русские способны, — единственное, что смог пробормотать хозяин дома в ответ.

о. ХОККАЙДО, САППОРО

Шеф боевиков семьи Танаки слов на ветер не бросал, пообещав Ямомото «зачистить» верхушку корейской семьи якудзы в кратчайшие сроки. И уже на четвертый день после того, как Ямомото принял в своем доме Танаку, специализирующаяся на криминальных новостях газета в Саппоро вышла с броским заголовком:

«КРИМИНАЛЬНЫЕ РАЗБОРКИ В КОРЕЙСКОМ КЛАНЕ ЯКУДЗЫ».

Заглавная статья сообщала:

«В перестрелке, случившейся поздним вечером неподалеку от ночного клуба «Желтый лотос» в Саппоро, были смертельно ранены и скончались в реанимационной палате два влиятельных члена корейского клана, которые, судя по всему, что-то не поделили между собой и схватились за пистолеты. Закрывшийся в своем доме Ким Му Хён категорически отказывается идти на контакт с репортерами, однако наш источник из полицейского управления Хоккайдо сообщает, что оба якудза, которых он знал как Сун Сина и Гю Бо, имели весьма существенный вес в семье Ким Му Хёна и он опирался на них, как на своих приближенных.

Как сообщает тот же источник, Гю Бо стрелял из «вальтера», на котором обнаружены его отпечатки пальцев, а он сам был застрелен из пистолета «ТТ» китайского производства, с которого криминалисты сняли отпечатки пальцев Сун Сина».

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Фотографию этой газеты вместе с переводом на русский язык Родионов получил уже в Южно-Сахалинске, куда прилетел накануне вечером. А чуть погодя, когда он рассказывал Агееву об итогах командировки, ожил лежавший на столе смартфон.

— Родион, не буду спрашивать, как ты долетел и прочее, а перехожу сразу к делу. Надеюсь, ты помнишь, где и при каких обстоятельствах был вторично засвечен «вальтер», из которого киллер стрелял в Ложникова?

— Само собой, кореянки из «Желтого лотоса».

— Правильно, всё правильно, но не это главное.

— Та-ак, это уже интересно, и что же?..

— Спрашиваешь, что же еще? — в голосе Акиры Нуамо звучало нескрываемое торжество. — Отвечаю. Но сначала скажи мне, ты помнишь, как я сказал тебе, что тот «вальтер», из которого был убит Ложников, обязательно где-нибудь засветится?

— Ну, — насторожился следователь.

— Так вот, буквально час назад мне позвонили криминалисты и сообщили прелюбопытную новость. Оказывается, «вальтер», из которого стреляли в Сун Сина, это тот же самый пистолет, из которого в Вакканае был убит Ложников.

— И из этого же «вальтера» завалили тех кореянок в Саппоро.

— Точно так, но и это еще не всё. Когда криминалисты разобрали этот «вальтер», то на внутренней стороне щечки обнаружили хорошо сохранившиеся «пальчики», которые совершенно не схожи с «пальчиками» шефа боевиков Му Хёна, а это значит…

— А это значит, что киллер, заваливший директора «Дальросы», решил на всякий случай удостовериться в надежности, видимо, еще не опробованного пистолета, для чего сначала разобрал «вальтер», после чего смазал и вновь собрал, оставив при этом «пальчики» на внутренней стороне щечки, — подхватил мысль Акиры Родионов.

— Да и еще раз да. И ему, то есть киллеру, даже в голову не могло прийти, что его напарник в Вакканае, вместо того чтобы утопить пистолет в море, придержит его у себя.

— Акира, дорогой мой, — от избытка чувств произнес опер, — а ты бы мог переслать эти «пальчики» мне?

— Естественно, и как только они лягут на мой стол, я тут же перешлю их тебе.

— Что, случилось что-нибудь интересное? — спросил Агеев, когда Родион закончил разговор.

— Случилось, и если моя версия относительно убийства Ложникова верна, то…

— А что за версия такая? — встрепенулся Андрей. — И почему я не знаю?

— Извини, конечно, но еще не успел изложить ее тебе. А версия такая. «Вальтер» прибыл в Вакканай вместе с нашим киллером…

— То есть с Сергеем Кункой, матросом на один рейс?

— Так точно, с Кункой. И когда он завершил свою миссию в Вакканае, то передал «вальтер» своему напарнику, чтобы тот сбросил его куда-нибудь подальше, а тот позарился на новенький дорогостоящий пистолет и вместо того, чтобы утопить его в море, забрал себе. И когда из этого «вальтера» были убиты кореяночки из ночного клуба в Саппоро, а теперь вдобавок ко всему и Сун Син… Однако все это лишь прелюдия к тому, что сейчас сказал Акира. На внутренней стороне щечки «вальтера» обнаружены четкие «пальчики» человека, который разобрал, а затем собрал пистолет еще до того, как он попал в руки шефа боевиков Му Хёна.

— И насколько я догадываюсь, этим человеком мог быть Сергей Кунка.

— Так точно, Кунка, сотрудник «Альбатроса». Кстати, кто-нибудь работает по нему?

— Ну а как же! Как только мы приняли выдвинутую тобой версию как рабочую, за Кункой была пущена наружка, которая, правда, пока что ничего интересного не принесла.

— Юрлин?

— Да, Глеб Юрлин, именно он отвечает за оперативную разработку не только Кунки, но и всех тех фигурантов, которые могут быть причастны к убийству Сухова, Ложникова и Мессера.

— А что с Гамазиным?

— Пока что никаких зацепок, и в то же время… Надеюсь, после доклада Юрлина ты сам сможешь прийти к какому-то выводу, однако должен тебя предупредить сразу, общая картина вырисовывается более чем любопытная.

— Так чего же мы тогда ждем?

— А мы ничего не ждем, — хмыкнул Агеев, — я еще вчера предупредил Юрлина, что господин Родионов всенепременно пожелает пообщаться с ним, и попросил его никуда не отлучаться до моего звонка.

— Так звони же, — буркнул следователь, недоумевая в то же время, с какого такого перепугу Андрей назвал его господином.

— Звоню.

Пожалуй, впервые за все те годы, что Агеев работал с капитаном, тот не попросил кофе с бутербродами, а сразу же с порога обратился к москвичу:

— Разброс собранной информации преогромный, что конкретно может интересовать вас в первую очередь?

— Сергей Кунка.

— Хорошо. А что именно?

— Отпечатки пальцев.

— Господи, — пожал плечами Юрлин, — сказали бы раньше, я бы уже давно предоставил их вам.

— А что, настолько просто их достать?

— Проще некуда. Но сначала маленькая вводная. График работы Кунки в «Альбатросе» — сутки через двое. Дежурство он сдает в девять утра и сразу же едет домой отсыпаться. По пути к дому заходит в магазин, покупает чекушку водки и три банки пива и уже у самого подъезда опустошает банку пива и выбрасывает ее в урну. Дворник очищает эту урну один раз в два-три дня. Так что снять отпечатки с выброшенной банки пива — это, простите…

— И когда в ближайшее время можно будет изъять эту банку из урны?

— Завтра. Наружка доложила, что сегодня утром он заступил на вахту, так что завтра чуть позже десяти утра можно будет передать банку нашим криминалистам.

Пока что все складывалось более чем удачно, и Родионов уже не мог не спросить:

— А что с убийцей Мессера, что-нибудь нащупали?

— Да как тебе сказать, кое-что, конечно, есть, но это пока всего лишь версия. Короче говоря, мы с Глебом сошлись пока что на Владимире Ли, который, оказывается, был правой рукой все того же Гамазина.

— А почему именно он?

— Да очень просто. Мы исходили из того, что настолько профессионально стрелять по-македонски может или бывший спецназовец, или профессионал, который к тому же должен время от времени тренироваться в стрельбе с двух рук. И вот тут-то и выяснилось, что таким человеком может быть только Владимир Ли, мастер спорта по стрельбе из пистолета, который в настоящее время является инструктором в том же самом тире, где тренируются контрактники «Альбатроса». Разумеется, это еще не доказательство того, что именно он завалил Мессера, и поэтому в настоящее время Глеб старается высветить кое-какие моменты из прошлой жизни Владимира Ли. Единственное, что удалось выяснить точно, так это то, что он был исключен из состава сборной России и лишь каким-то чудом избежал суда.

— И за что же его?

— Предположительно — наркотрафик.

— Даже так? А у нас есть возможность высветить его спортивное прошлое?

— Думаю, что оно даже не спортивное, а уголовное. И если поднять то уголовное дело, по которому проходил наш стрелок из пистолета…

— Но на это потребуется бог знает сколько времени!

— Вы позволите и мне вставить слово? — подал голос молчавший до этого Юрлин: — Всё гораздо проще, чем вы думаете, товарищ полковник.

— И в чем же заключается эта простота? — с ехидцей в голосе произнес явно уязвленный Родионов.

— А простота в том, что к этому уголовному делу должен быть причастен и Зенон Гамазин, который в то время, будучи старшим оперуполноченным УВД, осуществлял оперативное сопровождение по наиболее громким делам, связанным с наркотой. И я даже не сомневаюсь в том, что именно он вывел Владимира Ли из-под удара.

— То есть вы предполагаете, что тесная связка Гамазина с Владимиром Ли произошла именно после закрытия этого дела?

— Так точно, как, впрочем, уверен и в том, что именно Гамазин способствовал развалу не только этого уголовного дела, но и многих других.

— Что ж, возможно, вы и правы, но в таком случае мне непонятна причина резкого крена Гамазина, который к этому времени уже носил капитанские звездочки.

— Ну, причина, положим, более чем простая — деньги, — пожал плечами Агеев, — и еще один немаловажный фактор, который также удалось прояснить Глебу: самонадеянность и огромная самовлюбленность капитана полиции Гамазина, бесконечно завидовавшего сахалинским олигархам и в то же время убедившего себя в том, что он непризнанный гений сыска, которому руководство УВД перекрывает все дороги к полицейскому Олимпу, — это как раз те самые качества, которые подвинули его на уход в криминал.

— Что ж, возможно, причина действительно серьезная, а что-нибудь еще есть?

— По Гамазину пока что ничего, но относительно того киллера, который завалил в Немуро Сухова, и твоей версии…

— Так-так, — оживился следователь, — да не томи же ты душу, Андрей!

— В общем, как только ты озвучил свою версию, я тут же попросил Глеба сверить список контрактников «Альбатроса» с судовой ролью СРТ «Надежда», когда она в последний раз уходила из Невельска, и результат не заставил себя ждать — в список команды был внесен некий Виктор Любимов, он же — сотрудник «Альбатроса».

— И?..

— А что «и»? Ждали вашего прибытия, товарищ полковник, и дальнейшего руководства следственными действиями.

В тоне, каким это было сказано, чувствовалась откровенная издевка, которую Родионов не мог не заметить, и уже вечером того же дня он позвонил Агееву:

— Андрей, может, я чего-то не понял, но этот твой тон, когда Юрлин докладывал о проделанном…

— А чего тут не понимать? За то время, пока ты был на Хоккайдо, Юрлин проделал такую работу, что твоим японцам даже в страшном сне не приснится, а ты… Прости меня, конечно, но ты повел себя как этакий барин, прибывший из столицы высечь своих подданных.

— Но ты же понимаешь, что это не так, а мой тон… я ведь тоже уставать могу.

— Ладно, забыли, — буркнул Агеев, — а насчет Юрлина… это опер от бога и в отличие от все тех же гамазиных никогда не изменит присяге. И еще вот что, мы тут покумекали малость и пришли к единому мнению, что не мог тот киллер, который стрелял в Мессера, не оставить следов на месте преступления, и я попросил криминалистов более тщательно проработать те два «вальтера», которые он сбросил там же.

— Что, думаешь, могут проявиться следы на щечке, как в том же Саппоро?

— По крайней мере, нельзя исключать и подобный поворот.

Глеб Юрлин откровенно скучал, когда в очередной раз вёл Сергея Кунку. Все его действия были как у запрограммированного робота и в точности повторяли маршрут от рыбокомбината, с которым у «Альбатроса» был заключен договор на охрану территории, до магазина, где он покупал чекушку водки и три банки пива. Прислонившись к дверному косяку, капитан дождался, пока чоповец затарится, «сопроводил» его почти до самого дома, и когда Кунка, оказавшийся весьма аккуратным жильцом пятиэтажной «хрущевки», выбросил пустую банку в урну и скрылся в подъезде, изъял тару и, упаковав ее в полиэтиленовый мешок, со спокойной душой направился к машине. Достал смартфон и отрапортовал довольно бодрым голосом:

— Операция завершена, товарищ полковник! Что прикажете делать дальше?

— Вези «пальчики» криминалистам, и когда будут готовы результаты, решим, что делать с твоим подопечным.

— Но это же займет бог знает сколько времени! Может, прямо сейчас возьмем Кунку? Тем более что и «Дюжина» уже на подходе. Можно было бы сразу же допросить и ее кэпа.

— Ни в коем случае! Нам нужны неопровержимые доказательства, а посему дождемся результатов экспертизы. Я имею в виду «пальчики» на щечке того «вальтера», что всплыл в Саппоро, и «пальчики» на банке твоего подопечного. Еще вопросы будут?

— Один-разъединственный. Результат дополнительной экспертизы по тем двум «вальтерам», что были сброшены после убийства Мессера?

— Жду. Обещали прозвониться не позже двенадцати.

…Начальник судебно-криминалистической лаборатории «прозвонился» раньше обещанных «двенадцати», и перед тем, как озвучить «приговор», поинтересовался, не скрывая своего восхищения:

— Слушай, Андрей Григорьевич, ты-то откуда мог знать, что киллер оставил свои пальчики на «вальтере»?

— Интуиция, — хмыкнул Агеев и тут же: — Что, щечка пистолета?

— Она, родимая. Причем пальчики оставлены, когда он чистил оружие, и уже этот факт говорит о многом.

— Хорошо, спасибо, жду заключение экспертизы.

Он опустил трубку на рычажки и надолго задумался. Он уже не сомневался в том, что отпечатки принадлежат Владимиру Ли, и сейчас самое бы время провести задержание особо активных членов группировки, но… Он вновь и вновь возвращался к телефонному звонку генерала ФСБ Снегова, который спутал все его планы: не вдаваясь в подробности проводимой чекистами операции, обмолвился о том, что «оба объекта» ночным рейсом вылетели в Пусан, да еще настоятельно рекомендовал воздержаться от арестов до «особого распоряжения Москвы», дабы не спугнуть ими Гамазина и Владимира Ли.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Машина остановилась неподалеку от ворот яхт-клуба, и Крымов, с рюкзаком за плечами, спрыгнул на асфальт. Облаченный в темно-серый спортивный костюм, он был практически незаметен на фоне кустов, высаженных по внешнему периметру клуба, и сопровождающий его кореец восхищенно прищелкнул языком, оценив оперативную смекалку русского. Мысленно перекрестившись, Седой прошел на территорию и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, спустился к уходящей в море причальной дамбе, по правую сторону которой была ошвартована двухпалубная яхта. Еще четыре яхты болтались на якорной стоянке неподалеку, и на них царила такая же тишина, как и на «Глории» Чона. Снова оглянувшись и окончательно удостоверившись, что он прошел совершенно незамеченным, спустился по ступенькам на влажную от морской волны дамбу, над которой зависла полупрозрачная дымка, предвещающая теплый, солнечный день.

Это был тот час, когда остатки ночи еще борются с предрассветной истомой, еще не зарозовела полоска сливающегося с морем неба, и если вы стоите на вахте, сами по себе слипаются глаза. Моряки это время — с четырех до восьми утра — величают «собачьей вахтой». Судя по той тишине, что царила над яхтой, ее матрос тоже не очень-то почитал эти часы своего дежурства.

«Спят усталые игрушки, мишки спят и спят ватрушки», — почему-то пронеслось в голове Крымова, и он аккуратно и неслышно перебрался на корму «Глории»; все так же бесшумно поднялся по трапу на верхнюю палубу. Осмотрелся в поисках места, где можно было бы переждать до того времени, когда Чон с гостями спустится в кают-компанию, и был приятно удивлен, заметив сваленный в кучу брезент, которым команда накрывала шезлонги и кресла во время непогоды. Развязал тесемки рюкзака, достал из него сначала два «макарова» с накрученными на стволы глушителями, затем ласты, завершил все это легким снаряжением аквалангиста, после чего умостился и сам, положив по правую от себя сторону оба пистолета. Еще раз прислушался к умиротворенной тишине, вытянул поудобнее ноги и, явно довольный проделанной работой, прикрыл свое «гнездышко» полой просохшего брезента. Теперь оставалось только ждать.

Проснулся он от голосов, доносившихся с берега, и невольно насторожился, узнав Владимира Ли и Гамазина. Кто-то сказал, видимо, что-то очень смешное, потому что вся компания дружно рассмеялась, и они взошли на «Глорию», где их уже поджидал палубный матрос. Седой позволил себе приподнять краешек брезента, чтобы не пропустить момент, когда кто-нибудь вздумает подняться на верхнюю палубу.

Он не знал, что представляют собой принимавшие гостей корейцы, и был готов к любому повороту событий, но единственное, что увидел, так это матроса, который сразу же после рапорта сошел на берег, да еще уловил характерный звук пускача в моторном отсеке. Судя по всему, Чон торопился устаканить с Гамазиным все проблемные вопросы, и это вполне устраивало Крымова. Покинувший яхту матрос сбросил с кнехта канат, помахал рукой, и «Глория» на самых малых оборотах отвалила от причальной стенки. За кормой остался яхт-клуб, и лишь тогда он позволил себе полностью расслабиться: если даже Чон прихватил с собой трех боевиков, включая Пака, то они уже не представляли особой опасности. Один в моторном отсеке, второй на руле, а третий — судя по всему, Пак, который будет сопровождать своего хозяина на переговорах. Итак, простенькая арифметическая задачка: Чон, Гамазин с Владимиром Ли и Пак — итого четыре мишени, которые нужно положить до того, когда они поймут, кто стоит перед ними. Тех двух боевиков, что заменили механика и рулевого матроса на этот рейс, он во внимание не брал.

Дождавшись, когда яхта пройдет горловину бухты, он выбрался из своего укрытия и, уже не опасаясь того, что его может кто-нибудь услышать, переместился на носовую часть палубы, откуда хорошо просматривалась рулевая рубка «Глории». На штурвале стоял тот самый кореец, который вместе с Паком встречал его на пирсе рыбного порта, а затем пытал.

— Ну вот, а ты, дурачок, не верил, что земля круглая, — кисло усмехнувшись, пробормотал Крымов и переместился к трапу, который вел на нижнюю палубу и далее в кают-компанию, где уже совещались Чон и его гости. Впрочем, это было еще не точно, и чтобы убедиться в этом, он прокрался к двери и затаился, вслушиваясь в голоса за переборкой. Особо выделялся крикливо-надрывистый голос Чона, выдающий в нем человека с неустойчивой психикой, после чего шел более уравновешенный перевод Пака и возбужденные голоса Гамазина и Владимира Ли, вслушиваясь в которые можно было безошибочно определить, что вся компания уже приложилась к спиртному, поднимая бокалы за «господина Чона» и «за процветание общего дела».

И это тоже было очень хорошо.

Правда, теперь оставалось решить один-единственный вопрос: убирать рулевого первым или все-таки после того, как свою долю свинца получит вся четверка. Здраво рассудив, что начинать все-таки надо с кают-кампании, Седой мысленно перекрестился и, только почувствовав тяжесть металла в руках, распахнул дверь.

Шагнул в кают-компанию и остановился в двух метрах от круглого стола, на котором стояли разноцветные бутылки, бокалы, тарелки с закуской и замыкали этот натюрморт четверо мужиков в светлых летних костюмах, видимо, еще не осознавшие, кто же стоит перед ними с двумя пистолетами в руках. Потом что-то осмысленное прохрюкал Пак и…

Почти бесшумные выстрелы, прозвучавшие сразу же после его попытки вскочить с полукресла, заставили всех четверых дернуться в предсмертной агонии, и Крымов сдвинулся от дверного проема за переборку, здраво рассудив, что эти хлопки мог услышать тот боевик, что стоял на руле, и сунуться в кают-компанию. Однако «Глория» продолжала все так же двигаться по прямой, мерно работал отлаженный дизель в моторном отсеке, и Седой, скрутив глушители, вернулся к своим жертвам. Тщательно обработав носовым платком рукоять и ствол того «Макарова», из которого он стрелял с правой руки, подошел к свесившемуся на бок Владимиру Ли и, вложив в его руку пистолет, то же самое проделал с Паком, сунув ему второй «Макаров», после чего опрокинул на стол початую бутылку виски и пару недопитых бокалов, из-за чего все пространство кают-компании переполнилось отвратным запахом спиртного, швырнул на пол тарелки с закуской, и вновь переместился к двери, раздумывая, что делать с тем корейцем, что стоял на руле.

Решение пришло само собой.

Видимо, почувствовав что-то неладное, рулевой перевел штурвал на «автопилот» и вышел на палубу, направляясь в кают-компанию. Заметив его в иллюминатор, Крымов едва успел перехватить оружие из руки Владимира Ли, и как только в дверном проеме появился боевик Чона, нажал на спусковой крючок, после чего вновь вложил пистолет в обвисшую руку трупа и неожиданно для самого себя перекрестился троекратно, попросив у Господа Бога прощения за убиенные души.

Работа была проделана чисто и без помарок, и можно было бы даже похвалить себя, но на яхте оставался еще один кореец, и его судьба также была под вопросом: пристрелить прямо в моторном отсеке или все-таки оставить живым?

Поразмыслив немного, Седой решил не поспешать с убийством еще одной живой души и, осмотревшись напоследок, осторожно обошел рухнувшее в проходе тело корейца и, бесшумно скользя по палубе, прошел в рубку. Руль действительно стоял на «автопилоте», и он решил не торопить события, тем более что не далее как в полумиле от яхты просматривался пляж, заполненный любителями позагорать в солнечное утро. Он поднялся по трапу на вторую палубу, натянул на себя костюм аквалангиста, укрепил за спиной кислородный баллон и вновь спустился к рулю. Вывел курс «Глории» в открытое море и только после этого вышел на левый борт.

Уже подплывая к небольшому выступу, что темнел чуть далее золотистых песков пляжа, обернулся на уходящую в море яхту и снова порадовался, что оставил моториста живым. Во-первых, это лишний раз подтвердит тот факт, что перестрелка началась из-за какой-то полупьяной ссоры, когда Владимир Ли и Пак схватились за оружие, а рулевой получил свою пулю в лоб из-за чрезмерного любопытства, решив посмотреть, с чего бы это вдруг в кают-компании возникла стрельба, а во-вторых, этот боевик будет твердить на следствии, что на яхте кроме Пака, господина Чона, его гостей да еще одного корейца никого больше не было.

Выбравшись на скальный выступ, Крымов освободился от снаряжения аквалангиста, утопив его в расщелине, и, уже оставшись в одном спортивном костюме, вошел в море. Без каких-либо приключений доплыл до берега, вытряхнул из кроссовок воду и легкой трусцой побежал в сторону припортового района. Через полкилометра остановился, надеясь увидеть «Глорию», но она уже была далеко в море, и теперь оставалось надеяться на «правильные» выводы пусанской полиции.

Он бежал по узеньким улочкам и думал о том, что скажет Ми Сук в свое оправдание. Ушел, точнее говоря, уехал из дома вечером, а вернулся только на следующий день. Правда, он предупредил, что «задержится у друзей», но какие на хрен друзья, если был в джинсах и ветровке, а теперь в шикарном спортивном костюме да в легких кроссовках, явно с чужой ноги… И попробуй докажи, что ты был не у бабы, а у друзей.

о. ХОККАЙДО. САППОРО, ОТАРУ

Получив сообщение о том, что из засвеченного в Вакканае «вальтера» был убит Сун Син, причем стрелял в него шеф боевиков Му Хёна, а сам Гю Бо был убит выстрелом из пистолета «ТТ» китайского производства, на котором остались «пальчики» Сун Сина, Акира Нуамо просто не мог поверить в то, что между двумя, причем весьма влиятельными, членами корейской семьи могла вспыхнуть ссора, так трагично закончившаяся, и тут же позвонил Койтуро Мураканами:

— Мы могли бы с тобой сегодня встретиться?

— Думаю, что да.

— В таком случае говори, где и когда.

— Пожалуй, в том же месте, что и в прошлый раз, в восемь вечера.

Перепроверившись, нет ли за его информатором хвоста, офицер присел на скамейку рядом с Койтуро и, прикрыв лицо глянцевым журналом, спросил:

— Надеюсь, ты наслышан об убийстве Сун Сина и Гю Бо?

Мураканами только хмыкнул на это.

— Значит, наслышан, а посему буду краток. Они что, действительно так сильно поссорились, что сразу же схватились за оружие?

— Выходит, и вы в это поверили, и это очень хорошо.

— Так они что… не стреляли друг в друга?

Какое-то время агент молчал, наконец произнес негромко:

— Об этом я могу сказать вам лишь в том случае, если вы дадите обещание, что к моим братьям по семье не будет применено никаких репрессивных мер.

— Конечно, обещаю. Хотя об этом мог бы и не спрашивать.

— В таком случае слушайте…

Акира Нуамо предполагал, что с убийством Сун Сина и шефа боевиков Му Хёна не все так просто, как может показаться на первый взгляд, но чтобы настолько искусно и чисто провести сложнейшую операцию по уничтожению верхушки корейской семьи якудза — в это трудно было поверить, если бы не рассказ Мураканами, который также участвовал в этой акции. Разведчики Танаки стали отслеживать каждый шаг Му Хёна и людей из его ближайшего окружения сразу же, как только он обвинил Ито в убийстве кореянок из ночного клуба «Лотос», и когда к этому обвинению добавилась попытка Сун Сина запугать таможенника рыбного порта, было принято решение обезглавить верхушку корейской семьи, и Ямомото одобрил этот шаг, понимая, что в противном случае Му Хён и те люди, которые закрутили эту игру на выбывание, руками полиции уничтожат сначала семью Танаки, а затем и его клан в Саппоро. Танака озадачил этой проблемой Ито, и тот подобрал группу боевиков, которые обязаны были в кратчайшие сроки выполнить поставленную перед ними задачу.

В эту группу был включен и Койтура Мураканами, как человек, в совершенстве владеющий восточными единоборствами.

Уже было известно, что Сун Син и Гю Бо каждую ночь отправляются на инспекторскую проверку тех ночных клубов, которые расположены неподалеку от офиса Му Хёна, и боевикам Танаки только и оставалось, что вырубить в два-три удара Сун Сина и Гю Бо, а затем имитировать их убийство так, будто они сами стреляли друг в друга, видимо, не поделив что-то весьма значимое для них обоих. В корейской семье якудзы знали о злобном характере Сун Сина, о его высокомерии и вспыльчивости, как и то, что Ито жутко завидовал Сун Сину, имевшему огромное влияние на председателя семьи, и не скрывал своего стремления занять его место.

Решение было принято, и когда эта парочка вышла заполночь из «Желтого лотоса» и направилась к припаркованным машинам… Всё остальное было делом техники. Мураканами мгновенно вырубил Сун Сина, его напарник без шума проделал то же самое с Гю Бо, после чего они изьяли пистолеты из их карманов и… О дальнейшем можно было не рассказывать. Стерев свои отпечатки пальцев и вложив оружие в руки жертв, они покинули место расправы.

— А этот «вальтер», который лежал рядом с убитым, он что, действительно принадлежал Гю Бо?

— Конечно, а второй пистолет, о котором писала газета, лежал в кармане Сун Сина, и нам даже не пришлось подкладывать им свое оружие.

…Итак, «вальтер», из которого был убит в Вакканае Ложников, а затем из него же стреляли в несчастных кореянок, оказался в руках шефа боевиков корейской семьи. Теперь окончательно подтвердилась версия, которую выдвинул Родионов: убийство директора «Дальросы» и попытка подставы семьи Танаки дело рук Му Хёна и его ближайших помощников.

Размышляя над этой цепочкой убийств, Акира Нуамо выпил чашечку кофе в баре и выехал в Саппоро. Предстоял более чем серьезный разговор с Му Хёном.

Явно удивленный вызовом в полицейское управление, Му Хён в назначенное время появился в кабинете Акиры Нуамо и прямо от порога произнес:

— Я уже давал показания, и я не понимаю, с чего бы вдруг меня вызывают опять.

Он был сломлен известием о гибели своих ближайших помощников и, зная про их темные дела, не понимал, как сейчас себя вести с офицером иностранного отдела, который решил сыграть именно на этом состоянии страха и неопределенности.

— Вы хотите спросить, с чего бы вдруг я вызвал вас на этот разговор?

— Да, да и еще раз — да!

— А вы что, сами не догадываетесь?

— Догадываться?.. — Глаза Му Хёна потемнели, нервным тиком дернулась правая сторона лица. Судя по всему, он не верил в то, что шеф его боевиков и Сун Син могли замочить друг друга, не знал, что именно за всем этим стоит, и было видно, как волны страха накатывают на него одна за другой.

— Ладно, не буду интриговать вас, а сразу же перейду к делу. Надеюсь, вы не станете отрицать того, что Сун Син был вашей правой рукой, а Гю Бо возглавлял ваших боевиков?

Кореец тупо молчал, видимо, прокручивая варианты наиболее правильного ответа, и только глаза его рыскали по лицу сидящего напротив полицейского. Когда пауза затянулась, Акира Нуамо негромко произнес:

— Можете не отвечать на этот вопрос, но скажите мне вот что: те пистолеты, которые были найдены рядом с убитыми, принадлежали лично им или все-таки семье?

— Вы хотите сказать, принадлежали моей семье?

— Да, именно это я и хотел уточнить.

Опять долгое молчание и наконец:

— А что это вам даст?

— Об этом я вам скажу чуть позже, а пока что жду честного ответа.

— Я не знаю, кому они принадлежали, но то, что они не могли принадлежать моей семье, это точно.

— В таком случае скажите мне, откуда на «вальтере» и «ТТ» отпечатки пальцев Сун Сина и Гю Бо?

— Не знаю.

— Не знаете, прекрасно. А если те ваши девочки, которые обслуживают «Желтый лотос», подтвердят, что не единожды видели эти пистолеты у Гю Бо и Сун Сина?

Долгое угрюмое затишье и наконец почти истеричный взрыв:

— И все-таки я не понимаю, какое дело иностранному отделу до перестрелки, в результате которой были убиты столь уважаемые члены моей семьи?

— Значит, вы все-таки не станете отрицать того, что они были убиты в результате обоюдной, видимо, внезапно вспыхнувшей перестрелки? — Офицер, казалось, не обращал внимания на этот всплеск эмоций.

Му Хён угрюмо кивнул головой. Какое-то время молчал, видимо, осмысливая слова, что перестрелка между столь «уважаемыми» людьми вспыхнула совершенно случайно, и вдруг его лицо исказила гримаса непонимания.

— Да, они действительно схватились за оружие, но почему?

— На этот вопрос мы, пожалуй, уже не получим ответа, однако то, что вы признали факт перестрелки, — это хорошо. Хорошо и то, что вы подтвердили принадлежность этих двух пистолетов шефу ваших боевиков и Сун Сину, очень хорошо. А теперь относительно вашего вопроса, с чего бы вдруг иностранный отдел полицейского управления заинтересовался этой перестрелкой, тогда как этим должна заниматься прокуратура губернаторства Хоккайдо? Вас ознакомили с результатом дактилоскоптической экспертизы, проведенной по факту убийства Гю Бо и Сун Сина?

Му Хён угрюмо кивнул головой.

— И вы согласны с данными экспертизы?

Пауза и вновь почти истеричное:

— А если я скажу «нет», это что-нибудь изменит?

— Конечно нет.

— Тогда чего же вы от меня добиваетесь?

— Чтобы вы признали тот факт, что «вальтер», на котором остались отпечатки пальцев шефа ваших боевиков, ему же и принадлежал.

— Допустим, я это признаю, и что?

— И вы, надеюсь, не откажетесь от этого признания?

Кореец поднял глаза на офицера, будто хотел прощупать, что же кроется за этим вопросом, но, встретив ответный холодный взгляд, лишь произнес угрюмо:

— Насколько вам известно, я — якудза, и от своих слов я еще никогда не отказывался.

— Что ж, я весьма рад, что вы придерживаетесь кодекса чести, а посему хотел бы ознакомить вас с результатами экспертиз, проведенных по факту убийства тех кореянок, которые обслуживали «Желтый лотос».

С этими словами он достал из папки три протокола, выложил их перед своим собеседником и, не дожидаясь, когда тот прочитает и осмыслит их содержание, чуть повысив голос, произнес, словно точку поставил:

— Эти три девочки убиты из того же «вальтера», из которого Гю Бо стрелял в Сун Сина и на котором остались его отпечатки пальцев. А этот пистолет, как вы сами только что подтвердили, принадлежал шефу ваших боевиков.

— Этого не может быть!

— Но это действительно так. Однако не это главное, а главное то, что эти три убийства вы пытались навесить на Танаку и его боевиков.

Откинувшись на спинку стула, полицейский наблюдал, как менялось лицо якудзы, и разжал губы, когда тот почти прошипел:

— Вы… вы не имеете права, и я сообщу во все газеты, что вы пытаетесь натравить на корейскую семью клан Танаки.

— Что ж, сообщайте, это ваше право, но и это еще не всё. Вы были неприятно удивлены тем, с чего бы это разборкой двух влиятельных якудза, закончившейся гибелью обоих, занимается иностранный отдел полицейского управления Хоккайдо, так я отвечу на этот вопрос. Только слушайте внимательно и постарайтесь сделать правильные выводы. Из этого же «вальтера» были убиты не только кореянки, обслуживавшие «Желтый лотос», но также был убит в Вакканае генеральный директор «Дальросы» господин Ложников. А это уже международный скандал, за который придется отвечать лично вам и вашим людям.

— Это… это всё неправда! — взвился Му Хён.

— Правда, — сказал, словно отрезал, Акира Нуамо, — и подтверждение тому — протоколы экспертиз, проведенных в Вакканае и в Саппоро. Но пожалуй, что самое неприятное для вас лично, так это то, что убийство господина Ложникова вы пытались повесить на семью Ямомоты, и когда он узнает об этом… В общем, подумайте о своей дальнейшей судьбе.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Прощенный за то, что заставил Ми Сук волноваться и не спать всю ночь, Крымов уже заканчивал обносить пивом и сушеной камбалой постоянных клиентов кафе, когда к пирсу Корейского национального агентства морской полиции в Пусане пришвартовалась «Глория», сопровождаемая вертолетом специального назначения, и на борт яхты поднялись несколько человек, среди которых выделялись трое в полицейской форме. Толпу возбужденных репортеров едва сдерживал наряд полиции, вызванный дежурным береговой охраны, однако уже к пяти часам дня анонсы вечерних теленовостей были забиты огромными заголовками, на которые невозможно было не обратить внимание.

К стоявшему в дальнем углу кафе плазменному экрану потянулись мужики с бокалами пива в руках, и Антон попросил Тимошкина объяснить ему, с чего бы вдруг так сильно возбудилась публика.

— Возбудишься тут, — буркнул Рыжий, вчитываясь в бегущую строку на экране:

«ТРАГЕДИЯ НА “ГЛОРИИ”»

«ПЯТЬ ТРУПОВ НА ОДНОЙ ЯХТЕ»

«ПЕРЕСТРЕЛКА, УНЕСШАЯ ЖИЗНЬ ВЛИЯТЕЛЬНОГО НАРКОБАРОНА И ЕГО БЛИЖАЙШЕГО ПОМОЩНИКА»

«ЧТО ЭТО, ПОПЫТКА ПЕРЕДЕЛА НАРКОТРАФИКА В КОРЕЕ?»

— Ни хрена себе, пять трупов! — «удивился» Крымов. — И что, все наркодельцы?

— Не знаю, как насчет всех, но то, что Чон и его верный пес Пак, так это факт. Да и телевизионщики в подобных случаях врать не будут, себе дороже станет. Кстати, Пак еще в детстве был вывезен в СССР, если не ошибаюсь, в Охотск, а лет пять назад перебрался в Пусан.

— А с чего бы вдруг телевизионщики взяли, что это передел?

— Об этом ты у них сам спроси, — пробурчал Тимошкин, возвращаясь к столику, за которым уже обсуждали случившееся взбудораженные посетители, нетерпеливо поглядывая в сторону телевизора в ожидании подробностей, но первые пояснения к трагедии на яхте появились уже после восьмичасовых новостей, которые в переводе Ми Сук звучали довольно тревожно:

«Судя по всему, никто не ожидал подобного разворота событий, когда владелец яхты “Глория”, более известный в Пусане как “господин Чон”, его ближайший помощник, двое боевиков, владеющих навыками управления яхтой, и двое гостей Чона, прибывших из Южно-Сахалинска в Пусан, ранним утром ступили на палубу “Глории”. Палубный матрос, который до этого момента нес вахту, показал на допросе, что господин Чон заранее приготовился к приему этих гостей на яхте, и они вышли в море, чтобы обсудить какие-то вопросы, касающиеся обоюдного бизнеса. Видимо, что-то пошло не так, и уже в открытом море произошла ссора между Чоном и его гостями, переросшая в перестрелку. И уже во время этой перестрелки были убиты господин Чон, Пак, тот боевик, который должен был стоять на руле, а также оба гостя господина Чона».

И уже почти дословно Ми Сук перевела показания оставшегося в живых корейца, который во время перестрелки находился в моторном отсеке.

«На яхту мы поднялись около девяти утра, чтобы уже к часу дня вернуться на берег. Сопровождая господина Чона в морских прогулках на “Глории”, я всегда исполнял обязанности механика и поэтому все то время, что длились эти прогулки, находился в моторном отсеке. На этот раз я также находился в моторном отсеке, а мой товарищ стоял на руле. Нам было запрещено появляться в кают-компании во время переговоров, и поэтому я даже не обратил внимания на какие-то хлопки из кают-компании, когда мы вышли в море. Однако спустя какое-то время мне почему-то стало тревожно, и я поднялся в рулевую рубку, чтобы прояснить обстановку. В рубке никого не было, а руль стоял в позиции автопилота. Ничего подобного ранее не случалось, и я решился нарушить приказ господина Чона. Открыл дверь, которая вела в кают-компанию, и чуть не лишился чувств. В полукреслах, что стояли вокруг стола, оставались сидеть четыре трупа, и двое из них — Пак и один из гостей господина Чона — держали в руках по пистолету. Что касается моего товарища, то он распластался прямо у входа в кают-компанию головой к столу. Насмерть перепуганный, я бросился сначала к господину Чону, но поняв, что уже ничем не смогу ему помочь, бросился в рубку, где стояла рация».

Из рассказа сотрудника Корейского национального агентства морской полиции:

«Вопль с просьбой о помощи мы получили в одиннадцать ноль семь, и уже через полчаса оперативная группа поднялась на палубу яхты, где нас встречал совершенно невменяемый человек, исполнявший обязанности механика. Ничего не объясняя, он провел нас в кают-компанию, и нашим глазам предстала страшная картина — пять человек, двое из которых, гости господина Чона, были застрелены Паком, который все еще сжимал пистолет системы “макаров”, а также сам Пак, владелец яхты господин Чон и его боевик, стоявший до этого на руле и, видимо, сунувшийся в кают-компанию, когда услышал выстрелы. Один из гостей господина Чона также держал в руке пистолет системы “макаров”.

На вопрос, был ли еще кто-нибудь на яхте в это время, механик отрицательно качнул головой, однако мы все-таки проверили каждый закоулок “Глории”, но, не найдя следов пребывания еще кого-либо, окончательно утвердились на той версии, что владелец яхты и его гости не сошлись во время переговоров на чем-то весьма важном, что затрагивало их коренные интересы, между ними возникла ссора, которая переросла в перестрелку. Эту версию подтверждает и тот факт, что на столе и на полу валялись початые бутылки со спиртным, тарелки с закуской и разбитые бокалы. Судя по всему, Чон и его гости уже находились в весьма возбужденном состоянии — и как итог — пять трупов».

На экране пошла заставка, и клиенты заведения придвинули стулья поближе, наперебой обсуждая случившееся. В припортовом районе Пусана прекрасно знали, кто таков «господин Чон», и уже строили догадки, что же на самом деле могло стоять за этой перестрелкой на «Глории». К тому же было весьма интересно, кто же эти двое, оказавшиеся на яхте. Пояснения репортеров появились около десяти вечера, и особо упертые любители пива понимающе закивали головами.

Те двое визитеров господина Чона, что лежали сейчас в морге, действительно были его гостями, которые прибыли из России. Зенон Гамазин, в прошлом офицер полиции, правая рука сахалинского криминального авторитета по кличке Мессер, и верный помощник Гамазина — Владимир Ли. Два влиятельных мафиози из Южно-Сахалинска, которых, видимо, до кишок достал жадный до барышей, совершенно обнаглевший Чон.

Хотелось бы, конечно, знать, каким макаром у сахалинского гостя оказался за поясом пистолет, но это уже было не столь важно, и наслышанные про Чона и его бандитов посетители сошлись на том, что «у Чона с этими сахалинцами ни хрена не вышло, и вообще нашла коса на камень».

Выслушав все эти мнения, более-менее облегченно вздохнул и Седой. Если верить предварительным выводам пусанской полиции, он не оставил на яхте ни единого следа, который смог бы вывести следствие на версию о заказном убийстве. Не в силах более сдерживать себя, он прошел на кухню, достал из холодильника бутылку водки, налил едва ли не полный бокал… Чтобы перебить запах, закусил ломтиком французского сыра и уже направился в зал, где протирала столы Милена, как в кармане ожил смартфон.

— Господин Крымов? С вашим паспортом всё прекрасно складывается, однако остается уточнить детали, и поэтому… Короче, вы бы не могли подъехать к нам?

Это был первый телефонный звонок от Хана после событий на яхте, и Крымов только в этот момент понял, насколько он внутренне опустошен, совершенно не имелось сил, чтобы ехать в его резиденцию.

— Господин Ким? Спасибо за доброе известие. А насчет того, чтобы подъехать к вам… Можно этот визит перенести на завтра? У нас сейчас завал в заведении, клиентов набилось дальше некуда, и я боюсь, что Ми Сук не справится одна с таким наплывом посетителей. Так что передайте господину Хану мою благодарность за проявленную заботу, а завтра я обязательно подъеду к вам.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Едва Агеев переступил порог своего кабинета, как ожил стоявший на столе телефон и в трубке раздался уже знакомый голос генерала ФСБ Снегова:

— Андрей Григорьевич? Рад приветствовать тебя в добром здравии. А теперь ближе к делу. Ты бы не мог прямо сейчас подъехать ко мне? Вопрос весьма щепетильный, так что…

— Что, опять наши клиенты?

— Считай, что угадал.

— В таком случае еду.

Андрей не ошибался, решив, что столь ранний звонок как-то связан с Гамазиным и Владимиром Ли. Не успел он прикрыть за собой дверь, как генерал тут же пригласил его в кресло, что стояло напротив телевизора, и, взяв в руки пульт, произнес, усмехнувшись:

— Разговор действительно пойдет о тех гаденышах, что сейчас в Пусане, но должен предупредить тебя сразу: о покойниках или ничего не говорят, или же хвалят. А так как этих двух хвалить не за что…

— Не понял, — насторожился Агеев.

— Сейчас поймешь. Точнее говоря, постараюсь ответить на все твои вопросы после просмотра телевизионной записи, которая была сделана в Пусане, и уже после этого будем решать судьбу группировки Мессера. Ну, а пока ждем переводчика, можно и кофейком мозги прочистить.

…Когда на экране завершился последний сюжет, посвященный гостям Чона, Снегов поблагодарил синхрониста за перевод и повернулся к Агееву.

— Итак, товарищ полковник, что скажете на это?

— Потрясен увиденным, но более всего потрясен тем, что наш Гамазин и его подельники стали звеном международного наркотрафика. Короче говоря, хотел бы услышать кое-какие разъяснения.

— Относительно того, что произошло в Пусане и с чего бы вдруг там оказались Гамазин со своим подельником?

— Можно, конечно, начать и с этого.

— М-да, — хмыкнул генерал, — «можно начать и с этого», ни более, ни менее. Так вот, дорогой Андрей Григорьевич, я многого пока что и сам не знаю, а то, что знаю, пока что не вправе оглашать. Спросишь почему? Отвечаю. Эту операцию проводит Москва, и, насколько я догадываюсь, она еще не завершена.

— Это понятно, что Москва, правда, непонятно другое, я-то чем могу помочь?

— Многим. А если более конкретно, то необходимо прояснить, насколько глубоко группировка Мессера погрязла в наркоте, причем это в большей степени касается особо доверенных лиц Гамазина, которых твои мужики уже успели выявить.

— Но для этого потребуются аресты, задержания и допросы, — резонно заметил полковник, — а рекомендация Москвы «воздержаться от арестов»…

— Считай, что «рекомендация» отменяется, и можете действовать с Родионовым по своему усмотрению. Кстати, «Дюжина» и «Надежда» еще не ошвартовались в Невельске?

— На подходе.

— Помощь при задержании нужна?

— Буду весьма благодарен, а если говорить более конкретно, то потребуется помощь погранцов.

— То есть задержание этих двух посудин на подходе к Невельску?

— Так точно. Еще неизвестно, кто из команды «Дюжины» и «Надежды» причастен к убийству Ложникова с Суховым, но что касается их капитанов… Короче говоря, доставим их на берег, а членам команды, видимо, сутки-другие придется поболтаться на рейде в компании погранцов.

— Когда думаете брать Кунку с Любимовым?

— Сразу же, как только станет известно о задержании господ капитанов, и тут же начнем допросы.

— А если пойдут в отказ?

— Исключено. У нас собраны все улики против них, включая и отпечатки пальцев, что будет для обоих страшенным шоком, а если и далее начнут играть в молчанку, опасаясь мести того же Гамазина, покажем им южнокорейское «кино» из Пусана. И сразу же, как эти два гуся поймут, что их карта бита, они начнут сдавать не только своих капитанов, но и тех особо доверенных лиц Гамазина, а также контрактников ЧОПа «Альбатрос», которые были задействованы в подготовке акции по смене руководства «Дальросы».

— Что ж, логично, — согласился с Агеевым Снегов, — и если все пойдет так, как ты сейчас обрисовал…

— Даже не сомневайся, именно так всё и будет. — Андрей замолчал, погрузившись в размышления, потом задумчиво кивнул сам себе и пробормотал негромко: — Ну вот, можно считать, что дело закрыто и мир временно спасен.

— Ты в этом уверен?

— Стопроцентно.

— Ну, в таком случае с богом.

о. ХОККАЙДО, САППОРО

Сун Сина и Гю Бо похоронили на том же частном кладбище, где лежал владелец «Желтого лотоса», и все то время, пока шло прощание с погибшими, Му Хён думал о том, что гибель трех ближайших помощников, на которых он мог положиться в любой ситуации, является лишь одним из звеньев цепи, и цепь эта, судя по всему, еще не закончилась. Это же подтверждали слова Акиры Нуамо, которые занозой застряли у него в памяти:

«А теперь слушайте меня внимательно и постарайтесь сделать правильный вывод. Из этого же “вальтера”, который принадлежал Гю Бо, были подло убиты не только несчастные кореянки, обслуживавшие “Желтый лотос”, но также был убит генеральный директор “Дальросы” господин Ложников. А это уже международный скандал, за который придется отвечать лично вам. И подтверждение тому — протоколы экспертиз, проведенных в Вакканае и в Саппоро. Но пожалуй, что самое неприятное для вас лично, так это то, что убийство Ложникова вы пытались повесить на Ямомоту, и когда он узнает об этом…»

Именно этого он больше всего и боялся.

Этого, да еще того, что Ямомота предъявит ему счет за срыв налаженной связки семьи Танаки с таможней, и это не могло не отразиться на финансовом состоянии клана. И о том, каким будет счет, можно было лишь догадываться.

Вернувшись после похорон домой, Му Хён приказал принести ему слегка подогретое саке и, сидя в глубоком кресле, задумался о том, что может ждать его лично и всю его семью, если Ямомото примет кардинальное решение.

Смерть? Позор и бесчестие?

Допив остатки саке, он взял с журнального столика смартфон, какое-то время еще размышлял, боясь сделать звонок, наконец все-таки решился, и когда услышал каркающий клекот, произнес покаянно:

— Господин Ямомото? Простите, что потревожил вас, но… — не в силах произнести страшные слова покаяния, он пробубнил еще что-то маловразумительное, и вдруг его словно прорвало: — Господин Ямомото, я и мои помощники хотели бы покаяться перед вами, и если вы готовы принять меня…

Му Хён смолк, пытаясь подыскать наиболее правильные слова, молчал и его собеседник, видимо, не ожидавший подобного поворота событий, и только когда пауза стала критической, он прокаркал, откашлявшись:

— Приезжайте, я буду в центральном офисе.

В комнату, где под гербом клана якудзы за столом из красного дерева восседал на высоком массивном стуле хозяин дома, а по бокам от него ближайшие соратники, вошел Му Хён в сопровождении двух якудза, которые прошли с ним взлет и падение корейской семьи в Отару, и, поклонившись председателю, остановились в метре от него. Ямомото молчал, какое-то время молчал и кореец, собираясь с духом. Наконец все трое посетителей опустились на колени, и Му Хён громко произнес, стараясь в то же время хоть как-то смягчить свою речь:

— Господин председатель, уважаемый господин Ямомото, я и мои ближайшие соратники пришли в твой дом, чтобы покаяться перед тобой и перед твоей семьей, пообещав при этом стать твоими верными слугами. А в знак нашего полного раскаяния…

Он поднялся с колен, достал из кармана огромный белоснежный платок, расстелил его на столе, после чего один из корейцев подал ему массивный тесак, и Му Хён, положив руку, резким ударом отрубил фалангу мизинца, завернул ее в платок и подал Ямомото, не обращая внимания на брызжущую из раны кровь.

То же самое проделали и его соратники, молча и даже глазом не моргнув при этом.

Похожий на каменное изваяние Будды, Ямомото все три покаяния принял как должное, после чего подал знак стоявшему в дверях боевику, и в комнату вошел якудза с подносом в руках, на котором возвышался токури, керамический кувшин с подогретым саке и крохотные керамические чашечки на два-три глотка, чоко. Му Хён и его семья прощались окончательно и бесповоротно.

ЮЖНО-САХАЛИНСК

Прежде чем приступить к допросу Сергея Кунки, которого Глеб Юрлин задержал сразу же, как только пограничники сообщили о том, что сняли с борта СРТ-12 Тетерина, а с борта «Надежды» — ее капитана, старпома и старшего механика, Родионов позвонил вдове Ложникова.

— Ой, — обрадовалась Японочка, — а я только что сама хотела звонить вам. Помощь ваша нужна, точнее сказать, совет.

— Рад буду помочь.

— Спасибо. В общем, ко мне вчера подъехала Надежда Петровна и предложила мне совместить бизнес «Дальросы» с бизнесом Торгового дома «Алексий и Компания», оттого и хотела посоветоваться с вами, стоит ли идти на этот шаг.

— Даже так?! — удивился следователь. — А что, этот самый торговый дом приносит серьезный доход?

— Более чем серьезный, к тому же Алексей умудрился создать целую сеть магазинов и торговых точек чуть ли не до Урала, и этот факт, как вы сами догадываетесь, весьма положительно отозвался бы на сбыте моей продукции.

— Что ж, предложение интересное, но эту тему мы с вами обмусолим чуток попозже. А сейчас скажите мне: «Альбатрос» был действующим звеном «Дальросы» или же это вполне самостоятельное предприятие?

— Полностью самостоятельное, созданное руками Мессера, которое он затем передал Гамазину, и уже этот хорек рулил кадрами ЧОПа. Он, кстати, подбирал и контрактников, исходя, как я догадываюсь, из своих собственных интересов.

— То есть тех мужиков, которые согласны были на любые его условия, лишь бы деньги платили? А если более конкретно, то — бывших военнослужащих и тех силовиков, которых в свое время уволили из органов?

— Думаю, что да. По крайней мере, об этом как-то проболтался Мессер, весьма недовольный тем, что Гамазин почти полностью перешерстил контрактников и пытается подмять «Альбатрос» под себя.

— Та-ак, это уже более чем занятно. А что «Дальроса»? Ведь поначалу, насколько мне известно, этот ЧОП задумывался как охранное предприятие «Дальросы».

— Да, так оно и было, но когда Александр Борисович увидел, в чьи руки перешел «Альбатрос», и стал догадываться о теневой стороне его деятельности, он разругался с Мессером, заявив, что не желает участвовать в криминальных разборках, и практически уже не пользовался услугами «Альбатроса» как охранного предприятия.

— Прекрасно, и я весьма благодарен вам за эту информацию. На этом позвольте с вами распрощаться, но не позже чем сегодня вечером мы обсудим не только ваши проблемы, но и заманчивое предложение Надежды Петровны.

Положив смартфон, Родионов задумался и с силой потер виски; теперь он знал, с чего начать допрос.

…Кивнув арестованному на стул, что стоял по другую сторону стола, следователь какое-то время изучал багрово-красное от гнева лицо Сергея Кунки, и когда тот процедил сквозь зубы: «Я возмущен и не понимаю причину моего ареста!» — более чем спокойно ответил:

— Скоро все поймете, а сейчас… Вам известен Гю Бо, начальник боевиков Танаки? Это председатель корейской семьи якудза в Саппоро.

Видимо, все что угодно мог ожидать задержанный, но только не этого вопроса, — он дернулся, словно через него пропустили разряд электрического тока, его лицо побледнело, но все-таки сумел собраться и так же, почти не разжимая зубов, процедил:

— Я не понимаю… и не знаю никакую якудзу, тем более в Саппоро, где я никогда не был. И вообще буду жаловаться прокурору на ваши незаконные действия.

— Да бросьте вы, гражданин Кунка, дурачка валять: «не знаю, буду жаловаться». Вы еще забыли тридцать седьмой год упомянуть и методы Лаврентия Павловича Берии. «Никогда не были в Саппоро…» Согласен, не были, зато пробыли едва ли не сутки в Вакканае, где и был убит выстрелом из пистолета генеральный директор «Дальросы» Александр Борисович Ложников. А то, что вы прекрасно знаете начальника боевиков Танаки, — это неопровержимый факт, и подтверждение тому — «вальтер», из которого вы стреляли в Ложникова и на котором остались ваши пальчики.

— Какие на хер «пальчики» и какой «вальтер»?! — сорвался на крик чоповец. — Что вы мне шьете то, чего никогда не было?

— Было, гражданин Кунка, было. Что же касается «вальтера»… Сделав контрольный выстрел, вы передали пистолет лично в руки тому самому якудзе по имени Гю Бо и думали, что он сбросит его в море, однако он, бедолага, не смог решиться на подобное, зная истинную цену этого оружия, и оставил его у себя. После чего засветился с ним в том же Саппоро, застрелив трех кореянок и весьма влиятельного якудзу из семьи Танаки. Но и это еще не всё, буквально с часу на час доставят в Южно-Сахалинск капитана «Дюжины», на которой вы ходили в Вакканай, и господин Тетерин, спасая свою собственную шкуру, сдаст вас со всеми потрохами, могу в этом вас уверить. Кстати, признательные показания дал и Гю Бо, и они уже лежат вот в этой папочке.

Родионов похлопал ладонью по папке, что лежала на столе, и уже чуть спокойнее произнес:

— Вы понимаете, во что вы вляпались, Сергей Иванович? Вижу, что понимаете, а посему не будем тянуть время, оставим игру в кошки-мышки и перейдем к делу. Кстати, Зенон Гамазин и Владимир Ли, в тире которого вы тренировались в стрельбе из пистолета, несколько дней тому назад убиты в Пусане.

— Этого не может быть!

— Может, гражданин Кунка, может, и документальное подтверждение тому я вам покажу сразу же, как только мы закончим наш разговор. А пока что мой совет вам, как человеку, который не один год прослужил в ВДВ, дать признательные показания. Так что будьте любезны честно отвечать на мои вопросы, и первый из них: чем вас лично купил Зенон Гамазин, сделав киллером на выезде? Деньги-доллары?

— Да, — едва слышно пробормотал Кунка.

— А остальных контрактников, что пахали в «Альбатросе»?

— Кого чем, но по большей части — баксы.

— А конкретно Любимова?

Арестованный кинул на Родионова стремительный взгляд, мол, а про Любимова ты что знаешь? — но тут же опустил глаза и негромко произнес:

— Все те же баксы.

— Хорошо, пусть будет так, ну а капитан Тетерин? Он вроде бы как в деньгах никогда не нуждался.

— Тетерин… — протянул Кунка. — Тетерин — это особая песня. Гамазин его давно захомутал, еще когда в ментовке служил. Тетеря тогда на контрабанде наркоты прокололся, если я не ошибаюсь, из Южной Кореи, и Зенон вытащил его из-под удара, заставив при этом работать на себя. Впрочем, вы сами в этом можете убедиться, если проведете обыск в квартире Гамазина.

— Что, копии уголовных дел, которые он сделал при увольнении из полиции? — догадался следователь.

— Точно так, уголовные дела. Я лично помогал ему переезжать со старой квартиры в новую, которую он прикупил в центре города, и вот тогда-то он, подвыпив прилично, похлопал по коробке, в которую были сложены какие-то бумаги, и похвалился ненароком: «Вот тут судьбы доброй половины “Альбатроса”, которую я спас от тех сроков, что светили им за наркоту, так что, друг мой Серега, паши на меня и будешь жить в шоколаде».

— А «вальтер», из которого ты стрелял в Ложникова, откуда он у тебя?

— Так мне его наш инструктор выдал, когда я отстрелялся в тире, Владимир Ли, да еще сказал при этом, что ствол более чем надежный.

— Что ж, спасибо за информацию. Теперь еще один вопрос: это ты стрелял в сына Ложникова во Владивостоке?

— А вот от этого увольте, я в тот день как раз на дежурстве был, можете проверить это по журналу дежурств.

— В таком случае кто?

— Насколько я догадываюсь, Любимов.

Итак, все сходилось: Любимов — верный пес и надежный исполнитель особо сложных поручений Зенона Гамазина. Теперь можно было приступать к допросу капитана «Надежды», его старпома, старшего механика и самого Любимова, но прежде… Прежде надо было провести ряд обысков и в первую очередь — на квартире Зенона Гамазина и Владимира Ли, который мог хранить дома еще не засвеченное оружие. Хотя это уже было делом техники, а в целом дело можно считать раскрытым.

ЮЖНАЯ КОРЕЯ, ПУСАН

Крымов едва успел расставить стулья вокруг столиков, как под окнами тормознул седан и в дверях нарисовался Ким, на лице которого застыла маска вежливости. Поклонившись в сторону Ми Сук, он более чем учтиво поздоровался с Антоном и с той же интонацией обратился к женщине:

— Вы позволите похитить господина Крымова? Буквально на несколько часов, не более. — И, видимо, заметив не очень-то приветливый взгляд хозяйки кафе, искоса брошенный на раннего гостя, тут же добавил, как бы оправдываясь: — Ми Сук, дорогая, это личная просьба господина Хана.

То ли подействовало упоминание столь влиятельного в Пусане человека, то ли улыбка ее мужчины, которую тот уже не мог сдержать, однако Милена неожиданно засмеялась и, сменив гнев на милость, произнесла:

— Похищайте, но с одним условием: чтобы на ночь у вас не оставался.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя красавица, — раскланялся переводчик и, кивнув русскому, что будет ждать его в машине, направился к выходу. Ехали молча, и уже подъезжая к резиденции Хана, Ким спросил как будто о чем-то малозначительном: — А она что, ничего не знает?

Седой только хмыкнул на это, но поскольку вьедливый, как тропический москит, кореец ждал полноценного ответа, пробормотал негромко:

— А ты что же, хотел бы, чтобы она с ума сошла от переживаний?

Он понимал, что достоин благодарности со стороны короля икорно-рыбного рынка, но о том, чтобы его встречали так, как это сделал Хан Мэн Хо, даже помыслить не мог. Поднявшись навстречу гостю, хозяин дома пригласил его в кресло, и когда Ким, прикрыв за собой дверь, занял положенное ему место за журнальным столиком, он взял обе ладони Антона в свои.

— То, что сделал для меня лично и для моей семьи господин Крымов, не поддается какому-либо осмыслению, и я даже не знаю, как отблагодарить господина Крымова за проделанную работу. Впрочем, простите, это даже работой не назовешь, это….

Видимо, не в состоянии подобрать должные слова, он дождался окончания перевода на русский и лишь улыбнулся гостю, который молчал, несколько растерявшись от подобных слов, в то же время понимая, что надо сказать что-нибудь в ответ.

— Я не только рад был помочь вам лично, но также весьма благодарен вам, что вы позволили мне рассчитаться с людьми, которые убили моего друга. Спасибо.

Председатель слушал его, и с каждым словом менялось выражение его лица. Поначалу оно было благостно-мягким, но после «спасибо» приобрело откровенно удивленный оттенок.

— Я много наслышан о благородстве русских, но чтобы настолько… Впрочем, всё это всего лишь слова, и поэтому я сразу перейду к материальной части моей благодарности. Я знаю, что госпожа Ми Сук содержит небольшое кафе, как знаю и то, что доход от этого кафе крошечный, после смерти мужа она даже не могла нанять помощника на кухню, и поэтому я хотел бы предложить вам новое помещение для кафе, более просторное и светлое, но что самое главное — в людном месте и недалеко от вашего дома. И если у госпожи Ми Сук нет иных вариантов, это помещение завтра же будет вашей собственностью. Однако на обустройство кафе вам потребуются весьма приличные деньги — и уже сегодня на имя госпожи Ми Сук будет открыт счет в надежном банке. Так что, если господин Крымов не против…

Господин Крымов был не против и произнес негромко:

— Спасибо. За столь щедрый подарок спасибо, и рад был служить вам.

По лицу хозяина дома расползлась довольная улыбка, и он, кивнув Киму, чтобы тот распорядился относительно кофе с коньяком, как-то более чем пристально посмотрел на русского и, уже придя к какому-то решению, видимо, довольно трудному для него самого, произнес:

— Господин Крымов сказал, что рад был служить мне, и я весьма рад этому признанию. А если я предложу господину Крымову работать вместе, причем на весьма выгодных условиях?

Он замолк и уставился немигающим взглядом на гостя, терпеливо дожидаясь, когда синхронист выполнит свою работу. Молчал и гость, ошарашенный услышанным. Наконец смог выдавить из себя:

— А это как?

— Да очень просто, — уже более бодро произнес Хан Мэн Хо, — мои люди подготовят необходимые документы для получения рабочей визы сроком на два года, и вы сможете жить в Корее сколько душе угодно. В это же время можно будет зарегестрировать официальный брак с Ми Сук, все хлопоты я беру на себя.

Антон слушал, едва не разинув рот. За те годы, что он отдал службе госбезопасности своей страны, он повидал многое, да и крутых поворотов было более чем достаточно, но чтобы вот так, в одночасье…

— И все-таки, как это… работать вместе? — откашлявшись, поинтересовался он.

— Да очень просто, вместе — и всё, на правах моего консультанта по особо важным делам. Спросите, зачем вы нужны мне, отвечаю: вы нужны мне не просто как человек, умеющий в самые ответственные моменты принимать жизненно важные решения, но также как человек дела, способный пойти на оправданный риск и довести дело до конца. Но и это не всё. Вы нужны мне, как человек, знающий тонкости дальневосточного рыбного рынка, на который нам еще придется вернуться.

Седой лихорадочно обдумывал услышанное. Пусан, по значимости едва ли не вторая столица Южной Кореи, и Хан Мэн Хо, весьма важное лицо в городе — и все это вместе взятое… весьма заманчиво, учитывая тот факт, что он — подполковник Службы внешней разведки Российской Федерации. Господи милостивый, ни о чем подобном ни он, ни Панков даже подумать не могли, когда разрабатывали версию его внедрения в ближайшее окружение Мессера, но и это еще не всё. Пожалуй, самое главное то, что не придется расставаться с Ми Сук, без которой он уже не представлял свою дальнейшую жизнь. Итак, надо было на что-то решаться, и в то же время…

— Я весьма благодарен господину Хану за столь лестное предложение, но я надеюсь, что господин Хан поймет мое состояние. Короче, мне надо серьезно подумать, чтобы решиться на подобный поступок.

— А чего здесь думать, — внес свою лепту Ким, — надо соглашаться, тем более что и в деньгах не будешь обижен. Ежемесячное пополнение открытого счета в банке, который контролируется людьми господина Хана, и как бонус за удачно проведенную операцию — новенькая «Мазда» последней модели.

М-да, ставки в Пусане росли, здесь его считали едва ли не героем, а вот Москва… Еще неизвестно, как воспримет его непосредственное руководство убийство троих корейцев и двух россиян безо всяких на то санкций. От одной мысли об этом зачесалось в затылке.

— И все-таки, — обратился он к синхронисту, — переведи господину Хану, что я польщен подобным предложением, но столь ответственное решение просто так с кондачка не принимается, и я хотел бы подумать над этим. Да и с Ми Сук посоветоваться надо.

Уже поздним вечером, когда они обсудили открывающиеся перспективы, во что Милена долго не могла поверить, Крымов помог ей помыть посуду на кухне и, плеснув себе «для храбрости» грамм пятьдесят водки, приобнял ее за плечи:

— Ну так что, согласна выйти за меня замуж?

— Господи, да я же буду самой счастливой женой на свете.

— В таком случае звоню Киму и даю согласие.

Со связником Седой встретился на третий день после проведенной акции на «Глории», и уже по тому, с каким видом тот пожал ему руку, можно было понять, что он догадался, чьих рук это дело, и, судя по всему, успел доложить об этом в Москву. И все же спросил с укоризной в голосе:

— Что, небось, уже отрапортовал начальству?

Игорь кивнул, потупив глаза.

— И что Москва?

— Товарищ генерал сказал, что будет ждать вашего возвращения домой.

— Так вот, передай товарищу генералу, что всё складывается как в сказке, что же касается меня лично, то я остаюсь здесь еще минимум на два года.

— Чего-о-о, — не понял связник, — но ведь рекомендация Москвы и личная просьба товарища генерала…

— «Рекомендация Москвы», — хмыкнул Крымов. — Порой бывают такие ситуации, что приходится принимать решения исходя из сложившихся обстоятельств. Вот так-то, дорогой мой. Что же касается отчета о проделанной работе, то я попытаюсь обосновать не только мое решение о продлении командировки в Пусан, но также изложить все те возможности, которые открываются с принятием этого решения, а возможности, признаться, преогромные.

Москва — Сахалин — о. Хоккайдо, Япония — Пусан, Южная Корея

2010–2022 гг.

Content

Юрий Гайдук
Якудза, или когда и крабы плачут

Пролог

Часть первая

Часть вторая