Сьюзен Уайс Бауэр

История Древнего мира. От истоков цивилизации до первых империй

Susan Wise Bauer

The History of the Ancient World

© Susan Wise Bauer, 2007

© Перевод. В. Гончаров, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

* * *

Кристоферу

От автора

Уже несколько лет я стараюсь найти подходящий ответ на вопрос: «Над чем вы работаете последнее время?» Когда я отвечаю: «Я работаю над историей мира», люди неизменно смеются.

Я действительно пишу историю мира. Но я не отважилась бы на проект вроде этого, если бы представитель издательства «Нортон» Старлинг Лоуренс сам не предложил бы мне этого. Его советы, поддержка и редакторские замечания помогли сформировать этот первый том; немалая доля заслуг в появлении этой книги принадлежит именно ему (в частности, именно его помощь направила меня на дорогу преступной самонадеянности).

Я благодарю также Стара и Дженни за их гостеприимство, которое почти сравнимо с южным по своей доброте и всеохватности.

Мой талантливый литературный агент Ричард умело и результативно помогает мне управляться со всеми вопросами в своей области. Я бесконечно благодарна ему за помощь и дружбу.

Любая общая история, подобная этой, опирается на кропотливые работы специалистов. Я благодарю за открытие перспектив Индии, Гранта Фрейма – за вавилонских царей, Робина Уотерфилда – за переводы с греческого, Бартона Уотсона – за переводы с китайского. Я широко пользовалась собранием электронных текстов шумерской литературы – прекрасным источником, ставшим доступным благодаря Институту Востока Оксфордского университета.

Библиотекари и штат межбиблиотечного обмена в моей городской библиотеке, а также в библиотеке Свем Лайбрери колледжа Уильяма и Мэри оказывали огромную помощь и были необыкновенно терпимы. Премного благодарю также Диану Бергман из библиотеки Саклера Оксфордского университета за ее помощь.

Я считаю, что мне чрезвычайно повезло, так как талантливая Сара Парк смогла поработать со мной при создании карт, и я с нетерпением жду, когда мы с ней перейдем к средневековым ландшафтам.

В Пис-Хилл я благодарю Питера Баффингтона за то, что он смог помочь с доступами, посещениями библиотек, е-мэйлами и мириадами других мелочей (а также за его замечание о том, как хорошо я справляюсь со временем каждый раз, когда объявляю ему, что продвинулась вперед еще на пятнадцать лет или около того); Сару Баффингтон – за все подсчеты миль-дюймов и километров-миллиметров, за помощь с каталогами и за дружбу; Чарли Парка – за работу с веб-сайтом, рекламой, за его технические советы и энтузиазм; Элизабет Вебер – за веселую помощь во всем, от отзывов до полотенец. Отдельная благодарность – Нэнси Блант, которая взяла на себя страшную работу, помогая в самом кошмарном деле всего проекта, так как я взяла из университетской библиотеки 364 книги и не отвечала на письма в течение восьми месяцев. Она с добрым юмором наводила в этом хаосе порядок, причем весьма результативно.

Я благодарю историков, профессионалов и любителей, которые поддерживали меня в этом проекте: Джона Вильсона из «Букс энд Калчер», Морин Фицджеральд из колледжа Уильяма и Мэри за всестороннюю поддержку, гораздо шире ее обязанностей; и моего отца (и делового партнера), Джеймса Л. Уайса-младшего, доктора медицины, который устроил мне рабочий кабинет в нашем старом курятнике и превратил его в очаровательное место.

Роберт Эрик Фрикенберг, Роллин Фиппс, Майкл Стюард и Марта Дарт добровольно взялись прочитывать первые наброски. Грамотная перепечатка Элизабет Пирсон выявила больше несообразностей, чем я считала себя способной создать.

Благодарю Лорена Уиннера за полные сочувствия подбадривания, а также Грега и Стефанию Смит за то, что не упускали возможности приготовить мне обед – раз в год или около того. Сьюзен Каннингем до сих пор продолжает напоминать мне, что я должна делать.

Мой брат Боб Уайс проводил фотографическую экспертизу и поддерживал разнообразные контакты. (Боб и Хитер, теперь, когда первый том вышел, я обещаю начать отвечать на телефонные звонки и письма по электронной почте.) Джесси Уайс является и моей уважаемой коллегой, а также необыкновенной мамой и бабушкой; она научила Эмили читать, пока я продиралась через описание Шумера, и приносила мне плоды из сада – хотя я никогда ничего не сажала.

Мой сын Кристофер стал первым учеником, который использовал эту работу как исторический текст в школе, он принес мне ценный отзыв; Бен, Даниэль и Эмили напоминали мне, что жизнь «просто великолепна!» – даже когда нужно читать корректуру. Также выражаю глубочайшую признательность моему мужу Питеру, который дает мне возможность писать и все-таки еще и жить.

Sumus exules, vivendi quam auditores.

Предисловие

Примерно около 1770 года до н. э. Зимри-Лима, правителя города-крепости Мари на берегу Евфрата, вывела из себя его младшая дочь.

Десятью годами раньше Зимри-Лим выдал свою старшую дочь Шиматум замуж за правителя другого суверенного города-крепости под названием Иланшура. Это был удачный шаг, отмеченный пышными праздниками и горами подарков – в основном от семьи невесты жениху. Внуки Зимри-Лима со временем должны были встать в очередь на трон Иланшуры, а до того правитель Иланшуры становился союзником, а не еще одним соперником в ряду множества независимых городов, борющихся за территории на плодородных, но ограниченных по площади землях вдоль Евфрата.

К несчастью, внуки не появились так быстро, как хотелось царю. Через три года Зимри-Лим, все еще надеясь образовать вечный союз с Иланшурой, послал правителю вторую дочь – Кирум, младшую сестру Шиматум. Ожидалось, что Кирум, острая на язык и амбициозная, займет свое законное место второй жены и служанки своей сестры. Вместо этого она решила попытаться занять положение первой жены правителя. Она вмешивалась в политику, командовала слугами, используя их лично для себя, глумилась над сестрой и вообще воцарилась во дворце – пока Шиматум не родила двойню.

Бездетная Кирум немедленно перестала что-либо значить в дворцовой иерархии. «Никто больше не спрашивает моего мнения, – жаловалась она в письмах отцу. – Муж забрал у меня всех слуг. Сестра говорит, что она сделает со мной, что захочет!»

Судя по отношению Кирум к сестре в ранние годы ее замужества, не похоже, чтобы слова «что захочет» заключали в себе что-либо доброе; и действительно, в своих письмах Кирум начала просить отца спасти ее. Мольба «Забери меня домой или я умру!» перешла в «Если не заберешь меня назад в Мари, я прыгну с самой высокой крыши в Иланшуре!».

Зимри-Лим надеялся сделать царя Иланшуры своим другом. К несчастью, то, что он оставил Кирум среди его домочадцев, не привело к установлению добрых отношений между двумя семьями. Спустя семь лет после свадьбы Зимри-Лим сдался, совершил путешествие на север и, по словам, записанным при его собственном дворе, «освободил дворец Иланшуры», привезя Кирум домой{1}.

Тысячи лет назад группы охотников и собирателей бродили по просторам Азии и Европы, следуя за стадами мамонтов, которые питались дикой травой. Лед начал медленно отступать, разновидности травы менялись, стада откочевывали на север и уменьшались в численности. Некоторые охотники следовали за ними. Другие, лишившись мяса, которое до той поры было их основной пищей, стали собирать эту дикую траву и со временем начали сажать ее для себя.

Вероятно, так оно и было.

Несмотря на то, что мировая история шаблонно отсчитывается с доисторических времен, я подозреваю, что предыстория – неверная точка начала отсчета для историка. Есть специалисты, которые куда лучше оснащены, чтобы копаться во мраке очень далекого прошлого. Археологи откапывают следы деревень, построенных из костей мамонтов, антропологи пытаются реконструировать потерянный мир этих деревень. И те и другие строят гипотезы, которые соответствовали бы фактам, пытаются создать линзу, которая показала бы нам группы людей, двигающиеся с востока на запад, отказываясь от мяса мамонтов в пользу ячменя и копаясь в земле в поисках дополнительного зерна.

Но для историка, который надеется не только объяснить, что делают люди, но в некоторой степени и почему они это делают, предыстория – время до того, как люди начали писать и оставлять рассказы о своих королях, героях и о себе – остается в тумане. Какое бы археологи ни сделали заключение о группе, названной «человеком неолита», я ничего не знаю о днях и ночах гончара неолита, делавшего свои горшки с кольцевым ободком в деревне на юге теперешней Франции. Следы охотников и собирателей (горшки, каменные осколки, кости людей и животных, рисунки на скалах и стенах пещер) показывают образ жизни – но не выстраивают рассказ. В предыстории нет королей и жен. Лишенные индивидуальности, доисторические люди слишком часто представляются в виде меняющихся цветовых пятен на карте: движение на север, движение на запад, создание поля культивированного злака или загона для стада только что одомашненных животных. Истории этих безымянных людей должны рассказываться бесцветным голосом, что ранит слишком многих историков: «Цивилизация возникла в плодородной излучине, где на берегах Евфрата впервые было посажено зерно. Вскоре последовало развитие письма, и были созданы города».

Каждый раз, когда историк вынужден делать слишком общие утверждения о «поведении человечества», он оставляет родную землю и говорит на иностранном языке – обычно с полным отсутствием плавности и изящества. Такой вид обезличенной истории (тяжелый, с пассивными глаголами) оглупляюще скучен. Хуже того – он не точен. Плодородная излучина не держит монопольного права на возделывание земли; по всей Азии и Европе мелкие группки начали сажать зерно, когда климат потеплел, и в любом случае посадки в плодородной излучине чаще всего оказывались досадными затратами впустую.

Антропологи могут рассуждать о поведении человека; археологи – о видах поселений; философы и теологи – о мотивациях «человечества» как неделимой массы. Но задача историка другая: рассмотреть жизнь отдельного человека, что добавляет свежести и одушевленности абстрактным утверждениям о поведении людей вообще.

Нелегко быть мелким царьком на древнем Ближнем Востоке. Зимри-Лим проводит половину своего времени, сражаясь с царьками других городов, а вторую половину – в протогороде Мари. Его жена волнуется, когда муж отправляется на очередную войну. Она пишет ему в разгар средиземноморского лета: «Обязательно заботься о себе, когда находишься под солнцем!.. Надевай свободную одежду и плащ, который я сшила тебе!.. Мое сердце сильно тревожится: пиши и сообщай, в безопасности ли ты!» И Зимри-Лим отвечает: «Враг не запугал меня своим оружием. Все хорошо. Пусть твое сердце больше не беспокоится»{2}. В тысячах клинообразных табличек, найденных в земле на берегах Евфрата, Зимри-Лим проявляется и как типичный царь Средиземноморского региона, и как отдельная личность – многоженец, испытывающий проблемы с детьми.

Поэтому вместо того, чтобы начинать с пещерных рисунков или анонимных групп кочевников, бродящих по равнинам, я начинаю эту историю в той точке, где живет отдельный человек, а из неразличимых толп предыстории доносятся отдельные человеческие голоса. Вы найдете в последующих главах немного предыстории, заимствованной у археологии и антропологии (и вместе с нею неизбежно использованные обезличенные голоса). Но там, где появляется эта предыстория, она служит только для характеристики тех персонажей, которые ждут за кулисами.

Я аккуратно использую эпические предания и мифы из этой предыстории. Первые персоналии, которые появляются на поверхности древней истории, кажутся частично людьми, частично божествами – древние короли правили тысячи лет, а первые герои вознеслись на небеса на крыльях орла. С XVIII века (как минимум) западные историки стали подозрительно относиться к таким преданиям. Я воспитывалась в университетской системе, где наука считается практически непогрешимой, и историки тоже часто пытаются поставить себя в положение ученых – изыскивая холодные непререкаемые факты и отметая любой исторический материал, который кажется отступающим от реальности Ньютоновой Вселенной. В конце концов, любой документ, начинающийся так, как начинается шумерский Царский список – «Королевская власть спустилась с небес», – не может с доверием считаться историческим. Много надежнее полагаться на науку археологию и реконструировать самые ранние дни Шумера и Египта, а также поселений долины Инда по материальным физическим свидетельствам.

Но для историка, который озадачил себя вопросом, почему и как ведет себя человечество, черепки и фундаменты домов представляют собой не великую ценность. Они не открывают окна в душу. С другой стороны, эпические повествования показывают страхи и надежды людей, которые излагают их, и это зерно объяснения их поведения. Миф, как говорит историк Джон Кей, – это «дым истории». Вы можете долго раздувать костер, прежде чем увидите пламя; но когда вы видите дым, самое мудрое – не делать вид, что его там нет.

В любом случае следует помнить, что все исследователи древних времен сильно зависят от предположений. Предположение, подкрепленное физическими свидетельствами, не более надежно, чем предположение, подкрепленное рассказами, которые решили сохранить люди, чтобы передать их своим детям. Каждый историк, выстраивая картину прошлого, делает выбор между свидетельствами и отбрасывает те, что кажутся ему не относящимися к делу. Свидетельства, даваемые древними легендами, не менее важны, чем свидетельства, оставленные купцами на торговых путях. И те и другие нужно собирать, просеивать, оценивать и использовать. Сосредоточенность на физических свидетельствах и исключение мифов и преданий служит формированию нашей веры, что человеческое поведение определяется лишь тем, что мы можем увидеть, потрогать, понюхать и взвесить; эта сосредоточенность вызвана механистическим взглядом на человеческую природу и слепой верой в методы науки при объяснении тайн поведения человека.

Тем не менее история, построенная вокруг очень древних рассказов, заключает в себе столько же теоретизирования, как и история, построенная вокруг очень древних руин. Поэтому я попыталась указать точку, на которой письменные свидетельства начинают множиться, делая догадку несколько менее предположительной (с этого начнется вторая часть данной книги). Историки не всегда беспокоятся о том, чтобы дать читателю указания такого рода; многие перепрыгивают от «Человек мезолита приобретает все больше умения в изготовлении оружия» к «Саргон распространил свое правление по всей Месопотамии» без указания, что эти два утверждения основаны на свидетельствах совершенно различного рода и несут совершенно различную степень неопределенности.

В этой книге мы проведем немного времени в Австралии, обеих Америках или в Африке – но по разным причинам. Изустные описания этих культур, какими бы древними они ни были, все-таки не простираются так далеко, как самые древние списки царей Месопотамии или первые памятные таблички египетских фараонов. Однако идея линейного времени, которая дает нам возможность так аккуратно выстроить историю – предыстория, древняя история, средневековая история и далее к будущему, – не относится к туземцам Африки или Америки; это абсолютно западное порождение (что никак не умаляет его полезности). Как указывает в своем учебнике по предыстории археолог Крис Госден, архаичные народы, такие как аборигены Австралии, не имеют своей концепции «предыстории». Насколько мы можем судить, они считали прошлое и настоящее одним целым, пока не прибыли уроженцы Запада, принеся с собой «историю» – в этой точке их предыстория мгновенно пришла к концу. Далее мы встретимся и с ними: приближение не может быть идеальным, но оно избегает насилия над их ощущением времени.

Одно дополнительное замечание: датирование чего-либо из происшедшего до Хаммурапи (около 1750 года до н. э.) весьма проблематично. Даже дата вступления Хаммурапи на престол варьирует на пятьдесят лет или около того в ту или иную сторону, а когда мы возвращаемся к 7000 году до н. э., фактор ошибки приближается к 500–600 годам. Поэтому до 7000 года до н. э. определенные даты остаются вежливо открытыми. Описание происшедшего от начала времени примерно до 4000 года до н. э. осложнено тем фактом, что существует несколько различных систем обозначения эр «предыстории», ни одна из которых не согласуется полностью с другими, и по крайней мере одна является полным заблуждением.

Я выбрала для указания дат традиционные обозначения: ВС и AD. Я понимаю, почему множество историков в попытке уйти от рассмотрения истории с иудейско-христианской точки зрения используют аббревиатуры ВСЕ и СЕ – но использование обозначения ВСЕ, хотя все даты отсчитываются от Рождества Христова, кажется мне абсолютно бессмысленным[1].

Часть I. Начало истории

Глава 1. Происхождение царской власти

Севернее Персидского залива, в самом удаленном районе, шумеры открыли, что города нуждаются в правителях

Много тысяч лет тому назад шумерский царь Алулим правил городом Эриду – обнесенным стеной безопасным местом, отрезанным от долины непредсказуемой и суровой реки; позднее римляне назовут эту местность Месопотамией. Взлет Алулима к вершине власти отметил начало цивилизации, и его правление длилось почти тридцать тысяч лет.

Шумеры, которые жили в мире, где сверхъестественное и материальное еще не были разнесены в разные приделы, не задохнулись бы от второй части предыдущего предложения. С другой стороны, они бы с огромным трудом проглотили утверждение, что воцарение Алулима стало «началом цивилизации». С их точки зрения, шумеры были цивилизованными всегда. Царская власть Алулима, внесенного в список шумерских царей (вероятно, самая древняя историческая запись в мире), была «спущена с небес» и уже являлась абсолютной, когда появилась на земле.

Но, оглядываясь назад, мы видим появление первого царя в другой перспективе. Это море перемен в условиях жизни человека, начало совершенно новых взаимоотношений между людьми, на их землях, и их лидерами.

Мы не можем датировать правление Алулима, так как он не упоминается в каких-либо других записях, а также поскольку мы не знаем, сколько лет самому шумерскому Царскому списку. Список был нанесен на глиняные таблички примерно в 2100 году до н. э. – но он, без сомнения, отражает гораздо более древние традиции. Более того, хронология, данная шумерским списком царей, не точно соответствует прошлому, как мы его знаем. «После того, как царская власть была спущена с небес, – сообщает нам список, – Алулим правил 28 000 лет как царь; [его наследник] Алалгар правил 36 000 лет»{3}.

Продолжительность этих правлений позволяет предполагать, что оба царя действительно являются полубогами, пришедшими скорее из мифологии, чем из истории; или, быть может, Алулим и его наследник просто правили очень долго. Согласно данным шумеров, ими правили восемь царей, прежде чем в шумерской истории произошла чудовищная катастрофа, и «наводнение уничтожило землю». Каждое правление длилось около 36 000 лет – это предполагает, что царский список заключает в себе какой-то счет, который мы не понимаем[2].

Что мы можем сделать – это отнести шумерского царя в далекое прошлое. Когда бы он ни правил, Алулим жил на земле, вероятно, полностью отличной от Месопотамии, которую мы знаем сегодня, с ее двумя известными реками – Тигром и Евфратом, – впадающими в Персидский залив. Геологи говорят нам, что незадолго до начала истории (датировка 11 000 лет до н. э. хотя и далека от точности, но все же дает нам примерную точку отсчета) с полярных шапок далеко на юг, почти до Средиземного моря, спустился лед. При таком огромном количестве воды, содержавшемся во льду, океаны и моря были ниже; северный край нынешнего залива был, вероятно, равниной с бегущими через нее потоками, и океан омывал берег, который лежал примерно на уровне современного Катара. Регулярно выпадали дожди, так что земля здесь была увлажнена.

Когда началось потепление, и шапки льда начали таять, – процесс, длительность которого геологи оценивают в 5000 лет, между 11 000 и 6000 годами до н. э., – океан перехлестнул Катар и современную территорию Бахрейна. Человеческие поселения постепенно отступали перед поднимающейся водой. К 6000 году до н. э. Британия – ранее полуостров, выступающий из Европы, – стала островом, а берег Персидского залива подполз к нынешним южным границам Кувейта. Равнина, которая лежала севернее него, была затоплена – не двумя реками, а комплексом мощных потоков, следы которых все еще видны на спутниковых фотографиях. Книга Бытия описывает одну реку с «четырьмя головами», бегущую через равнину{4}.

Но хотя земля и орошалась этими переплетающимися реками, она становилась суше. По мере того, как лед уходил, температура поднималась. Севернее залива дожди превратились в нечастые легкие дождики, которые имели место лишь в зимние месяцы. Летом над незащищенной равниной дули сухие ветра. Каждый год потоки выходили из берегов и смывали поля, оставляя на них ил. Из ила на берегах потоков образовывались наносы. А залив продолжал отползать на север.

Люди, которые жили на южной равнине, ближе всех к заливу, сражались за выживание на меняющейся и непредсказуемой местности. Раз в год их поля покрывало слишком много воды. Как только наводнение уходило, земля высыхала, становясь твердой. Здесь не было ни камня, ни леса, из которых можно было изготовить инструменты и жилища, ни обширных пастбищ – только тростник, который рос вдоль потоков, но зато было много грязи. Грязь, слепленная и высушенная, перемешанная с тростником и обожженная, становилась основанием их домов, кирпичами, которые образовывали стены их городов, их горшками и блюдами. Это были люди земли[3].

Язык, на котором говорили в этих поселениях – шумерский, – очевидно, не имеет отношения ни к одному другому языку на земле. Но ко времени, когда шумеры изобрели письменность, в их языке было много заимствований из другого языка. Слова шумеров построены на однослоговых корнях, но множество слов в древнейших надписях имеют незнакомые двусложные корни: названия двух самых крупных рек, которые пересекают равнину, обозначения хлебопашца, рыбака, плотника, разносчика, а также десятка других профессий, даже название самого города Эриду.

Эти корни – семитские, и они доказывают, что шумеры не были одиноки на южной равнине. Семитские слова пришли от людей, чья родина находилась южнее и западнее Месопотамской равнины. Горы на севере и востоке Месопотамии останавливали путников, но путешествие с Аравийского полуострова или из Северной Африки было намного более простым делом. Именно так семиты появлялись в земле шумеров, одалживая им свои слова. И не только слова: семитскими заимствованиями обозначены почти все сельскохозяйственные работы (пахота, боронование) и мирные профессии, которые сопутствуют обработке земли (корзинщик, кожевенник, плотник). Именно семиты, а не шумеры, принесли свое мастерство в Месопотамию.

Древнейшая Месопотамия

Итак, как же шумеры научились обрабатывать землю?

Вероятно, это начиналось постепенно, как и у людей, которые жили в Египте и дальше к северу. Может быть, когда ледовый покров отступил, а стада поставлявших мясо животных двинулись на север и стали уменьшаться, люди, которые последовали за этими стадами, прекратили охоту и вместо этого начали сеять дикие злаки, которые хорошо вызревали на более теплых равнинах. Теперь эти люди меняли место своего обитания только тогда, когда менялся климат (как это совсем недавно делали туземцы Северной Америки в современной Канаде до прихода Жака Картье). Возможно, эти кочевники эволюционировали от собирательства к целенаправленной посадке злаков и уходу за ними – пока наконец не бросили свои перемещения совсем, чтобы осесть на одном месте. Хорошо питавшиеся мужчины и женщины рожали больше детей. Кремневые серпы и каменные жернова, которые находят везде от современной Турции до долины Нила, позволяют предполагать, что когда дети вырастали, они оставляли свои перенаселенные деревни и куда-либо уходили, унося с собой умение обрабатывать землю и обучая этому других.

Древние рассказы добавляют еще один штрих к легенде: когда под влиянием семитов шумеры стали сажать злаки вокруг своих деревень, жизнь стала настолько сложной, что им потребовался царь, чтобы помогать разрешать эти трудности.

Возник Алулим, царь Эриду – и так было положено начало цивилизации.

Легко нанести глянец лирики на «начало цивилизации». В конце концов, цивилизация – это то, что отделяет нас от хаоса. Цивилизованные города ограждены стенами, отделяющими улицы внутри от дикой неразберихи снаружи. Цивилизация, как объясняет археолог Стюарт Пиготт в своем введении к классическому учебнику Макса Маллоуэна о древних шумерах, это результат мужественной неудовлетворенности существующим положением. Пиготт пишет: «Появились люди, для которых новшества и изменения, а не приверженность традициям, приносили удовлетворение и облегчение: эти обновлявшиеся общества стали теми, кого мы можем считать основателями цивилизации»{5}.

Фактически цивилизация появляется в результате более сильного побудительного мотива: уверенности в том, что никто не захватит слишком много пищи или воды. Цивилизация началась в плодородной пойме – и не потому, что это было райское место, переполненное природными ресурсами, а потому, что оно было настолько враждебно к населению, что деревне любого размера требовалось тщательное управление, чтобы выжить. Земледельцы вынуждены были объединяться для постройки каналов и резервуаров, необходимых для удержания паводковых вод. Кто-то должен был организовывать это объединение, кто-то – наблюдать за справедливым распределением ограниченного количества воды. Кто-то должен был определять, что зерно, выращенное земледельцами сверх нужд их семей, достанется тем, кто сам зерно не выращивает – корзинщикам, кожевенникам и плотникам. Только в недружелюбных к человеку условиях по необходимости появляется бюрократия – истинное клеймо цивилизации. В плодородных и по-настоящему обетованных землях, где хватает воды, пищи, дичи, минералов и лесов, люди обычно не заботятся о завтрашнем дне[4].

По мере того, как родившиеся в плодородной пойме деревни перерастали в города, за счет одного и того же участка сухой земли вынуждено было кормиться все большее количество людей. В таких условиях сильная власть стала необходима больше, чем когда-либо. Но человеческая природа требовала от вождей каких-то способов принуждения, а значит, создания вооруженной единицы, которая обеспечивала бы выполнение их приказов.

Вожди стали царями.

Для шумеров, которые боролись за выживание на земле, где вода или смывала их поля во время паводка, или отступала совсем, оставляя урожай жариться на солнце, власть царя была даром богов. Для них не первобытные сады, а именно города, защищенные от вторжения вод и голодных разбойников толстыми стенами из глиняных кирпичей, стали первым и наилучшим убежищем человека. Город Эриду, созданный царем-богом Мардуком, в который впервые спустилась с неба царская власть, снова возникает в мифах об Эдеме вавилонян и шумеров:

Все земли были морем залиты…

Потом появился Эриду…

Корыто построил Мардук из тростника на поверхности вод.

И грязь создал он и стал разливать ее тем тростниковым корытом…

И еще он создал людей{6}.

Эриду никуда не исчезает, как и Эдем из Книги Бытия. Священный город встал как граница между старым миром охотников и собирателей и новым миром цивилизации.

Но охотники и собиратели не исчезли совсем. С самого начала царств и первых построений городов оседлые земледельцы ссорились с кочевыми скотоводами и пастухами.

Пятым царем в перечне шумеров стоит Думузи[5], который (как с легким налетом удивления сообщает нам список) являлся пастухом. Этот пастух, ставший царем, – встреча противоположностей, как становится ясно из «Сватовства Инанны», мифа, где главными героями являются Думузи и богиня Инанна[6]. В этой истории Думузи не только пастух и царь – в нем течет кровь богов. Но несмотря на его принадлежность к богам, Инанна находит Думузи недостойным. «Пастух пойдет в постель с тобой!» – восклицает бог-солнце Уту, но Инанна (которая обычно раздает свои милости без малейших колебаний) возражает:

Пастух! Не выйду замуж я за пастуха!

Ведь так груба шерсть у его одежды.

За земледельца выйду замуж я.

Растит он лен мягчайший для моих нарядов.

Растит ячмень для моего стола{7}.

Думузи настаивает на своем. После долгих споров о том, чья семья лучше, он завоевывает право на постель Инанны, предложив ей свежего молока и сливок. В итоге богиня соглашается, чтобы он «вспахал ее влажное поле», и он принимает приглашение.

Предпочтение Инанной земледельца – это отзвук реально существовавшего противостояния. Так как южная равнина становилась все суше, города группировались и возводились вдоль берегов рек. Но пустоши позади городов все еще служили пастбищами для овец и коз, а также домом кочевникам, которые поддерживали живыми древние пути кочевий. Пастухи и земледельцы нуждались друг в друге: пастухи обеспечивали земледельцев мясом, свежим молоком и шерстью в обмен на жизненно важное зерно. Но взаимная нужда не приводила к взаимному уважению. Городские жители насмехались над простоватыми немытыми пастухами; пастухи подшучивали над изнеженными и неумелыми городскими обитателями.

Вот на такой земле городов и царей, земледельцев и бродяг-кочевников правили первые восемь царей Шумера до того, как разразилась катастрофа.

Глава 2. Древнейшая история

Несколько позже в Шумере произошло очень большое наводнение

В течение многих месяцев не выпало ни одного дождя. На полях возле соленого залива женщина собирает высохшие колосья. Позади нее на фоне свинцового неба поднимаются стены ее родного города. Земля под ногами тверда как камень. В резервуарах, когда-то наполненных водой ежегодного паводка, на дне всего дюйм жидкой грязи. Ирригационные каналы пусты.

Капля воды ударяет по ее пыльной руке. Она поднимает голову и видит ползущие с горизонта к зениту облака. Она кричит в сторону городских стен, но улицы уже полны мужчин и женщин, выставляющих горшки, миски и пустые раковины на самые открытые места. Слишком часто шквалы проносились через равнины мгновенно.

Но не в этот раз. Капли учащаются, рушась вниз. Вода собирается в лужи, количество ее все увеличивается. Вдалеке усиливается незнакомый рев, земля содрогается.

Древним людям были неведомы глубокие колодцы, мощные плотины или городской водопровод; большую часть своей жизни они проводили в поисках воды, ее транспортировке и хранении, – высчитывая, как долго смогут прожить, если вода не будет найдена. Много времени уходило на отчаянные молитвы, чтобы вода упала с неба или колодцы наполнились влагой из глубины земли.

Но в Месопотамии параллельно с этими жизненно важными занятиями существовал и неожиданный страх воды. В глубокой воде скрывался дьявол и злоба, вода могла нести жизнь – но также в ней таилась и смерть.

История Земли (как рассказывают нам геологи) размечена великими катастрофами, которые время от времени уничтожали целые виды живых существ. Но только одна из этих катастроф сохранилась эхом в преданиях дюжины самых различных народов. У нас нет универсального рассказа, который бы повествовал, как климат начал становиться очень, очень холодным, – но давным-давно память человечества зафиксировала, что вода стала угрожать его недолговечному существованию на земле. Историк не может игнорировать Всемирного потопа; это самый универсальный миф из всех, какие сохранило человечество.

Кроме краткого упоминания о наводнении в «Царском списке», шумерская легенда о потопе доходит до нас не напрямую, а переведенная через тысячи лет после события на язык аккадцев (семитское наречие, на котором говорили позже в Месопотамии) и сохраненная в ассирийской библиотеке. Энлиль, царь богов, рассердился, потому что громкий шум людей на земле не давал ему спать; он уговорил других богов уничтожить человечество, но бог Эа, который дал клятву защищать людей, тайком сообщил о замысле одному умному человеку по имени Утнапиштим[7], пока тот спал. И тогда

поднялись грозные боги бездны,

обрушили вниз моря ревущие вод,

семь судей ада подожгли землю своими факелами,

и превратился день в ночь,

потому что разлетелась земля, как хрупкая чаша.

Воды накатывали на людей, как волны сражения{8}.

Предупрежденный Утнапиштим спасся в лодке со своей семьей и несколькими животными, а также с теми, кого смог взять с собой.

Вавилонская версия этого рассказа называется «Повестью об Атрахазисе» (Атрахазис в переводе означает что-то вроде «Великий Умник»). Атрахазис, самый мудрый царь на земле, был предупрежден о грядущем бедствии. Он построил ковчег – и, зная, что может разместить на нем лишь немногих, пригласил остальных своих подданных на пышное торжество, чтобы у них был один, последний, день радости перед концом. Все едят и пьют, благодаря его за щедрость; но сам Атрахазис, зная, что это пиршество – их предсмертная пища, мечется взад-вперед, страдая от горя и чувства вины.

И ели они от его щедрости,

и пили, сколько могли,

но он не мог, лишь входил и выходил,

входил и выходил,

ни разу не присев,

так мучили его отчаяние

и отвращение к своей беспомощности{9}.

Даже самый лучший царь не земле не всегда в состоянии обеспечить выживание своему народу перед лицом непреодолимого бедствия.

Но самый известный рассказ о потопе – несомненно, тот, что изложен в Книге Бытия. Господь решает очистить свое творение от разврата, поэтому велит Ною, «непорочному среди людей», построить ковчег, который спасет его и его семью от гибели.

Хлынул дождь, разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились, и воды поглотили землю.

Три культуры, три рассказа: слишком много совпадений в деталях, чтобы их не учитывать[8].

Геологи XIX века, используя Книгу Бытия в качестве руководства, искали следы Всемирного потопа и находили их: беспорядочные геологические слои, раковины на вершинах гор. Но медленное продвижение по земле ледового покрова – теория, впервые предложенная Луи Агассизом в 1840 году, – также объясняло многие из геологических явлений, относимых ранее к последствиям Всемирного потопа. Вдобавок эта теория созвучна растущей в научной среде уверенности по поводу того, что эволюция мира была постепенной и поступательной, на нее влияли одни и те же последовательные процессы, она гладко двигалась вперед по предсказуемому пути, на котором уникальным и неповторяемым событиям нет места[9].

И все-таки рассказы о Всемирном потопе остались. Исследователи Месопотамии продолжали защищать идею о существовании реального наводнения – не всемирного, так как философски эта теория напрочь отвергается, но локального месопотамского, хотя и достаточно разрушительного, чтобы запомниться на тысячи лет. Археолог Леонард Вулли, известный по раскопкам Ура, написал: «Общего уничтожения человеческой расы, конечно, не произошло, не произошло даже полного уничтожения населения Дельты… но могло быть произведено довольно разрушений, чтобы оставить след в истории и определить лик эпохи»{10}. Ища следы наводнения, Вулли (что не удивительно) нашел их – десятифутовый слой осадков, отделяющих ранние месопотамские поселения от более поздних.

До потопа Райана – Питмана

Примерно через семьдесят лет Уильям Райан и Уолтер Питман предположили, что рассказы о Всемирном потопе отражают не опустошительный общемесопотамский потоп, а память о постоянных наводнениях – «половодье, которое никогда не исчезало… [которое] выгоняло людей с их родных земель и заставляло находить новые места для жизни»{11}. По мере того, как таял лед и поднимался уровень Средиземного моря, там, где еще недавно была твердая земля, образовался пролив Босфор. Черное море вышло из берегов, навсегда затапливая деревни; спасшиеся люди уходили на юг и уносили с собой память о бедствии.

Менее красочные ответы тоже предлагались. Вполне возможно, рассказ о потопе представляет собой обобщенные опасения по поводу наводнений, которые, несомненно, постоянно происходили возле переплетающихся водных потоков, протекавших через Месопотамию{12}. Или, быть может, рассказ об изменившем землю потопе отразил перемены, произошедшие при наступлении залива на север, когда поднимающееся море одно за другим поглощало целые поселения.

Каждое из этих объяснений имеет свое слабое место. Осадочный слой Леонарда Вулли, как открыли дальнейшие раскопки, слишком невелик, чтобы обозначать конец цивилизации в Месопотамии. К тому же он датируется районом 2800 года до н. э. – то есть самым расцветом шумерской цивилизации. Трудно понять, как несколько эпох подъемов и спадов воды, отступавшей и приходившей снова, могли трансформироваться в одно событие – потоп, который навсегда изменил лицо земли. И хотя подъем уровня залива, вероятно, затапливал деревни, вода наступала со скоростью один фут каждые десять лет или около того – не похоже, чтобы подобное могло вызвать столько страха.

Теория Райана и Питмана, основанная на образцах, взятых со дна Черного моря, более приемлема. Но это наводнение датируется примерно 7000 годом до н. э., что оставляет наш вопрос без ответа. Как рассказы о вселенском потопе пробились в устные предания многих народов, которые при любом подсчете в 7000 году до н. э. обитали очень далеко от Месопотамии?

В Китае, где за время построения шумерами их городов развились две независимые земледельческие культуры – Ян-шао и Луньшань, – вероломный военачальник прорывает дыру в небесном пологе, и вода устремляется вниз, покрывая всю землю и затапливая всех вокруг; выживает единственная знатная дама, царица, которая находит убежище на вершине горы вместе с маленькой группой воинов. В Индии рыба предупреждает мудрого царя Ману, что надвигается громадное наводнение, и он должен построить корабль и забраться в него, как только вода начнет подниматься. «Воды смыли все три неба, – говорит нам Ригведа, – и спасся один Ману»{13}.

Более захватывающими представляются рассказы о потопе у американских народов, некоторые из них несут черты удивительного сходства с месопотамскими преданиями – но, похоже, возникли задолго до появления христианских миссионеров, принесших с собой Книгу Бытия, хотя этот вопрос исследован в недостаточной мере. В версии майя «четыреста сыновей» выжили при потопе, превратившись в рыб; позднее они отпраздновали свое избавление, напившись вина, после чего поднялись на небеса и стали Плеядами. Внимательный читатель заметит здесь явную параллель с рассказом о Ное, в котором на небе также появляются знаки, а сам Ной напивается до бесчувствия, оказавшись на сухой земле. В Перу домашняя лама отказывается есть, а когда ее хозяин спрашивает, почему, лама предупреждает его, что через пять дней поднимется вода и затопит землю. Человек забирается на самую высокую гору, выживает и снова заселяет землю. При этом женщину он с собой не берет – что выглядит явным недосмотром.

Если все эти американские легенды о потопе сопоставить с месопотамскими мифами, то можно прийти к выводу, что потоп не мог произойти в 7000 году до н. э., как это предполагает историк Джон Брайт. Общее бедствие должно было иметь место около 10 000 года до н. э., когда охотники перешли через Берингов пролив{14}.

Итак, что же случилось?

Вода ринулась на мир человека; но кто-то предвидел, что бедствие уже на подходе, еще до того, как начался потоп.

После наступления вод земля высыхает. Людям приходится заново обживаться в мире, который стал гораздо жестче, чем был раньше. Многое было утеряно. В Книге Бытия Ною было сказано, что нужно убить животное, чтобы получить его мясо; в легенде о шумерском потопе боги оплакивают уничтожение мира:

Может, это голод уничтожил мир,

А не потоп.

Может, это мор унес человечество,

А не потоп{15}.

Конечно, это не совпадение, что созданные в таком большом количестве стран рассказы начинаются с разгула водной стихии, которая должна отступить, чтобы человек смог начать существование на сухой земле. В легенде, созданной аккадцами и найденной на фрагментах табличек вместе с эпической поэмой о Гильгамеше, первые строки таковы:

Когда не поднялись еще небеса,

И внизу, на земле, еще не возникла равнина,

И даже бездна еще не раскрыла своих границ,

Владычица хаоса Тиамат была им всем матерью{16}.

При создании мира морская суть Тиамат была убита, а половина ее тела заброшена на небо, чтобы смерть, приносящая соленую воду, не покрыла только что просохшую землю.

«Через год и один день сплошных облаков, – начинается легенда микстеков, – мир все еще лежал в темноте. Все было в полном беспорядке, вода покрывала ил и тину, которые тогда и были землей»{17}. «Это правда, – вторит ей индийская Сатапата-Брахмана. – Вначале была вода, ничего, кроме моря воды». «Вначале, в темноте, не было ничего, кроме воды», – начинается миф африканского народа банту. И, наконец, то же самое повторяют более знакомые тем, кто воспитан в христианстве или иудаизме, слова Книги Бытия: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою».

Невозможно узнать, что же было разрушено водами. Но, подобно многим другим людям, шумеры сохранили миф о потерянном рае. В самой древней шумерской поэме «Энки и Нинхурсаг»[10] этот рай описан как место, где

не убивает лев,

волк не хватает овцу,

нет там дикой собаки, пожирательницы детей,

тот, чьи глаза болят теперь, не говорит: «Болят глаза мои»;

тот, у кого болит теперь голова, не говорит: «Болит у меня голова»{18}.

Но этот мир мечты, полный фруктовых деревьев и орошаемый свежими пресными потоками, оказался потерян для человека.

Мы все еще испытываем страх воды, страшась затопления освоенного нами мира, в котором обитаем. Посмотрите, как выразилась эта фобия в образе «Титаника»: палубы наклоняются, вода наступает, а офицеры, которые наверняка понимают приближение катастрофы, ничего не могут сделать, чтобы предотвратить ее. Рассказы о воде все еще пугают и привлекают нас. Как предполагает философ Ричард Маув: «Образы, ассоциирующиеся с „рассерженными глубинами”, имеют устойчивую власть над человеческим воображением вне связи с географией нашего обитания»{19}.

Но мы посягнули на территорию теологов и философов. Историки могут только зафиксировать, что варка пива существует столько же, сколько и землепашество, и что самое древнее вино в мире (найденное во время раскопок в современном Иране) относится к шестому тысячелетию до н. э. Потому что столько же, сколько человек выращивает зерно, он пытается вернуть назад, хотя бы временно, более радужный и добрый мир, который более невозможно найти на карте.

Глава 3. Появление аристократии

В Шумере примерно за 3600 лет до н. э. власть царей становится наследственной

После Всемирного потопа шумерский Царский список говорит нам, что новым центром царской власти становится город Киш, расположенный в северной части Шумера и окруженный хлебными полями.

Первым царем династии Киша был Гаур; далее власть перешла к правителю с величественным именем Гулла-Нидаба-Аннапад. Затем, спустя девятнадцать правителей, к власти пришел Энмебарагесси, двадцать второй по исчислению после потопа. Благодаря сохранившимся текстам мы знаем, что правление Энмебарагесси приходилось на 2700-е годы до н. э. – для нас эта дата особенно ценна, так как это первая привязка к исторической хронологии.

Это все еще создает для нас проблему при описании шумерской истории между потопом (когда бы он ни был) и 2700 годом до н. э. После потопа цари больше не правили по тридцать шесть тысяч лет. Наоборот, время правления резко сократилось и становилось все короче и короче. В целом 22 985 лет, 3 месяца и 3 дня прошло от наводнения и до того, как взошел на трон Энмебарагесси – фигура, которая нам не так уж и помогает, как можно подумать, учитывая точность счета. Специалисты по шумерской истории и литературе склонны именовать царей до потопа «мифическими», а царей после него – «полумифическими»; но, признаться, различие между ними ускользает от меня.

Большинство правлений (двадцать одно), прошедших до Энмебарагесси, описаны каждое одной строкой: имя правителя, длительность правления, и не более того. Единственное исключение из этого правила встречается практически на середине списка, когда Этана, тринадцатый царь[11] после потопа, внезапно выделяется из перечня своих бесцветных предшественников.

Этана, тот, который поднялся на небо,

Тот, который земли твердыми сделал,

Он правил 1560 лет,

А Бали, сын Этаны —

Он правил только 400 лет.

Тут заложено гораздо больше фактической информации, чем может показаться на первый взгляд.

Ко времени, когда возобновили составление Царского списка, географические изменения территории Междуречья практически прекратились и земли приобрели тот вид, который мы наблюдаем на современных картах. Линия залива переместилась на север. Пересекающие друг друга потоки, некогда орошавшие низменность, оставили после себя наносы осадочных пород; расстояние между руслами рек увеличилось, и в итоге образовались две реки с впадающими в них извилистыми притоками. Сегодня мы называем эти реки Евфрат и Тигр – названиями, которые дали им греки; в более древние времена западная река называлась Урутту, а более быстрая и бурная восточная, напоминающая стрелу в полете, именовалась Идиглат[12].

Между этими двумя реками было построено множество городов. Археологи говорят нам, что к 3200 году до н. э. значительная часть населения деревень изменила свой образ жизни, окончательно перебравшись за стены укреплений. Эти перемещения не всегда происходили мирно. Книга Бытия и рассказ о потопе рисуют нам интригующую картину раскола. Когда Ной начал отстраивать цивилизацию, его потомки разошлись по земле. На Шинаре – семитское название юга Месопотамской равнины – строительство городов достигло особо высокого уровня. Увлеченные своим мастерством, горожане решили построить башню, достигающую неба, – башню, которая дала бы повод для гордости не только на земле, но и перед самим богом. Этот акт самонадеянности привел к неразберихе с языками, непониманию и в конце концов к войнам.

Вавилонская башня, как и библейский потоп, находится в не поддающемся датировке прошлом. Но сам этот факт становится для нас окном в мир, где глиняные города, обнесенные крепостными стенами, воздвигаются по всей Месопотамии{20}. Дюжина укрепленных городов, каждый из которых был окружен пригородами, растянувшимися радиально миль на шесть, боролись за главенствующее положение: Эриду, Ур, Урук, Ниппур, Адаб, Лагаш, Киш и так далее. По-видимому, в каждом из этих древних урбанистических центров проживало до сорока тысяч населения.

Каждый город находился под защитой бога, чей храм привлекал паломников из округи. И правящая верхушка этих городов протягивала щупальца влияния к округе, стремясь подчинить своей власти все большие территории. Пастухи и скотоводы приходили в город, чтобы принести дары богам, продать и купить товар, а также заплатить налоги по требованию священнослужителей и царей. Людям нужен был город для торговли и отправления обрядов – но город требовал столько же, сколько давал. Уравнительные отношения внутри более ранних групп охотников-собирателей – разрушились. Теперь существовала иерархия: город первичен, сельская местность вторична.

Примерно через десять поколений после потопа иерархия приобрела новую форму. Впервые люди заявили право на власть не благодаря своей силе или мудрости, а по праву крови.

Десятый царь Киша после наводнения, Атаб, стал первым, кому наследовал его сын, а затем внук. Эта династия из трех поколений – самое первое кровное наследование, зафиксированное в письменной истории. Но вслед за этим правителем становится Этана, захвативший трон силой, и в его случае возникают проблемы наследования власти иного рода.

Об Этане Царский список говорит нам только то, что он «поднялся на небо» – причем эта деталь дана без разъяснений. Чтобы узнать больше, нужно обратиться к поэме, написанной значительно позже описываемых в ней событий. В этой поэме Этана – благочестивый царь, верующий в богов, но у него огромное горе: нет детей. В своих молитвах он жалуется:

Я чту вас, боги, я уважаю вас, духи смерти!

Толкователи снов, вы так старались привести меня в ярость,

Боги, вы же приняли жертвоприношение из моих ягнят…

Так смойте же с меня мой позор и дайте мне сына!{21}

В страшном сне Этана видит, что его город пострадает, если наследник трона не родится:

Захлебывался город Киш в рыданиях,

Все горожане в траурных одеждах…

Наследника Этана им не дал!{22}

Огромной важности изменение появилось как нечто само собой разумеющееся: царская власть стала наследственной. Лидер, который сам взваливал на себя огромное бремя ответственности за людей, теперь просто рождался для этой задачи по праву крови. Впервые мы видим возникновение аристократии – класса, рожденного, чтобы править.

Боги посочувствовали Этане и явили ему ответ: он должен был вернуться на спине орла назад, на небо, где найдет растение жизни, секрет рождения сына. Далее табличка надколота и конец рассказа утерян. Но Царский список говорит нам, что Бали, сын Этаны, правил после смерти отца – отсюда следует, что просьба была удовлетворена.

Неравенство по крови лелеялось. Как и сама идея царской власти, идея урожденной аристократии сохраняется до сих пор.

Следуя из положения, что те, кто рождены править, должны контролировать как можно большие территории, Этана «твердо закрепляет свои земли» за сыном.

Города Месопотамии были независимыми, во главе каждого стоял местный правитель. Но расположение в междуречье Киша стало толчком к утверждению превосходства этого города над остальными. В конце концов, в Шумере не было своего леса – здесь в небольших количествах росли только завезенные пальмы, являющие собой третьесортный строительный материал. Здесь не было камня, не было меди, не было обсидиана – не было ничего, кроме ила, глины, а также нескольких месторождений битума или асфальта, использующегося как масло в светильниках или как связующий материал в строительном растворе. Дерево нужно было доставлять с северо-востока, с гор Загрос, или же привозить с Ливанских гор, расположенных на северо-западе. Медь прибывала с южных Аравийских гор, ляпис-лазурь – из скалистых земель на севере и востоке; камень доставляли из пустыни на западе, а обсидиан – с далекого севера. В обмен шумерские города могли предложить сельскохозяйственные товары: зерно, одежду, кожу, гончарные изделия. Шумерские горшки и сосуды широко использовались и в маленьких поселках, и в городах по всей Восточной Европе и Северной Азии.

Первые города Шумера

Часть торговых путей пролегала через пустыни на восток и запад, но наибольшее их количество проходило вверх и вниз по Тигру и Евфрату; старое название Евфрата, Урутту, означает «Медная река». Месопотамская низменность, как указывает археолог Чарльз Пеллегрино, представляла собой узкую полосу цивилизации: «оазис в тысячи миль длиной и шириной менее десятка миль»{23}. Если город, лежащий ниже по течению, хотел послать караван вверх по течению, в горы Ливана за кедровыми стволами, этот караван неизбежно должен был пройти мимо Киша. Царь Киша собирал свой процент с проходящего мимо его города потока богатств, он мог свить собственное гнездо, выщипывая по перышку у других.

К тому времени, когда сын Этаны унаследовал власть, Киш лишил старый город Эриду, расположенный южнее, статуса самого могущественного владения на равнине. К 2500 году до н. э. цари других городов стали претендовать на титул «царь Киша» – как будто он превратился в некий почетный ярлык, демонстрирующий власть над остальными шумерскими городами{24}.

Но таможенный сбор – это одно, а реальные завоевания – совсем другое. Этана и его родственники никогда не распространяли свои имперские замашки на другие города Шумера. Трудности при передвижении армий вверх и вниз по всей длине равнины могли удерживать царей Киша от попыток завоевания других городов – а может быть, они просто не видели связи между размерами владений и статусом царской власти. Первый человек, построивший империю, пришел совсем из другого народа.

Глава 4. Создание империи

В долине реки Нил примерно в 3200 году до н. э. царь Скорпион объединяет Северный и Южный Египты, а Нармер из Первой династии завершает это объединение

Юго-западнее Шумера, южнее берегов Средиземного моря, армия во главе с первым создателем империи пронеслась долиной реки Нил.

Как и первые цари Шумера, царь Скорпион – полумифичен. Он не зачислен в Царский список; он существует лишь как образ, вырезанный на рукояти церемониального оружия. Но, в отличие от первых царей Шумера, которых относят к смутному далекому прошлому, царь Скорпион почти попадает в реалии истории, зафиксированной письменно, предприняв попытку завоевать мир примерно в 3200 году до н. э.

Царь Скорпион был выходцем из африканского народа, который когда-то жил в долине Нила, на обоих его берегах. За много веков до его рождения – в дни, когда легендарный Алулим правил в более влажном и прохладном Шумере, – долина Нила, скорее всего, была необитаемой. Каждый год сильнейшие дожди выпадали над южными горами, вода собиралась в долине и устремлялась вниз по Нилу на север, к Средиземному морю, унося с собой верхний слой почвы. Эти наводнения были настолько страшными, что группки охотников и собирателей не осмеливались задерживаться на берегах реки. Они предпочитали селиться на более гостеприимных землях восточнее и западнее: либо на берегах Красного моря, либо в районе нынешней Сахары. В те годы климат на тех землях был более мягким и влажным, Сахара была покрыта травой. Археологи нашли под песками окаменевшие листья, деревья и останки диких животных.

Но более жаркий и сухой климат, который пришел на Месопотамскую равнину, иссушил также и Сахару. Люди из Сахары ушли на восток, к хорошо увлажняемой долине Нила. Благодаря тому, что количество дождей уменьшилось, разливы Нила стали более терпимыми; переселенцы обнаружили, что могут справляться с ежегодными паводками, выкопав резервуары, чтобы удерживать воду, пришедшую с разливом, и каналы, чтобы орошать свои поля в более сухие месяцы. Люди строили на берегах поселки, сажали зерно в черный ил, остававшийся после наводнений, и охотились на дикую живность болот: диких быков, гиппопотамов, крокодилов и птиц, а также ловили рыбу. Постепенно к ним присоединились другие люди, прибывшие с западных берегов Красного моря. Они стали первыми постоянными обитателями долины Нила – первыми египтянами[13].

В отличие от Шумера, в долине Нила была дичь и рыба, камень, медь, золото, лен, папирус – опять же все, кроме дерева. Египтяне торговали с западом, чтобы получить слоновую кость, с востоком – ради раковин, с севера они везли полудрагоценные камни, но чтобы выжить, им был необходим только Нил.

Нил, главная жизненная артерия Египта, протянулся через долину в пятьсот миль длиной, местами стиснутой утесами, частично – по плоской равнине. Ежегодные паводки начинались в верховьях, там, где теперь находятся возвышенности Эфиопии, далее вода мчалась вниз через Второй Большой порог к Первому Большому порогу, делала поворот там, где потом будут хоронить царей, и вырывалась на равнину, где наконец распадалась на множество проток, образуя дельту Нила.

Из-за того, что Нил тек с юга на север, египтянам было ясно, что любая другая река должна течь в обратную сторону. Судя по более поздним иероглифам, они использовали одно слово для обозначения понятий «север», «вниз по течению» и «затылок» – и другое для обозначения «вверх по течению», «юг» и «лицо»{25}; египтянин всегда ориентировался, повернувшись на юг, лицом к течению Нила. Со времен самых ранних поселений египтяне хоронили своих мертвецов на краю пустыни, развернув головами на юг, с лицами, повернутыми на запад, к пустыне Сахара. Жизнь приходила с юга – но Земля Мертвых находилась на западе, в стороне пустыни, куда люди исчезали, как пропали трава и вода.

Египтяне дали своей стране два различных имени. Земля, где ежегодный паводок оставлял ил, называлась Кемет, Черная Земля; черным был цвет жизни и воскрешения. Но позади Черной земли раскинулся Дешрет, мертвая Красная Земля. Линия между жизнью и смертью была такой четкой, что человек мог наклониться и положить одну руку на плодородную черную землю, а другую – на красную, выжженную солнцем пустыню.

Без сомнения, существование в экстремальных условиях привело к ускоренному развитию египетской цивилизации. Как и города Шумера, египетские города пережили расцвет к 3200 году до н. э. Нубт (который также назывался Надака), лежащий на пути с востока на запад, ведущем к золотым копям, стал самым мощным городом юга; Иераконполис, где обитало не менее десяти тысяч жителей, отставал от него совсем ненамного. Очень рано эти южные города стали восприниматься не как отдельные и суверенные, а частью единого государства. Белое царство (называвшееся также «Верхний Египет», так как оно располагалось выше по течению) управлялось царем, который носил цилиндрическую белую корону. На севере Египта (Нижний Египет) города объединились в союз под названием Красное царство; расположение городов Гелиополис и Буто привело к тому, что они заняли доминирующее положение. Царь Нижнего Египта носил красную корону с изображением свернувшейся клубком кобры (самое раннее изображение этой короны датируется примерно 4000 годом до н. э.){26}, – символизирующим кобру-богиню, плюющую ядом во врагов царя{27}. Белое и красное, как красная и черная земли, отражали основную суть Египта: мир сотворен из сбалансированных и противодействующих сил.

В отличие от шумерского Царского списка, который явно стремится отметить начало времен, самый старый египетский Царский список не идет в глубь времен до Белого и Красного царств, поэтому имена их царей утеряны. Но о существовании царя Скорпиона есть свидетельство другого рода: навершие булавы, выкопанной в храме Иераконполиса. На ней изображен Белый царь в четко различимой белой короне, который празднует победу над побежденными солдатами Красного царства (и держит сосуд для полива земли, демонстрируя свою власть). Справа иероглиф обозначает его имя: Скорпион[14].

Сам царь Скорпион вполне мог быть уроженцем Иераконполиса – города, который первоначально был двумя отдельными городами, разделенными Нилом: Нехкену на западном берегу покровительствовал бог-сокол, а Некхебу на восточном берегу – богиня-гриф. Вероятно, царь Скорпион, видя объединенными две половины города, впервые пришел к мысли об объединении Белого и Красного царств под властью одного государя.

Верхний и Нижний Египет

Его победа, которая, вероятно, имела место около 3200 года до н. э., оказалась временной. Еще одна запись, сделанная примерно через сто лет, говорит об объединении двух царств под властью единого Белого царя. Как и изображение царя Скорпиона на навершии булавы, эта запись была найдена в храме Иераконполиса. Сделанная на плоском камне, который послужил «холстом», резьба изображает царя, несущего на голове корону; с одной стороны камня она красная, с другой – белая. Иероглиф обозначает царя Нармера.

Имя Нармер означает «Бешеная каракатица» – или, более мягко, «Свирепая каракатица». Это комплимент, потому что каракатица считалась самым храбрым и агрессивным из морских существ. На оборотной стороне плиты Нармер изображен в роли Белого царя, который держит за волосы воина Красного царства. На лицевой стороне Нармер, сняв белую корону и надев взамен красную, проходит парадным маршем мимо обезглавленных тел воинов. Он наконец-то подчинил Красное царство Белому.

Похоже, что Нармер – это еще одно имя Менеса[15], который появляется в списке египетских царей как первый человек – государь Египта[16]. О нем пишет египетский жрец Мането[17]:

Когда пришли [боги] и полубоги Первой династии из восьми царей,

Первым среди них был Менес.

И повел он армию через границу,

И завоевал он великую славу{28}.

Уничтожение границы между двумя царствами привело к созданию первой империи, к тому же одной из самых долговечных в истории, и это стало великим достижением.

Запись Мането была сделана спустя много сотен лет после свершившегося факта. Мането служил в храме бога-солнца Ра в Гелиополисе двадцатью семью веками позже, примерно в 300 году до н. э. Он взял на себя труд по сведению различных версий списков египетских царей в один документ, используя (среди прочих записей) папирус под названием Туринский Царский канон[18], также определяющий Менеса («Мен») в качестве первого царя Египта[19]. Составляя свой список, Мането поделил перечень египетских правителей на группы (отсчитывая с 3100 года до н. э.), начиная следующую всякий раз, когда власть переходила к новой семье или цари переносили столицу в другой город. Автор назвал эти группы династиями – греческим термином, обозначающим «власть, господство». Династии, по Мането, не всегда точны, но именно они разметили традиционную структуру истории Египта.

Первая династия, по Мането, начинается с времен объединения всего Египта его первым царем. Согласно греческому историку Геродоту, Менес-Нармер отпраздновал свою победу, построив абсолютно новую столицу – город Мемфис, расположенный в центре абсолютно нового царства. Мемфис означает «Белые стены» – его стены были настолько хорошо отштукатурены, что сияли на солнце. Из своего «белого города» правитель объединенного Египта мог контролировать и южную долину, и северную дельту. Мемфис был опорной точкой, на которой балансировали два царства.

Другая сцена, вырезанная на навершии булавы, показывает, что на Нармере-Менесе Красная корона, и он участвует в какой-то церемонии, очень напоминающей свадьбу, – возможно, победоносный основатель Первой династии женился на принцессе из Красного царства, чтобы объединить оба царства в наследниках Двойной короны.

Вся история Египта демонстрировала в царе двойственность его происхождения, называя его Владыкой Двух Земель, а его Двойная корона была составлена из Красной короны Нижнего Египта, поставленной на Белую корону Верхнего Египта. Северная кобра и южный гриф, одна – ползущая по земле, другой – обитатель неба, бдительно охраняли объединенное царство. Две половины были сведены в одно мощное и сбалансированное целое.

Сам Нармер правил шестьдесят четыре года, а затем отправился на охоту за гиппопотамом, традиционно устраиваемую царем, чтобы продемонстрировать свою мощь цивилизованно запугиваемым врагам. По словам Мането, он был загнан гиппопотамом в угол и убит на месте.

Сравнительная хронология к главе 4[20]

Глава 5. Железный век

В долине реки Инд, в 3162 году до н. э. северные кочевники оседают и строят города

В годы, когда царь Киша собирал дань с кораблей, проходящих вверх и вниз по Евфрату, а белые стены Мемфиса возвышались в центре Египта, третья великая цивилизация Древнего мира все еще оставалась чередой крохотных деревушек в долине реки. Больших городов в Индии и не возникнет, а строительства империи придется ждать еще по крайней мере шестьсот лет.

Люди, которые селились вдоль индийских рек, не были горожанами. Не вели они и списков, как делали это шумеры. Они не вырезали на камне образы своих вождей и не фиксировали свои достижения на табличках. Поэтому мы очень мало знаем о первых веках Индии.

Мы можем попробовать покопаться в индийском эпосе, чтобы отыскать ключ к истории этих народов. Хотя индийские эпические произведения записаны очень поздно (через тысячи, даже не сотни, лет после появления первых поселений), они, похоже, сохранили гораздо более древние предания. Но и в этих записях только один царь и одна дата указаны ясно: в 3102 году до н. э. мудрый царь Ману отметил начало новой эры, и с тех пор его эра все еще тянется, насчитывая уже более четырех тысяч лет.

Задолго до 3102 года до н. э. в Индию пришли пастухи и кочевники. Некоторые из них явились из Центральной Азии через проход в северных горах, называемый теперь Хайберским проходом[21]. Другие могли напрямую перебраться через Гималаи – находимые время от времени скелеты дают основания полагать, что этот маршрут тогда был таким же трудным, как и сейчас.

На другой стороне гор люди нашли тепло и воду. Гималаи служили барьером для холодов, так что даже зимой температура на их южной стороне редко падала ниже пятидесяти градусов[22]. Летом солнце заливало индийские равнины яростным жаром, но две полноводные реки хранили эту часть континента от превращения в бесплодную пустыню. Тающие снега и льды устремлялись с гор вниз, в Инд, который тек на северо-запад через Индию в Аравийское море; горы также питали Ганг, который тек со склонов Гималаев в Бенгальский залив, расположенный далеко на востоке. В дни, когда Сахара еще была зеленой, пустыня Тар восточнее Инда тоже была зеленой, и еще одна река, теперь уже давно пересохшая, бежала через нее в Аравийское море{29}.

Вероятно, через две тысячи лет после того, как в Месопотамии и Египте были выращены первые урожаи зерна, северные кочевники осели на холмистых землях западнее Инда, которые теперь называются Белуджистаном. Крохотные деревушки располагались по берегам Нижнего Инда и вдоль пяти его рукавов в верхней части – в Пенджабе (пандж-аб означает «Пять рек»). Другие деревни возникали вдоль Ганга. Вниз по Инду, к югу, были найдены орудия труда, очень похожие на те, которыми пользовались в Южной Африке; это дает основания предполагать, что несколько отважных душ могли отплыть от берегов Африки, добраться до земель юго-западнее устья Инда и поселиться там.

Но эти три района Индии – юг, восток и северо-запад – были отделены друг от друга огромными природными барьерами. Сотни миль равнин и две гряды гор, Виндхья и Сатпура, отделяли людей севера от южных, чья известная история начинается гораздо позже. Когда климат потеплел, на этих территориях возникла пустыня в триста миль шириной, ее пески расположились между долиной Ганга и поселениями на северо-западе. С самого начала индийской истории люди юга, востока и северо-запада жили независимо друг от друга.

Деревни на северо-западе, возле Инда, первыми выросли в города.

Первые дома в долине реки Инд строились вдоль реки, примерно в миле от берегов, выше линии паводка – иначе кирпичи из высушенной грязи расползлись бы в воде, а урожай был бы смыт наводнением. Основой жизни в долине Инда, как в Египте и в Шумере, стало то, что вода приносит как жизнь, так и смерть.

Индия

Первым царем Индии был Ману Вайвасвата. До него, как говорит предание, в Индии правили шесть царей-полубогов. Каждый носил имя-титул Ману, и каждый правил в течение целой Манвантары – эры, превышающей четыре миллиона лет[23].

Тут мы явно вступаем в области мифологии – но, согласно преданию, миф начинает пересекаться с историей во времена правления седьмого Ману. Этот Ману, которого иногда называли просто «Ману», а иногда по его полному имени Ману Вайвасвата, однажды утром мыл руки, когда к нему, извиваясь, подплыла рыбка и попросила защиты от более сильной и крупной рыбы – та охотилась за более слабой, «как было принято в реке». Ману пожалел рыбку и спас ее.

Избежав опасности быть съеденной, рыбка отплатила ему за его доброту, предупредив о надвигающемся потопе, который смоет небо и землю. Поэтому Ману построил деревянный ковчег и взошел на его борт с семью самыми мудрыми мудрецами, известными как Риши. Когда наводнение сошло, Ману причалил свой корабль к горе далеко на севере, сошел с него и стал первым царем в известной историкам Индии; тем временем семь Риши стали семью звездами Большой Медведицы. И был это 3102 год до н. э.

Торговые пути Индии

Для реконструкции истории Индии этот рассказ представляет собой скорее дым, чем пламя. А сам Ману Вайвасвата еще менее реален, чем царь Скорпион в Египте, хотя они вроде бы относятся к одному и тому же веку. Подозрительно точная дата, 3102 год до н. э., является результатом позднейших расчетов, сделанных дотошными учеными не менее двух тысяч лет спустя, когда начали записывать предания, передававшиеся из уст в уста. Но сама эта дата появляется во многих исторических документах Индии. Увы, точные даты в древней истории Индии трудно найти, поэтому историки, которые делают привязку к этой конкретной дате, делают это скорее с облегчением, чем с уверенностью. «Это первая заслуживающая доверия дата в истории Индии, – пишет Джон Кей, – и, будучи одной из таких неправдоподобно точных цифр, она все же заслуживает уважения»{30}).

Привязкой к этой точной цифре 3102 является то, что примерно в это же время деревни в долине Инда начали перерастать в города. Люди стали строить двухэтажные дома; в поселениях вдоль Инда начали изготавливать повозки на колесах и делать инструменты из меди. Люди стали рубить лес и обжигать глину в печах. Обожженный в печи кирпич, более стойкий, чем кирпич, высушенный на солнце, был менее уязвим для наводнений. К тому же после 3102 года до н. э. вода больше не имела такой разрушительной силы.

В руинах самых богатых индийских домов археологи находили бирюзу и ляпис-лазурь, привозимые с равнин на севере Месопотамии. Горожане покидали свою долину, чтобы торговать выше по Тигру и Евфрату с теми же самыми купцами, которые поставляли полудрагоценные камни царям Киша, Ниппура и Ура.

Но, несмотря на растущее благосостояние и досягаемость городов Инда, эпос Индии говорит не о достижениях, а об их падении. Потоп смыл предыдущий век и начал новый; эрой городов стала Кали-Юга, век железа. Он начался, когда Ману спустился с гор, и стал веком богатства и промышленности. Но это также век, в котором правдивость, сострадание, благотворительность и преданность уменьшились до четверти их предыдущих проявлений[24]. В железный век, как предупреждали священные письмена, вожди станут распоряжаться добром, принадлежащим их подчиненным, преследуя свои материальные интересы. Сильные будут отбирать имущество у слабых и забирать себе заработанное тяжким трудом. Богатые предпочтут покинуть свои поля и стада и проводить дни, умножая свое богатство, становясь рабами своих владений, а не оставаться свободными людьми, которые знают, как пользоваться землей.

Сравнительно поздняя дата, в которую были записаны эти ужасные предупреждения, вероятно, отражает беспокойство более зрелого общества, которое уже имеет многочисленную непроизводительную бюрократию, истощающую общественный доход. Но сами рассказчики относят начало этих ухудшений к 3102 году до н. э., когда деревни вдоль Инда начали превращаться в города.

Сам же Ману, опустившись на колени возле воды, которая вскоре смоет предыдущий век и принесет эру упадка, Кали-Югу, разговаривает с маленькой рыбкой, вынужденной просить защиты от более крупного и сильного существа, охотящегося на слабого. В Индии путь к цивилизации только начался – но в Шумере он уже увел людей очень далеко от Эдема.

Сравнительная хронология к главе 5

Замечание об источниках по индийской истории: Исследователям истории Индии приходится работать с чрезвычайно политизированным материалом. Имеющиеся в нашем распоряжении письменные источники, включая те, которые упоминают мифологических Ману, а также золотой, медный, серебряный и железный века, отражают устные предания, записанные гораздо позднее, на языке санскрит. Последователи индийского политического движения, известного как «националисты Хинду» (или «Хиндутва») заявляют, что это последнее предание «Хинду» (или «брахманическое»), по существу, является народным для Индии. Многие академические историки, в особенности Ромила Тапар, считают, что религия, теперь называемая индуизмом, появилась в результате взаимодействия между национальными традициями и более поздними традициями иммигрантов из Центральной Азии (так называемое «арийское вторжение»: см. главы 25 и 37), и что записи на санскрите представляют собой изложение идей маленькой элитной группы иммигрантов-ариев. В исторических терминах это означает, что предания, рассказывающие о Ману и железном веке, практически не имеют отношения к более ранним цивилизациям Индии. Однако история арийского переселения была искажена в конце XIX века расистскими предположениями в угоду политическим требованиям, поэтому «националисты Хинду» теперь рассматривают любую теорию, учитывающую влияние ариев, как оскорбительную расистскую уловку. В ответ ученые, которые считают, что лингвистические свидетельства подкрепляют гипотезу о вторжении извне, часто вешают ярлык «индуистских фундаменталистов» на любого, кто использует более позднюю санскритскую мифологию, чтобы проанализировать раннюю историю Индии. Ману, конечно, фигура мифологическая; его отношение к реалиям Индии четвертого тысячелетия до нашей эры до н. э. остается абсолютно неопределенным.

Глава 6. Царь-философ

В долине Хуанхэ-реки в период между 2852 и 2205 годами до н. э. жители древних деревень Китая выбирают себе правителей, но отвергают их наследников

Далеко на востоке от Месопотамии и Индии снова проявляется знакомый нам рисунок событий.

На этот раз заселение началось вокруг Хуанхэой-реки (Хуанхэ), бегущей на восток с высокого плато – Тибетского нагорья, теперь называемого Цинхай-Сикан, и впадающей в Хуанхэ-море. Далее к югу от нее на восток к берегу моря текла река Янцзы.

В дни, когда Сахара была зеленой, а пустыня Тар орошалась водой из рек, широкое пространство между двумя великими реками Китая было, вероятно, всего лишь лоскутом земли с болотами, озерами и поросшей отмелью. Полуостров Шаньдун был почти островом. По болотам могли бродить охотники и собиратели, но людям не было смысла селиться на сочащейся водой земле.

Затем, за счет потепления в Сахаре, разливы Нила уменьшились, а река, когда-то орошавшая пустыню Тар, исчезла. Многорукавный месопотамский поток постепенно стал двумя отдельными реками благодаря тому, что между ними накопились осадочные породы. Междуречье великих рек Китая тоже постепенно высохло.

К 5000 году до н. э. пространство между реками Хуанхэ и Янцзы превратилось в широкую равнину, на возвышенных местах поросшую лесом. Здесь начали селиться кочевники и выращивать рис на влажных участках вдоль рек. Количество жилищ росло, появлялось все больше деревень. Первые значительные поселения археологи обнаружили возле реки Хуанхэ. В них постепенно складываются характерные обобщающие черты: люди в соседних деревнях приобретают одни и те же привычки, у них появляются одинаковые методы возведения домов, формируется стиль глиняных изделий и, по-видимому, общий язык.

Цивилизация в долине Хуанхэ, которую мы теперь называем Ян-шао, была не единственной в Китае. На юго-восточном побережье, ближе к Восточно-Китайскому морю, образовалась еще одна культура с названием Дапенкен; южнее, в долине реки Янцзы, появилась цивилизация Цинляньган{31}. Под гигантской южной излучиной реки Хуанхэ возникла четвертая группа поселений – Луншань. Раскопки открывают, что руины культуры Луншань иногда располагаются над остатками Ян-шао – отсюда возникает предположение, что культура Луншань могла мирно вытеснить, по крайней мере частично, культуру Ян-шао[25].

Мы почти ничего не знаем о жизни и обычаях этих четырех культурных групп. Все, что мы можем сделать – это обозначить каждую из них своим термином, потому как им были присущи разные стили гончарного искусства и различные методы ведения сельскохозяйственных и строительных работ: поселение Ян-шао обносилось рвом, в то время как луншаньская деревня могла быть отделена от окружающих ее пустошей земляной насыпью. Но вне самых общих гипотез – быть может, устройство кладбища возле деревни на южном берегу Хуанхэ намекает на очень раннюю форму древнего культа; возможно, погребение пищи вместе с мертвецом свидетельствует о вере в загробную жизнь – у нас нет иных ключей к истине, кроме рассказов, претендующих на записи ранней истории Китая.

Как и легенды Месопотамии, мифы о раннем Китае были зафиксированы значительно позже событий, которые они описывают. Но до сих пор эти легенды доносят до нас более древние традиции и знакомят с первым царем, который установил во всем необходимый порядок. Его имя – Фу Си. Сыма Цянь, великий историк, который собрал переводы сказаний Древнего Китая и превратил их в эпическую историю, сообщает нам, что Фу Си начал свое правление в 2850 году. Он изобрел восьмерку триграмм – рисунок из прямых и прерывающихся линий, используемый для записи и сохранения предсказаний и интерпретации событий. Загадывая на появление птиц и животных, Фу Си

ответ вытаскивал он прямо из себя,

не только брал лишь внешние предметы.

Триграмм восьмерку создал он для нас,

чтоб передать значение пророчеств,

определяя суть всего живого{32}.

Восьмерка триграмм создана по образцу отметин на панцире черепахи. Первый китайский правитель не спас своих людей от потопа, не получил свою власть от небес и не объединил две страны в одну. Нет, его великое достижение было для китайцев гораздо более важным. Он нашел связь между миром и человеком, между рисунками, созданными природой, и импульсами человеческого сознания, призванного упорядочить все вокруг.

В китайской мифологии Фу Си следовал за вторым великим императором Шэнь Нуном – создателем плуга из дерева и первым пахарем. В «Шу-Цзин»[26] говорится, что он научил людей находить наилучшие почвы, сеять и выращивать зерно, которое поддерживает жизнь, молоть его, есть полезные растения и избегать отравлений. За царем-земледельцем следовал третий великий правитель – вероятно, самый великий из всех. Это был Хуан-ди, Хуанхэый император[27].

Китай

Традиционно считается, что Хуан-ди правил с 2696 по 2598 год до н. э. В свое правление он победил брата, Огненного царя[28], и прибрал к рукам и его земли. Но вскоре военачальник Чи-Ю, который был предан Огненному царю, поднял восстание против победоносного Хуанхэого императора.

Чи-Ю имел скверный характер – он придумал войну, выковал первые металлические мечи, грыз гальку и камни своими несокрушимыми зубами и собрал армию разбойников и гигантов. Он атаковал армию Хуан-ди на поле, покрытом туманом. Хуан-ди пришлось использовать магическую колесницу, снабженную компасом, чтобы найти дорогу к центру сражения (которое он в итоге выиграл).

Конечно, это анахронизм. В 2696 году до н. э. в Китае не существовало компаса – волшебного или какого-либо иного. Не было еще и городов. В то время как уже процветали Мемфис и Киш, поселения на Хуанхэой были жалкими деревеньками, скоплениями мазанок, лишь иногда окруженных земляными рвами и стенами.

Люди, жившие в этих поселениях, научились рыбачить, сажать и собирать зерно и (мы уверены) бороться с вторжениями иноземцев. Хуан-ди, если он и вел войну за создание империи со своими братьями и их военачальниками, завоевал не страну блестящих городов и преуспевающих торговцев, а землю, на которой кучки сельских хижин были окружены рисовыми и просяными полями.

Но некоторые изменения в структуре китайского управления после завоеваний Хуан-ди все-таки появились. К этому времени в Шумере уже развивалась идея наследования власти. Очевидно, такая же мысль вскоре зародилась и в Китае. За Хуан-ди, последним из трех великих правителей, следовал император по имени Яо. Яо, которого переполняла мудрость (первый из трех мудрых царей), по-видимому, правил в то время, когда уже было в обычае передавать верховную власть сыну. Вероятно, он понимал, что его сын не подходит для наследования трона[29]. Поэтому Яо выбрал своим наследником бедного, но умного крестьянина по имени Шан, известного не только своей добродетельностью, но и преданностью отцу. Шан, будучи мудрым и справедливым царем (второй из трех мудрых царей), повторил модель своего назначения на царство, в обход сына избрав другого достойного человека – Юя, третьего мудрого царя, прославившегося в качестве основателя первой династии Китая – Хань.

Иными словами, в Китае самые ранние сказания об императорской власти демонстрируют не отчаянное стремление утвердить наследника-сына, а, наоборот, лишение прав крови в пользу добродетелей. Власть – это прекрасно, но никто не может взять ее просто в качестве подарка по праву рождения. Мудрость, а не происхождение определяет право на власть. У жителей Киша была причина потребовать смены престолонаследования, потому что их царь Этана оказался бездетен. Но у жителей городов в долине Хуанхэ не возникало такого стремления[30].

Сравнительная хронология к главе 6[31]

Часть II. Самые первые

Глава 7. Первые записи событий

Между 3800 и 2400 годами до н. э. шумеры и египтяне начинают пользоваться печатями и знаками

Письменная история началась около 3000 года до н. э. В начале этого тысячелетия существовали всего две вещи, достаточно важные, чтобы пронестись сквозь пространство и время: деяния великих людей и владение коровами, зерном и овцами. В городах Шумера начали формироваться великая эпическая литература – и сословие бюрократов, чьей задачей была забота об учете имущества.

Люди – это люди. Первым проявлением цивилизации явилась бюрократия. Суть возникновения письменности лежит не в многогранности человеческого духа, а в необходимости сказать с определенностью: «Это мое – а не твое». Но, изобретя искусственный код, позволяющий фиксировать и сохранять сведения об имуществе, бухгалтеры передали этот дар рассказчикам. И это тоже был способ сделать своих героев бессмертными. С тех далеких дней литература остается прочно привязанной к коммерции.

Со времен пещерной живописи люди делали отметки, чтобы зафиксировать счет предметам. Мы можем назвать эти метки зернами письменности, так как метка означает не просто «это метка», а нечто большее. Однако подобные знаки не идут дальше конкретного пространства и времени. Они не имеют голоса, пока тот, кто их сделал, не будет стоять рядом, объясняя: «Эта линия – корова, эта – антилопа; а здесь – мои дети».

Жители Шумера сделали еще шаг вперед. Очень рано обладатели ценного ресурса (зерна, молока и, быть может, масла) начали налеплять на крепко завязанные мешки с зерном глиняный шарик, придавливая к нему свою печать. На печати, квадратной или круглой, был вырезан особый рисунок. Когда глиняный шарик высыхал, метка хозяина («Это мое!») оставалась на глине, олицетворяя собою гарантию владельца и служа залогом неприкосновенности в его отсутствие.

Понимание этих печатей, как и отметок, сделанных пещерным художником, зависело от степени осведомленности окружающих. Каждый, кто видел печать, должен был знать, что она означает чье-то присутствие – еще до того, как она конкретизировала свое послание («Это принадлежит Илшу»). В отличие от меток пещерного художника, печати были не похожи друг на друга. Метка могла означать женщину или овцу, мужчину или корову. Печать же могла представлять лишь одного шумера – Илшу. Самому Илшу больше не нужно было присутствовать лично для такого пояснения.

Таким образом, был сделан первый шаг к преодолению пространства.

Вероятно, одновременно с печатями в обиход вошел еще один тип знака. Как и пещерные художники, шумеры использовали отметины и зарубки, чтобы зафиксировать расчет количества коров (или мешков зерна), которыми они владели. Зарубки, ведущие подсчет их достоянию, наносились на маленькие глиняные пластинки – счетные таблички. Информация на них сохранялась до тех пор, пока земледельцы владели коровами, и на многие века спустя. Нередко самые богатые шумеры, имевшие много табличек, хранивших сведения об их богатствах, укладывали их на тонкий пласт мягкой глины, оборачивали пласт вокруг таблички и прикладывали печать к образовавшейся упаковке. Когда глина высыхала, получалось что-то вроде конверта.

К несчастью, единственным способом открыть этот конверт было разбить глину – но в таком случае, в отличие от бумажного пакета, он становился непригоден к использованию. Более удобным способом хранения сведений стало нанесение снаружи на «упаковку» меток, информирующих о том, сколько табличек находится внутри нее, и с их кратким содержанием.

Теперь отметки на «конверте» рассказывали о табличках внутри – а те, в свою очередь, несли на себе отметки, символизирующие коров. Другими словами, наружные метки стали знаками с двойным абстрагированием от представленных ими объектов. Взаимоотношения между предметом и меткой начали перерастать в абстрактные{33}.

Следующим шагом в развитии письма стал окончательный отказ от простых меток. По мере того как росли шумерские города, собственность принимала все более сложную форму. Можно было владеть большим количеством типов предметов, которые могли передаваться кому-либо другому. Теперь наследники нуждались в чем-то ином, нежели просто отметка о единице собственности. Им требовались пиктограммы – изображения подсчитываемых предметов.

Использовавшиеся первоначально пиктограммы со временем упрощались. Во-первых, их обычно рисовали на глине, которая неудобна для нанесения мелких деталей. Вдобавок было бы пустой тратой времени рисовать реальную корову каждый раз, когда требовалась ее отметка, если все, смотрящие на пластину, и так прекрасно знали, что квадрат со слегка обозначенными головой и хвостом означает корову; так палка-палка-огуречик в исполнении малыша обязательно изображает маму (хотя ее и трудно опознать в этом намеке на человека) – просто потому, что здесь должна быть изображена именно мама.

Все это – система обозначений. Ее еще нельзя назвать письмом. С другой стороны – это система отметок, которые становятся все более и более сложными.

Затем снова появляется печать – на этот раз передающая совсем новое содержание. Илшу, который когда-то использовал свою печать только для того, чтобы обозначить собственность зерна и масла, мог теперь поставить ее на обороте таблички, пиктографически при сделке. На обороте таблички рисунок Илшу, изображающий продажу коров соседа слева его соседу справа. Не доверяя друг другу, они оба просили его присутствовать при продаже, и он ставил свою печать на табличке как свидетель, он говорит больше, чем «Тут был Илшу» или даже «Это принадлежит Илшу». Он говорит: «Илшу, который был тут, наблюдал за этой сделкой и может дать пояснения, если у вас возникнут вопросы».

Это больше не обычная метка. Это развернутое заявление, сделанное читателю.

До определенного момента шумерское «письмо» зависело от хорошей памяти всех участников; оно больше было похоже на нитку, завязанную на пальце, чем на развитую систему символов. Но города торговали, экономика развивалась, и глиняные таблички должны были начать вмещать в себя больше информации, нежели простое указание на количество и вид товаров. Земледельцам и купцам требовалось записывать, когда засеяны поля и каким зерном; какие слуги с какими поручениями и куда посланы; сколько коров было отослано в храм Энлиля в уплату за данные предсказания (на случай, если жрецы просчитаются); сколько податей было отослано царю (на случай его просчета и требований новой дани). Чтобы зафиксировать столько информации, шумерам потребовались знаки, означающие слова, а не просто товары. Им нужна была пиктограмма для обозначения «коровы» – но также знаки для обозначения «послан» или «куплен»; пиктограмма для обозначения «пшеницы» – и знак для указания «посажена» или «погибла».

Нужда в знаках возросла, и развитие «кодов» могло принять одно из двух направлений. Знаки могли множиться, и каждый бы соответствовал отдельному индивидуальному слову – либо же пиктограммы могли преобразоваться в фонетическую систему таким образом, чтобы знаки означали звуки, части слов, а не сами слова; таким путем можно было построить из ограниченного числа знаков любое количество слов. В конце концов, стоило человеку увидеть пиктограмму «корова» и сложить губы в шумерское слово «корова» – тут же возникал звук. Затруднительно было бы употреблять длинное обозначение понятия «корова», и со временем знак стал представлять собой лишь первый звук в слове «корова». Затем его стало возможным использовать в качестве начального знака во всех сериях слов, которые начинались с того же звука, что и «корова».

В течение как минимум шестисот лет шумерские пиктограммы шли по этому второму пути развития фонетических символов[32]. Символы, нанесенные на мокрую глину палочкой с клинообразным концом, имели четкую форму – расширяясь сверху и сужаясь книзу. Что шумеры называли своим письмом, мы никогда не узнаем. Почти невозможно узнать, как выглядела постоянно эволюционировавшая технология на своей самой ранней стадии, а сами шумеры никак не отметили введенную ими новацию. Только в 1700 году изучавший Древнюю Персию ученый по имени Томас Хайд дал шумерскому письму название «клинопись», которым мы пользуемся до сих пор. Правда, это название ничем не помогало понять суть шумерского письма. Более того, сам Хайд считал, что аккуратные значки на глине были всего лишь некой декоративной каймой.

В Египте пиктограммами начали пользоваться несколько позже, чем в Шумере. Однако ко времени образования единого государства эти значки стали уже привычными. На плите Нармера справа от головы царя помещена пиктограмма, обозначающая каракатицу, – что также означает и его имя.

Не похоже, что египетские пиктограммы, которые мы теперь называем иероглифами, развились из системы счета. Скорее всего, египтяне научились технике пиктограмм от своих соседей на северо-востоке. Но в отличие от шумерских клинописных знаков, которые потеряли свое сходство с оригинальными пиктограммами, египетские иероглифы сохраняли узнаваемую форму очень долгое время. Даже после того, как иероглифы стали фонетическими знаками, обозначая звуки, а не предметы, они все еще узнавались как предметы: мужчина с поднятыми руками, пастуший посох, корона, сокол. Иероглифическое письмо представляло собою смесь знаков – некоторые из них оставались пиктограммами, в то время как другие уже превратились в фонетические символы. Иногда знак сокола стоял как звук, а иногда это был именно сокол. Поэтому египтяне создали символ, названный определителем: это был знак, ставящийся возле иероглифа, чтобы показать, чем тот выступает – фонетическим символом или пиктограммой.

Но ни пиктографическое, ни клинописное письмо так и не развились в полноценную фонетическую форму – в алфавит.

Шумерская письменность не завершила своей эволюции, так как была заменена аккадской (язык захватчиков Шумера). В то же время египетские иероглифы просуществовали тысячи лет, не потеряв своего значения в качестве картинок. Вероятно, загадка кроется в особом отношении египтян к письму: у египтян письменность была ключом к бессмертию. Это была магическая форма, в которой сами линии означали жизнь, могущество. Некоторые иероглифы были настолько сильны, что воспрещалось наносить их в магическом месте; их можно было рисовать или вырезать с учетом особых условий, дабы не привести в действие нежелательные силы. Имя царя, вырезанное иероглифом на монументе или статуе, обеспечивало ему присутствие на земле и после его смерти. Стереть такое имя царя означало убить его окончательно.

Шумеры, более практичный народ, не вкладывали столько смысла в свою письменность. Как и у египтян, у них было божество, покровительствующее письму – богиня Нисаба, которая также была (насколько мы можем судить) богиней зерна. А египтяне верили, что письменность изобретена богом Тотом, божественным писцом, создавшим самого себя силой собственного слова. Тот был богом письменности, но также и богом мудрости и магии. Он измерял землю, считал звезды и записывал деяния каждого человека, приводимого в Зал Мертвых на суд. Он не суетился, считая мешки с зерном.

Такое отношение к письму стало причиной сохранности иллюстративной формы иероглифов, так как сами картинки считались наделенными силой. В действительности далекие от фонетики иероглифы были удобны в том смысле, что не поддавались расшифровке, если у вас не было ключа к их значению. Египетские священнослужители, владеющие информацией, охраняли границы своих знаний, держа этот инструмент в своих руках. Именно тогда умение читать и писать стало признаком силы.

На деле иероглифы были так далеки от ясности, что способность понимать их значение начала пропадать еще тогда, когда Египет существовал как единая нация. Мы находим сведения о говорящих по-гречески египтянах, еще в 500 году н. э. писавших длинные пояснения связей между знаком и его значением. Например, Гораполло в своей «Иероглифике» объясняет различные значения иероглифа, имеющего вид грифа, отчаянно смело (и неверно) пытаясь выразить связь между знаком и его значением:

«Когда они подразумевали мать, зрение, границы или предвидение, они рисовали грифа. Мать – так как у этого вида животных нет самцов… гриф отвечает за зрение, так как из всех животных у него самое острое зрение… Знак означает границы, потому что, когда вот-вот разразится война, он ограничивает пространство, на котором произошла битва, зависая над ним на семь дней. [И] предвидение – потому что… он ожидает много трупов, которыми обеспечит его это кровопролитие»{34}.

Со временем значение иероглифов полностью стерлось, и письменность египтян оставалась непонятной до тех пор, пока однажды отряд наполеоновских солдат, копая землю для закладки фундамента форта, который Наполеон задумал построить в дельте Нила, не наткнулся на 700-фунтовый кусок базальта с тройной надписью, сделанной иероглифами, позднеегипетским письмом, а также по-гречески. Эта скала, теперь известная под названием «Розеттский камень», дала лингвистам ключ, необходимый для начала работы по расшифровке египетской иероглифической азбуки. Таким образом, военные, которые уже и ранее в течение многих веков поставляли ученым материалы, приводившие к открытиям, помогли вернуть возможность прочесть древнейшие поэмы и эпические произведения египтян. Впрочем, великая литература никогда не была независимой от войны – как не может она стряхнуть с себя коммерческую зависимость.

Иероглифы смогли сохранить свою магическую и мистическую природу только потому, что египтяне изобрели для ежедневного пользования новый и более простой алфавит. Иератическое письмо стало упрощенной версией иероглифического написания с редукцией знаков до нескольких быстро наносимых линий (по У. В. Дэвису – «скорописная версия» иероглифического письма). Иератическому письму отдавали предпочтение при ведении деловых записей бюрократы и административные служащие. Его изобретение предварило появление бумаги. Неважно, насколько просты линии – их все равно невозможно быстро писать на глине.

В течение многих веков глина была традиционным материалом для письма и у шумеров, и у египтян. Ее было много, ее можно было использовать снова и снова. Письмо на гладкой поверхности глиняной пластинки, которую сушили на солнце, могло храниться многие годы – но простым намачиванием поверхности можно было стереть запись или изменить ее, исправляя и искажая значение написанного. Записи, которые следовало защитить от подделок, можно было обжечь в огне, превращая отметки в прочный, не допускающий изменений архивный материал.

Но глиняные пластинки были тяжелыми, неудобными для хранения и трудными для переноски с места на место, они сильно ограничивали количество написанного в любом послании (на досуге можно поразмыслить об этом как о способе противостояния многословию, поощряемому появлением компьютеров). Примерно около 3000 года до н. э. египетские писцы осознали, что папирус, использовавшийся в качестве строительного материала в египетских домах (тростник, уложенный крест-накрест, размягченный и размятый в бесформенную массу, а затем тонкими листами высушенный на солнце), также может служить поверхностью для письма. При наличии кисточки и чернил иератическое письмо можно было очень быстро наносить на папирус.

В Шумере, где подобного материала не было, глиняными табличками продолжали пользоваться еще долгие века. Через пятнадцать сотен лет, когда Моисей привел семитских потомков скитальца Авраама из Египта на сухие просторы Ближнего Востока, Господь вырезал скрижали для них на каменных таблицах, а не на бумаге. Израильтянам пришлось изготовить специальный короб для таких таблиц, чтобы их можно было таскать с собой.

С бумагой же было много проще. Послание можно было скатать в трубку, спрятать под одеждой или положить в карман. Широко расселившиеся по долине реки Нил бюрократы нуждались в простом способе связи между севером и югом; посланец же, который передвигался вверх по Нилу с сорока фунтами глиняных табличек, безусловно, испытывал неудобства.

Египтяне воспользовались новой удобной технологией. Иероглифы продолжали вырезать на стенах гробниц, на памятниках и статуях. Но письма и прошения, инструкции и угрозы писались на папирусе, который сминался, намокая, и ломался, постепенно старея, а через какое-то время превращался в горсть пыли.

Мы можем проследить историю семейных затруднений шумерского царя Зимри-Лима по громоздким глиняным таблицам, которые кочевали взад-вперед между опаленными солнцем городами Месопотамии, – но мы очень мало знаем о каждодневной жизни фараонов и официальных лиц страны после начала массового использования папируса. Их печали и срочные послания потеряны; написанные ими или для них истории – все это исчезло без следа, как стертый электронный файл. Таким образом, тысячи лет назад человечество впервые обрело не только возможность писать, но и достигло первого технологического успеха, который со временем обернулся в недостаток, отомстив человеку недолговечностью.

Шумерская клинопись умерла, но иероглифы дожили до наших дней. Более поздняя форма, которую мы называем протосинайской, появилась в регионах Синайского полуострова[33], позаимствовала у египетских иероглифов почти половину своих знаков. Потом протосинайское письмо, в свою очередь, отмерло и было похоронено. Но часть символов финикийцы включили в свой алфавит. Затем греки переняли финикийский алфавит, переделали его и передали дальше римлянам – а затем уже и нам. Так что магические знаки египтян на самом деле подошли к бессмертию настолько близко, как никакое любое другое известное нам изобретение.

Алфавитная таблица. Трансформация трех литер из египетских к латинским. Предоставлено Ричи Ганном

Глава 8. Первые военные хроники

В Шумере, около 2700 года до н. э., Гильгамеш, царь Урука, завоевывает земли своих соседей

С тех пор как шумеры начали использовать клинопись, они перешли от «жил-был» к обозначению конкретных событий, привязанных к конкретному времени: начали записывать сведения о выигранных битвах, об установлении торговых отношений, о возведении храмов. Царский список мог теперь тщательно фиксироваться на официальных табличках и в надписях.

Эпические повествования, часто передающие суть исторических событий посредством сказочных существ и сверхъестественных сил, остаются полезными для историка. Мы и сегодня можем опознать новую информацию, вчитываясь в наиболее правдоподобные из таких рассказов. Это не означает, что данные истории правдивы и удивительно объективны; в конце концов, они создавались писцами, которым платили цари, чьи достижения записывались – а это, естественно, располагало к подаче событий в определенном свете. К примеру, согласно ассирийским надписям, очень мало ассирийских царей проигрывало битвы… И только сравнивая надписи, сделанные двумя царями, победившими в одной и той же войне друг против друга, мы часто можем определить, какой царь победил в действительности.

В Шумере, где цивилизация развивалась по принципу отделения имущих от неимущих, битвы между городами спорадически вспыхивали начиная с 4000 года до н. э. Из храмовых записей, Царского списка и набора легенд мы можем сложить историю одной из самых древних в серии битв: первую хронику войны.

В год 2800 до н. э. (относительно точно) шумерский царь Мескиаггашер правил в городе Урук. Урук, известный сегодня как город Варка на юго-востоке Ирака, был одним из древнейших мегаполисов Шумера, заселенным по крайней мере с 3500 года до н. э.[34] При правлении Мескиаггашера он уже являлся (насколько мы можем судить) самым крупным городом на этих территориях. Внутри и вокруг огражденного его стенами пространства диаметром в шесть миль проживало 50 тысяч человек. Два огромных храмовых комплекса располагались за городскими воротами. В храме под названием Куллаб шумеры собирались, чтобы славить далекого и невидимого бога неба Ан; в комплексе Эанна они гораздо более энергично поклонялись Инанне, весьма доступной богине любви и войны[35].

Мескиаггашера, вероятно, раздражало, что его огромный и богатый город на деле не является самой большой драгоценностью в короне Шумера[36]. Эта честь все еще принадлежала Кишу – городу, чей царь мог заявить формальные права на доминирование в Месопотамии. К этому времени Киш распространил свою защиту (и контроль) на священный город Ниппур, где стояла гробница верховного бога Энлиля и куда цари всех шумерских городов ездили, чтобы принести жертвы и получить признание. Хотя и не самый крупный из городов Шумера, Киш, похоже, имел непропорционально большое влияние в регионе. Как Нью-Йорк, он не был ни политической, ни военной столицей, но тем не менее символизировал центр цивилизации – в особенности для своего окружения.

Торговля Мескиаггашера

Похоже, Мескиаггашер не был тем человеком, который удовольствуется местом во втором ряду. Вероятно, он захватил трон Урука у законного правителя; в шумерском Царском списке он записан как сын бога-солнца Уту – такое происхождение узурпаторы часто использовали, чтобы узаконить свои притязания. И, как сообщает нам Царский список, во время своего правления он «ходил в моря и поднимался в горы». Это кажется более простым делом, чем подъемы Этаны на небо. Завладев Уруком, Мескиаггашер распространил свое влияние вокруг – не на другие шумерские города (Урук не был достаточно силен, чтобы прямо идти войной на Лагаш или Киш), а на торговые пути, которые вели к морю и через окружающие горы.

Контроль над этими коммуникациями нужно было установить до войны. Мескиаггашер нуждался в мечах, топорах, шлемах и щитах – но на равнине между реками не было металла. Кузнецы Киша могли доставать сырье с севера, выше по течению от Киша; Уруку необходимо было найти на юге источники сырья, которое отсутствовало на равнине Междуречья.

Такие источники были. Легендарные Медные горы находились в Магане – в юго-восточной Аравии, то есть в современном Омане. Медные горы (хребет Аль-Хаджар) упоминаются в клинописных табличках из Лагаша и других городов; здесь с очень давних времен рыли шахты глубиной до шестидесяти пяти футов и строили печи для плавки металла.

В Магане не существовало легкой дороги через Аравийскую пустыню. Зато в портах Магана шумеры на тростниковых лодках – обмазанных битумом и способных поднимать до двадцати тонн груза, – могли торговать зерном, шерстью и маслом в обмен на медь. Первым логическим шагом Мескиаггашера при подготовке к войне было бы обеспечение купцам Урука (или через переговоры, или путем военной экспедиции) свободного доступа через Оманский залив к Магану.

Но шумерские кузнецы нуждались не только в чистой меди. Примерно за триста лет до Мескиаггашера они начали добавлять в медь десять процентов олова или мышьяка. Благодаря этому они получали бронзу более прочную, чем медь, более ковкую и позволяющую острее заточить край после отвердевания[37].

Итак, для получения бронзы Мескиаггашеру было необходимо олово. При содержании в сплаве мышьяка бронза становится мягче и дает худшую заточку; кроме того, ядовитый мышьяк через какое-то время убивал мастеров, что мешало эффективному пополнению арсенала. Поэтому, скорее всего, поход Мескиаггашера в горы проводился в поисках того олова, которое добывалось у скалистых склонов гор Загрос. Возможно, что он проник еще дальше на север, добравшись до ледяных круч хребта Эльбурс у Каспийского моря. Мескиаггашер завел своих солдат глубоко в горы по перевалам и заставил горные племена поставлять ему металл, необходимый для превращения меди в бронзу.

Теперь Урук был вооружен, но Мескиаггашер не дожил до того, чтобы увидеть победу. После его смерти трон унаследовал его сын Энмеркар.

Энмеркару досталась незавидная участь – жить под гнетом репутации своего отца; трудно превзойти человека, который ходил в моря и поднимался в горы. Мы можем узнать о его потугах ухватить свою долю славы из длинного эпического повествования, написанного много позже и названного «Энмеркар и владыка Аратты».

Аратта не была шумерским городом. Она была расположена в горах немного южнее Каспийского моря. Население города составляли эламиты – люди, говорившие на языке, абсолютно отличном от шумерского, который до настоящего времени еще не расшифрован. У эламитов не было олова или меди, зато у них были драгоценные металлы и камни – серебро, золото и ляпис-лазурь. В течение многих лет они поставляли Шумеру полудрагоценные камни в обмен на зерно.

Энмеркар, будучи в тени славы человека, который ходил в моря и поднимался в горы, решил устроить ссору со своим торговым партнером. У него не имелось подходящей политической причины для этого – но Аратта была слишком лакомой добычей. Если бы Энмеркар смог подчинить город своей власти, он бы поднялся выше властителей Урука, признающих славу Аратты за ее богатства, мастеров по металлу и опытных резчиков камня. Благодаря этому завоеванию возросла бы личная слава Энмеркара.

Поэтому царь Урука отправил царю Аратты послание, заявляя, что Инанна – верховное божество Аратты – предпочитает Урук Аратте, и население Аратты должно признать это безвозмездно, прислав Энмеркару золото, серебро и ляпис-лазурь.

По сути, это было объявление войны. К несчастью, Энмеркар переоценил свои силы. В эпическом повествовании после серии пробных обменов письмами между двумя царями богиня Инанна отправляет послание, в котором заверяет Энмеркара, что хотя она любит Урук больше, но также любит и Аратту, и хотела бы, чтобы он не разрушал город. И в конце повествования эламиты Аратты все еще свободны от правления Энмеркара{35}.

Так как эта история дошла до нас от шумеров, а не от эламитов, подобный двусмысленный конец, вероятно, говорит о полном поражении шумеров. Энмеркар умер бездетным, не расширив империю отца и став последним в династии Мескиаггашера.

Энмеркару наследовал один из военачальников, человек по имени Лугулбанда, в свою очередь ставший героем нескольких эпических сказаний. После Лугулбанды городом стал править другой военачальник – и снова не родственник царя. Похоже, система наследования сыновей отцам была прервана, а в самом Уруке больше не предпринимались попытки подчинения других городов.

Затем, быть может, сотней лет позже, была еще одна попытка установления гегемонии Урука над шумерами, с воцарением на троне юноши по имени Гильгамеш.

Согласно Царскому списку, отец Гильгамеша тоже не был царем. Вероятнее всего, он был жрецом высокого ранга в храмовом комплексе Куллаба, посвященном богу Ану, причем обладающим весьма специфической репутацией. Царский список называет его лиллу – словом, обозначающим демонические силы. Хотя цари Шумера когда-то тоже были жрецами, но те времена давно прошли. Задолго до упоминаемых событий церковная и политическая власть в шумерских городах разделились; Гильгамеш мог унаследовать власть священника, но он захватил также и царский трон, на который не имел права.

В эпическом повествовании немного рассказывается о его правлении – мы видим Гильгамеша, объявляющего Лугулбанду, военачальника и товарища Энмеркара, своим отцом. Противоречие на поверхности: Лугулбанда занимал трон за несколько десятилетий до рождения Гильгамеша. Но с точки зрения человека, переписывающего личную биографию политика, Лугулбанда являлся прекрасным выбором в качестве родителя. Он добился блестящих успехов и был великолепным воином-царем, человеком с талантом выживания в долгих жестоких кампаниях, готовым сражаться в дальних краях. Ко времени правления Гильгамеша Лугулбанда – вероятно, умерший лет тридцать назад, если не больше, – был на пути к достижению статуса легендарного героя. Спустя сотни лет он будет считаться богом. Именно ему и следовало наделить Гильгамеша блеском мирской власти.

Как только первое рискованное предприятие Гильгамеша – захват трона Урука – успешно завершилось, он был готов к новым свершениям. Ведь Киш все еще лежал не завоеванный, его царь защищал священный Ниппур и постоянно раздражал вероятностью превосходства своего статуса.

Когда мы отделим историю молодого царя Гильгамеша от эпического повествования, написанного задолго до него и лишь позднее связанного с его личностью, мы сможем представить себе реального человека. Гильгамеш хотел того, чего хотел бы на его месте любой шумерский политик: лояльности соратников, трона, царского титула, титула «владыка Киша» – и в конце концов бессмертия.

Первой задачей Гильгамеша при подготовке к войне с соседями было возведение собственных укреплений. «В Уруке [Гильгамеш] построил стены, мощную защиту… – сообщает нам пролог сказания о Гильгамеше. – Взгляните на них даже сегодня: внешняя стена… она сверкает от сияния меди; а внутренняя стена не имеет себе равных»{36}.

Медь – это более позднее преувеличение. Стены Урука в то время не были каменными, а уж тем более медными; они были сделаны из дерева, привезенного с севера. Про экспедицию за материалом для укреплений мы узнаем из эпической поэмы. В ней повествуется о том, как Гильгамеш рискнул отправиться в кедровые леса севера, чтобы установить монумент богам – но прежде он должен был сразиться с великаном лесов[38] «гигантским воином, боевым тараном», известным как Хугенесс (по-шумерски Хумбаба или Хувава){37}. Вероятнее всего, на самом деле Гильгамеш встретил не великана, а племена эламитов, живущих в кедровом лесу и не желающих добровольно отдавать свои самые ценные ресурсы.

Когда же стены были возведены, Гильгамеш был готов найти причину и для личной ссоры с царем Киша.

Царя Киша звали Энмебараггеси, и его правление началось за много лет до того, как выскочка Гильгамеш пришел к власти в Уруке[39]. Он был не только царем Киша, но также защитником святого Ниппура. Найденная в городе надпись говорит нам, что Энмебараггеси построил в Ниппуре «Дом Энлиля» – храм главного шумерского бога, покровителя воздуха, ветров и штормов, хранителя Табличек Судьбы – держащего в своих руках власть над судьбами всех людей.

Энлиль, которому приписывалась способность в дурном настроении насылать наводнения, был не тем богом, с которым стоило портить отношения. И так как храм, построенный Энмебараггеси, был почитаем в качестве главного храма Энлиля, царь Киша считался любимцем бога.

Тем временем Гильгамеш мобилизовал силы Урука. Вся урукская военная машина была приведена в действие: пешие солдаты с кожаными щитами, копьями и топорами; осадные машины, сделанные из древесины северного леса, влекомые быками и обливающимися потом людьми; огромные стволы кедра, поднятые вверх по Евфрату для использования в качестве таранов при штурме ворот Киша. Война в Древнем мире требовала множества различных умений. Еще в 4000 году до н. э. люди высекали на камнях сцены, изображающие копьеносцев и пленников (и живых, и казнимых), разбитые ворота и осажденные города.

Итак, атака началась – и провалилась. Мы знаем об этом, потому что Царский список зафиксировал смерть Энмебараггеси от старости, а также мирное воцарение на троне Киша его сына Агги{38}.

Почему Гильгамеш отступил?

Во всех легендах, которые повествуют о Гильгамеше, центральным местом явно остается одно и то же: это был молодой, агрессивный и импульсивный лидер, обладавший почти сверхчеловеческой активностью. Человек такого типа спит три часа в сутки и выскакивает из постели, чтобы немедленно вновь вернуться к работе. К двадцати пяти годам он открывает новые авиалинии, к двадцати восьми – основывает и продает четыре компании, пишет свою автобиографию до тридцати. В преданиях также постоянно присутствует указание на то, что такая работоспособность доводит окружение Гильгамеша до изнеможения. В эпических поэмах они настолько измотаны постоянными заданиями, что обращаются к богам, прося избавления. В действительности люди, вероятнее всего, просто выдохлись, и, не сумев поднять свое войско на решительный штурм, Гильгамеш вынужден был отступить.

В конце концов, царь шумерского города не был абсолютным правителем. В рассказе об экспедиции Гильгамеша на север упоминается, что перед отправлением он вынужден был искать одобрения совета старейшин. Шумеры, сформировавшиеся как нация в стране, где каждый человек обязан был прижимать локти, чтоб не нарушить права соседа (если хотел выжить), обладали обостренным чувством собственных прав. Они первыми из людей записали свой свод законов, жестко сформулировав границы свободы личности. Не похоже, чтобы они могли долго и без возражений терпеть покушения царя на их права – а в таком случае вполне были способны отказаться снова идти куда-то воевать.

Но Гильгамеш все еще был полон решимости завоевать Киш. С другой стороны, Агга, царь Киша, стремился сохранить мир. Поэтическое сказание, озаглавленное «Гильгамеш и Агга из Киша» говорит, что царь Киша отправил к Гильгамешу послов – очевидно, чтобы установить дружеские отношения.

Видимо, Гильгамеш воспринял послание скорее как признак слабости, чем искреннего желания мира. Согласно сказанию, он сначала собирает старейшин города и сообщает им о послании Агги. Но, не принимая мира, он предлагает начать еще одну атаку: «Там много богатств, которые можно захватить. Неужели мы подчинимся Кишу? Лучше ударить по нему оружием!»

Совет старейшин отклоняет идею атаковать Киш, посоветовав Гильгамешу лучше управлять собственными богатствами, чем бегать за чужими. Но вместо этого Гильгамеш обращается к другому собранию – собранию молодых («крепких телом») людей. «Никогда прежде вы не подчинялись Кишу!» – заявляет он им. После некоторого обсуждения молодые люди изъявляют готовность поддержать его. «Выполняющий свои обязанности, находящийся на собрании, сопровождающий сына царя [Киша] – кто еще обладает такой энергией? – закричали они ему. – Ты любимец богов, ты одарен с избытком!»

Не подчинимся Кишу никогда!

Мы молоды, с оружием в руках.

Великими богами создан наш Урук,

чьи стены достигают облаков.

Немногочисленна там армия, а люди

не смеют прямо нам смотреть в лицо{39}.

Поддержанный таким образом, Гильгамеш решил атаковать Киш еще раз.

Такой двухпалатный парламент – сбор старейшин (мудрых, но чья боевая молодость осталась в прошлом) и молодых (крепких телом, но с горячими головами) был обычным явлением в шумерских городах. Оно веками практиковалось на древнем Ближнем Востоке; много позже сын великого иудейского царя Соломона, взойдя на трон, расколол свою страну пополам, проигнорировав мирные рекомендации совета старейшин в пользу опрометчивых предложений совета молодых.

Гильгамеш следует тем же курсом – и тоже приносит лишь горе. Опять нападение на Киш захлебывается; снова население Урука протестует, и снова Гильгамеш отступает. Мы знаем это, потому что не Гильгамеш в конце концов покорил Киш и получил титул царя Киша и защитника Ниппура, а совершенно другой властитель – царь Ура.

Ур, расположенный южнее Урука, десятилетиями спокойно набирал силу и мощь. Похоже, что его царь Месаннепадда[40] жил необыкновенно долго. Ко времени, когда второе нападение Гильгамеша на Киш обернулось поражением, Месаннепадда уже сидел на своем троне несколько десятилетий. Он был много старше Гильгамеша – быть может, даже старше умершего к этому времени Энмебараггеси. Он тоже мечтал о Кише; и он не был союзником Урука.

Но он умел ждать, пока придет его время. Когда Гильгамеш отступил, оставив Киш ослабленным, город атаковал Месаннепадда. Одержав победу, именно он, а не Гильгамеш положил конец Первой династии Киша и взял под свое покровительство священный город Ниппур. Сверхчеловеческая энергия Гильгамеша осталась запертой внутри него, сдерживаемая нежеланием его окружения поддержать еще одну военную кампанию.

Снова в игру вступила система наследования. Киш пал после того, как умер Энмебараггеси, оставив своего сына защищать город; теперь Гильгамеш ждал, пока умрет старый и могущественный Месаннепадда, оставив своего сына Мескиагунна правителем тройного королевства, состоящего из Ура, Киша и Ниппура. Вероятно, к этому времени должны были умереть и старейшины, которые дважды видели поражение царя Урука. И лишь дождавшись этого момента, Гильгамеш напал в третий раз[41].

На этот раз он восторжествовал. В жестокой борьбе он сверг Мескиагунна, заявил свои права на его город, а также на другие территории, которые Мескиагунн захватил прежде. Одним последним рывком Гильгамеш наконец-то стал властелином четырех великих городов Шумера: Киша, Ура, Урука и священного Ниппура.

После многолетних попыток завоевать Киш Гильгамеш добился своего. Теперь он правил большей частью Шумера, чем любой царь до него. Но это продолжалось недолго. Даже сверхчеловеческая энергия Гильгамеша не могла справиться со старостью. Когда он умер (это случилось вскоре после его победы), четверное царство, титул царя Киша, как и все легенды, окружавшие его неистовую фигуру, перешли к его сыну.

Сравнительная хронология к главе 8

Глава 9. Первая гражданская война

В Египте, между 3100 и 2686 годами до н. э. Первая династия фараонов становится богами, Вторая переживает гражданскую войну, а Третья правит воссоединенным Египтом

Воюющие города Месопотамии не имели государственной идентичности – каждый представлял из себя отдельное царство. В начале третьего тысячелетия в мире наличествовало единственное полноценное государство, которое тянулось от южных берегов Средиземного моря вверх по реке до города Иераконполис. Египет был подобен веревке с навязанными на нее узлами: длиной более четырехсот миль, но местами столь узок, что египтянин мог стоять в пустыне, отмечавшей восточную границу, и видеть сразу за Нилом пустыню, простирающуюся за западной границей.

Столица страны, белый город Мемфис, лежал чуть южнее Дельты, на границе между древними Нижним и Верхним царствами. Равнина в этом месте была настолько сырой, что, по словам Геродота, первым по важности делом для Нармера стало строительство дамбы, чтобы сдерживать воду. Даже через двести пятьдесят лет, добавляет Геродот, «за этим изгибом Нила внимательно следят… они усиливают дамбу каждый год, потому что если река решит прорвать свои берега и вырваться здесь, Мемфис окажется под угрозой полного затопления»{40}.

Объединение Нармером страны и основание им Мемфиса, единой столицы, знаменовало конец додинастического Египта. Трон Нармера был унаследован его сыном, а за ним – еще шестью царями, которых Мането относит к так называемой Первой династии Египта; это формальное определение разделяют и современные историки[42].

Про самих этих восьмерых царей, управлявших на протяжении шестисот лет объединенным Египтом, мало что известно. Но мы видим рост централизации государства: создание царского двора, сбор налогов и возникновение экономики, позволявшей Египту такую роскошь, как содержание горожан, которые не производили пищу; священников, занятых целый день принесением жертв за царя; опытных кузнецов, изготовлявших ювелирные изделия для женщин и знатных людей; писцов, которые служили все более растущему числу чиновников{41}.

Третий царь династии, Джер, послал египетских солдат в первую официальную экспедицию за границы царства Нармера. На скале в 250 милях южнее Иераконполиса, возле второго порога, высечена сцена, которая показывает Джера и его армию торжествующими над пленными; вероятнее всего, это были люди из Нижней Нубии, которые вскоре уйдут на другие земли из-за плохого климата и вторжений египтян. Египетские войска прошли также на северо-восток вдоль берега Средиземного моря, достигнув местности, которую позднее станут называть Палестиной.

Ден, стоящий по хронологии двумя царями позже, снова обратил свои взоры за границы Египта. Он повел своих людей на Синайский полуостров – треугольник земли между двумя северными заливами Красного моря. Тут Ден, согласно вырезанной на его гробнице сцене, покорил местных вождей и оставил надпись: «Впервые Восток разбит наголову».

Эти завоевания теоретически проводились в интересах всего Египта – и северного, и южного. Но после смерти правители Первой династии возвращались в Верхний Египет. Их хоронили в родной земле: в Абидосе, далеко-далеко на юге от Мемфиса.

У египтян не было обычных кладбищ. Простых египтян могли похоронить на краю пустыни, в песке, развернув лицом на восток. Но знатных египтян погребали в особом месте для захоронения – на высоком пустынном плато Саккара западнее Мемфиса[43]. Царей же, захороненных в Абидосе, погребали в подземных помещениях из кирпича или камня, в окружении огромного количества подарков. Похороны сопровождались масштабными человеческими жертвоприношениями: почти две сотни мертвых слуг отправились в царство мертвых вместе с Деном, а Джер был похоронен в компании трехсот придворных и слуг.

Эти цари могли не быть уверены в полной лояльности севера – но и в смерти они держали в руках бразды пугающей власти. Человек, способный сделать смерть другого частью ритуала собственных похорон, ушел далеко вперед от той ненадежной власти, которой обладали древние шумерские правители.

Нелегко выяснить точно, почему символом этой власти стали человеческие жертвоприношения. К тому времени, когда стали уходить на вечный покой фараоны Пятой и Шестой династий, египтяне всего лишь вырезали для мертвых на стенах гробниц сцены их загробной жизни: выход из черных как смоль погребальных камер пирамид на небо, пересечение вод, которые отделяют мир живых от мира мертвых, богов, приветствующих царей. Египтяне еще даже не начинали бальзамировать своих умерших. Царские тела заворачивали в ковры, иногда пропитанные смолой, но это не помогало сохранять их.

Однако мы можем предположить, что в посмертии египетские цари должны были проходить сквозь небо и направляться к солнцу. В захоронениях Абидоса найдены целые флоты деревянных лодок – уложенных вереницами длиной по несколько сот футов, в длинных углублениях, закрытых глиняными кирпичами. Но до этих картин со времен захоронений с жертвоприношениями в Абидосе прошла как минимум половина тысячелетия. В изображениях Первой династии солнце-бог показан проплывающим по небу в лодке{42}. По-видимому, фараон и души захороненных слуг использовали свои лодки для подобного перемещения. Правда, один из могильных комплексов в Абидосе содержит не лодки, а стадо принесенных в жертву ослов – очевидно, этот царь предполагал, что ему может понадобиться отправиться куда-нибудь по суше верхом.

Считалось, что цари приобретали другую жизнь на другой стороне горизонта. Но чем они могли заниматься там?

Возможно, фараон продолжал выполнять свою роль правителя и в загробном мире, но у нас нет доказательств этого предположения, происходящих из Египта – а вот Гильгамеш после смерти присоединился к богам подземного мира, чтобы помогать им править. Если египтяне верили, что древние фараоны продолжают исполнять в загробном мире свои царские функции, жертвенные захоронения приобретают смысл. В конце концов, если власть царя длится только до его смерти, ему следует подчиняться только при его жизни – но нет причин следовать за ним в смерти. Если же он все еще ждет тебя по другую сторону мира, его власть становится всеобъемлющей. Путешествие в страну мертвых – это просто переход с одной стадии лояльности на следующую.

Расширение Египта

Испытывая напряжение между севером и югом, цари Первой династии нуждались в такой власти, чтобы удерживать единство страны.

Теологические подпорки власти царей отразила «Мемфисская теология», высеченная на так называемом «Камне Шабака», теперь хранящемся в Британском музее. Сам камень датируется гораздо более поздним периодом египетской истории – но повествование, которое он несет, многими египтологами считается относящимся к самым древним египетским династиям.

Есть много более поздних вариантов этого предания, но суть у всех одна. Бог Осирис правил всей землей, но его брат Сет позавидовал данной Осирису власти и задумал убить его. Сет топит Осириса в Ниле. Жена (и сестра) Осириса, богиня Изида, ищет супруга-брата. Когда она находит его утонувшее тело, она наклоняется над ним и наполовину воскрешает его. Осирис оживает, но не полностью – достаточно, чтобы оплодотворить ее, но недостаточно, чтобы остаться на земле. Он становится царем загробного мира. Изида рождает сына – это Гор, который становится царем всех живущих на земле после того, как его отец спускается в свое новое царство.

Как царя живых, бога Гора ассоциировали с солнцем, звездами и луной: другими словами, он был, как предполагает египтолог Рудольф Антес, «тем божественным телом, которое проявлялось явно днем ли, ночью ли… постоянным правителем неба, который, в отличие от солнца, не исчезает в ночное время»{43}. Сила Гора ни прибывала, ни убывала.

Древние фараоны Египта объявлялись земным, телесным воплощением Гора; они несли ту силу, которая не «исчезала в ночное время» – то есть с их смертью. Тем не менее все цари умирают. Поэтому египетская теология приняла неизбежное. Когда фараон умирал, он больше не считался воплощением Гора, но становился олицетворением Осириса, который был одновременно и царем загробного мира, и отцом Гора, царя всего живого[44]. Теперь земной сын мертвого фараона брал на себя роль воплощения Гора. Это весьма практическое использование существующей теологической системы обеспечивало изящное осуществление законного наследования правителей. Новый царь был не просто сыном прежнего царя, но становился в некотором смысле воплощением своего отца. Фараоны могли умирать, но реальная власть не уменьшалась ни на йоту. Царь Египта не был в первую очередь личностью – ни Нармер, ни Ден, ни Джер. Он был носителем Власти.

Социологи называют такую структуру «позиционным наследованием». Оно объясняет растущую тенденцию египетских царей брать имена своих предков – ведь это были не просто имена, они символизировали особый аспект неумирания царской власти{44}. Другой аспект того же явления – обычай жениться на сестрах (а иногда и на дочерях). Когда фараон наследует своему отцу, его мать (жена предыдущего фараона) в некотором смысле оказывается и его женой тоже; в конце концов он становится (как бы) отцом самому себе{45}. Обратим внимание, что все это происходило за несколько веков до осознания эдипова комплекса. Для египтян в кругу семьи легче и проще было найти себе жену.

Аджиб, четвертый царь Первой династии, добавил новый наглядный титул к своим прежним царским именованиям: несу-бит. Хотя два этих египетских слова имеют значение «сверху» и «снизу», несу-бит отражает не то, что фараоны правили Верхним и Нижним Египтом. Скорее этот термин относится к верхнему и нижнему существованию. Несу – это божественная власть правителя, верхняя царская власть, которая переходит от царя к царю; бит – умерший держатель этой власти, царь внизу{46}.

Аджиб, первый царь, который взял этот титул, имел проблемы, упорствуя в своей бит – вероятно, это был первый столь яростный протест в истории. Его могила окружена шестьюдесятью четырьмя принесенными в жертву египтянами – данью его положению держателя высшей царской власти. С другой стороны, его гробница, земной памятник верхнему царю, оказалась самой запущенной в Абидосе. И что еще хуже, его имя оказалось соскоблено с различных памятников, где оно первоначально было высечено.

Человеком, который приказал стереть это имя, был Семерхет, следующий фараон. Уничтожение имени предшественника стало попыткой переписать прошлое. Если имена, которые фараоны давали себе, выражали вечное удержание верхней власти, их написание «внизу», магическими могущественными знаками иероглифов, вписывало их в структуру загробного мира. Стереть написанное имя фараона означало убрать его из земной памяти.

Попытка стереть имя Аджиба предполагает, что Семерхет в лучшем случае был узурпатором, а в худшем – убийцей. Захват им царской власти, похоже, удался; он выстроил себе прекрасную гробницу, гораздо бо́льшую, чем гробница Аджиба; здесь было вылито так много священного ладана, что масло пропитало землю на три фута вглубь и все еще пахло, когда гробницу раскопали в начале 1900-х годов{47}. Но его усилия заявить права на несу, царскую власть наверху, оказались менее успешными. «В его правление, – записывает Мането, – происходило много чрезвычайных событий, и даже случилось громадное бедствие».

Загадочное замечание не истолковывается ни одним более поздним комментатором. Но изучение земли вокруг Нила открывает, что к концу Первой династии разливы реки катастрофически уменьшились. Ко времени Второй династии подъем воды стал в среднем на три фута ниже, чем был за сто лет до того{48}. Если уменьшение разливов заставляло египетских крестьян уменьшать посевы, то основная причина недовольства могла прийтись как раз на время, когда узурпатор Семерхет был занят обезличиванием памятников Аджибу по всему Египту.

Всей своей жизнью Египет зависел от регулярных разливов Нила – события, которое изменялось от года к году в различной степени, но по сути оставалось одним и тем же на протяжении веков. В роли солнца-бога Гор нес с собой одну и ту же комбинацию перемен и стабильности: все восходы и закаты солнца разные, но каждое утро солнце появляется на восточном горизонте. Титул несу-бит предполагает, что царь символизирует собой эту двойственность неизменной вечной силы и ее вариабельных земных проявлений. Похороненный царь возвращается назад в своем сыне – похожим, но другим. Он был как многолетнее растение, которое каждый год вырастает с другими цветками, но от того же корня.

Семерхет, стирающий имя фараона – а случилось это, насколько мы знаем, впервые, – неизбежно покушался на всеобъемлющую концепцию царской власти. Это было сродни внезапному открытию, что папа, многие годы авторитетно издающий буллы, был выбран конклавом кардиналов по ошибке[45]. Если затем разливы Нила начали уменьшаться, и предела этим уменьшениям видно не было, одна из основных составляющих царского могущества также давала слабину. А что случится потом – может быть, не взойдет солнце?

Правление Семерхета закончилось переворотом – достаточно кардинальным, чтобы Мането оценил его как начало Второй династии. Самым важным ее отличием от первой стало прекращение жертвоприношений при похоронах.

Не похоже, чтобы египетские цари внезапно начали испытывать неизвестное им до того уважение к человеческой жизни – как это пытаются предположить некоторые историки («Расточительная практика человеческих жертвоприношений закончилась с Первой династией»). Более вероятно то, что вера в притязание на неоспоримую силу Гора резко ослабела. Царь Второй династии не мог более принуждать людей уходить с ним в мир мертвых – вероятно, из-за того, что не мог больше гарантировать, что он, и только он, удерживает положение несу-бит. Он больше не мог утверждать, что имеет не подвергаемое сомнению право сопровождать души царского эскорта за горизонт.

В этой Второй династии, которая началась, как обычно считают, около 2890 года до н. э., правило неясное количество царей. Следом за засухой (доказательство неумения царя контролировать жизнь и смерть) разразилась гражданская война, которая бушевала несколько лет. Она достигла своего апогея в правление предпоследнего царя, Секемиба – надпись говорит, что южная армия сражалась с «северным врагом в городе Нехеб»{49}. Нехеб, древний город богини-грифа, был восточной частью Иераконполиса. Он лежал на сто миль южнее Абидоса, далеко в глубине земель Верхнего Египта. Проникновение восставших из Нижнего Египта так далеко означает, что во время Второй династии южан власть Верхнего Египта в империи была почти низвержена.

Хотя сам Секемиб был южанином, надписи, несущие его имя, предполагают, что он мог быть незаконным властителем: он симпатизировал северянам, и вероятно даже, что в его жилах текла северная кровь. Вместо того чтобы отмечать свои титулы знаком бога Гора, он помечает их знаком бога Сета.

Сет, брат и убийца Осириса (и враг сына Осириса Гора), всегда был более популярен на севере. В более поздние годы он изображался с красными волосами и в красном плаще, повторяя цвет Красного царства – Нижнего Египта. Он был богом ветра и штормов; он приносил облака и песчаные бури – единственные силы, достаточно могущественные, чтобы закрыть солнце и отправить его за горизонт в неположенное время.

Ненависть Сета к своему брату Осирису и сыну его Гору была больше, чем простая ревность. В конце концов, Сет был кровным родственником царя богов. Он считал, что тоже имеет право претендовать на управление Египтом. Старинное предание сообщало египтянам, что даже после убийства Сет и Гор спорили о своих правах – кто более силен, зрел и более достоин править на земле. Однажды их споры даже перешли в драку. Сет смог вырвать Гору левый глаз, но Гор поступил со своим дядей еще жестче – он оторвал ему гениталии.

Трудно представить менее сомнительное разрешение проблемы. Эти двое, родственники и враги, борются за право наследования. Гор лишает дядю возможности сделать это и в итоге наследует трон. Но ревность Сета уже заставила его совершить самое страшное преступление древности – убийство брата.

Ненависть между Сетом и Гором – это отражение враждебности между севером и югом, между двумя народами с одной кровью. Верность Секемиба Сету, а не Гору показывает, что спор о том, кто должен властвовать в Египте, еще был жив. Когда же Секемиб умер, на трон сел почитатель Гора по имени Хасехем и снова взял в руки меч. Он восстановил армию южан и в яростной битве одолел северного врага. Две сидячие статуи этого победоносного царя, найденные в Нехене (западная часть Иераконполиса), изображают его только в Белой короне Верхнего Египта; вокруг основания трона горами лежат искалеченные тела поверженных северян.

Египет пережил свою первую гражданскую войну. Под властью Хасехема, царя, который добился наибольшей известности, Египет вошел в Третью династию – время мира и процветания. Именно в эту эпоху строители египетских пирамид смогли развить свое искусство.

Третья династия обязана своим богатством стремлению Хасехема восстановить египетские торговые пути. Военные походы из Дельты были к этому времени забыты, но во время правления Хасехема надписи в прибрежном городе Библ, который вел обширную торговлю кедровыми стволами с близлежащих горных склонов, начали сообщать о прибытии египетских купеческих судов. Это явление обязано своим существованием политической женитьбе Хасехема: он взял в жены Нематап, принцессу из Нижнего Египта, чье имя и происхождение сохранились в истории, поскольку позднее ей была оказана божественная честь как великой матери-основательнице Третьей династии.

Но мир в Египте поддерживался не только благодаря мудрому руководству Хасехема, но и благодаря его разумному разрешению проблем, связанных с Сетом.

После окончания гражданской войны Хасехем изменил имя. Не желая ни принимать северное имя, которое прославляло бы Сета, ни добавлять к своему титулу знак, прославляющий бога южан Гора, он выбрал промежуточный путь. Он стал известен как Хасехемуи, «Воплощение двух Могуществ» – имя, которое писалось и с соколом Гора, и с животным Сета одновременно. Со временем две эти силы примирились.

Примирение отразилось также в древних мифах. После битвы между Гором и Сетом Гор забирает свой вырванный глаз у Сета и отдает его отцу, теперь выполняющему роль Владыки Мертвых. Но Сет также получает назад свое – ему возвращают его гениталии.

Конфликт между двумя силами, хотя и сбалансированный таким образом, все-таки не исчезает окончательно. Гор умудряется удерживать свою власть над Египтом – но Сет, чья способность воспроизводить наследников восстановлена (по крайней мере, теоретически), продолжает плести заговор с целью захвата власти. В целой серии легенд, созданных несколькими веками позже, Гор и Сет продолжают бесконечную битву хитростей, среди которых использование семени Гора и куска салата латука. Шутки, которые почти всегда касаются органов воспроизводства, отражают реально присутствующую угрозу. Сила Сета не исчезает. Он никогда не уходит совсем. Он всегда тут, ожидая поблизости, угрожая нарушить воплощение порядка несу-бит, осуществив собственные претензии.

В более поздних версиях истории об Осирисе Сет не просто топит своего брата – он расчленяет его и разбрасывает куски по всему Египту, пытаясь уничтожить само его имя. Через много тысяч лет Сет становится египетским Люцифером, красноглазым принцем тьмы – Локи, который грозит обрушить в бездну весь остальной пантеон.

Хасехемуи, царь, воссоединивший север с югом, имеет в Абидосе огромную гробницу, богато украшенную золотом, медью и мрамором. Но в ней нет ни одной человеческой жертвы.

Ни один придворный не последовал за ним. Борьба за трон показала, что фараон не бог – другие люди тоже могут претендовать на его власть.

Сравнительная хронология к главе 9

Глава 10. Первый эпический герой

В Шумере к 2600 году до н. э. Гильгамеш стал легендой

Только спустя сотню лет после своей смерти – за тот же период, в течение которого цари Египта бились, чтобы утвердить свою божественную власть, – шумерский царь Гильгамеш превратился в легендарного героя. Он убил великана Хугенесса, разделался с Небесным быком, отверг романтическое предложение богини Инанны и проложил свой путь в сад богов, где запах его смертности испугал самого солнце-бога. Благодаря «Песни о Гильгамеше» (старейшее эпическое предание, о котором мы знаем) личность исторического Гильгамеша дошла до нас через пять тысяч лет после его смерти.

Связь между литературным и историческим Гильгамешем не похожа на связь между шекспировским Макбетом и Маормором Макбедой[46], который в 1056 году заплатил своей жизнью за убийство короля и родственника. Реальная жизнь служит чем-то вроде трамплина для предания, которое гораздо шире, чем жизнь; суть человека сохраняется, возвысившись и исказившись, но по существу оставаясь правдивой.

Значительно проще отделить вымысел от исторических реалий в «Макбете», так как подробности реальной жизни Маормора Макбеды описаны в других источниках – в то время как вне эпической поэмы существование Гильгамеша упомянуто по годам только в немногих записях, шумерском Царском списке и в паре поэм. Рассказ о безрезультатной мирной миссии Агги к Гильгамешу, изложенный ранее, – одна из таких поэм; она записана в Шумере и, похоже, несколько десятилетий (или веков) передавалась из уст в уста до того, как была записана на глиняных табличках. Найденные нами копии относятся примерно к 2100 году до н. э., когда царь Ура велел писцу записать предания о Гильгамеше. Этот царь по имени Шульги хотел сохранить запись о жизни великого героя, потому что объявил Гильгамеша своим предком (это, по всей видимости, означает, что Шульги был узурпатором, не имевшим вообще никакого отношения к Гильгамешу){50}. Поскольку указанные поэмы относятся к не столь уж далеким от жизни Гильгамеша временам, мы можем (конечно, с осторожностью) предположить, что они действительно сообщают некоторые исторические факты о деяниях царя. Эпическая поэма делает то же самое, но вычленить из них истину – гораздо более трудная задача.

Просмотрите любое издание эпической поэмы о Гильгамеше в ближайшем книжном магазине, и вы увидите, что она составлена из шести отдельных повествований, точно так же, как связанные содержанием отдельные главы вместе составляют роман. Первым преданием стоит «Повесть об Энкиду», в которой Гильгамеш делает своим другом чудовище, посланное ему богами; вторым – «Путешествие в кедровый лес», в котором он побеждает Хуваву; третьим – «Небесный бык», в котором Гильгамеш сердит богиню Инанну, а Энкиду расстраивается из-за этого; четвертым идет «Путешествие Гильгамеша», где он достигает земель бессмертного Утнапиштима, шумерского эквивалента Ноя, который живет там с тех пор, как пережил Всемирный потоп; пятым – «Рассказ о Наводнении», рассказанный Гильгамешу Утнапиштимом; шестым – «Поиски Гильгамеша», в которых Гильгамеш безуспешно пытается отыскать вечную жизнь (или хотя бы возможность вернуть юность) – и терпит неудачу. Краткий постскриптум оплакивает смерть Гильгамеша.

Эта изящная версия приключений Гильгамеша из шести глав вводит нас в заблуждение, и не слегка. Эпическая поэма множество раз переписывалась на глиняных табличках – которые, как это свойственно глине, легко бьются. Куски, разбросанные по всему древнему Ближнему Востоку, написаны на многих языках, от шумерского до ассирийского, и относятся к периоду времени от 2100 до 612 года до н. э. Самые древние шумерские копии, начиная с работ писцов царя Шульги, содержат только первые два повествования и заканчиваются оплакиванием. Невозможно выяснить, то ли другие четыре главы были частью древнего цикла, а затем оказались утеряны, то ли их добавили позднее. Третье и четвертое предания, «Небесный бык» и «Путешествие Гильгамеша», начали появляться на глиняных табличках вместе с двумя первыми примерно между 1800 и 1500 годами до н. э., переведенные на аккадский – язык, который сформировался после шумерского (на нем говорили люди, занявшие долину реки после падения городов Шумера).

К 1000 году до н. э. или около того куски всех четырех преданий появляются в Средиземноморье и распространяются по Передней Азии. История о потопе, которая существовала во множестве разных версий задолго до 2000 года до н. э., была вставлена в виде пятой главы, вероятно, лет через тысячу после смерти Гильгамеша; она явно не связана с остальным эпическим преданием. («Сядь и позволь мне рассказать тебе одну историю», – приказывает Утнапиштим Гильгамешу, а потом заводит свой рассказ, словно у него никогда не было возможности никому рассказать о потопе после того, как он покинул корабль.) А о предании «Поиски Гильгамеша», в котором он находит и теряет Древо Юности, мы можем сказать только то, что его добавили к остальным частям эпической поэмы примерно к 626 году до н. э.

Это дата самой древней копии всех шести эпических песен. Она пришла к нам из коллекции Ашшурбанапала, ассирийского царя с душой библиотекаря. Ашшурбанапал стал царем в 668 году до н. э. За тридцать лет своего правления он разрушил Вавилон, убил собственного брата (который был вавилонским царем), разозлился на иудейского пророка по имени Иона, который без конца возглашал, что Ниневея, столица Ашшурбанапала, обречена. Ко времени своей смерти Ашшурбанапал также собрал в первой в мире настоящей библиотеке двадцать две тысячи глиняных табличек. Двенадцать из них содержали эпическую «Поэму о Гильгамеше» в ее наиболее распространенной форме.

Только первые два предания можно с некоторой долей достоверности отнести к той страшной дали, когда жил Гильгамеш. Обращает на себя внимание то, что необыкновенная энергия Гильгамеша отражается в сюжетах о нем – в его путешествии на север в кедровые леса, и в погребальных оплакиваниях: к ним можно относиться как к отражению, хотя и искаженному, исторической правды. Более того, они служат несомненным источником появления первого в мире эпического повествования, в котором смерть приходит и как опустошение, и как освобождение.

В первом предании, «Повести об Энкиду», царь Урука не считается со своим народом, и тот начинает роптать:

Война – развлечение для Гильгамеша,

Надменность его не знает границ,

и днем он, и ночью верит себе лишь:

Сыновей отбирает у отцов безутешных,

хоть обязан, как царь, свой народ он беречь{51}.

Царь, данный Шумеру богами, сильная власть, которая помогала городам выжить, переросла в тиранию. Горожане Урука обратились к богам с просьбой об избавлении. В ответ боги создали из глины существо по имени Энкиду и поселили его в пустынной местности Шумера. Энкиду

не знает о том, как возделывать землю,

о том, как живет человек в наши дни,

ничего не знает он о городах, обнесенных стенами, о центрах шумерской культуры. Он выглядит сильным, похожим на бога, но ведет себя как животное – бродит по равнинам, ест траву и живет рядом со зверями; он является карикатурой на кочевников, которые всегда не ладили с горожанами.

Когда Гильгамеш узнает об этом пришельце, он посылает на пустошь проститутку, чтобы та соблазнила Энкиду и приручила его. («Она разделась догола», – повествует нам поэма.) Побежденный такой довольно прямолинейной стратегией, Энкиду проводит шесть дней и семь ночей в плотских утехах. Когда он наконец поднимается и пытается вернуться к своему образу жизни среди животных, те убегают от него: он превратился в человека.

Меньше стал Энкиду и намного слабее,

и дикие звери умчались вмиг прочь;

но он поумнел, пришла к нему мудрость,

теперь обладал он умом человека.

Теперь, когда Энкиду наделен умом человека, он должен отправиться в город, где ему и положено жить. Проститутка предлагает взять его с собой «за прочные стены Урука, где Гильгамеш правит людьми, как дикий бык».

Когда они прибывают в Урук, Гильгамеш как раз прерывает бракосочетание по праву властителя, которым он широко пользовался многие годы: «Царь Урука требовал права первой ночи с невестой, – сообщает эпическое повествование, – как права, принадлежащего ему по рождению». Энкиду, возмутившись таким злоупотреблением властью, заслоняет вход в комнату невесты. Они борются; это равное соперничество, самое равное из всех, с какими встречался Гильгамеш. И хотя царь победил, он оказался настолько под впечатлением силы Энкиду, что оба дают клятву дружбы навек. Это смягчает тиранические импульсы Гильгамеша. Население Урука вздыхает с облегчением, так как на их улицы приходит мир.

Эта борьба, конечно, гораздо больше, чем просто драка. Сквозь всю эту историю красной нитью проходит неуверенность шумеров в необходимости царской власти. Безусловно, царская власть – это дар богов для выживания человека; предполагалось, что цари принесут справедливость, удержат сильного от того, чтобы ввергнуть слабого в бедность и голод. Понятно, что царь, которому следовало поддерживать справедливость, должен был быть достаточно сильным, чтобы его воля исполнялась.

Но все-таки эта сила была опасна, так как могла привести к тирании. И когда такое случалось, основы шумерского города начинали рушиться, возникал конфликт. В Уруке царь был законом – и если царь оказывался плохим человеком, искажалась сама природа закона.

Достаточно страшно, когда приближается неизвестное. Гильгамеш сражался не с подобным себе, а с существом из-за стены. Борьба у дверей невесты шла с его нецивилизованным зеркальным отражением; Энкиду ведь был сделан

подобным ему, как его отражение,

его вторым «я», с его сердцем горящим:

так пусть же они дерутся,

а городу мир оставят.

Предание о путешествии Гильгамеша в кедровый лес не особо отличается от первого. Снова Гильгамеш демонстрирует стремление упрямо идти напролом, подчиняясь лишь своим желаниям.

Великана Хуваву я покорю

и славу свою навсегда утвержу —

говорит он совету старейшин Урука. Они пытаются сдержать его амбиции:

Ты молод еще – Гильгамеш,

Влечет тебя сердце твое,

Но не смертен гигант, как мы.

Встретив его упорство, старейшины уступили. Гильгамеш и Энкиду отправляются сражаться с великаном – причем Энкиду получает от старейшин наставление оберегать царя.

Путешествие Гильгамеша на север происходит по его желанию, с целью завоевать славу – по тому же самому желанию, которое побудило его вести своих людей на войну. Но опять опасность для мирной жизни Урука представляется некой посторонней силой. Дьявол таится не в душе царя, а в северных лесах.

Там притаилась и еще одна опасность. В самом древнем повествовании Гильгамеша уже посещала мысль о смерти. Еще до отъезда он размышляет о своей смертности. Похоже, он смиряется с неизбежным:

Может, уйду я на небо?

Одни только боги бессмертны,

Человека же дни сочтены.

Если паду я, родится слава,

А слава жить будет вечно.

Но вероятность гибели крепнет у него в мозгу. По пути к Хуваве, к великану Хугенессу, он три раза видит сны, каждый раз просыпаясь в слезах: «Бог исчез, моя плоть дрожит!» Третий сон самый тревожный:

День затихает, тьма расширяется,

Свет гаснет, костер разгорается,

…Смерть разливается.

Он напуган настолько, что готов повернуть назад, но Энкиду убеждает его продолжать путь. Затем, перед самой битвой с Хувавой, Гильгамеш проваливается в такой глубокий сон, что Энкиду едва удается добудиться его вовремя.

Несмотря на предзнаменования, смерть предотвращена. К концу повествования Урук спасен, а великан Хугенесс лежит мертвый. Но признание Гильгамеша, что его дни сочтены, и страх, который возникает из-за осознания своей смертности, становится ядром, вокруг которого строится остальная часть эпической поэмы. Когда бы ни были сложены в единый рассказ остальные истории, каждая показывает рост озабоченности по поводу приближения смерти, растущее желание избежать ее. Гильгамеш отправляется в сад богов в надежде, что как-нибудь сможет вернуть к жизни павшего Энкиду; он узнает о потопе во время поисков причины бессмертия; ему удается найти Долину Молодости и цветок, который отодвигает, если не совсем уничтожает смерть, – но затем допускает, чтобы ценную добычу украл водяной змей. Стараясь избежать смерти, он интригует, путешествует, просит, ищет, но так и не достигает успеха[47]. Все складывается очень хорошо для шумеров. Похоронные стенания, которые заканчивают поэму, являются частью истории древнейших дней. Они не включены в копию Ашшурбанапала – очевидно, ассирийцы находили такой финал не слишком подходящим для истории о поиске бессмертия. Но стенания облекают тревоги шумеров по поводу царской власти в ряд строчек, приближающих ее более решительно, чем что-либо еще.

Дана тебе царская власть была,

а вечная жизнь – не твоя судьба.

Право имел ты держать, давать волю,

высшую власть над людьми ты имел,

победу в битве тебе даровали.

Но не используй ту власть во зло —

Будь справедлив к своим слугам дворцовым.

Царь сложил с себя обязательства,

когда отправился в горы далекие,

чтобы уже никогда не вернуться.

Враг, ни рук, ни ног не имеющий,

не пьющий воды, не вкушающий мяса,

враг тяжело на него навалился{52}.

В Шумере Гильгамеша стали считать богом поразительно быстро после его смерти. Но его превращение в бога, очевидно, заработанное его огромными усилиями на благо своего города (в конце концов, это было функцией и царя, и бога – защищать города, превращать их в процветающие), ограничено смертью. Подобно Бальдуру в гораздо более поздней норвежской мифологии, Гильгамеш стал божеством – но это никак не соответствует бессмертию.

Именно безмерная энергичность Гильгамеша сделала его смерть еще более существенной. Даже если бы он оставался плохим правителем, его власть все равно пришла бы к концу. Даже самый сильный царь Шумера умирает. «Враг без рук и ног» ограничивает ту пугающую власть, которая может служить на пользу или во вред своему народу. В первой в мире эпической поэме, как и в самом Шумере, царь Гильгамеш или наносил поражение, или отодвигал в сторону, или уговаривал красноречием, но так или иначе убирал со своего пути все препятствия – кроме последнего.

Глава 11. Первая победа над смертью

В Египте с 2686 по 2566 год до н. э. Третья и Четвертая династии фараонов строят дома для мертвых

В период относительного мира фараон древней Третьей династии Джосер совершил экспедицию к медным и бирюзовым рудникам Синая[48]. Египетская бюрократия начала формироваться в устоявшуюся структуру; Египет разделили на провинции, каждой из которых управлял наместник, отчитывавшийся перед фараоном. Джосер внес свой вклад в построение империи, отодвинув южную границу Египта до самого Первого порога. Согласно более поздней традиции, запечатленной в надписи в Асуане, он посвятил часть этой вновь завоеванной земли местному божеству Хнуму[49] в благодарность за окончание семилетнего голода{53}. «Семь лет» может быть лишь традиционным эвфемизмом для «очень долго»; но в любом случае был проделан длинный путь от существовавшего ранее царского статуса, так как уменьшившиеся разливы Нила создали новым фараонам трудности при утверждении в народе своей божественной власти.

Ко времени Джосера роль фараона как воплощения стабильности закостенела в ритуале. На одном из рельефов есть изображение Джосера, принимающего участие в юбилейных празднествах хеб-сед, когда царь совершал церемониальный забег вокруг стадиона. Считалось, что он обязан выиграть это физическое состязание, так как некоторым образом его личная сила связывалась с состоянием всей страны. Победа в беге хеб-сед вновь подтверждала мощь фараона, необходимую для защиты Египта и обеспечения непрерывного регулярного подъема и спада вод Нила.

Тот факт, что египтяне вообще ощущали необходимость в регулярном повторении праздника, позволяет предположить о возникновении определенного страха, что сила фараона может исчезнуть, если ее не подкреплять ритуально. Фараона, без сомнения, все еще обожествляли – но борьба первых двух династий сделала его человеческую суть очень уж очевидной. Когда идея божественности начала постепенно терять свою первичную силу, ее начали окружать ритуалами и некой структурой, поддерживающей впечатление сакральности – чего не требовалось ранее. В этом случае харизматическое обоснование лидерства уступило место обряду и системе наследования. Демонстрация сверхъестественной силы облачалась в форму празднества; смертная суть фараона прикрывалась от взглядов проявлением народной воли.

Когда Джосер умер, он не был похоронен на традиционном кладбище в Абидосе. К этому времени он уже построил собственную гробницу на севере, в Саккаре. Он также отверг традиционный грязевый кирпич гробниц Второй династии. Его гробница будет каменной и сохранится навеки, потому что она не просто место отправки его духа в путь в другой мир. Она станет местом, где фараон все еще жив.

Вокруг гробницы Джосера расположился целый город для его души. Проход хеб-сед уходил на юг, чтобы царь мог продолжать свой восстанавливающий силы бег. Вокруг комплекса гробницы каменные постройки образовывали традиционные египетские строения: стены из камня, вырезанного так, чтобы выглядеть как тростниковые циновки; каменные колонны в форме связок тростника; даже деревянный забор с приоткрытыми воротами был вырезан из камня. Такие тростник и дерево не распадутся; они останутся на земле навечно. И так же сохранится душа фараона. В маленькой камере, называемой сердаб, лицом на восток сидит статуя фараона в натуральную величину, она завернута в белый плащ из известняка. Стена сердаба имела два отверстия для глаз, пронизывающих всю толщу камня, чтобы статуя могла видеть восход солнца. Под отверстиями для глаз находился алтарь, где священники оставляли пищу; дух Джосера мог наслаждаться хотя бы ее ароматами.

Уйдя в далекое царство Осириса (с принесенными в жертву слугами или без них), фараон все еще во многом присутствовал на этой земле: пользовался строениями, питался приношениями, восстанавливал силы для себя и для Египта на стадионе хеб-сед. Не было больше нужды в человеческих жертвоприношениях для его комфорта. Фараона в его городе мертвых вполне могли обслуживать живые.

В центре города мертвых, возведенная над самой гробницей, появилась первая египетская пирамида – ступенчатая пирамида Джосера. Шесть ярусов каменных блоков поднялись уступами на высоту около двухсот футов. Под пирамидой несколько шахт уходили вниз до саркофагов царской семьи, захороненных на самом нижнем уровне.

Вероятно, это странное сооружение придумал и спроектировал визирь Джосера, Имхотеп, а потом он же руководил строительством. Мането рассказывает нам, что Имхотеп был первым человеком в истории, придумавшим строить здания из обтесанного камня. Мы точно не знаем, что подвигло Имхотепа изобрести этот новый тип гробницы, хотя некоторые археологи предполагают, что форма ступенчатой пирамиды – это просто дальнейшее развитие более ранних форм египетских гробниц. Могилы в Абидосе были прикрыты крышками с каменным бордюром и уложенным сверху квадратом из камня, такие сооружения назывались мастаба. Ступенчатая пирамида по существу является огромной мастабой с пятью меньшими по размеру мастабами, поставленными сверху. Предполагается, что Имхотеп задумал сделать огромную гробницу-мастаба центром погребального комплекса Джосера, а затем начал устанавливать другие мастабы на верхушке первой.

Но нет причин, побудивших его складывать мастабы. Поэтому более вероятно, что Имхотеп позаимствовал форму ступенчатой пирамиды у шумеров, которые использовали такую архитектурную конструкцию при строительстве культовых храмов; называлась она зиккурат. С развитием торговых сообщений и увеличением числа караванных путей египтяне, несомненно, могли ознакомиться с этими храмами, врезающимися в небо Шумера.

Функция шумерских зиккуратов не совсем ясна. Они могли возникнуть по необходимости. В самых святых местах Шумера, таких как древний город Эриду, ветшавшие со временем храмы разрушали и церемониально укрывали слоем утрамбованной земли и глины. Затем сверху строился новый храм. Повторенная несколько раз, эта процедура образовывала серию платформ, похожих на ступени, где каждый новый слой армировался каменной кладкой, чтобы удерживать землю от осыпания. Возможно, что за несколько веков ступенчатая конструкция сама по себе стала общепринятой формой священных зданий: вдобавок на вершине такого зиккурата шумерские жрецы могли проводить неясные для смертных, но близкие небу ритуалы[50]. Вершины зиккуратов могли быть посвящены богам, стать тем местом на земле, куда те могут поставить ногу[51].

Мы не до конца понимаем, что именно душа Джосера собиралась делать со ступенчатой пирамидой, – но изобретение Имхотепа принесло ему громкую славу. На постаменте статуи Имхотепа, созданной во времена правления Джосера, перечислены все его титулы: он казначей царя Нижнего Египта, Первый после царя Верхнего Египта, управляющий дворцом и Верховный жрец Гелиополиса, слуга бога{54}. После смерти он удостоился почестей как верховный жрец и мудрец Египта. Довольно скоро его обожествили, сделав богом медицины – еще одно поле приложения усилий человека, стремящегося избежать смерти{55}.

Ступенчатая пирамида, первая из ряда великих египетских пирамид, вновь демонстрирует нам попытки определения смерти как отсутствия тела, но присутствия духа. Она открывает начало нового египетского царства – мирного и объединенного, с организованной бюрократией. Джосер правил только девятнадцать лет, это было сравнительно недолго для такого огромного строительного проекта. За эти девятнадцать лет камень нужно было вырубить медным инструментом и перевезти на огромное расстояние; по словам Геродота, камень для пирамид вырубался в горах восточнее Египта и западнее Красного моря{56}. Сама пирамида должна была строиться организованной рабочей силой из сильных мужчин, которых можно было взять только из сельского хозяйства и армии. Построение пирамиды требовало процветания, мира и налогов; титул Имхотепа можно перевести как «визирь» или «канцлер» – это предполагает, что отслеживание налоговых сборов было частью его работы. Таким образом, впервые Египет имел формальный внутренний годовой доход.

Только сильное и состоятельное государство могло собрать рабочих для каменоломен и позволить себе кормить и одевать их. Египет достиг нового уровня процветания и организации. По этой причине начало века пирамид отмечает также начало новой эры в египетской истории – Древнего царства Египта.

Существует девять сохранившихся до нашего времени попыток строительства пирамид в эпоху первых двух династий Древнего царства, одни более, другие менее успешные. Но все они демонстрируют одно и то же мастерство людей и одинаковые ресурсы. Следующий после Джосера фараон Сехемхет попытался достичь того же уровня искусства. Мы знаем о Сехемхете немного – лишь то, что он явно страдал от сложности своего положения: в классическом соревновании «моя больше» пирамида Сехемхета по проекту должна была иметь семь ступеней, а не с шесть, как у пирамиды Джосера. Но пирамиду Сехемхета так и не достроили. Он умер после шести лет правления, и конструкция неоконченной пирамиды завершилась лишь первым слоем.

Четвертый царь Третьей династии, Хаба, также построил пирамиду. Слоистая пирамида Хабы была построена не в Саккаре, а несколькими милями севернее – по-видимому, чтобы находиться в Нижнем царстве, хотя на этот момент напряжение между севером и югом, судя по всему, снизилось. Она тоже должна была, по всей вероятности, иметь семь ступеней – это сделало бы ее выше пирамиды Джосера. Но амбиции Хабы не соответствовали его возможностям: эта пирамида также осталась незаконченной. Последняя гробница Третьей династии, пирамида Meйдум, также осталась незавершенной; она строилась Хуни, последним царем Третьей династии, и должна была иметь восемь ступеней.

В отличие от двух предыдущих, эта пирамида была закончена первым царем следующей династии. Из нашего далека Четвертая династия отличается для нас от Третьей в первую очередь тем, что цари Четвертой династии наконец-то смогли достроить свои пирамиды.

Снефру начал свое царствование успешно. Прежде всего он закончил пирамиду Meйдум и ввел несколько новшеств. Одно из них – то, что похоронная камера этой гробницы находилась в самой пирамиде, а не в земле под нею или рядом, как было в предшествующих – ступенчатой, слоистой или недостроенной. Он также устроил возле пирамиды Мейдум мостовую – широкую дорогу, ведущую вниз от пирамиды к «погребальному храму», священному строению с восточной стороны пирамиды, развернутому к поднимающемуся солнцу, куда можно было приносить пожертвования. Оба эти нововведения чуть позже стали стандартными.

Самое интересное – это явная попытка Снефру покрыть пирамиду Мейдум неким подобием облицовки. Все четыре первые пирамиды были ступенчатыми подобиями зиккуратов, построенными из блоков дикой каменной породы. Но горы булыжника вокруг пирамиды Мейдум показывают, что рабочие пытались прикрыть ступени ровным слоем облицовочного камня{57}.

Если бы это произошло, Мейдум стала бы первой из ныне известных пирамид с гладкими сторонами. Однако архитектор, работавший у Снефру (и позднее не обожествленный), не имел опыта Имхотепа – пирамида рухнула. Ее центральная сохранившаяся часть все еще возвышается, как наполовину съеденный свадебный торт, окруженная горами обрушившегося камня.

Никто не был захоронен в рухнувшей пирамиде. А крохотный, без окон храм в конце дорожки не поразил никого эффектностью. Несколькими веками позже какой-то египтянин, проходивший мимо небольшой скучной коробки, написал на ней: «Прекрасный храм царя Снефру» – первый в истории пример саркастического граффити.

Но Снефру не сдался. Мы мало знаем об этом первом фараоне Четвертой династии, записи дают лишь немного сведений о привычных теперь экспедициях к шахтам Синая и в торговые порты Ливана. Существует также случайно сохранившаяся на Весткарском папирусе[52] история о том, как однажды скучающий Снефру приказал двадцати самым красивым девушкам из своего гарема вывезти его в лодке на середину дворцового озера, при этом будучи облаченными в одни лишь ажурные чулки. Но если этот фараон и не обладал иными выдающимися качествами, он все-таки был весьма упорным. Он забросил неудавшийся эксперимент с пирамидой Мейдум и начал строительство новой пирамиды, на этот раз на новом месте – в Дахшуре[53], немного южнее Саккары.

Первоначально эта пирамида отличалась от других. С самого начала ее предполагали сделать с гладкими покатыми стенами, облицованными известняком, который сверкал бы на солнце.

Вокруг пирамид существует много предположений, но одно из самых захватывающих, почти мистических – почему Снефру, которому не было дано изобрести новую архитектурную форму, придумал все-таки нечто новое, создав пирамиду с гладкими склонами, а не ступенчатую? Имело ли это новшество какое-нибудь религиозное значение? Символизировало ли оно новый способ представления пирамид – скорее как знаков на ландшафте, нежели комплекса, обеспечивающего бессмертие духа?

Мы не знаем ответа. Но новая пирамида Снефру с гладкими склонами приобрела известность как Неровная пирамида – по той причине, что Снефру, к несчастью, так и не смог правильно рассчитать проект. Пирамида должна была иметь гладкие и очень крутые склоны – но похоже, что в процессе строительства Снефру и руководитель работ осознали неверность изначальных расчетов. Если бы пирамиду продолжали строить с прежними крутыми склонами, она могла начать осыпаться под собственной тяжестью. Поэтому угол наклона стен был резко изменен, в результате чего эта пирамида оказалась как бы с сутулыми плечами, причем одна из ее граней меняет свой угол с уклоном вправо.

Эта пирамида была завершена, но никогда не использовалась. Снефру не понравился результат, и к концу своего правления он начал работы по постройке третьей пирамиды.

Северная пирамида, которая расположена в миле с небольшим от Неровной, была шире и выше, чем пирамиды, возведенные ранее. Неровная пирамида меняла угол наклона стен с 52 на более умеренные 43 градуса; Северная пирамида создавалась с учетом предыдущего опыта и изначально наклон ее граней составлял 43 градуса. Эта последняя попытка увенчалась успехом – конструкция Снефру оказалась так хорошо спланирована, что даже теперь, через четыре с лишним тысячи лет, на стенах и потолках камер, лежащих под весом двух миллионов тонн камня, не появилось ни малейшей трещины.

Северная пирамида также известна как Красная, поскольку облицовочный известняк постепенно начал осыпаться, обнажая красный песчаник, ярко пылающий на солнце. По-видимому, именно она стала окончательным местом захоронения Снефру. Археологи обнаружили в ней тело и отправили его в Британский музей на идентификацию – но оно было потеряно по пути, и его так никогда и не нашли.

Но где бы ни упокоилось тело Снефру, причастность его к трем строительным проектам предполагает, что египтяне еще верили в присутствие мертвого фараона, и эта вера оформлялась в окостеневший ритуал. Снефру был твердо намерен создать себе место окончательного упокоения, которое не только было бы хорошим пристанищем для его души, отправляющейся за смертью, но стояло бы также в стороне от троп, по которым шли фараоны до него. В некотором смысле ему удалось приручить смерть. Фараоны пришли к успокаивающей вере, что они останутся жить со своим народом. Теперь они могли обращать внимание на то, чтобы превзойти предыдущего правителя. Факт, что Снефру смог завершить одну пирамиду и построить еще две, говорит о том, что Египет теперь был еще богаче, жил в более спокойной обстановке, а власть фараона была даже большей, чем прежде.

Хуфу, сын Снефру, унаследовал его власть и воспользовался ею в полном объеме[54]. Он продолжил военные походы, которые превратились в более или менее обычное дело для египетских царей; он посылал экспедиции на Синай; он торговал, чтобы получить бирюзу, – и он проектировал собственную пирамиду.

По свидетельству Геродота, Хуфу правил пятьдесят лет. Египтологи считают, что этот срок следует сократить вполовину, но даже двадцать пять лет – достаточно долгий период, чтобы царь смог осуществить самый крупный строительный проект в истории. Его гробница, Великая пирамида, создавалась как улучшенный вариант последнего проекта Снефру. Она была заложена в составе полного комплекса: сама пирамида, мостовая, ведущая к храму в долине, храм для жертвоприношений к востоку и три более мелкие пирамиды – вероятно, для супруг Хуфу.

Пирамида, возведенная в новом месте, на равнине Гиза, поднялась на 481 фут. Наклон ее стен – 51–52°, что больше, чем у удачной Северной пирамиды Снефру, но все же меньше, чем первоначально планировалось у неудачной Неровной пирамиды. Судя по всему, архитекторы Хуфу извлекли урок из опыта своих предшественников. Стороны Великой пирамиды удивительно ровные; каждая имеет почти точно 755 футов длины, и расхождение с остальными укладывается в 8 дюймов. Северная ось, которая задает положение царского склепа, расположена так, что указывает на Полярную звезду.

Хотя мы знаем очень мало определенного о жизни Хуфу, несколько рассказов о его правлении все-таки дошли до нас. Один из них говорит нам, что для обеспечения водой сотни тысяч рабочих, которые трудились на сооружении Великой пирамиды, Хуфу построил первую в мире дамбу – Садд аль-Кафара, в двадцати милях южнее Каира. Озеро, созданное дамбой, достигало глубины почти восемьдесят футов и стало таким образом первым общественным резервуаром воды. Другие записи говорят нам, что строитель Великой пирамиды насмехался над богами и проводил в насмешках годы, пока не раскаялся и не создал свод священных книг{58}. А Геродот пишет, что ради построения Великой пирамиды Хуфу «опустил Египет до ужасающего состояния… и также заставлял всех египтян работать на него»{59}. И строго добавляет: «Он был очень плохим человеком».

Геродот, который перечисляет всех фараонов в неверном порядке, далеко не всегда является надежным источником в подобных вопросах, а священные книги Хуфу так и не были найдены – возможно, их никогда не существовало. Но по традиции Хуфу считают злым, и это мнение отражено во многих источниках. Чтобы построить свой монумент – каменное сооружение примерно из двух с половиной миллионов блоков, причем вес каждого блока составлял в среднем две с половиной тонны, – Хуфу мобилизовал одну из самых крупных рабочих армий в мире. Пусть даже работники не были сведены до положения рабов, способность царя собрать такое огромное количество рабочих ярко иллюстрировала его умение заставить своих людей подчиняться. Пирамиды являются наглядными образцами этой силы.

Рассказы о жестокости Хуфу показывают, что его стремление использовать власть в собственных целях и за счет своего народа все-таки не выходило за разумные рамки. Его амбиции приводили также к отсутствию набожности; он был настолько занят строительством, что закрывал храмы и повелел людям прекратить приносить жертвы. Один особенно ядовитый рассказ, переданный Геродотом, сообщает нам, что Хуфу, оказавшись без средств и нуждаясь в притоке денег, поместил свою дочь в особой комнате, заставив ее принимать любого мужчину, который захочет ее посетить, а затем отдавать деньги ему; она так и делала – но просила каждого мужчину, когда он уходил, положить за нее камень на месте работ. Результатом стала средняя пирамида царицы, которая стоит возле Великой пирамиды и являет собой, согласно этой легенде, некий памятник мировому рекорду проституции{60}.

Ко временам Хуфу изначальная цель строительства Имхотепом первых некрополей стала уже совсем абстрактной. Великая пирамида и монументы, которые возводились после нее, представляют собой древнейшие сохранившиеся образцы того, что мы называем «монументальной архитектурой» – здания, которые гораздо больше развиваются в размерах и дизайне, чем требуется для дела. По словам архитектора Брюса Триггера, «возможность тратить энергию, особенно в виде труда других людей, в неутилитарных целях – это самый основной и повсюду понимаемый признак власти»{61}. Чем меньше необходимость и польза от пирамид, тем больше они свидетельствуют о мощи строителя. Дом души становится сияющим свидетельством власти.

Все, что мы знаем о Хуфу, вращается вокруг его пирамид. Другие его деяния, каковы бы они ни были, потеряны для истории.

Великая пирамида оказывалась в центре бурного теоретизирования чаще, чем что-либо другое в истории (возможно, за исключением Стоунхенджа). Рассуждения о пирамидах идут от «рационально-но-трудно-доказать» до полной иррациональности. Среди них: расположение пирамид на равнине Гиза воспроизводит на земле созвездие Ориона (это возможно – но слишком многих звезд недостает); Великая пирамида находится в географическом центре земли (это срабатывает, только если вы используете проекцию Меркатора, которую вряд ли использовали древние египтяне); египтяне пользовались энергией витка, называемого «Caduceus Coil», который врезан в «решетку планетарной энергии», что и позволяло им поднимать блоки на место. Прелестна идея, пусть это и анахронизм, что «главная контрольная панель для решетки – это Ковчег Обетованный»{62}. Предполагалось также, что Великая пирамида была построена представителями атлантов, которые приплыли со своего мифического континента в чудесных лодках, чтобы строить пирамиды без всякой видимой причины, а потом покинули их. Другие теоретики настаивают на том, что их математические расчеты показывают, будто Великая пирамида является «масштабной моделью полусферы», и кто бы ни построил ее, «он знал точную окружность планеты и долготу года с точностью до нескольких десятых»{63}.

Дедушкой теорий роковых пирамид был Эрик фон Дёникен – шведский управляющий отелем, который в начале 1960-х годов переквалифицировался в писателя и опубликовал книгу под названием «Колесница богов». Дёникен утверждал, что пирамиды не могли быть построены египтянами, потому что те не обладали необходимыми технологическими возможностями; более того, пирамиды появились внезапно. А это означает, что, вероятнее всего, они построены инопланетянами.

Пирамиды Древнего Царства

Это правда, что египтяне не были склонны к математическим абстракциям. Однако провести прямые линии основания пирамиды – не такая уж сложная задача; это требует компетентного расчета, но не понимания более высоких математических законов. Дело передвижения огромных блоков – тяжелая задача, но это опять-таки являлось лишь механической трудностью. Геродот утверждает, что блоки затягивались вверх по земляным насыпям, а эта задача вполне выполнима; эксперименты показали, что сотня мужчин может поднять каменный блок в 2,5 тонны при помощи веревки из папируса{64} – в особенности если для улучшения скольжения подкладывать под блок шарики из твердого минерала доломита.

Что же касается атлантов или инопланетян, то возведение неудачных пирамид, существовавших до Хуфу, довольно ясно демонстрирует, что идея строительства пирамид не появилась готовой из головы какого-то пришельца. Пирамиды прошли четко отслеживаемую эволюцию – прямиком от первого города для души фараона Джосера к колоссальному месту упокоения Хуфу. Они стоят как памятник – но не визиту инопланетян, а нежеланию египетских царей выпустить из рук власть перед лицом смерти.

Гильгамеш ушел в горы и не вернулся назад. Но для египтян, которые всегда могли видеть вырисовывающееся вдали жилище духа царя, могущество фараона пребывало с ними всегда.

Сравнительная хронология к главе 11

Глава 12. Первый реформатор

Примерно в 2350 году до н. э. шумерский царь объявляет войну коррупции и богатству – и теряет свой трон

Трудно вообразить себе шумеров с их обостренным чувством независимости предоставляющими правителям столько власти, сколько было дано фараонам Египта. Шумерские горожане, вероятно, восстали бы, если бы им предложили в течение двадцати лет потеть над памятником величию их правителя. И цари Шумера ни при каких условиях не могли бы добиться такой степени послушания. Объединение четырех городов при Гильгамеше – вот максимальное приближение к объединенному царству, когда-либо достигнутое в Шумере, и то эта коалиция едва сохраняла свое единство после смерти Гильгамеша. Его сын Ур-Лугаль унаследовал от отца царство и смог сохранить его, но все города были ослаблены из-за постоянных сражений. И в то время как Египет не ощущал явной угрозы из-за своих пределов, этого нельзя сказать о Шумере. На востоке ждали своего времени эламиты.

Эламиты жили в собственных небольших городах восточнее залива почти столько же лет, сколько шумеры занимали равнину Месопотамии. Их происхождение, как и происхождение большинства древних народов, неизвестно – однако их города росли не только к югу от Каспийского моря, но также и вдоль южной границы большого засоленного пустынного плато, которое раскинулось к востоку от гор Загрос.

Сражающиеся города Шумера и Элама

Примерно с 2700 года до н. э. над эламитами были поставлены свои цари. Города-близнецы Сузы и Аван служили центром эламитской цивилизации. Аван, чье точное расположение нам неизвестно, был более важным из двух. К этому времени царь Авана вершил правосудие во всем сообществе эламитов – в отличие от своего шумерского коллеги, чья власть была ограничена одним Кишем.

Надписи, сделанные спустя два века после Гильгамеша, дают нам возможность увидеть поднявшуюся волну соперничества. Эламиты и мегаполисы шумерской равнины – Урук и Киш, а также города Ур, Лагаш и Умма, теперь значительно усилившиеся – сражались в бесконечной войне за первенство.

В шумерском Царском списке недостает нескольких имен, а поскольку он старается перечислять правивших одновременно царей различных городов так, как будто они следовали один за другим, нелегко выстроить точную хронологию. Мы точно знаем, что когда-то, после того, как сын Гильгамеша унаследовал царство отца, город Урук был завоеван Уром, а затем Ур был «побежден в сражении и правление им перешло к Авану». Это вроде бы говорит о мощном вторжении эламитов – и действительно, цари Киша следующей династии имели эламитские имена.

Не все шумерские города подпали под правление эламитов. Как-то после вторжения эламитов шумерский царь города Адаб, расположенного почти точно в центре Месопотамской равнины, собрал вокруг себя своих людей и бросил вызов эламитскому доминированию.

Этот царь, Лугуланнемунду, правил около 2500 года до н. э. Чтобы избавиться от эламитов, он сразился с огромной коалицией из тринадцати главных эламитских городов. Согласно его собственной надписи, он победил; он называет себя «царем четырех четвертей» (иными словами, всего мира) и заявляет, что «заставил все иностранные земли платить ему постоянную дань [и] принес мир народам… [он] восстановил Шумер»{65}.

Если он действительно совершил эти завоевания, то на какое-то время собрал вместе намного большую империю, чем владения Гильгамеша. Но деяния Лугуланнемунду, которые могли спасти Шумер от эламитов и сохранить его существование в виде независимой культуры еще на какое-то время, не произвели впечатления на его современников. В связи с этой победой не появилось эпических поэм и царствие его продлилось не дольше, чем царствие Гильгамеша. Следующее письменно зафиксированное происшествие на шумерской равнине – пограничный спор между городами Лагаш и Умма. Эта утомительная и банальная ссора по поводу непримечательного куска земли привела в конце концов к гибели шумерской цивилизации.

Рассказ о начале спора был записан два или три поколения спустя после правления Лугуланнемунду, когда его царство уже распалось. Шумерские цари держались у власти силой оружия и своей харизмы. В их царствах не было чиновников, чтобы поддерживать порядок. Когда корона переходила от динамичного воина к менее талантливому сыну, царства неизбежно разваливались.

Царство Лугуланнемунду распалось так быстро, что его родной город Адаб вообще перестал быть значимым на шумерской сцене. Пока Лагаш и Умма ссорились, другой царь – владыка Киша, который снова поднялся до выдающегося положения, – вмешался в игру. Два города, лежавшие примерно в пятидесяти милях друг от друга, начали претендовать на земли друг друга. Тогда царь Киша Месилим вторгся в их владения и объявил, что Сатаран[55], шумерский бог-судья, указал ему верную границу владений обоих городов, чтобы они ее соблюдали. Он установил стелу (камень с надписью), чтобы отметить линию раздела: «Месилим, царь Киша, – сообщает памятная надпись о событии, – замерил согласно указанию Сатарана»{66}. Оба города, очевидно, согласились с таким решением: заявление, что бог говорил непосредственно с вами, тогда было так же трудно опровергнуть, как и сейчас.

Однако согласие долго не продлилось. После смерти Месилима новый царь Уммы свалил стелу и аннексировал спорную землю (это предполагает, что временный мир поддерживался скорее страхом перед Месилимом, чем уважением к богу Сатарану). Город Умма владел этой землей в течение двух поколений; затем воинственный царь Лагаша по имени Эаннатум забрал ее назад.

Мы знаем об Эаннатуме больше, чем о многих других шумерских царях, потому что он более всех был склонен оставлять надписи и памятники. Он оставил после себя один из самых известных монументов Шумера – стелу Грифов. На этой каменной плите ряд сцен изображает победу Эаннатума над городом Умма. Ряд за рядом по телам мертвых маршируют солдаты Эаннатума – в шлемах, вооруженные щитами и копьями. Грифы налетают на валяющиеся трупы и улетают с их головами. «Он разбросал кучи их тел по равнинам, – подтверждает надпись, – и они падали ниц, они молили даровать им жизнь»{67}.

Стела Грифов демонстрирует разбушевавшуюся войну. Люди Эаннатума вооружены не только копьями, но также боевыми топорами и серповидными мечами. При этом все они оснащены одинаково – ясно, что уже возникла концепция организованной армии (в противоположность кучкам независимых воинов); солдаты маршируют плотными фалангами, которые позднее докажут свою непобедимость в тех странах, что встретятся на пути Александра Великого; сам Эаннатум изображен едущим в боевой колеснице, которую тянут животные, похожие на мулов[56].

Эаннатум использовал эту хорошо организованную армию для борьбы не только с Уммой, но практически со всеми городами на шумерской равнине. Он сражался с Кишем; он сражался с городом Мари; попутно он сражался с вторгавшимися эламитами. Проведя всю жизнь в битвах, в одном из сражений он, очевидно, и был убит. Вместо него на трон воссел его брат.

Следующие три или четыре поколения Лагаш и Умма сражались за точное положение своей пограничной линии, эти кровопролитные междоусобные войны время от времени прерывались случайными набегами вторгавшихся извне эламитов. Следующий царь Уммы сжег и стелу Месилима, и гордую стелу Грифов; это было бессмысленным действием, так как обе стелы были каменными, и могло лишь облегчить его чувства. Брат Эаннатума передал трон Лагаша своему сыну, которого уже затем сверг узурпатор{68}.

Спустя примерно сотню лет после начала конфликта он все еще продолжался. Лагашем теперь правил царь по имени Урукагина. Этот Джимми Картер древнего Среднего Востока был первым шумерским царем с социальным сознанием. Но эта великая заслуга была также и его слабостью.

Война с Уммой была не единственной проблемой Лагаша. Серия надписей времени правления Урукагины описывает состояние, в котором находился теперь город. Им правили коррумпированные жрецы и богатеи, а слабые и бедные жили в голоде и страхе. Храмовая земля, которая, как предполагалось, должна была использоваться на благо всего населения Лагаша, была разобрана беспринципными жрецами на собственные нужды, как и национальные лесные угодья, захваченные жадными чиновниками. Простые горожане вынуждены были побираться, а ремесленники не могли получить денег за свою работу и рылись на помойках в поисках куска пищи. Чиновники требовали оплаты за все – от права остричь белую овцу до права на погребение мертвых. Если вы хотели похоронить отца, вам нужно было отдать могильщику семь кувшинов пива и 420 буханок хлеба. Налоговое бремя стало таким невыносимым, что родители были вынуждены продавать детей в рабство, чтобы выплатить свои долги{69}. «От границ до самого моря сборщик налогов повсюду», – жалуется одна из надписей, выражая разочарование, звучащее весьма современно{70}.

Урукагина уволил большинство сборщиков налогов и уменьшил сами налоги. Он отменил плату за основные услуги, запретил чиновникам и жрецам конфисковывать чью-либо землю или собственность в счет оплаты долга и предоставил амнистию должникам. Он сократил бюрократию Лагаша, которая жирела на казенных хлебных местах (сюда относились главный лодочник, рыбный инспектор и «надзиратель за запасами зерна»). Очевидно, он также ограничил права жрецов, отстранив религию от мирских функций, – лишившись таким образом той самой власти, которая позволила Месилиму установить свою стелу от имени бога Сатарана. «Везде от границы до границы, – говорит нам его хронист, – никто не говорил больше о жреце-судье… Жрец больше не вторгался в сад простого человека»{71}.

Урукагина намеревался вернуть Лагаш к состоянию справедливости – той, что имели в виду боги. «Он избавил жителей Лагаша от ростовщичества… голода, воровства, убийств, – пишет хронист. – Он установил amagi. Вдова и сирота не были больше оставлены на милосердие могущественных: именно для них Урукагина заключил свой договор с Нингирсу»{72}.

Amagi – это клинописный знак, судя по всему, обозначавший освобождение от страха. Он символизировал веру в то, что жизнью горожан Лагаша может править определенный и неизменный закон, а не прихоть власть имущих. Это, хотя и не бесспорно, первое появление идеи «свободы», записанное на человеческом языке. Слово amagi, образно переводимое как «возвращение к матери», описывает желание Урукагины вернуть город Лагаш в прежнее, более чистое состояние. Лагаш Урукагины стал бы городом, который чтит желания богов – особенно покровителя города Нингирсу. Это был бы тот Лагаш, каким он являлся когда-то в идеализируемом прошлом. С самых давних времен ностальгия по сияющему, никогда не существовавшему прошлому идет рука об руку с социальными реформами[57].

Для самого Урукагины в этом не было выгоды. Невозможно на дистанции почти в пять тысяч лет узнать, что было у него на уме, – но его действия показывают набожного человека, во имя своей веры отвергающего любую мысль о политической выгоде. Однако именно моральная чистота Урукагины оказалась политически самоубийственна. Борьба со злоупотреблениями в среде жрецов сделала Урукагину непопулярным среди религиозной элиты собственного города. Каждый шумерский царь правил с помощью двойного совета старейшин и молодежи; совет старейшин неизбежно состоял из богатых землевладельцев города. Именно эти люди, лугали («великие домовладельцы») Лагаша, жестоко критиковались в надписях Урукагины за плохое обращение с бедными соседями{73}. Вряд ли они переносили такое публичное поношение без возмущения.

Тем временем трон старого врага Лагаша, Уммы, был унаследован жадным и амбициозным человеком по имени Лугалзаггеси. Он пошел на Лагаш и атаковал его, и город Урукагины пал.

Очевидно, завоевание прошло легко, с очень слабым сопротивлением города. «Энлиль, царь всех земель, отдал царскую власть над этой землей Лугалзаггеси, – заявляет победная надпись, – [и] направил на него глаза всех, от земель, где всходит солнце, до земель, где оно садится, [и] бросил всех людей ниц перед ним… Земля возрадовалась под его правлением; все вожди Шумера… склонились перед ним»{74}.

Слог этой надписи предполагает, что жрецы не только Лагаша, но также и Ниппура, священного города Энлиля, действовали заодно с завоевателем{75}. Могущественные жрецы Ниппура наверняка не были в восторге от урезания власти священнослужителей на юге: то был очень дурной прецедент. И если собрание старейшин не помогало свержению Урукагины, оно наверняка не стало энергично бороться на его стороне. Его реформы привели политическую карьеру, а возможно, и саму его жизнь, к прискорбному финалу.

Рассказ, записанный на табличке, уверяет в справедливости Урукагины, обещает, что за доброго царя последует отмщение: «Умманит разрушил здание Лагаша, – предостерегает писец, – но он совершил грех против Нингирсу; Нингирсу отрежет руку, поднятую на него». Запись заканчивается мольбой к божественной сути лично Лугалзаггеси, прося, чтобы даже эта богиня поразила Лугалзаггеси из-за совершенного им греха{76}.

Воодушевленный легкой победой над Лагашем, Лугалзаггеси занялся дальнейшим расширением своих владений. Он провел двадцать лет в походах, сражаясь по всему Шумеру. По его собственному высказыванию, его владения раскинулись «от Нижнего моря, вдоль Тигра и Евфрата и до самого Верхнего моря»{77}. Назвать это империей, вероятно, было бы преувеличением. Хвастовство Лугалзаггеси о правлении землями до Верхнего моря – по-видимому, лишь ссылка на эксцентричный поход, который он совершил к Черному морю{78}. Но не подлежит сомнению, что Лугалзаггеси осуществил самые амбициозные замыслы, чтобы объединить все города Шумера под своей властью.

Пока Лугалзаггеси обозревал свою новую империю, повернувшись спиной к северу, оттуда подоспело возмездие.

Сравнительная хронология к главе 12

Глава 13. Первый военный диктатор

В Шумере между 2334 и 2279 годами до н. э. виночерпий Саргон строит империю

В городе Киш виночерпий по имени Саргон строил собственные планы, как создать империю.

Саргон был человеком уклончивым и скрытным. В описании, которое фиксирует его появление на свет, голос Саргона говорит:

Мать мою подменили, отца я не знал,

Но брат отца любил горы – наверное,

Мой дом находился в зеленых горах[58],

Скрыв тяжесть, мать родила меня тайно.

Она положила меня в корзину,

И запечатала крышку смолой[59].

Затем столкнула корзину в реку, которая нежно меня приняла,

Вода вынесла меня к Акке, и водонос, спасибо ему,

Поймал ту корзину, когда наполнял свой кувшин,

Он принял меня, как сына, заботился обо мне.

И сделал меня садовником в царском дворце{79}.

Эта история о появлении на свет ничего не говорит нам о происхождении Саргона. Мы не знаем ни его национальности, ни его имени в детстве. Имя «Саргон» никак не помогает нам, так как он сам взял его себе позднее. В первичной форме «Шаррум-кен» означает просто «Законный царь» и (как и большинство торжественных заявлений о законности) лишь показывает, что его носитель, безусловно, не имел никаких законных оснований для притязаний на власть[60].

Если Саргон пришел с плоскогорий, он мог быть скорее семитом, чем шумером. Семиты с запада и юга смешивались с шумерами на месопотамской равнине с самого начала возникновения поселений; как мы заметили ранее, десятки семитских заимствованных слов появляются в очень ранних записях шумеров, и самые первые цари Киша имели семитские имена.

Тем не менее существовали реальные различия между шумерами юга и семитами, которые в основном жили на севере, – двумя расами, предки которых пришли в Месопотамию давным-давно из различных частей региона. На семитском языке, состоящем в родстве с более поздними языками Израиля, Вавилона и Ассирии, говорили на севере; на юге, в шумерских городах, говорили и писали на шумерском – языке, не связанном ни с одним другим из известных нам. Даже в тех районах, где шумеры и аккадцы перемешались, некоторые расовые различия все-таки существовали. Когда за полтора века до этого Лугуланнемунду из Адаба изгнал эламитов и временно утвердил себя над «четырьмя четвертями» Шумера, тринадцать человек из правителей шумерских городов, которые объединились против него, кичились шумерскими именами{80}.

Но рассказ Саргона никак не подтверждает его семитского происхождения, потому что он был очень аккуратен, делая неясными любые детали своей биографии. Он заявляет, что не знает отца – и это почти устраняет проблему низкого или позорного происхождения. «Подмененная» мать дает уклончивые данные. Вероятно, в какой-то момент она изменила свою личность. Может быть, она отвергла мирскую жизнь ради религиозной (некоторые переводчики останавливаются на слове «жрица»), или смогла подняться из низкого слоя в более высокий, или поселилась среди людей другой национальности.

Каково бы ни было ее место в жизни, подмена матери не отразилась на ее сыне. Опустив его в реку, она оставила ему шанс самоопределения. Факт того, что он был вытащен из воды, несет в себе один и тот же символ и у иудеев, и у христиан: шумеры считали, что река отделяет их от последующей жизни, и прохождение через воду приводит к существенной перемене в судьбе. Вытащенный из воды, Саргон принял статус своего приемного родителя, Акки. Человек, спасший его, имеет семитское имя – таким образом Саргон стал семитом. Акки работал во дворце царя Киша, и он вырастил из приемного сына царского садовника.

Ко времени, когда Саргон стал взрослым, он поднялся еще выше. Согласно шумерскому Царскому списку, он стал «виночерпием Ур-Забабы», то есть шумерского царя Киша{81}.

В древности виночерпий не был простым слугой. Шумерские записи не сообщают нам об обязанностях виночерпия, но в Ассирии, немногим позже, виночерпий был вторым человеком после царя. По словам Ксенофонта, виночерпий не только пробовал пищу царя – он также носил царскую печать, что давало ему право дарить одобрение государя. Он распоряжался приемом у царя – а это означало, что он контролирует доступ к владыке. Виночерпий персидских царей, как пишет Ксенофонт в «Обучении Кира», «имел по должности право на представление… тех, кто мог общаться с [царем], и держать в стороне тех, кого он считал недостойными к представлению»{82}. Виночерпий имел так много власти, что его заставляли пробовать царское вино и пищу не для того, чтобы защитить царя от случайных отравителей (виночерпий был слишком важным чиновником, чтобы использовать его в качестве живого щита), а чтобы сам виночерпий не имел соблазна усилить собственную власть, отравив своего хозяина.

Пока Саргон служил Ур-Забабе в Кише, Лугалзаггеси был занят, совершая набеги и добавляя к своему царству кусочки шумерской территории. Пока Саргон подносил царскую чашу, Лугалзаггеси напал на Лагаш и выгнал из него Урукагину; он осадил Урук, бывшее обиталище Гильгамеша, и добавил его к своему царству. Затем, как делал каждый шумерский завоеватель, Лугалзаггеси обратил свой взгляд на Киш, город-жемчужину на равнине.

Фрагмент записи говорит нам, что случилось далее. «Энлиль, – заявляет этот фрагмент, – решил переместить процветание дворца». Другими словами, Лугалзаггеси был агрессором, а Энлиль – его особой божественной сутью. Ур-Забаба, узнав, что армия завоевателя приближается к его городу, так перепугался, что «у него затряслись ноги». Ожидая надвигающегося нападения, он «так боялся, что был похож на рыбу, бьющуюся в грязной воде»{83}.

Тревога усугублялась растущими подозрениями Ур-Забабы относительно своего виночерпия. Что-то в поведении Саргона заставило его задаться вопросом: а на его ли стороне ближайшее доверенное лицо? Поэтому он отправил Саргона к Лугалзаггеси с посланием на глиняной табличке. Послание, якобы несущее предложение о мире, вместо этого содержало просьбу, чтобы враг убил подателя. Но Лугалзаггеси не сделал этого и продолжил продвижение к Кишу.

Эта часть рассказа может быть и недостоверной. Рассказы о Саргоне сильно приукрашены более поздними ассирийскими царями, которые объявили его своим великим предком. Следующая часть предания, в которой жена Лугалзаггеси приветствует Саргона, предложив «свою женскую половину в качестве убежища», наверняка уходит корнями в давнюю традицию изображать великих завоевателей сексуально неотразимыми личностями. Однако дальнейший ход кампании против Киша дает основания предположить, что Саргон не был целиком на стороне своего царя. Лугалзаггеси с триумфом вошел в Киш, а Ур-Забабе пришлось бежать. А вот Саргона, предположительно правой руки Ур-Забабы, нигде не оказалось.

Очевидно, пока Лугалзаггеси праздновал свою победу, Саргон собирал собственную армию – быть может, он тщательно отбирал ее из сил Ур-Забабы уже в предыдущие годы. Он направил эту армию к Уруку; мы можем домыслить это, так как из рассказов о битве следует, что Лугалзаггеси отсутствовал, когда Саргон впервые появился возле его столицы, и город этот был неожиданно захвачен. «Он опустошил Урук, – говорит нам надпись о победе Саргона, – разрушил его стены, сражался с людьми Урука и завоевал их»{84}.

Лугалзаггеси, получив новости о нападении, оставил Киш и бросился домой, чтобы уничтожить угрозу своей власти. Но теперь Саргон был уже неостановим. Он встретил Лугалзаггеси в поле, разбил его в бою, захватил в плен, надел ярмо ему на шею и привел его, как пленного, в священный город Ниппур. В Ниппуре он заставил побежденного пленного царя пройти через особые ворота, посвященные Энлилю: так бог отблагодарил Лугалзагесси за его победы – тот бог, который дал Лугалзаггеси право «пасти» всю землю. Это была тонкая издевка. Через двадцать лет после завоевания Лагаша проклятие Урукагины наконец-то добралось до самого Лугалзаггеси.

Саргон немедленно принял титул царя Киша. В той же надписи, которая описывает его победу над Лугалзаггеси, он отмечает, что направился на юг, завоевал город Ур, стер с лица земли Умму и сломил все оставшиеся очаги сопротивления Шумера в победном марше на юг, к верхнему краю Персидского залива. Там он «обмыл свое оружие в море» таинственным победным жестом.

Относительно быстрая победа Саргона на всей месопотамской равнине весьма удивительна – она показывает неспособность шумерских царей контролировать область, бо́льшую, чем два-три города. Комбинация силы Саргона и слабости шумеров склонила весы в его сторону. Его армия оказалась сильнее, чем остальные шумерские воинства, из-за наличия тяжелых луков и стрел. Из-за отсутствия дерева луки не были распространенным оружием в Шумере; Саргон, похоже, имел запас тиса – наверное, он очень рано добрался до гор Загрос на востоке от Залива. Кроме того, очень похоже, что его солдаты имели более подвижный строй. В то время, как стела Грифов и Штандарт Ура изображают вооруженных солдат плечом к плечу, двигающихся в строю, похожем на более поздние фаланги, на имеющемся у нас изображении солдаты Саргона легче вооружены и менее нагружены, то есть более мобильны; они свободно передвигаются по полю боя, чтобы неожиданно атаковать и быстро перестраиваться{85}.

Кроме того, шумеры были, вероятно, подорваны внутренней разобщенностью в своих городах. Шумерские города перед завоеванием страдали от все увеличивающегося разрыва между элитой – правящим классом – и бедными трудящимися. Злоупотребления, которые поклялся исправить Урукагина, были обычны для общества, в котором аристократы, объединившись с духовенством, совместно использовали религиозную и мирскую власть, чтобы завладеть двумя третями земель в любом городе для себя лично. Относительно легкое завоевание этой земли Саргоном[61] (не говоря уже о постоянном упоминании его собственного неаристократического происхождения) могло импонировать угнетаемым членам шумерского общества настолько, что они охотно переходили на его сторону{86}.

Какую бы роль ни сыграла слабость шумеров в успехе завоевания, результат был абсолютно новым и неожиданным. Саргон сделал то, чего еще не смог добиться ни один шумерский царь – он превратил общность независимых городов в империю.

Но завоеванную территорию необходимо было контролировать.

Частью стратегии управления удаленными окраинными городами стала постройка Саргоном новой столицы – Агаде; на иврите это название пишется как Аккад, отсюда вся империя Саргона получила такое название[62]. Остатки Агаде никогда не были найдены, но вероятно, он стоял на севере шумерской равнины – может быть, неподалеку от теперешнего Багдада, в том узком месте между двумя реками, где теперь лежит Сиппар. Из этого положения, немного севернее Киша, Саргон мог контролировать движение по реке и держать под наблюдением все свое царство.

В этом царстве шумеры быстро оказались живущими в собственных городах на положении иностранцев. Люди Саргона были шумерами с севера равнины. Их язык, который стал известен как аккадский, относился к семитской группе. Их обычаи и речь оказались совсем не похожими на обычаи и язык южан. Когда Саргон брал новый город, тот становился аккадским оплотом, штаб-квартирой аккадских официальных лиц с гарнизоном из аккадцев.

В отличие от своих предшественников, Саргон хотел управлять, не считаясь с населением. Когда Лугалзаггеси завоевал Киш, он заявил о своем господстве, но не убрал шумерских официальных лиц, лугалей, которые управляли чиновниками Киша. В конце концов, они были его соотечественниками, и он оставлял их на местах, пока они соглашались сохранять лояльность. Саргон не был столь мягким правителем. Когда он завоевывал город, он заменял всю администрацию своими людьми. «От моря до нижнего моря, – гласит его надпись, – сыны Аккады взяли в руки управление его городами». Семиты-аккадцы, с которыми так долго смешивались шумеры, теперь одержали над ними верх. Только Агаде имел гарнизон из пятидесяти четырех сотен солдат, которые «ежедневно ели хлеб» из рук царя. Еще многие тысячи были рассеяны по Месопотамии.

Поставив Месопотамскую равнину под свой контроль, Саргон начал строить империю, которая протянулась за пределы Месопотамии. Он водил своих солдат в один поход за другим. «Саргон, царь Киша, – гласит одна из его табличек, – победил в тридцати четырех сражениях»{87}. Он пересек Тигр и захватил часть земель эламитов; по-видимому, в ответ те переместили центр своего царства из Авана в более удаленные Сузы, которые и осталась столицей. Он с боями продвинулся на север, к городу Мари[63], захватил его, а затем прорвался еще дальше, в земли другого семитского племени, кочующего еще дальше, чем его аккадцы – в земли амореев, которые тянулись на запад от Каспийского моря. Проведя кампанию за земли на Тигре, он добрался до небольшого северного города Ашшур, который стал центром поклонения Иштар не менее, чем за триста лет до рождения Саргона, и завоевал его. После этого он двинулся еще дальше на север и установил свое правление над таким же маленьким городом в ста милях – Ниневеей. Ниневея стала самым удаленным форпостом империи Саргона; из этой северной важной точки его сыновья следили за дикими северными завоеванными территориями, в то время как Агаде оставался его глазами, повернутыми на юг{88}.

Саргон, вполне вероятно, завоевал даже Малую Азию. Более позднее предание «Саргон, царь сражения» описывает его бросок к городу Пурушханда, жители которого послали ему письмо с просьбой о помощи против Нур-даггаля, жестокого местного царя. В стихах, которые сохранились, Нур-даггаль сначала издевается над возможностью того, что Саргон появится в этих местах:

Он не пройдет так далеко,

Берег речной и глубокие воды остановят его,

Высокие горы раскинут непроходимые заросли на его пути.

Но едва эти слова слетели с его губ, как Саргон оказался у его городских ворот:

Нур-даггаль даже не пикнул,

Когда Саргон окружил его город,

лишь раскрыл ворота на целых два акра!{89}

Дошел ли действительно Саргон до Пурусиханды, как раз и раскрывает наш рассказ. Он, должно быть, казался неостановимой, сокрушительной силой, почти мистически одновременно присутствующей во всем известном мире. Он заявлял, что прошел все земли западнее Месопотамии{90}, и даже хвалился, что корабли, идущие из Мелуххи (Инд), Магана (на юго-востоке Аравии) и Дильмуна (на южном берегу Персидского залива), не могут двигаться без его ведома.

Осуществление контроля над такими огромными просторами требовало армии – люди, которые ежедневно «ели хлеб» у Саргона, вероятно, были первыми в истории профессиональными солдатами. Удерживание под своей властью различных людей требовало также определенной религиозной толерантности, которой у Саргона было в избытке. Он приносил большие жертвы каждому важному местному богу, на землях которого находился, строил храмы в Ниппуре, как добрый шумер, и даже сделал свою дочь высшей жрицей бога-луны Ура.

Сохранившиеся записи о дворе Саргона показывают, что его империя управлялась бюрократией, выходящей количественно за все известные до того в Шумере рамки. Внутри своих границ Саргон попытался стандартизировать веса и размеры; он также ввел египетскую систему сбора налогов, проводимую государственными чиновниками, которые управляли финансами империи{91}. Но его политическая стратегия включала в себя больше, чем просто налоги и администрирование. Он держал при своем дворе представителей старых правящих семей, что должно было бы стать стандартом для гораздо более поздних империй; эти представители, формально признаваемые Саргоном из-за их высокого происхождения, были залогом хорошего поведения их городов{92}.

Подобная стратегия свидетельствует о наличии напряжения в его империи. Сильно разросшееся царство постоянно находилось на грани мятежа.

Шумерский Царский список отпускает Саргону пятьдесят шесть лет правления. Под конец, когда ему, вероятнее всего, перевалило за семьдесят, разразилось серьезное восстание.

Старые вавилонские записи фиксируют, что «старцы страны», лишившиеся теперь своего авторитета, собрались вместе и забаррикадировались в храме Инанны в Кише.

Саргон, естественно, объявил, что немедленно подавил восстание. Но согласно древневавилонским записям (которые, само собой разумеется, относятся к более позднему периоду и, как правило, антисаргоновские), по крайней мере одна кампания против мятежников шла так плохо, что однажды старику пришлось прятаться в канаве, пока мятежники двигались по дороге{93}. Не стоит даже сомневаться, что почти сразу же после смерти Саргона его сыну Римушу пришлось выступать против коалиции мятежников из пяти городов, в том числе Ура, Лагаша и Уммы{94}. Римуш правил менее десяти лет и умер внезапно. Более поздняя надпись говорит, что его предательски убили слуги.

Империя Саргона

Несмотря на столкновения после смерти Саргона, его наследники удерживали трон Агаде более ста лет – гораздо дольше, чем любая другая шумерская династия. Аккадская империя держалась не только на харизме правителя. Бюрократия и администрация Саргона, как и в Египте, наконец обеспечила Месопотамию структурой, которая смогла удерживать империю нерушимой, даже когда трон переходил от великого отца к куда более слабому сыну.

Сравнительная хронология к главе 13

Глава 14. Первые распланированные города

До 2300 года до н. э. деревни вдоль Инда стали городами Хараппана

Мелухха, из которой корабли приплывали торговать с Саргоном Великим, находилась в Индии, где развилась великая цивилизация. Но от этой великой цивилизации не сохранилось ни единого имени.

За семьсот лет, пролегших между Ману Вишну и Саргоном, деревни вдоль Инда превратились в сеть городов. Люди, которые жили в этих городах, состояли в родстве с эламитами, но слишком отдаленном. Как и амореи с аккадцами, которые были ответвлениями одной мигрирующей группы людей, так и первые жители равнины Элам к северу от Аравийского моря, и люди, которые построили города вдоль Инда, произошли от одного и того же корня.

И это почти все, что мы знаем. Все, что осталось от цивилизации городов Инда, обычно называемой «Хараппанская цивилизация» (по городу Хараппа, одному из первых найденных городов), – это руины, набор печатей, использовавшихся для идентификации товаров в торговле, и краткие надписи, которые никто не может прочитать, так как письменность до сих пор не расшифрована. Два самых крупных города Хараппы – это сама Хараппа на северном рукаве Инда и Мохенджо-Даро далеко на юге[64]. Напрягая воображение, мы можем заселить их безликими ремесленниками, купцами и чернорабочими, но Хараппанская цивилизация не оставила нам записей о битвах, осадах, борьбе за власть или сказаний о героях.

Может быть, это не особенно волнует антропологов и археологов, но бесконечно раздражает историков. «[Мы имеем] завершенную историю, когда есть приблизительные даты, города, производство и искусства, – жалуется Джон Кей, – но нет абсолютно никаких записанных событий… [и] за исключением не очень-то помогающих костей каких-то людей»{95}. Мы можем предполагать, что в городах правили цари; один из различимых портретов, обнаруженный в руинах, – это статуя бородатого мужчины в головном уборе и богато украшенном плаще, его глаза полузакрыты, а лицо непроницаемое. Вероятно, это царь Мохенджо-Даро – места, где был обнаружен портрет. Город имеет ряд строений, которые похожи на казармы или помещения для слуг, предположительно, царю или священнослужителю-царю мог требоваться штат, чтобы заниматься его делами{96}. Но, может быть, царя в этой стране и вовсе не было. В развалинах Хараппы не найдено ни глиняных табличек, ни записанных на папирусах текстов или каких-либо иных записей, сохраняющих события, хотя система письма (какова бы она ни была) вполне могла их сохранить{97}. И трудно понять, как жрецы, цари и чиновники вели свои дела, не ощущая необходимости вести записи.

Хараппанские города

С бюрократией или без, хараппанские купцы торговали своими товарами далеко за пределами родного города. Хараппанские печати, относящиеся ко времени правления Саргона, были обнаружены в развалинах Ура. Возможно, две древние цивилизации встретились в Южной Аравии, где обе приобретали медь с шахт в Магане, а затем основали собственную прямую торговлю. Ур, расположенный ближе к торговым путям на берегу Персидского залива, являлся удобным центром обмена индийскими и аккадскими товарами. Индийские купцы могли избежать гор Киртар, которые перекрывали северную равнину, проплыв по Инду в Аравийское море, вверх по заливу к Оману, на север в Персидский залив, а оттуда в Евфрат. Торговая фактория Хараппы была обнаружена в Суткаген-Доре, который расположен почти на территории эламитов. По-видимому, две культуры поддерживали мирные отношения – по крайней мере, в вопросах торговли.

Некоторое время Хараппа и Мохенджо-Даро считались двумя единственными городами данной культуры. Но теперь открыты более семидесяти хараппанских городов, располагающихся почти непрерывной цепочкой от устья Инда до его северных притоков и от местности восточнее Суткаген-Дора до реки Нармада на востоке. Хараппанская культура занимала, вероятно, полмиллиона квадратных миль{98}.

Это были плоские, широко раскинувшиеся города, выстроенные из грязевого кирпича, обожженного в печах. Дома редко были более двух этажей высотой, улицы хорошо спланированы и достигали ширины, достаточной для того, чтобы разъехались две повозки{99}. Складские помещения, вероятнее всего зернохранилища, которые располагались возле крупных городов – Мохенджо-Даро и Хараппа, – вмещали столько, что каждого хватило бы на прокорм примерно тридцати тысяч человек.

Эти люди, видимо, придавали большое значение гигиене. Улицы были снабжены продуманной системой водоснабжения и дренажа для сточных вод; дома обычно имели ванные комнаты; одна из замечательных особенностей самых больших городов – это огромные ванны размером с плавательный бассейн, окруженные небольшими каморками, вероятно, для смены одежды.

Никто не может определенно сказать, являлось ли стремление к чистоте в Хараппе религиозным. Руины хараппанских городов и городков не обеспечили археологов ни единым зданием, которое те единодушно определили бы как храм.

Самой характерной чертой городов Хараппы были цитадели – группы высоких зданий, окруженные стенами и наблюдательными башнями. Но обычно большинство домов располагалось вне цитаделей, в основном на восток от них. Вокруг всего города возвышалась вторая толстая стена из грязевого кирпича. Если эту стену проламывали, население могло укрыться в цитадели, в последнем безопасном оплоте.

Чего же настолько боялись жители Хараппы, что им нужны были две стены? Ни шумеры, ни эламиты никогда не посылали свои армии так далеко на восток. Нет также свидетельств наличия в этом районе жестоких кочевых племен. И все-таки двойные стены высокие и толстые, они имеют валы и башни, то есть явно построены, чтобы защищать от врагов.

Может быть, эти укрепления дают нам понятия о характере жителей Хараппы.

Долго считалось, что города с цитаделями – результат естественного развития деревень, которые появились в долине примерно за тысячу лет до того. И все же есть другая версия. В тридцати милях от Мохенджо-Даро, на противоположном берегу Инда, стоит город, известный как Кот-Диджи. Аккуратное вскрытие культурных слоев поселения показывает, что за несколько веков до расцвета Хараппанской культуры стены Кот-Диджи были усилены из-за постоянно повторяющихся нападений. В первые годы существования Хараппанской цивилизации их снова перестраивали. Потом сильнейший пожар стер город с лица земли, уничтожив не только стены, но и дома. Поверх старого Кот-Диджи был выстроен новый город. Этот город имел широкие улицы, каменные сточные канавы, дома с ванными. Это был хараппанский город, не похожий на город, который находился тут прежде{100}.

Кот-Диджи не единственное место, которое демонстрирует насильственный переход от одной культуры к другой в дни существования хараппанских городов. В Амри, на том же берегу Инда, что и Мохенджо-Даро, но на сотню миль южнее, очень древнее поселение было в одночасье покинуто половиной жителей. Поверх старых руин вырос типичный хараппанский город – с широкими улицами, кирпичными стоками и домами с ванными комнатами.

В Калибангане, немного севернее, поблизости от Хараппы, еще один старый и крепкий город был оставлен его жителями. На оставленных руинах вырос хараппанский город – вновь с широкими улицами, стоками и ванными комнатами{101}.

Следы военных действий отыскать трудно. Но общая схема позволяет предполагать, что развитие хараппанской цивилизации не всегда проходило мирно. Поскольку некоторые города были захвачены в результате военных действий, можно предположить, что хараппанцы возводили свои стены, опасаясь ответных нападений.

Захват города военной силой не представляет собою ничего уникального, но хараппанская архитектура – очень специфическое явление. Располагаясь на огромной территории, хараппанские города удивительно одинаковы. Они построены словно по единому плану: цитадель отделена от жилых районов и расположена западнее них. Дома и лавки, или «нижняя деревня», возводились вдоль аккуратно спланированных улиц. В зависимости от напряженности предполагаемого движения их сразу планировали как основные проспекты (строго в двадцать четыре фута шириной), просто улицы (восемнадцать футов шириной, или три четверти ширины проспекта) и боковые переулки (двенадцать футов, или половина ширины проспекта). Улицы неизбежно шли прямо с севера на юг или с запада на восток, образуя правильную сетку.

В хараппанских городах использовали стандартизированные меры веса – что было не так уж необычно, так как аккадская империя Саргона и египтяне уже начали двигаться в том же направлении. Куда более необычным стало распространение стандартизации на кирпич-сырец, используемый для строительства, который изготовлялся одного размера: 17,5×15×30 см{102}.

Это было удивительно практично, так как крайне облегчало строительство; но это также свидетельствует о существовании высочайшей степени контроля, достигавшейся каким-то неизвестным нам способом. Джон Кей называет это «навязчивым единообразием» и замечает, что оно распространяется даже на строительный инструмент и ремесленную утварь, которые также существуют в одних и тех же «стандартных наборах» от берегов Аравийского моря на юге до отдаленных районов Пенджаба на севере.

Вероятнее всего, образ повседневной жизни все же варьировался от города к городу. Распространение Хараппанской цивилизации отнюдь не было точным эквивалентом вторжения боргов[65]. Но такая схожесть столь далеко отстоящих друг от друга городов могла поддерживаться только тесными связями (не говоря уже о принуждении) – однако даже об этом до нас не дошло никакой информации, хотя хараппанские документы (о чем бы они ни говорили) также должны были бы являться стандартизированными по форме и, видимо, по содержанию.

И все-таки послание до нас не дошло. Города Хараппы остаются обезличенными, свободными от живых людей. Если они чем-то и похожи на боргов – так отсутствием того голоса, который выбивался бы из коллективного опыта хараппанской цивилизации, отсутствием личности с ее «Я».

Сравнительная хронология к главе 14

Глава 15. Первый распад империи

Между 2450 и 2184 годами до н. э. неумеренность фараонов вызывает волнения среди жителей Египта, и Древнее царство завершает свое существование

Тем временем Египет страдал от противоположной проблемы: слишком многие хотели, чтобы их помнили вечно.

Хуфу, строителя Великой пирамиды, сначала сменил его старший сын, который правил недостаточно долго, чтобы построить что-либо выдающееся, а затем его следующий сын, Хафре[66]. По данным Мането, Хафре правил 66 лет, и 56 – по расчетам Геродота[67]. В любом случае он удерживал трон в своих руках очень долгое время.

Хафре, говорит нам Геродот, «продолжал в том же духе», что и его отец. Как и Хуфу, он уделял так много сил строительству гробницы, что пренебрегал богами и не восстанавливал храмы. «Египтяне ненавидели Хефрена [Хафре] и Хеопса [Хуфу] так, что не хотели упоминать их имена», – добавляет Геродот{103}. Все суровые меры, к которым прибегал Хуфу при строительстве своей пирамиды, повторились в правление его сына. Собственная пирамида Хафре, так называемая Вторая пирамида, была только на тридцать четыре фута ниже, чем Великая пирамида. Но Хафре хитро построил ее на холме, поэтому на первый взгляд казалось, что Вторая пирамида выше.

Хафре также оставил еще один эффектный памятник: Сфинкса, мистическую скульптуру из известняка – наполовину лев, наполовину сокол с человеческим лицом (вероятно, это портрет самого Хафре, хотя все еще идет множество споров по этому вопросу). Огромное существо смотрит на восток. Считается, что это изваяние сделано из «живой скалы», то есть вырезано прямо на месте из выступающего скального образования, а не создано где-то и потом перенесено.

Происхождение фигуры сфинкса абсолютно неизвестно. Позднее греки рассказывали о нем замечательные мифы, не имевшие никакого отношения к третьему тысячелетию до нашей эры. Хафре мог сам изобрести его, так как единственный сфинкс, который, возможно, старше[68] – это небольшая женская фигурка, найденная в развалинах незаконченной гробницы его старшего сына Джедефре. Невозможно узнать, относится ли она ко времени Джедефре или была поставлена там позднее{104}.

Как и Великая пирамида, Сфинкс послужил источником ряда интересных теорий: кое-кто датирует его 10 000 годом до н. э. и считает созданием исчезнувшей развитой цивилизации; другие считают, что он воздвигнут атлантами (либо инопланетянами); есть версия, что Сфинкс представляет собою зодиакальный знак или энергетический центр Земли.

Подобные объяснения не имеют абсолютно никакого смысла. Сокол идентифицировался с богом Гором, в то время как лев отождествлялся с солнцем – то есть с богом-солнцем Ра и его священным коллегой Амоном (он был местным богом, которого начали соотносить с Ра, иногда в качестве составного бога Амон-Ра). Наличие статуи полульва, полусокола, охраняющей место, где душе фараона надлежало существовать вечно, обеспечивало ей надежную защиту самых могущественных египетских богов. Предоставление статуе собственного лица означало заявление о тождественности ее конкретному фараону. Название «сфинкс» – это греческое искажение; оригинальным египетским названием фигуры было, вероятно, «шесепанх» (shesepankh), или «живой образ»{105}.

Возможно, Хафре требовалось новое доказательство его божественности, потому что, как намекает Геродот, египтяне были уже сыты претензиями и амбициями своих правителей. И в самом деле, Хафре стал последним строителем огромной пирамиды и последним расточителем огромных сил и средств. Его сын Менкауре (Микерин) был вынужден экономить и искать новые способы достичь бессмертия.

Геродот рассказывает нам, что по египетской традиции Менкауре снова открыл египетские храмы и жертвенники, поднял людей из нищеты, в которую погрузили их его предшественники, и правил ими справедливо[69]. Пирамида Менкауре стоит как дополнительное доказательство перемен: Третья пирамида имеет высоту только 228 футов – половину от размера пирамиды Хуфу. Она все еще требовала большого использования огромных ресурсов, но несравнимо меньших, чем постройка предыдущих.

Относительное великодушие Менкауре, как объясняет Геродот, происходило из осознания проблем; он «не одобрял того, что делал его отец»{106}. Может быть, Менкауре действительно возражал против монументальной архитектуры своего отца и деда. Однако возможно также, что он просто оказался жертвой обстоятельств, т. е. резкого падения возможностей фараонов Четвертой династии в мобилизации огромной массы египетских рабочих, необходимых для построения Великой пирамиды. Если он опасался восстания, то открытое, публичное сокращение строительной активности выглядело «жестом доброй воли», по сути, являясь вынужденным шагом.

Так пошло и далее. Огромные пирамиды Четвертой династии, ставшие не только историческими чудесами, но и частью египетского ландшафта, не превысил ни один более поздний фараон. Фараоны утвердили свой священный авторитет – но тем самым одновременно подорвали его. Менкауре больше не проводил обязательных мобилизаций на строительство, как его отец и дед.

Открытие, что есть предел священной мощи, похоже, привело к нарастающему упадку царского рода, как будто признание Менкауре ограниченности своих возможностей толкнуло Египет вниз по скользкому склону, который закончился в болоте анархии.

Традиционная история о правлении Менкауре, рассказанная Геродоту священниками в Мемфисе, предполагает, что Менкауре ощущал себя неудачником. Боги были так недовольны его правлением, что дали знак: фараон умрет до конца седьмого года своего правления. Менкауре был возмущен этим. Он нашел ужасно несправедливым, что Хуфу и Хафре, которые

«прекратили жертвоприношения, игнорировали богов и сломали людям жизнь, жили гораздо дольше, в то время как богобоязненный человек, такой, как он, должен умереть так скоро. Второе послание пришло от оракула; оно разъясняло, что жизнь Менкауре будет укорочена именно из-за его богобоязненности – он не вел себя, как должно фараону. Египет должен был страдать сто пятьдесят лет, и его два предшественника понимали это, а он не понимает»{107}.

Это предание о необыкновенно странном наказании предполагает, что существовало какое-то изначальное противопоставление между священной личностью и милосердным правлением. Богоравный статус фараонов был в реальности связан с готовностью использовать этот статус. Выказывать жалость означало проявление слабости. В этом случае неограниченная власть богоподобного правителя неизбежно становилась самоограничением; она длилась лишь до того момента, когда или фараон отступал, или люди восставали.

И в действительности именно это и произошло с Четвертой династией. Менкауре вдруг умер и оставил трон своему сыну Шепсескафу, который смог удержаться у власти лишь четыре года и даже не успел спроектировать себе пирамиду; он был похоронен в мастабе, гробнице старого образца на старом кладбище в Саккаре, где лежали его предшественники из Третьей династии. На этом завершилась Четвертая династия.

Тирания может привести к концу династии, но существует еще один возможный вариант развития событий.

Так как царь был священен, то он, безусловно, должен был жениться на столь же священной личности, чтобы поддержать божественность своих наследников. Царская семья не позволяла, чтобы любой другой смертный в Египте приобрел это качество. Поэтому в жены царю предназначались только девушки одной с ним крови.

Следуя примеру своих предшественников, Хафре женился на своей двоюродной сестре, Хамерернебти I. Она родила сына и дочь, Менкауре и Хамерернебти II. Менкауре, унаследовав трон, женился на своей родной сестре, которая одновременно была его кузиной, так как Хамерернебти I, выйдя замуж за своего двоюродного брата, стала теткой своей собственной дочери. (Она также была матерью Менкауре и одновременно его свекровью – трудная роль для любой женщины.) Таким образом, Шепсескаф стал сыном своего отца, правнуком своей бабушки и сыном двоюродного брата своей матери.

Потомство Хефрена (Хафре)

Внимательный читатель в этом месте, вероятно, удивится, почему все эти люди не стали трехголовыми. Брак между близкими родственниками не позволяет пополнить ограниченный генетический запас, поэтому становится более вероятен сбой в генах. В Европе несколько тысяч лет спустя десятки браков царственных персон с кровными родственниками привели к появлению генетических болезней и слабоумия. Фердинанд II Австрийский, чья мать также была его двоюродной сестрой сразу по двум линиям, любил забираться в корзину для выброшенной бумаги и кататься в ней по залу, а его самым разборчивым выражением было, как говорят: «Я император! Хочу клёцек!»

Возможно, что в те далекие времена набор генов был несколько менее хрупким. Может быть, в царской семье происходила своего рода селекция: имея большое количество кровных сестер, фараон выбирал на роль супруги самую сильную и здоровую, что отчасти уменьшало возможность появления «бракованных» генов. С другой стороны, быстрое крушение власти фараонов после Менкауре вполне могло быть вызвано проблемами с царской родословной. На статуях самого Менкауре его голова изображена несколько странноватой формы, а глаза – сильно навыкате, хотя сам фараон, похоже, был вполне здравомыслящим человеком. Однако его старший сын от Хамерернебти II, принц Хуэнре, объявленный наследником, умер от какой-то неизвестной болезни еще до смерти своего отца. Похоже, сам Менкауре тоже умер внезапно, а его второй сын, Шепсескаф, правил совершенно незаметно и очень недолго.

Периодически также всплывает рассказ (опять-таки впервые изложенный Геродотом), что Менкауре влюбился в собственную дочь и изнасиловал ее, после чего она от горя повесилась. Геродот замечает: «Но все это, по-моему, чепуха»{108}. Вероятно, так оно и есть: учитывая традиции инцеста в египетской царской семье, маловероятно, чтобы египетская царевна нашла бы этот акт таким же шокирующим, как он кажется нам. Кроме того, эта история также сообщает, что дочь была единственным ребенком Менкауре – что представляет собой явную неправду. Однако эта легенда об инбридинге[70] – единственная дошедшая до нас версия, убедительно объясняющая конец династии.

Фараоны Пятой династии не были отмечены большим приливом свежей крови. Первый фараон Пятой династии Усеркаф был сыном двоюродного брата Менкауре; он также женился на своей троюродной сестре, дочери Менкауре. Тем не менее, прерывание наследования от отца к сыну сопровождалось иными серьезными изменениями.

Папирус, который, вероятно, появился лет на пятьсот позже времени царствования Усеркафа, но гораздо, гораздо раньше, чем труды Мането, относит изменение династии к пророчеству{109}: Хуфу было сообщено, что его сын и внук будут править, но затем трон перейдет к трем сыновьям высокого священника бога-солнца Ра – жреца, который служил в главном храме бога-солнца в Гелиополисе. Эти дети родятся с золотистой кожей, и при рождении их будут сопровождать сами боги.

Другими словами, власть из дворца перемещалась в храмы. Фараоны Пятой династии – их, вероятнее всего, было девять, все более или менее безликие – строили очень маленькие пирамиды, но зато за этот век было построено пять новых храмов бога-солнца. Первый был воздвигнут самим Усеркафом; лодки для использования богом Ра размещены в его дальнем южном конце, а у входа храм может похвастать обелиском – каменной башней, указывающей вверх, на небо, на дом Ра. На самом верху обелиска располагалась крытая золотом миниатюрная пирамида, которая сияла в лучах солнца, будто его маленькая копия.

Во времена Пятой династии фараона стали также более тесно идентифицировать с богом-солнцем. Ранее он был Гором и Осирисом; теперь он был сыном Ра{110}. Похоже, это ставило правителя под контроль высшего духовенства бога-солнца, которое могло передавать ему слова отца.

Вместо земного воплощения бога властитель стал теперь сыном бога – легкое, но существенное понижение. Круги священной власти расширились, фараон не был больше центральной фигурой и непререкаемым проводником божественной воли. Идея непрерываемого присутствия фараона на земле после смерти тоже начала рассеиваться. За время Пятой династии все этапы перемещения духа после смерти в другой мир были впервые изложены письменно. Последний фараон династии, Унис, был захоронен в маленькой пирамиде, на стенах которой были записаны подробнейшие магические формулы – они должны были обеспечить его попадание в пункт назначения. Эти «тексты пирамиды», затем ставшие стандартным украшением похоронных камер фараонов следующей династии, ясно указывают на то, что Унис покидает свой народ[71]. «О, Ра, – начинается абзац 217, – это царь Унис идет к тебе, твой сын идет к тебе». Идентификация царя Униса с Гором и Осирисом упомянута лишь вскользь. Гораздо больше внимания уделено тому факту, что умерший теперь восходит к Ра, поднимается на небо и «идет в вышину», чтобы жить там «в объятиях [своего] отца, высокого и далекого Ра»{111}.

Когда Унис оставил свой народ, он, очевидно, сделал это, не имея потомков, и последовала краткая борьба за трон. Следующая династия фараонов, Шестая, еще меньше настаивала на своей божественной сути – теперь правители женились на простых женщинах. Это влило в царскую семью новую силу, но было слишком поздно. Господству царской линии был брошен вызов со стороны других семейств. Примерно через сотню лет правители различных египетских провинций, чиновники, которые всегда назначались короной, во время хаоса в Мемфисе воспользовались возможностью передавать власть своим сыновьям[72].

В результате Тети, первый фараон Шестой династии, правил страной, состоявшей теперь по сути из ряда мелких владений, в каждом из которых была своя «царская семья». Себе Тети взял в качестве имени, связанного с Гором, титул Сехетептаву, который означает «Тот, кто усмиряет Две Земли»{112}. Это означает возвращение противостояния Севера и Юга; оно ушло под поверхность египетского единства, а вот теперь возродилось вновь, раздирая Египет. Кое-какую информацию можно почерпнуть у Мането: он сообщает, что на Тети совершал покушение его собственный охранник. Когда-то божественность фараона делала его неприкосновенным, но теперь это понятие начало трещать по швам. Наследнику Тети, Пиопи I, пришлось подавлять заговор о наследовании в своем собственном гареме{113}. Его старший сын был лишен трона и заменен на шестилетнего ребенка, названного Пиопи II, который явно был подставным лицом в угоду могучей дворцовой группировке.

Пиопи II приписывается девяносто четыре года правления – самый долгий срок царствования в истории Египта. Но этот век не являлся периодом стабильности, он отмечен тем, что фараон правил только номинально. Знать, священнослужители и дворцовые чиновники все больше разделяли царство между собой. Пиопи II, последний царь Древнего Египта, так долго оставался у кормила лишь потому, что имел очень мало реальной власти.

Ко второй половине долгого правления Пиопи II Египет – уже практически разделившийся на более мелкие царства, объединяемый только формальной властью трона в Мемфисе, – начал распадаться всерьез. Трудно указать одно определенное событие, приведшее к этому, но почти наверняка разливы Нила прекратились снова, как это случилось к концу Первой династии. Западная пустыня, похоже, придвинулась к самому краю обрабатываемых земель Египта, и это событие должно было вызвать серьезную тревогу.

Задокументированные события, касающиеся конца Шестой династии, скудны. Наш самый лучший источник – это египетский Царский список, в котором, как отмечает Колин Мак-Эведи в своем атласе Древнего мира, за Шестой династией следует «явно бестолковая» Седьмая династия с семьюдесятью фараонами в течение семидесяти дней{114} – эти цифры, должно быть, имели символичное значение. Семерка в то время еще не символизировала завершение чего-либо, как позднее в священных записях израильтян; больше похоже на то, что писцы, составлявшие список царей, умножили номер династии на десять, чтобы продемонстрировать общий хаос[73].

После расточительной Четвертой династии, промотавшей жизни и средства египтян, и после проявления слабости царской крови постепенное снижение уровня божественности фараонов, а также засуха стали причинами крушения царства. Немногим менее века спустя в различных городах Египта уже правили соперничающие династии, и страна оказалась разделена между сражающимися царствами. Шестая династия была последней в Древнем царстве Египта; следующие четыре династии принадлежали эпохе хаоса, известной как Переходный период.

Сравнительная хронология к главе 15

Глава 16. Первые вторжения варваров

Между 2278 и 2154 годами до н. э. орды кутиев[74] вторгаются в аккадские земли, но Третья династия Ура выбивает их

Аккадская империя теперь находилась под властью сына Саргона Маништушу, стремящегося к расширению границ. В отличие от Египта, властитель Агаде считал, что самые главные его враги все-таки располагаются за границами.

Надписи Маништушу хвастливо заявляют, что он являлся столь же удачливым военачальником, как и его отец. Он хвалится захватом новых территорий и даже пересекает Персидский залив на корабле, чтобы сражаться против «тридцати двух царей, объединившихся против него», там «он разбил их и разрушил их города»{115}. В этом заявлении может быть больше дыма, чем огня. Хотя Маништушу прославляет свои победы, ему платят дань те же самые области, которые уже покорил Римуш. «Тут нет лжи! – заканчивается одна из победных надписей. – Это чистая правда!»{116} – то есть можно предположить противоположное, как и с титулом «Законный царь» применительно к узурпатору.

Четырнадцатилетнее правление Маништушу интересно в основном потому, что он стал отцом Нарам-Суэна Великого, внука великого Саргона и царя, максимально расширившего границы Аккадской империи. Как и его дед, Нарам-Суэн постоянно сражался. Одна из его стел заявляет о девяти победах за один год; другая, незатейливо названная стелой Победы, изображает победу над одним из племен на территории Западного Элама. Аккадские границы расширились настолько, что поглотили Сузы, одну из столиц Элама. Но вторая столица, Аван, оставалась независимой, там был центр сопротивления эламитов растущей угрозе с запада.

Игнорируя независимость царя эламитов, Нарам-Суэн взял себе титул «Царь Четырех Четвертей Мира» и «Царь Вселенной» – самореклама, избыточная даже для Древней Месопотамии. Его имя в клинописях появляется рядом со знаком божественности{117} и на месте, которое в более ранних записях занимают боги. Нарам-Суэн не нуждался ни в каких богах для благословения своих битв – это он мог делать и сам. Насколько мы можем судить, Нарам-Суэн был первым месопотамским царем, который удерживал божественный титул всю свою жизнь; это определенно указывает на весомость его власти.

К правлению Нарам-Суэна сами аккадцы достигли определенной зрелости как народ – Саргон собрал долго воевавшие друг с другом города Месопотамии в одну империю, но аккадская культура так и не стала идентична шумерской. Вы могли жить в аккадской империи, повинуясь аккадскому царю, и все-таки быть шумером. Сыновья и внук Саргона описывали свои победы шумерской клинописью (для побежденных), а также по-аккадски (для себя). Официальные лица и гарнизонные войска жили в шумерских городах, но также сознавали себя частью культуры, которая отлична от шумерской.

Это растущее чувство культурной идентичности больше всего проявилось во время величайшей опасности для империи. С гор Загрос, скалистого района восточнее Тигра, вниз устремились племена кутиев и напали на границы царства Нарам-Суэна.

Сюжет с борьбой хаоса и порядка был хорошо знаком царствам этой эпохи. Китайское предание описывает борьбу правителей против внутреннего хаоса, сопровождающуюся усилением гнета и жестокой эксплуатацией. Египтяне рассказывали истории о битвах между братьями, когда страна вдоль Нила распадалась на отдельные царства. Гильгамеш борется с дикарем – но этот враг оказывается его собственной тенью.

Но Нарам-Суэн столкнулся с чем-то новым: вторжением варваров извне, чужаков, которые хотели только крушить и ломать. Захват Шумера аккадцами изменил судьбы царств, но у народа Саргона был свой язык и своя письменность. Ко времени правления Нарам-Суэна Аккадская империя стала все более похожа на нацию и все менее – на разбросанную по стране армию, которая время от времени то тут, то там останавливается на привал. Она имела свою собственную историю и своего собственного отца-основателя. Только теперь стало возможным говорить о противоположном социальном устройстве – о «варварах».

«Никто не называет себя варваром, – заметил историк Давид Мак-Каллоу, – только ваш враг именует вас так»{118}. Культура аккадцев противоположна хаотичному миру кутиев, которые, хоть и имели разговорный язык, не оставили после себя ни записей, ни традиций, а также никаких мифов. Конечно, ни одна из записей аккадцев не использовала слово «варвар», которое родилось в Греции гораздо позднее. Но аккадцы видели в ордах кутиев внешнюю силу, способную лишь разрушать – а не нести другую культуру вместо их собственной.

Специалист по Ассирии Лео Оппенгейм указал, что чистая ненависть, обнаруженная в аккадских хрониках о вторжении кутиев, – нечто новое в Древнем мире; это, как он замечает, «сравнимо только с ненавистью египтян к гиксосам»{119}, то есть с явлением, которое имело место двести лет спустя, когда в Египет впервые вторглись извне кочевники. Шумеры называли кутиев змеями и скорпионами, пародией на человека:

они те, кто Земле не принадлежат:

Кутии – всадники, люди с уздечкой,

с умом мужчины, но с собачьей душой

и чертами обезьяны – вот каковы они.

Над землей несутся птичьими стаями…

Ничто не спасется от их когтей,

никто не спасется от хватки их{120}.

Армии Нарам-Суэна не смогли удержать орды кутиев, и те захватывали город за городом. Оккупация кутиями аккадских городов перевернула законный порядок с ног на голову.

Посыльный не мог больше двигаться по дороге,

лодка с курьером не могла плыть по реке.

Пленные командовали стражей,

бандиты захватывали дороги…

Люди разводили огороды внутри городов,

а не на обширных полях снаружи, как принято было.

Поля не давали зерна, разливы – рыбы,

а фруктовые сады – патоки для вина,

облака не приносили дождя…

Честных людей сбивали с толку изменники,

герои падали замертво на горы мертвых героев,

кровь предателей мешалась с кровью честных людей{121}.

Разрушение установившегося порядка варварами было настолько необычным и непривычным явлением, что несколько позже был создан длинный рассказ с описанием разорения. Боги рассердились на людей – в первый, но не в последний раз, – это и объясняло вторжение варваров.

В «Проклятии Агаде» Нарам-Суэн разрушает великий храм Энлиля в своей столице и крадет храмовое золото, серебро и медь. Этот факт святотатства обрекает его страну на беду; он грузит сокровища на корабли и отправляет их, и «когда корабли отошли от причалов, город потерял свою мудрость».

Город потерял свой разум – т. е. свои отличительные культурные и личностные черты. Энлиль, который решает дать за это ордам кутиев возможность мстить, обрушивается на Агаде, как «шторм, который подчиняет себе всю землю, этому бешеному потопу невозможно сопротивляться». Людские орды стали инструментом божественной ярости. «И было так, – заканчивается рассказ, – что высокая трава выросла на берегах канала, где когда-то бечевой тянули лодки, трава скорби поднялась на дорогах». Расчищенные площади цивилизации начали исчезать.

Из Царского списка мы знаем, что войско кутиев захватило Урук, ранее наследный дом Гильгамеша. Раз они прошли так далеко на запад, они почти наверняка уничтожили власть аккадцев над Южным Шумером.

К моменту смерти Нарам-Суэна в 2218 году до н. э. орды кутиев смогли сократить его царство наполовину. Нарам-Суэн оставил все эти неприятности своему сыну Шар-кали-шарри, который оказался перед необходимостью противостоять варварам. Увы, он в этом не преуспел: Лагаш тоже пал под натиском кутиев, и к концу правления Шар-кали-шарри Южный Шумер безвозвратно исчез. Кутии захватили часть южных городов, другие же, включая города Элама, воспользовались борьбой Шар-кали-шарри с кутиями, чтобы окончательно освободиться от аккадского владычества, которое, вероятно, какое-то время уже было лишь номинальным.

То, что последовало затем в аккадских землях, очевидно, имело вид анархии. После смерти Шар-кали-шарри (примерно в 2190 году до н. э.) лишь центральное царство все еще оставалось единым. Но шумерский Царский список гласит: «Кто был царем? Кто не был царем?», а это подразумевает, что на деле некоторое время никто не мог удержаться у власти{122}. Наконец, трон захватил воин, не являвшийся родственником Саргона. Он смог удерживать его в своих руках в течение двадцати одного года, передав затем правление своему сыну.

Но и эта, не Саргонова династия, о которой мы абсолютно ничего не знаем, была обречена. Надписи стенают по поводу падения самого Агаде около 2150 года до н. э., когда захватчики-кутии низвергли защитные стены. До сих пор не найдено руин столицы, и мы не знаем, был ли город разрушен и сожжен. Вероятно, само отсутствие каких-либо остатков предполагает уничтожение. И так как город не оставил следа на земле, по-видимому, он не был снова заселен позднее. Многие города древнего Ближнего Востока оставляли один культурный слой за другим – но город, считавшийся когда-то проклятым, остался скрытым во тьме веков[75].

Почти полвека «варвары»-кутии владели всей месопотамской равниной. Они мало что оставили после себя, дабы мы могли судить о возникновении их собственной культуры: ни письменности, ни надписей или статуй, ни культовых центров. Вторжение кутиев привело к концу существовавшую цивилизацию, не создав на ее месте ничего иного.

Месопотамия эпохи Нарам-Суэна

Царский список проводит решительную черту между правлениями аккадцев и «царями» кутиев, которые явно не имели понятия о том, как создавать порядок наследования. Маништушу правил 15 лет, Нарам-Суэн – 56, даже сын Нарам-Суэна, который столкнулся с проблемой защиты остатков былого царства отца от постоянно вторгавшихся орд, оставался у власти в течение 25 лет. Но кутии, которые захватили Агаде и все города поблизости, были волнующейся, нестабильной массой. Один царь без имени, который следует за двадцатью одним царем, единственный, кто смог удержаться у власти более 7 лет; большинство правило лишь один или два года, а последний – сорок дней.

Древние и могущественные шумерские города, по-видимому, занятые смешанным населением из шумеров, аккадцев и кутиев, недолго терпели правление варваров.

Возрождение началось в Лагаше, городе, находившемся ближе всех к Эламу. Воин Гудеа из Лагаша прогнал кутиев из своего города и утвердился в Лагаше в качестве царя, а затем начал очищать и восстанавливать храмы шумеров – которые, очевидно, были разрушены или аккадцами, или кутиями.

Гудеа вообще не появился в шумерском Царском списке, и это, вероятнее всего, означает, что его власть так и не распространилась за пределы собственного города. Однако он был достаточно удовлетворен собственными победами, чтобы называть себя «истинным пастухом» своего народа. В прославляющих себя табличках он также заявляет, что восстановил в горах торговлю с эламитами, которые присылали медь; с Индией, из которой доставляли «красные камни», и даже с северными частями Месопотамии. Он заявляет, что

«проложил тропу в кедровые горы… рубил огромными топорами кедры… похожие на громадных змей, а затем сплавлял по воде кедры с кедровых гор, а сосны – с сосновых гор»{123}.

Гудеа также привозил камень из Магана (Оман в Аравии), чтобы делать собственные статуи. Эти статуи изображают его почитателем богов, без оружия, одетым в церемониальные одежды, руки сложены в молитве. Едва ли можно найти больший контраст с высокомерной божественностью Нарам-Суэна. Гудеа не хотел рисковать яростью богов, повторяя ошибки предшественников.

За освобождением Лагаша очень скоро последовало освобождение родного города Гильгамеша – Урука, где царь Утухенгаль имел гораздо более обширные планы, чем просто освобождение собственного города. Он изгнал кутиев из Урука, а затем его солдаты (отчаянно преданные ему; по его собственным словам, они шли за ним «все, как один») последовали расширяющимися кругами до Ура, до Уриду к югу от Ура и, вероятно, еще дальше на север, до древнего священного города Ниппур.

Освобождение Ниппура от кутиев символизировало окончательную свободу от орд кочевников. Оставив гарнизоны своих солдат в городах, которые ранее находились под бестолковым управлением кутиев, Утухенгаль стал называть себя титулом, не употреблявшимся многие годы, возможно, со времени правления сыновей Саргона – царь Четырех Четвертей. В своих описаниях побед он «царь, чьи приказы нельзя отменить»{124}. Он захватил самого сильного вождя кутиев, человека, которого описал как «змею с гор», привел его в кандалах к себе ко двору и – продемонстрировал позу, ставшую, судя по барельефам, обычной в следующей великой империи, которая поднимется на равнине, – «поставил ногу ему на шею»{125}.

Но, хотя Утухенгаль положил конец господству захватчиков, он не прожил достаточно долго, чтобы насладиться своими владениями. В траве завелась настоящая змея, чтобы стать его правой рукой, – человек по имени Ур-Намму, который был женат на дочери Утухенгаля.

Выгнав кутиев из Ура, Утухенгаль оставил Ур-Намму управлять городом и войсками. Очень скоро Ур-Намму послал своих солдат против собственного владыки. Царский список сообщает, что правление Утухенгаля освобожденными землями длилось семь лет, шесть месяцев и пятнадцать дней – срок царствования определен куда более точно, чем все, что мы видели ранее. Эта точность говорит о внезапном и неожиданном конце правления Утухенгаля – вероятно, о его гибели в сражении от руки собственного зятя.

Несмотря на кровавое начало, Ур-Намму, взявший под свой контроль Ур и Урук, повел себя не как военачальник, а как настоящий царь. Он время от времени организовывал кампании против оставшихся кутиев, но записи о проведенных переговорах и принесенных клятвах дают основания предположить, что империя Ур-Намму расширялась главным образом за счет дипломатии – хотя, без сомнения, солдаты, стоящие за улыбающимся послом, играли свою роль в успехах Ур-Намму. Там, где Ур-Намму не мог навязать свою волю, он использовал дружеские отношения. Он заключил брак с дочерью царя города Мари (у нас нет сведений о реакции на такую стратегию его первой жены, дочери убитого Утухенгаля). Он строил храмы в городах по всей равнине, в том числе возвел новый храм великому богу Энлилю. Даже Сузы признали его верховенство, хотя Аван оставался в стороне.

При Ур-Намму шумеры пережили свой последний ренессанс. Его правление новой шумерской империей вкупе с последующими царями известно как Третья династия Ура. Ур-Намму был не только завоевателем равнины, он также возрождал цивилизацию. Он восстанавливал дороги и стены, копал каналы, чтобы вернуть свежую воду в города, где стояла солоноватая вода.

«Мой город полон рыбы, – заявляет он, – воздух над ним звенит от птиц. В моем городе сажают медоносные растения»{126}.

Хвалебные поэмы в честь Ур-Намму прославляют не только его строительные достижения, но также восстановление порядка и законов:

Я Ур-Намму,

Я защищаю свой город.

Я разбил обидчиков столицы и заставил их дрожать.

Я считаю Шумер и Аккад стоящими на одной тропе.

Я поставил ногу на горло воров и преступников,

Я прижал грешников…

Я сделал справедливость очевидной, задушив злобу…

В пустынях проложены дороги великолепные,

Все пользуются ими благодаря мне…

Я хороший пастух, число моих овец быстро растет{127}.

Хаос был временно подавлен, утвердилось право закона и порядка. На короткое время города шумерской равнины оказались в безопасности.

Сравнительная хронология к главе 16

Глава 17. Первый монотеист

Аврам покидает Ур немного позднее 2166 года до н. э. и направляется в западные семитские земли в то время, когда усиливается новая шумерская империя

Примерно во времена борьбы шумеров с кутиями житель Ура по имени Фарра собрал своих слуг, домашний скот, жен и сыновей с их семьями и отправился на запад. Среди его домашних находился Аврам (Abram), сын Фарры, и его жена Сараи (Sarai), которая имела несчастье все еще не обзавестись детьми[76].

Фарра не был шумером – вероятно, он являлся аккадцем или представителем родственного племени; он отслеживал своих предков до Сима, библейского прародителя семитов{128}. Рожденный примерно в правление Нарам-Суэна, Фарра, по-видимому, никогда не жил в Уре, который не подвергался угрозе нападения кутиев. В его детстве Ур добился выгодного ослабления власти аккадских царей, освободив себя от владычества аккадцев. Ко времени, когда Фарра стал отцом троих сыновей, последний аккадский царь еще пытался защитить свой трон; а пока росла его молодая семья, кутии разрушили Агаде и свободно перемещались по северным равнинам.

Примерно в то время, когда Утухенгаль двигался к Уру, чтобы взять его, а затем снова потерять из-за зятя, Фарра с семьей решил (и это вполне понятно), что лучше уйти из города. Согласно Книге Бытия, они двинулись к «Ханаану» – на запад, к берегу Средиземного моря, подальше от варваров-кутиев, мстительных эламитов и высокомерных шумеров.

Теологическое объяснение этого путешествия в Книге Бытия, 12, таково, что Аврам услышал голос Бога. Это был не шумерский бог, не аккадский бог, а просто Бог, который дал себе озадачивающее имя, на латинице обозначаемое как YHWH – возможно, это форма глагола «быть»[77].

По-видимому, это было внове для Аврама. Фарра с сыновьями, судя по всему, поклонялись богу-луне Сину и его дочери Инанне, главным божествам города Ура – просто потому, что все уроженцы Ура соблюдали, хотя бы формально, культ Луны. Кроме того, имена семьи показывают абсолютно стандартную принадлежность к аккадско-шумерскому пантеону. Имя Фарра обозначает родство с лунным богом Сином. Сараи, жена Аврама, была также его сводной сестрой, дочерью Фарры от другой жены; ее имя – это аккадский вариант имени жены Сина, богини Нингал. Внучка Фарры Милка была, очевидно, названа так в честь дочери Сина Малкату{129}. Само имя Аврам означает «благородный отец». Тем не менее мы можем констатировать, что оба имени, и Аврам, и Сараи, были связаны с поклонением Луне, поэтому позднее Яхве переименовывает обоих, и это одно из условий договора. Новые имена, Авраам (Abraham) и Сара (Sarah), оба содержат новый слог «ah», первый слог условного имени Яхве – имени, которое отлучает их от принадлежности к Уру и передает право собственности на них богу из Книги Бытия.

От бога Аврам получает и обещание, и распоряжение. Обещание того, что от Аврама произойдет великий народ, и будет он благословлен; распоряжение – покинуть свою страну и свой народ (город Ур и смешанное население из аккадцев, шумеров и других семитов) и идти «в землю, которую я укажу тебе»: в землю Ханаан, почти точно на запад[78].

Множество народов пыталось проследить свое происхождение до какой-либо особо избранной богами личности – но здесь впервые эта история была записана. По крови Аврам не отличался от окружающих его семитов, и не слишком отличался от людей, которые владели землей, куда он был направлен. По священному приказу он был выделен из остальных, и началось нечто новое: для одного семита из всех один бог поднялся из хаоса политеизма. Аврам стал первым монотеистом.

Вместо того, чтобы двинуться прямиком на запад, по маршруту, ведущему через пустыню, клан направился на северо-запад по более легкому пути вдоль Евфрата. В конце концов, он вывел бы их к северному берегу Средиземного моря. Но люди Аврама прошли на север до реки Билих, впадающей в Евфрат в той точке, где они должны были повернуть налево. Вместо этого они повернули направо, на восток, перешли маленькую речку у крохотного городка Харан и остановились там.

Харан лежал на большом торговом пути; он, как и Ур, был центром поклонения Луне и, вероятно, показался Фарре, который уже старел, достаточно знакомым миром, к тому же Харан был относительно спокойным местом.

А тем временем южнее Ур-Намму захватил трон своего тестя и расширял область своего правления, создав новую шумерскую империю. Но его рука никогда не протянулась настолько далеко на север, чтобы захватить Харан. Около 2094 года до н. э. он умер после 18 лет правления; его похоронная поэма славит покойного царя как мудрого и достойного доверия пастыря своего народа, как владыку, который восстановил Шумер, и как человека, достойного в загробной жизни разделить трон с самим Гильгамешем{130}.

Место Ур-Намму занял его сын Шульги. Вскоре – может быть, в течение четырех-пяти лет – Аврам покинул Харан и возобновил свой путь в землю, которую обещал ему Бог. Он двигался на юго-запад и, в конце концов, прибыл в Гесем западнее реки Иордан, на полпути между двумя водоемами, известными позднее как Галилейское и Мертвое море.

Тут он потребовал у Бога заверения, что земля эта будет его, потому что, насколько он мог видеть, она были заселена ханаанеями.

«Ханаан» – более позднее название земель, которые станут известны в первом тысячелетии до н. э. как Израиль, у римлян они именовались Палестиной, а крестоносцы называли их Левантом. Самое раннее появление слова «ханааней» пришло из таблички, найденной в Мари, защищенном стенами города Зимри-Лима; она датируется примерно 1775 годом до н. э. – и содержит нелестное упоминание о бродячих бандитах откуда-то с реки Иордан{131}. В 2090 году до н. э. у земли, которую бог обещал Авраму, не было названия, потому что она не имела ни расовой, ни политической принадлежности.

Люди, которые жили вдоль восточного берега Средиземного моря, были «западными семитами»[79]. Мы уже встречали их близких родичей в первой главе, когда семиты смешивались с шумерами в начальный период возникновения шумерских городов. Вместо того, чтобы поселиться на Месопотамской равнине, западные семиты продолжили свой путь. В то время как их родичи учили шумеров работать на земле, западные семиты расселялись вдоль берега и строили свои собственные города.

Аврам – первая личность, которая всплыла на поверхность истории этого конкретного района. Не имея единой развитой культуры, западные семиты не оставили каких-либо хроник, и все, что мы знаем о них, известно лишь благодаря археологическим раскопкам. К 7000 году до н. э. земледельцы разводили одомашненных коз и овец и распространили свои поселения по всему пространству Палестинской равнины. Такие места, как Чатал-Гуюк на далеком севере и Иерихон южнее, ближе к Мертвому морю, имеют честь быть одними из самых древних городов в мире. Иерихон стоит на земле, на которую будут со временем претендовать потомки Аврама; большинство поселений западных семитов – это деревни без особых защитных сооружений. Так было раньше, но к 6800 году до н. э. население Иерихона возвело вокруг города поразительно высокую, просто огромную каменную стену. В одном из углов стены поднималась круглая башня тридцати пяти футов высотой, так что караульный мог постоянно следить за окружающим город пространством.

Чьего нашествия ожидали люди Иерихона, не совсем ясно. Это правда, что Иерихон расположен на месте устойчивого и не иссякающего источника свежей воды{132} – но в конце концов река Иордан находилась не так уж далеко. Тем не менее жители Иерихона – единственные среди западносемитских племен, кто построил мощную защиту от какой-то серьезной угрозы извне и постоянно опасался, как бы она не нагрянула неожиданно.

Ко времени, когда сюда прибыл Аврам[80], города западных семитов наладили свои собственные торговые пути – особенно с Египтом. Город Библ, расположенный на полпути до берега Средиземного моря (известный как Губла аккадцам и как Гебал – шумерам), основывал всю свою экономику на отправке морем в Египет кедра в обмен на египетские ткани и драгоценные металлы. Северный город Эбла собирал дань с караванов, которые проходили через контролируемую им территорию{133}. Город Мегиддо, возникший на пути от Иорданской равнины к равнине Шарон, рос в размерах как минимум с 3500 года до н. э. Сихем, где Аврам впервые попросил Бога подтвердить его просьбу, был как минимум таким же старым и, вероятно, был заселен благодаря расположенному здесь древнему источнику, который редко пересыхал. Первые города западных семитов пополнялись различными мигрантами, которые просачивались с севера и с юга; в большинстве своем это были амореи – кочевники, говорившие на собственном языке семитской группы, которые могли прийти с Аравийского полуострова.

Можно представить себе удивление Аврама: как, эта пестрая страна может стать его владением? Тем не менее он удивлялся недолго, потому что менее чем через пять лет после прибытия в обещанную землю снова ушел отсюда.

Но теперь он был не одинок. Археологические исследования показывают, что примерно между 2400 и 2000 годами до н. э. культура западных семитов, которая неуклонно двигалась по пути урбанизации, вдруг повернула назад, к менее организованному и более кочевому стилю жизни, а многие города были оставлены[81]. Сочетание избыточного возделывания земли и цепочки засух уменьшило водные ресурсы и количество плодородных земель; в итоге крупные поселения, которые потребляли большое количество воды, должны были распасться, чтобы выжить{134}. Сюда же стоит добавить падение на юге Древнего царства, с которым западные семиты потеряли не только возделываемые земли, но также своего самого богатого и надежного торгового партнера, страну, которая однажды излила богатства на Библ и дюжину других городов в обмен на товары. Хаос Древнего царства распространился на север. В результате Аврам двинулся на юг.

«В той земле был голод, – сообщает Книга Бытия, 12:10, – и Аврам пошел на юг, в Египет, потому что голод был свиреп». В Египте было больше воды и пока еще немного больше порядка. За «бестолковой» Седьмой династией последовала Восьмая – чуть более стабильная, но абсолютно ничем не примечательная; 27 царей правили 146 лет, но не сохранилось имени ни одного фараона.

Однако около 2160 года до н. э. могущественный вельможа из Гераклеополя по имени Ахтой благодаря своим способностям смог при помощи хитроумных альянсов и грубой силы вновь собрать Египет воедино под своей властью. Мането называет Ахтоя «более ужасным, чем его предшественники», – этот комментарий отражает, вероятно, количество пролитой крови, которая потребовалась для этого временного возрождения единой страны{135}. Следующие сто лет наследники Ахтоя – семнадцать успешных царей, включая Девятую и Десятую династии по хронологии Мането – правили Египтом, который постепенно опять утратил почти все свое былое величие. Он страдал не только от внутренних проблем, но также от невозможности защитить свои границы от вторжений западных семитов, которые постоянно совершали налеты в дельту Нила мелкими кочевыми бандами.

По традиционной датировке Аврам с женой, слугами и скотом прибыл в Египет около 2085 года до н. э. Эта дата не очень далеко отстоит по времени от эпохи Ахтоя III из Десятой династии – от фараона, который написал о налетчиках-западных семитах:

«Подлый азиат! Он не ладит с местом, где находится, там не хватает воды, земля покрыта кустарником… Он никогда не живет на одном месте, но бродит по собственной воле, меряя землю ногами… Азиат – это крокодил на речном берегу: он хватает все на своем одиноком пути»{136}.

Вероятно, эта враждебность к пришельцам с севера объясняет, почему Аврам, оказавшись в Египте, заявляет, что Сараи его сестра, а не жена. Согласно Книге Бытия, Аврам пригляделся к Сараи где-то на пути в Египет и подумал про себя: она красива, поэтому египетский фараон может приказать убить меня, чтобы забрать ее. Это, конечно, предполагает, что семиты имели столь же плохое мнение о египтянах.

Опасения Аврама оказались верными. Фараон (один из безымянных, безликих и ничем не примечательных царей Десятой династии) забрал Сараи себе и осыпал Аврама благодарственными подарками за то, что тот привел в Египет свою прекрасную сестру. Аврам остался с египетскими овцами, коровами, ослами, верблюдами и слугами. Тем временем фараон и его домашние не так уж процветали. Книга Бытия, 12, сообщает нам, что присутствие Сараи в гареме фараона наложило на последнего божественное проклятие; фараона и всех его домочадцев поразила какая-то напасть под названием neh-ga. Английские переводы склонны вежливо называть ее «чума» – вероятно, потому, что она проявлялась в отвратительных язвах, возникавших каждый раз на новом месте. Болезнь совершенно отбила у фараона интерес к женщинам, в результате он оставил в покое и Сараи.

Эта странная история приобретает больше смысла, если поставить ее в один ряд с остальными историями Книги Бытия. Уйдя из Египта (и от фараона, который не убил Аврама, явно боясь дальнейшего божественного возмездия), Аврам вернулся в Ханаан и поселился возле Хеврона, значительно южнее Шехема. Обещание, что он станет отцом целой нации, казалось, было неправдой. Пара оставалась бездетной, пока Сараи не стала слишком стара, чтобы сохранялась надежда на зачатие.

Мир Аврама

Примерно через двадцать лет или около того после первого сообщения от своего Бога Аврам решил сам протянуть руку помощи данному ему обещанию. Он взял служанку Сараи Агарь второй неофициальной женой, пообещав Сараи, что любой ребенок Агари будет официально считаться ее отпрыском.

Это не было редкой в шумерских городах практикой – она отражена в наборе шумерских законов под названием «Таблицы Нузи», но у Аврама такой прием не прошел. Обещание Бога адресовалось не одному Авраму, но Авраму вместе с Сараи. Аврам должен был стать отцом новой нации – Сараи же, а вовсе не какой-то другой плодовитой женщине, надлежало оказаться ее матерью. Как и сам единый Бог, новая нация должна была походить на то, что существовало до нее – но в то же время быть совершенно другой. Бог Книги Бытия был связан с природой, но находился вне природы и не управлялся ею. Новый народ должен был отличаться от окружающих людей, потому что был создан благодаря обещанию единого Бога. Это обещание было дано Авраму и Сараи, а не одному Авраму.

Любой вклад Десятой династии со стороны фараона или египетской служанки (Агарь – египетское имя, которое означает что-то вроде «иммигрант»; эта женщина была одной из служанок, подаренных Авраму перепуганным фараоном) приветствовался не больше, чем единый Бог приветствовал бы Энлиля или Иштар, бросившихся ему на помощь. Именно после эпизода с Агарью Бог повторяет свою просьбу к Авраму и переименовывает его в Авраама (Abraham), демонстрируя свое священное покровительство этому человеку и его потомкам.

Вскоре Авраам встретил царя «с бегающими глазами». На этот раз царь правил Гераром – городом, расположенным к югу от Хеврона, в местности между Ханааном и Египтом, называемой Негев. И снова, боясь быть просто выселенным, Авраам настоял, чтобы Сара назвалась его сестрой, и снова Сару взяли в царский гарем.

В результате все женщины этого дома стали бесплодными, пока Сару не вернули (и царь, Абимелех, не был «отстранен от прикосновения к ней» – а это предполагает, что женщины были не единственными, кто временно лишился возможности исполнения естественных функций). И снова рассказ касается расовой идентичности народа, который обещал создать Бог.

Книга Бытия была написана по любым расчетам много лет спустя после событий, которые она описывает, нарочито анахроничным стилем повествования. Библейские рассказы всегда используют имена, которые были бы знакомы современным читателям, а не те, которыми пользовались в историческом прошлом: «Ур халдеев» – один такой пример использования, так как земля в верховье Персидского залива ранее, до правления Ашшурнасирапала II Ассирийского (884/883—859 годы до н. э.), не была известна как земля «халдеев»[82]. Авраам имел дело с «амореями»; Абимелех, царь Герара, назван филистимлянином. Эти имена принадлежат куда более поздним политическим образованиям, которые выделились, когда западносемитские племена обратили внимание на эту территорию и начали сражаться за нее.

И все-таки, даже если имена в тексте умышленно анахроничны, события самого рассказа показывают ясное понимание различия не только между кровью Авраама и египтян, но также между народом Авраама и народом Абимелеха. Впервые стало возможным говорить о западных семитах как о принадлежащих к другому этносу.

В Шумере с древнейших времен не существовало определения его населения как «шумеры». Они были горожанами Ура, горожанами Лагаша, горожанами Урука, и первоначально все они поклонялись различным божествам, зная о существовании и других. Подъем Аккадской империи Саргона с четкой дифференциацией между шумерами и аккадцами запустил новые изменения: два народа в одних политических границах с общим определением («подданные Саргона»). Но тем не менее это не изменило базисного различия. Налеты кутиев еще больше прояснили это: два различных народа могли иметь одно определение цивилизованные, что по контрасту объединяло их и отделяло от третьего.

Теперь Авраам, двигаясь на запад и говоря на языке, так похожем на язык западных семитов, что он мог без труда общаться с ними, оказался отделен от окружающей среды уже более изощренным образом. Он не похож на Абимелеха, другого западного семита, потому что он избранный.

Когда обещание Бога наконец-то было выполнено, и родился Исаак, новый народ был создан и получил физическое отличие: Бог приказывает Аврааму сделать обрезание своим сыновьям, себе и членам своей семьи, как знак их обособленности. По-видимому, этот знак должен был в решающий момент напоминать им, что они не должны смешивать свою кровь с кровью других народов. Позднее, когда Авраам захотел найти жену своему сыну, он не позволил Исааку жениться на любой девушке из живущих вокруг западных семитов. Вместо этого он посылает своего слугу назад, на северо-запад Месопотамии, чтобы привести кровную родню – его внучатую племянницу Ребекку, от тех родственников, которые остались в Харане.

Из старого этноса возник новый.

Сын Агари тоже был другим.

С разрешения Авраама Сара отослала прочь беременную Агарь. Та вышла на дорогу, которая вела из Хеврона, мимо Беершебы на юг, к Египту. Она шла домой.

Но сыну Авраама не суждено было снова оказаться поглощенным хаосом Египта Первого Переходного периода. Агарь, согласно Книге Бытия, 16, неожиданно встретила на дороге посланца Бога, и ей тоже было дано обещание. Как зеркальное отображение обещания, данного Саре, ребенок Агари также должен был превратиться в народ – такой многочисленный, что его невозможно будет сосчитать.

Тогда Агарь вернулась в дом Авраама, и родившийся ребенок, названный Измаилом, вырос в доме своего отца. От него традиционно ведут свой род арабы. По Корану (написанному много позже описываемых событий, даже позже, чем Книга Бытия) Авраам (Ибрагим в арабском написании) был первым почитателем Аллаха, единого бога, а не звезд, Луны или Солнца. Став взрослым, Измаил ушел с Ибрагимом в Аравию, в город Мекку на юго-западном конце полуострова, и вместе они построили Каабу, первый дом для почитания Аллаха. К этому дому Коран приказывает поворачиваться всем последователям Аллаха – «Людям Книги»: «Где бы вы ни находились, повернитесь лицом в этом направлении… Откуда бы вы ни отправились, поверните лицо в направлении Священной мечети: где бы вы ни оказались, поверните свое лицо туда»{137}.

А в новой шумерской империи, которую покинула семья Фарры, беспокойство прежних дней подходило к концу.

Шульги, который унаследовал трон Ура, от отца, амбициозного Ур-Намму, первую часть своего правления просто оценивал ситуацию. После двадцати лет на троне – как оказалось, меньше половины срока его правления, – Шульги начал реорганизовывать свои владения{138}. Эта реорганизация включала определенное количество завоеваний; Шульги провел кампанию на севере, дойдя до маленьких городков Ашшур и Ниневея, а затем повернул назад через пограничный Тигр в земли эламитов, вернув назад Сузы. Он никогда не продвигался на север до высокогорий Элама, где эламские цари из долголетней династии Симаш сохраняли свой суверенитет. Но там, где заканчивалась битва, он начинал переговоры. Шульги заключал договоры и соглашения с десятками мелких принцев и военачальников, выдал трех своих дочерей замуж за правителей территорий, которые лежали в землях эламитов. Он разделил свою растущую территорию на ряд провинций с управляющими, которые регулярно делали ему доклады.

Это была империя, управляемая законом и договором, связанная правилами, которые его люди должны были соблюдать. Они были послушны не только потому, что Шульги имел солдат, которые поддерживали его требования, но и из-за того, что он был выбран богами, отобран божеством по особому расположению:

Мать Нинту воспитала тебя,

Голову поднял тебе Энлиль,

Богиня Нинлиль любила тебя…

Шульги, царь славного Ура.

В особенности он любил богиню Инанну, которая была расположена к нему частично благодаря его сексуальной удали:

Он сдержанность моих объятий разорвал…

В постели говорил приятные слова…

Поэтому удачную ему я подарю судьбу{139}.

Он также любил бога-луну Нанну. В благодарность за его божественное покровительство Шульги построил самый большой зиккурат в Уре, новошумерский эквивалент Великой пирамиды – огромное строение, олицетворявшее эту эпоху, называли шумерским «Домом, чье основание скрыто в страхе»{140}. В своей попытке править добродетельно, как требовали боги, Шульги создал новый свод законов. Они фрагментарны, но эти законы приобрели известность, так как стали первым в истории записанным кодом, предписывающим наказание за обиды{141}.

Пока в Уре правил Шульги, Авраам боролся за безопасное существование своей семьи. То были трудные времена для выживания в Ханаане. Как раз в этот период только стены Иерихона разрушались и восстанавливались семнадцать раз{142}.

Авраам стал отцом не одному, а двум народам; оба его сына были отмечены знаком договоренности, обрядовым удалением крайней плоти, что создавало физическое отличие между ними и остальными семитами, которые бились за суровые земли между берегом Средиземного моря и рекой Иордан[83]. Но это отличие не давало им преимущества в борьбе за территорию. Когда Сара умерла – почти через тридцать лет после рождения Исаака, новый клан все еще имел так мало земли, что Авраам, чтобы похоронить жену, вынужден был купить пещеру у жившего поблизости западного семита.

Сравнительная хронология к главе 17

Глава 18. Первое несчастье в среде обитания

В Шумере, между 2037 и 2004 годами до н. э. Третья династия Ура побеждена вторжением, восстанием и голодом

В новошумерской империи, управляемой Третьей династией Ура, власть закона и порядка была впечатляющей, но просуществовала она недолго.

После чрезвычайно долгого и успешного сорокасемилетнего правления Шульги передал трон своему сыну, который к тому времени сам был уже далеко не молод; после его краткого восьмилетнего правления трон, в свою очередь, унаследовал внук Шульги – Шу-Син. Но при четвертом поколении Третьей династии Ура империя начала распадаться.

Правление Шу-Сина лицом к лицу столкнулось с угрозой, которая возникла уже давно и постоянно усиливалась: то были амореи – западные семиты, кочевники, которые теперь обитали вдоль западной границы, между Ханааном и границами новошумерского царства. Шумеры называли их «Марту» (от «Амурру») и были обречены так или иначе столкнуться с ними в соперничестве из-за ресурса, которого постоянно становилось все меньше и меньше – плодородных земель.

К этому времени уже несколько веков – может быть, тысячелетие – города на равнине благодаря системам ирригации выращивали достаточно пшеницы, чтобы поддерживать массу неземледельческого населения и сложную систему бюрократии: от рек были проведены каналы в специальные водохранилища так, чтобы поднимающаяся вода заливалась в накопительные резервуары, откуда в более сухие месяцы по каналам направлялась на поля.

Но воды Тигра и Евфрата, хотя и достаточно чистые, чтобы их можно было пить, были слегка солоноваты. Оставаясь в резервуарах, вода понемногу испарялась, то есть остаток ее становился еще более соленым. Затем ее направляли на поля под палящим солнцем. Большая часть воды впитывалась в землю, но какая-то ее часть вновь испарялась, оставляя на земле соль – дополнительно к той, что попала туда раньше.

Этот процесс, называемый засолением, со временем приводил к такой концентрации соли на поверхности земли, что урожай стал гибнуть[84]. Пшеница же была особенно чувствительна к солености земли. Предания шумерских городов сообщают, что за период времени до 2000 года до н. э. происходил нарастающий переход от пшеницы к ячменю, который более устойчив к соли. Но со временем даже ячмень стал отказываться расти в засоленной почве. Зерна теперь производилось недостаточно. То же самое происходило и с мясом, так как стало меньше зерна не только для людей – его стало меньше и для животных, которых приходилось уводить все дальше и дальше от города в поисках травы.

Как раз во время правления Шу-Сина шумерские писцы отмечают, что земля на некоторых полях «побелела»{143}. Даже некоторые шумерские пословицы показывают, что проблема повышения количества соли тревожила умы селян; в сборнике того времени есть вопрос: «Если малый не знает, как сеять ячмень, как может он посеять пшеницу?» Другая пословица отмечает, что только «мужской» (то есть мощный) подъем реки способен вымыть соль из почвы{144}.

Сельское население Шумера не было настолько невежественным в основах сельского хозяйства, чтобы не понимать сути проблемы. Но единственным решением было не сажать зерновые каждый второй год, что на практике называлось «пахота под траву». Трава с длинными корнями спускала воды вглубь и позволяла им смывать соль ниже пахотного слоя{145}. Но чем бы питались в шумерских городах в непахотные годы? И на кого можно было взвалить все более тяжелое налоговое бремя, превратившееся в жизненную необходимость из-за обширной и сильно структурированной бюрократии, созданной Шульги и сохраненной его наследниками?

При отсутствии севооборота поля засаливались настолько, что их приходилось оставлять вообще – может быть, лет на пятьдесят, чтобы позволить почвам восстановиться. И амореи тоже вторгались на плодородные шумерские поля не ради простого грабежа – для них это тоже был вопрос жизни и смерти. Месопотамская равнина не имела неограниченного количества пахотных земель: то, что антропологи называют «пригодными сельскохозяйственными угодьями», четко ограничивалось окружающими их горами и пустынями[85].

Растущая нехватка зерна сделала шумерское население более голодным, менее здоровым, более неспокойным и менее способным защищать себя. Из-за снижения сбора налогов администрация Третьей династии Ура не могла платить жалованье своим солдатам. Вторгающихся амореев нелегко было выдворить.

В первые три года своего правления Шу-Син понемногу утратил большую часть своих земель. К четвертому году он был уже настолько доведен до отчаяния, что попытался применить совершенно новую стратегию, не использовавшуюся никогда ранее: в безумной попытке удержать амореев он приказал выстроить через равнину от Тигра до Евфрата огромную стену в 170 миль длиной.

В конечном итоге стена оказалась бесполезной. Сын Шу-Сина, Ибби-Син, вскоре прекратил даже попытки защищать поля за стеной. Бедность, беспорядки и вторжения привели к потере значительных территорий его царства, отпадавших не только из-за набегов амореев, но также из-за недовольства его собственного голодного народа. На второй год правления Ибби-Сина восстал город Эшнунна на севере оставшейся у него империи, отказавшись платить дань, – и у Ибби-Сина не нашлось солдат, чтобы вернуть город назад, под свою власть. Еще через год эламитский царь Аншана – правитель территории, которая теоретически была свободна от шумерского владычества, но пятьдесят лет назад заключила с Шульги союз через женитьбу, – расторг полувековой договор и выдворил шумеров из Суз. Спустя еще два года получила независимость Умма; тремя годами позже, на восьмой год правления Ибби-Сина, отказался признавать его власть важный город Ниппур.

Но худшее было впереди. Так как его власть постепенно слабела, Ибби-Син давал все больше и больше власти своим военачальникам. На десятом году его правления один из них, человек семитского происхождения по имени Ишби-Эрра, сыграл свою партию и захватил власть.

Ур страдал от голода из-за засоленных полей и отсутствия зерна и мяса; Ибби-Син послал Ишби-Эрру, своего доверенного командира, на север, в города Исин и Казаллу, чтобы привезти оттуда продовольствие. Несколько сохранившихся на глиняных табличках писем раскрывают стратегию Ишби-Эрры. Во-первых, тот сообщил своему царю, что если Ишби-Син отправит больше лодок вверх по реке и даст Ишби-Эрре больше прав, тогда он сможет привезти зерно; в противном случае он просто собирается остаться с ним в Исине.

«Я истратил двадцать талантов серебра на зерно, и я тут, в Исине, с ним. Однако теперь я получил сообщение, что Марту вторглись в центральные земли между нами. Я не могу попасть назад к вам с этим зерном, если вы не вышлете мне шестьсот лодок и не поставите меня во главе обоих городов, Исина и Ниппура. Если вы сделаете это, я смогу доставить вам довольно зерна на пятнадцать лет»{146}.

Это было неприкрытое вымогательство, что стало ясно Ибби-Сину, когда правитель Казаллу также написал ему, жалуясь, что под предлогом сбора зерна для царя Ишби-Эрра захватил Ниппур, ворвался в пару близлежащих городов, утвердил свою власть еще над несколькими и теперь угрожает самому Казаллу. «Пусть мой царь знает, что у меня нет союзника, – патетически жаловался правитель, – никто не стоит на моей стороне».

Ибби-Син был бессилен сделать что-либо против Ишби-Эрры, который распоряжался солдатами и большей частью продовольствия. В его ответном письме правителю Казаллу звучит отчаяние:

«Я дал тебе войска и предоставил их в твое распоряжение. Ты правитель Казаллу. Поэтому как же случилось, что ты не знаешь, что задумал Ишби-Эрра? Почему ты… не выступил против него? Теперь Ишби-Эрра может объявить себя царем. А он даже не шумер. Шумер попран и опозорен перед ликом богов, и все города, находившиеся под твоей ответственностью, сразу перешли на сторону Ишби-Эрры. Наша единственная надежда на то, что Марту захватят его»{147}.

Распад Шумера

Но амореи не захватили Ишби-Эрру, и – как вскоре узнал Ибби-Син – отложившийся военачальник объявил себя первым царем «Династии Исин» со столицей в Исине, а северные земли, принадлежавшие когда-то Уру, – своей территорией. Династия Исин устояла от натиска амореев и правила северной частью равнины двести лет. Тем временем под властью Ибби-Сина осталось лишь самое сердце его распавшейся империи – сам Ур.

В этот момент и напали стервятники. В 2004 году до н. э. произошло вторжение эламитов – теперь объединившихся в одно, свободное от шумеров царство под управлением царя по имени Киндатту. Эламиты взяли реванш за десятилетия господства шумеров. Они переправились через Тигр, разрушили стены Ура, сожгли дворец, сровняли с землей священные места и привели шумерскую эру к окончательному и бесповоротному концу.

Урожай на полях, которые не стали еще бесплодными от соли, был сожжен, а Ибби-Сина доставили как пленника в Аншан.

Более поздние поэмы стенали по поводу падения Ура – ведь это была смерть не только города, но и всей культуры:

Свалены трупы у гордых городских ворот,

на улицах, где проходили празднества, катаются головы,

там, где устраивались танцы, кучи тел громоздятся…

От берега до берега забита река поверженными,

проточная вода не пробивается через город,

равнина, заросшая раньше травой, трещит, как печь для обжига{148}.

Падение Ура продемонстрировало не просто слабость Ибби-Сина, а нечто более угрожающее: бессилие лунного бога Нанны и других божеств, покровителей павших городов. Бессилие богов, которые не смогли защитить свое.

Отец Нанна,

рыдают твои сыновья,

и весь твой город рыдает, как заблудившееся дитя,

твой дом тянет к тебе свои руки, он вопрошает: «Где ты?»

Надолго ли город ты свой оставил?{149}

Аврам и Фарра ушли из Ура и перестали поклоняться богу-луне, опасаясь, что он не сможет защитить их. В конце концов он не смог защитить даже собственный храм. Старые природные боги потеряли свою силу, как и поля Ура.

Век шумеров окончательно закончился. Семиты, аккадцы и амореи властвовали теперь на равнине, которая никогда уже больше не была такой плодородной, как в дни самых первых царей, когда прохладные воды бежали по зеленым полям[86].

Сравнительная хронология к главе 18

Часть III. Борьба

Глава 19. Битва за объединение

Между 2181 и 1782 годами до н. э, Ментухетеп I снова объединяет разорванный Египет, и начинается Среднее царство

В течение полутора веков Египтом не правил фараон, достойный сохранения его имени.

Авраам прибыл в страну примерно во время правления Девятой или Десятой династии – двух царских семейств, эпоха которых, скорее всего, не имела четкого рубежа. По Мането, Девятая династия была основана фараоном по имени Ахтой, который правил всем Египтом из Гераклеополя далеко на юге. Ахтой, сообщает он нам, был самым жестоким правителем, какого когда-либо видел Египет; он «делал больно всему населению Египта»{150}.

Этот царь, появляющийся в описаниях как Ахтой I, на самом деле был правителем провинции с центром в Гераклеополе; вероятнее всего, корни его жестокости происходят из его вооруженной попытки захватить весь Египет. Почти сразу после смерти Ахтоя (Мането говорит, что он сошел с ума и был сожран крокодилом, что представлялось знаком священной мести), другой «фараон» появился еще дальше к югу. Его звали Интеф, и он объявил себя правителем всего Египта с центром в Фивах.

Мането говорит, что за Девятой династией Ахтоя последовала Десятая, а затем очень быстро – Одиннадцатая. В действительности же случилось так, что Девятая и Десятая, а также Одиннадцатая династии правили почти одновременно. «Править» в данном случае – слишком приличное слово; непокорные военачальники сражались друг с другом за право установить номинальный контроль над Египтом, а остальные правители провинций продолжали поступать, как им заблагорассудится. Хвастливая запись Анхтифи, одного из таких правителей-номархов (территории, управлявшиеся номархами, были известны как номы), показывает полное равнодушие к царским претензиям в Гераклеополе и Фивах.

«[Я] надзиратель над жрецами, надзиратель над пустынными землями, надзиратель над купцами, великий повелитель номов. Я начало и вершина мужчины… Я подавил страхи моих предшественников… Весь Верхний Египет умирал от голода, люди ели своих детей, но я никому не позволил умереть от голода в своем номе… Я не позволил никому испытать желание уйти из этого нома в другой, я ни с кем не сравнимый герой»{151}.

По крайней мере, в своих собственных глазах Анхтифи был равен любому фараону.

Аккуратное построение Мането наследственных династий определяется его намерением уложить хаос в рамки системы династических наследований. Даже спустя пятнадцать сотен лет после этих событий Мането не может до конца признать, что авторитет Гора на земле исчез полностью. В этом он не одинок. Сохранившиеся надписи того периода показывают, что египетские писцы или игнорируют реальность распада их царств (другой древний царский список делает вид, что Девятой и Десятой династий никогда не существовало, и отчасти перескакивает через Одиннадцатую){152}, или пытаются играть терминами. Египет впал в анархию? Нет, просто временно возвратилась старая вражда Севера и Юга. В этом противостоянии не было ничего нового, и в прошлом именно фараон всегда поднимался на объединение страны в единое целое.

Итак, мы имеем Интефа I, фиванского претендента, объявившего себя «Царем Верхнего и Нижнего Египта» в надписи, сделанной им самим{153}. Это явное преувеличение, потому что он совершенно точно не был царем Нижнего Египта – и наверняка не контролировал весь Верхний Египет. Тем не менее он претендовал на традиционную власть фараонов. Солдаты Интефа не единожды сражались с войсками владык Гераклеополя, повторяя старые сражения между севером и югом. Тем временем в конфликт вступили другие соперничающие номархи, а западные семиты вторглись в Дельту – и великое прошлое Египта отступило еще дальше. «Войска бьются с войсками, – говорит запись того периода. – Египет сражается на кладбище, разрушая гробницы в мстительном стремлении разрушать»{154}.

Затем, на полпути от Одиннадцатой династии, на трон Фив садится Ментухетеп I.

Ментухетеп, который был назван в честь фиванского бога войны, провел первые двадцать лет своего правления, пробиваясь с боями на север в Нижний Египет. В отличие от Нармера и Хасехемуи до него, на своем пути ему приходилось вести кампанию не только против солдат северного царства, но также против прочих номархов. Одна из его первых крупных побед была одержана в битве с правителем Абидоса; жестокость завоевания видна из одного массового захоронения, содержащего шестьдесят солдат, и все они были убиты в одном бою{155}.

Постепенно солдаты правителя Десятой династии отступали. Когда Ментухетеп дошел до Гераклеополя, царь Десятой династии, который правил там, умер. Претенденты на наследование предоставили оборону самой себе, и Ментухетеп с легкостью вошел в город.

Теперь он владел и Фивами, и Гераклеополем, но Египет был далеко еще не объединен. Номархи не склонны были отдавать власть, которой обладали так долго; сражения с провинциями продолжались много лет. Портреты египетских царских чиновников этого времени изображают их чаще с оружием, чем с папирусом или другими конторскими принадлежностями, предполагая, что административная деятельность той эпохи была неразрывно связана с военной{156}.

К тридцать девятому году своего правления Ментухетеп наконец-то смог изменить написание своего имени. Неудивительно, что его новое имя под покровительством Гора звучало как «Объединитель двух земель». В действительности его сорокалетняя борьба за власть не имела ничего общего с враждой Севера и Юга, но традиционный образ гражданской войны давал ему гораздо лучшую возможность предстать великим фараоном, который снова спас Египет.

Его усилия оказались успешными. Вскоре его имя начинает появляться в надписях рядом с именем самого Нармера. Его восхваляют, называя вторым Нармером, равным легендарному царю, который первым собрал воедино Верхний и Нижний Египет.

Правление Ментухетепа стало концом Первого Переходного периода и началом Среднего царства – следующего периода усиления Египта. По данным Мането, этот фараон правил сорок лет.

Хотя надписи гробницы указывают как минимум пять различных женщин, бывших его женами, ни одна из записей, датированных временем его правления, не упоминает сына{157}. Следующие два царя не имели ни с ним, ни друг с другом кровного родства, а третий вообще был не царского рода: Аменемхет I служил у Ментухетепа III визирем. Похоже, что идея священности царской линии, если и чтилась в теории, то ушла из практики.

Аменемхет I – первый царь Двенадцатой династии. Южанин по рождению (согласно надписям его мать была из Элефантины, отдаленной местности в Верхнем Египте), Аменемхет сразу же поставил себя в ряд великих объединителей, основав для себя совершенно новую столицу – точно так же, как сделал Нармер, чтобы отпраздновать сохранение страны. Он назвал этот новый город в двадцати милях южнее Мемфиса «Владетелем двух земель» (Ити-Тауи){158}. Город должен был служить ему точкой балансирования между севером и югом. Мемфис, все еще остававшийся центром поклонения египетскому пантеону и родным домом для самых священных египетских храмов, не был больше местом, которое считал своим домом фараон.

Аменемхет также поручил писцам написать «пророчество» о нем; этот документ начал циркулировать в Египте почти с самого начала его правления. Это «Пророчество Неферти», отсылающее ко времени правления Снефру пятьюстами годами ранее, начинается с обеспокоенности царя Снефру по поводу вероятности падения Египта при вторжении дикарей с востока – явный пример тревоги, перенесенной на гораздо более ранние времена, так как эта возможность, вероятнее всего, просто не могла прийти в голову Снефру. К счастью, сага Снефру имеет счастливое предсказание:

Царь с юга придет…

Он Белую корону возьмет,

И Красную корону наденет …

Склонятся азиаты пред мечом его,

Мятежники – пред гневом, предатели – перед могуществом…

[Он] выстроит Стену Правителя, она

Оградит от азиатов Египет на взлете{159}.

Затем Аменемхет продолжил выполнять пророчество. С помощью сына Сенусерта он организовал поход против «обитателей пустыни», которые просачивались в Дельту{160}. Он также построил в восточной части Дельты укрепление, чтобы оградиться от других захватчиков, и назвал его, что неудивительно, Стеной Правителя.

К концу своего правления Аменемхет стал достаточно могущественным, чтобы построить себе пирамиду возле нового города Ити-Тауи. Это была лишь маленькая пирамида – но она символизировала возврат старого порядка. Аменемхет, должно быть, ощущал себя таким же, как его великие предшественники – Нармер, Хуфу и Хафре. Могущество фараона снова оказалось на подъеме.

А затем Аменемхета убили.

Сенусерт I вскоре после этого события записал рассказ об убийстве своего отца от его имени.

«Я проснулся, чтобы сражаться, – говорит мертвый Аменемхет, – и увидел, что это нападает стража. Если бы я быстро схватил в руки оружие, я бы заставил негодяев бежать… Но ночью невозможно сражаться, и никто не может биться в одиночку… я был повержен, когда был без тебя, мой сын»{161}.

Некоторые дополнительные детали содержатся в написанном немного позднее рассказе «Легенда о Синухе». По этому рассказу, Сенусерт участвовал в кампании на юге, в «земле ливийцев», в пустыне западнее Нила, там, где жители пустыни без конца тревожили границы Египта. Услышав новость об убийстве отца, Сенусерт оставил армию и полетел, как сокол, назад, на север, в Ити-Тауи, проделав долгий и трудный путь. Когда наследник был уже близко, придворный Синухе сбежал из дворца в азиатские земли, так как был уверен, что его заподозрят в участии в преступлении.

Убежать в Ханаан для любого египтянина было актом по-настоящему безумной отваги. Синухе совершил трудное путешествие: ему пришлось проскользнуть мимо форта Стены Правителя («Я залег в кустах из страха, что стражники с форта… могут увидеть меня») и в течение тридцати дней пересекать пески пустыни. Наконец он достиг Ханаана, который он называет «Яа», и обнаружил там землю, текущую молоком и медом. «Там были фиги – восхищается он, – и вино; вина было больше, чем воды, обильна та земля медом, сочится маслом».

Много позже Синухе вернется в родную землю, где будет прощен Сенусертом, который занял место своего отца и сделал Египет и сильнее, и богаче. Однако какое бы хорошее мнение ни сложил слушатель о земле ханаанской, Синухе подчеркивает, что до того, как он снова влился в привычное египетское общество, ему пришлось за годы, проведенные среди чужаков, приспособиться к другой цивилизации; это был долгий процесс, коснувшийся даже бритья, так как жизнь изгнанника среди восточных семитов заставляла его оставаться бородатым.

Сам Сенусерт, отомстив за смерть своего отца казнью стражников, начал свое правление, которое оказалось успешным. За несколько лет до смерти он сделал своего сына соправителем – эта практика стала стандартной для фараонов Двенадцатой династии. Соправительство делало замену одного фараона на другого более легкой и мирной. Оно также было своего рода уступкой традиции; совместное правление соответствовало старой идее возрождения царя после смерти в своем сыне. Но к этому времени фараон был уже куда меньше богом, нежели человеком. Изменение это отражается в статуях царей Двенадцатой династии, которые являются портретами реальных людей и совсем не похожи на неподвижные божественные лица правителей Четвертой династии.

Преемственность сохранялась; Египет пребывал в относительном мире, снова был объединен и почти походил на процветавшее ранее государство. За сыном Сенусерта последовал его внук, Сенусерт III, который запомнился своим огромным ростом (судя по всему, более шести с половиной футов) и своими узнаваемыми статуями, которые изображают его с морщинистым лицом, широко поставленными глазами, с тяжелыми веками и ушами, отставленными от черепа достаточно далеко, чтобы удерживать ими волосы. Он возвел больше фортов в Нубии, чем любой другой фараон, – согласно его собственным записям, не менее тринадцати. Эти крепости были огромными, как средневековые замки, с башнями, валами и рвами. Одна из самых крупных – крепость в Бухене, возле Второго порога – имела стены из глиняного кирпича шириной тринадцать футов, пять высоких башен и массивные центральные ворота с двойными дверями и опускающимся через защитный ров мостом. Внутри крепости было достаточно места для целого города, улиц и храма{162}.

Среднее царство

Египтяне, которые жили в Бухене, не спали вне крепостных стен, где их могли найти нубийцы. Во время жестоких кампаний Сенусерта египтяне убивали нубийских мужчин, увозили женщин и детей на север как рабов, поджигали факелами поля и разрушали стены. Нубийцы же слишком ненавидели египтян, чтобы жить с ними бок о бок.

Столь жестокие методы египтян на время позволили им подавить всякое сопротивление в беспокойных провинциях. Ко времени, когда Сенусерт III передал Египет своему сыну, на всех землях царства царил мир. Египтяне снова начали торговлю кедром с Библом. Синайские шахты работали на полную мощность, а разливы Нила были самыми высокими за последние годы. Среднее царство было на подъеме, хотя на троне находился скорее человек, чем бог.

Сравнительная хронология к главе 19

Глава 20. Месопотамский котел

Между 2004 и 1750 годами до н. э. цари Ларсы и Ашшура создали царства на юге и на севере. Тем временем Хаммурапи из Вавилона ждет своего шанса

Когда Египет начал свое движение к благополучию, Месопотамская равнина все еще представляла собою хаос[87]. После разграбления Ура и триумфальной доставки Ибби-Сина в Сузы эламиты заняли руины города и укрепили его стены, готовясь использовать его в качестве базы для завоевания более обширных территорий. Но они не учли вероломства и хитрости военачальника Ишби-Эрры, все еще твердо контролирующего город Исин на севере. Ишби-Эрра нуждался в Уре, чтобы осуществить свой замысел по созданию новой шумерской династии – такой же великой, как павшая династия Ура.

У него не было никаких серьезных конкурентов. После разрушения Ура большинство отдельных городов, которые когда-то находились под защитой царей Третьей династии, не смогли отстоять свои права. Существовало лишь три возможных претендента: два древних шумерских города, которые исхитрились сохранить некоторую независимость после падения Ура, и сами эламиты.

Первый из этих городов, Эшнунна, находился далеко на севере, на правом изгибе реки Тигр. Почти сразу же, как только Ибби-Син встретился с трудностями, Эшнунна использовал преимущество своего далекого расположения от столицы и восстал. Город, безусловно, был угрозой для власти Ишби-Эрры, но он находился далеко от Исина, вдобавок на пути к нему стояли амореи. С другой стороны, второй независимый город старого Шумера, Ларса, находился на юге равнины, которой домогался Ишби-Эрра. Он тоже восстал против правления Ибби-Сина, но на власть в этой земле также претендовали амореи.

Вместо того чтобы ослаблять свои силы борьбой против Ларсы, Ишби-Эрра предпочел укреплять собственный город Исин и тренировать свою армию, готовясь к нападению на алмаз в короне Шумера – на сам город Ур.

Он выжидал долго. Почти под конец своего правления – примерно лет через десять после того, как эламиты захватили Ур – он подобрался с севера, пройдя мимо Ларсы, и организовал наступление на захватчиков-эламитов. Весьма фрагментарная поэма описывает его победу над эламитами и то, как он отбил город у врага:

Подобрался тихо Ишби-Эрра к врагу,

никто не спасся от мощи его, там, на равнине Урим.

На колеснице огромной

Въехал он в город с победой,

Забрал его золото и каменья,

И полетела новость… [к] царю Элама{163}.

Ишби-Эрре пришлось довольствоваться только своей короной; он так и не решился атаковать Ларсу или Эшнунну. Вскоре он умер, оставив своего сына во главе царства из четырех городов: Исин, Ниппур, Урук и Ур.

Следующие пятьдесят лет Исинская династия Ишби-Эрры и аморейские правители Ларсы боролись друг с другом на юге равнины. Никто не мог взять верх{164}.

Города на севере, когда-то находившиеся под протекторатом Третьей династии Ура, начали возвращать себе независимость. Ашшур, который первым был присоединен Саргоном к владениям аккадцев во времена их экспансии, а затем к царству Ура Шульги, перестроил свои стены и начал торговать с западносемитскими племенами у берега Средиземного моря; купцы из Ашшура даже построили собственные маленькие торговые колонии на восточном краю Малой Азии{165}. Расположенный на берегах Евфрата западнее Ашшура северный город Мари проводил такую же политику. Между Ашшуром и Мари и между двумя реками находились владения аморейских вождей, владевших в основном небольшими сельскохозяйственными угодьями. Эти царьки кочевали, ссорились и делили границы друг с другом.

Примерно около 1930 года до н. э. баланс сил на юге начал сдвигаться.

Пятый царь Ларсы, аморей по имени Гунгунум, захватил трон после смерти своего брата и стал играть в свою игру, собираясь построить собственную империю. Он занял Сузы и оставил там надпись со своим именем; он с боями дошел до Ниппура и вырвал его из-под контроля Исина; а затем он начал кампанию против Ура, гордости династии Исина. Мы имеем несколько тревожных писем из переписки об этой кампании между царем Исина, Липит-Иштаром (насколько можно судить, прапраправнуком Ишби-Эрры), и его военачальником, в которых они обсуждали продвижение войск. Военачальник пишет: «Подошло войско Гунгунума в шестьсот человек; если мой господин не пошлет подкрепления, они вскоре построят кирпичные крепости; не откладывайте, господин!»

Ответ Липит-Иштара отражает то же отчаяние, которое Ибби-Син оставил в наследство Ишби-Эрре восемьдесят лет тому назад: «Другие полководцы лучше служат своему царю, чем ты! – пишет он. – Почему ты не информировал меня лучше? Я послал тебе в спешке две тысячи копьеносцев, две тысячи лучников и тысячу солдат с топорами. Гони врага из его лагеря и возьми под свою защиту близлежащие города. Это срочно!»{166}

Подкрепление прибыло слишком поздно или его было слишком мало: войска Ларсы взяли Ур. Чуть позже Гунгунум объявил себя святым защитником древнего города и поручил написать поэмы, которые – несмотря на его аморейское происхождение – обещали лунному богу, что он жаждет восстановления древних обычаев: «Ты, Нанна, любим царем Гунгунумом, – говорит одна из них. – Он восстановит твой город для тебя; ты вернешь себе разбросанных жителей Шумера и Аккада; в твоем Уре, древнем городе, городе великой священной силы, дом, который никогда не унижался, дай Гунгунуму много дней жизни!»{167} Заявка на право восстанавливать чье-то наследие станет любимым приемом многих более поздних завоевателей.

Преемник Гунгунума, унаследовав Ларсу и Ур, решил добавить к своей коллекции город Ниппур. Когда царь Исина (узурпатор; наследники Ишби-Эрры потеряли свой трон после падения Ура) воспротивился этому, между двумя городами ожило их былое соперничество. Снова Ларса и Исин развязали многолетнюю войну – на этот раз за злополучный Ниппур, в ходе борьбы сменивший владельцев не менее восьми раз. Тем временем другие города равнины – Исин, Ларса, Урук (которым теперь правил еще один аморей), Эшнунна, Ашшур, Мари – несколько лет существовали рядом друг с другом в состоянии глубокой тревоги, но сохраняя вооруженный нейтралитет.

За это время поднялся еще один новый город. Очередной лидер амореев, осев в прибрежной деревушке Вавилон, решил превратить ее в свою резиденцию. Этот вождь, Суму-абум, возвел вокруг поселка стены и превратил его в город, объявив себя царем, а сыновей – наследниками. Надписи, которые он оставил после себя, славят его правление и называют его (подобно Гильгамешу древности) великим строителем своего города. Второй год его правления описывается как «Год, в который были возведены стены», а пятый – как «Год, в который был построен огромный храм Нанны»{168}.

Ни один другой город не мог похвалиться столь выдающимся лидером, равным Суму-абуму. Мелкие царьки наследовали мелким царькам, не оставляя за собой никаких заметных следов. Исин пострадал от неудачной смены власти, когда его девятому царю, Эрра-имитти, местным оракулом было предсказано, что впереди его ждет несчастье. Эрра-имитти решил отвести приближающуюся катастрофу, совершив известный из более поздней ассирийской практики обряд с козлом отпущения; он назначил временным царем человека из дворцовой челяди. К концу опасного периода ложный царь должен был быть церемониально казнен. Таким образом, предзнаменование было бы выполнено, так как несчастье с царем уже произошло, а реальный царь избег беды, оставшись невредимым.

К несчастью, доносит до нас сохранившая этот случай хроника, как только слуга был временно коронован, Эрра-имитти решил съесть тарелку супа – и умер, как только отхлебнул его{169}. Трудно подавиться супом до смерти; вероятно, здесь хорошо поработал профессиональный отравитель. Раз царь умер, его назначенец отказался оставить трон и правил в течение двадцати четырех лет.

Борьба с Ларсой продолжалась все это время. В итоге Ларса, ослабленная постоянными сражениями, оказалась легкой добычей, когда эламиты частично вернули себе эти земли. Где-то около 1834 года до н. э. военачальник из северо-западного Элама развернул свою армию и напал на город через Тигр. Он взял Ларсу, а вскоре захватил также Ур и Ниппур, отдав Ларсу своему младшему сыну Рим-Сину, чтобы тот правил от его имени.

Новоявленное владение Рим-Сина стало за время войны весьма убогим. Но Рим-Син решил вернуть городу его былое великолепие. Мы точно не знаем, как он провел первые годы своего правления, но известно, что к 1804 году до н. э., через 18 лет после того, как он унаследовал трон, три города уже обеспокоились взлетом Ларсы и объединились против общей угрозы. Царь Исина, аморейский правитель Урука и аморейский глава Вавилона выставили против Рим-Сина объединенную армию.

Рим-Син разгромил ее и двинулся к Уруку, который захватил после недолгой кампании. Цари Вавилона и Исина отступили, чтобы обдумать свой следующий шаг.

При таком раскладе царь Эшнунны решил использовать в свою пользу хаос на юге, дабы расширить собственную территорию на север. Он переправился через Тигр, сбросил с трона аморейского правителя Ашшура и отдал город в управление своему сыну. Но прежде, чем он успел спланировать следующую кампанию, у разрушенных стен Ашшура появился другой захватчик.

Этот военачальник, человек по имени Шамши-Адад, был, вероятно, амореем, как и многие игроки на политической арене тех дней. Ассирийский Царский список (который указывает царя за царем на троне Ашшура так же, как это делает шумерский список) говорит нам, что Шамши-Адад провел несколько лет в Вавилоне, а затем отбыл оттуда и «захватил город Экаллатум» – крепость, которая располагалась севернее Ашшура, на противоположном берегу Тигра, и по-видимому, служила Ашшуру форпостом{170}. Тут он остался на три года, очевидно, планируя дальнейшие захваты. Затем он направился к Ашшуру, сверг поставленного Эшнунной правителя и сам взошел на трон[88].

Затем он начал строительство империи, которая станет северным отражением царства Ларсы, растущего теперь к югу под управлением Рим-Сина. Шамши-Адад назначил своего старшего сына Ишме-Дагана управлять Экаллатумом и северо-западными ашшурскими землями, а затем взял под свой контроль территорию между Тигром и Евфратом. Он прошел на запад до самого Мари, взял штурмом стены города и казнил царя Мари: один из чиновников Шамши-Адада чуть позже писал ему, запрашивая, сколько средств следует отпустить на похороны мертвого царя.

Сыновья царя также были приговорены к смерти. Спасся только один из них, самый младший – принц Зимри-Лим. Он бежал на запад, в город западных семитов Алеппо, расположенный к северу от Ханаана; немногим раньше он женился на дочери царя Алеппо и перед лицом вторжения Шамши-Адада укрылся у тестя. Шамши-Адад посадил своего младшего сына Ясма-Адада на трон Мари, чтобы тот был правителем под его началом.

Месопотамский котел

Шамши-Адад не только оставлял обычные записи, фиксируя свои победы, но также отправлял их копии обоим своим сыновьям. Эти письма, найденные в руинах Мари, рассказывают нам, что Шамши-Адад контролировал не только западную равнину, но также некоторые земли на восток от Тигра, вторгаясь во владения эламитов в таких удаленных местах, как горы Загрос. На севере он завоевал оба города, Арбелу и Ниневею. При Шамши-Ададе впервые треугольник земель между реками Верхний Тигр и Нижний Заб, контролируемый тремя городами Ашшур, Арбела и Ниневея, стал Ассирией – центром новой империи.

Это стало самой крупной экспансией за время правления всех предыдущих царей Междуречья, и Шамши-Адад не медлил, укрепляя собственную значимость и заручаясь благоволением богов, которых он ублажал, благоразумно строя храмы.

«Я, Шамши-Адад, царь Вселенной, – говорит одна из надписей на новом храме, – строитель храма Ашшура, отдаю свою энергию землям между Тигром и Евфратом… Я покрыл крышу храма кедром, а на двери наложил пластины из кедра, покрытые серебром и золотом. Стены этого храма поставил на основания из серебра, золота, ляпис-лазури и дикого камня; кедровым маслом, медом и сливочным маслом смазал я стены его»{171}.

Империя Шамши-Адада находилась под жестким контролем его чиновников. «Я поставил повсюду своих правителей, – описывает он сам свое царство, – и создал везде гарнизоны»{172}. Ему приходилось беспокоиться не только о возможности мятежа подданных; империи угрожали также эламиты, которые собирали войска у его восточной границы. Чиновник, наблюдавший за далекими восточными территориями Шамши-Адада, неоднократно писал ему, предупреждая, что царь Элама держит 12 тысяч солдат наготове к маршу{173}. Но Шамши-Адад создал из своих подданных хорошо обученную армию. Его отдаленные гарнизоны были сильны, поэтому атаки эламитов удавалось сдерживать довольно долго.

А на юге Рим-Син наконец смог взять Исин, который уже более двухсот лет являлся южным соперником Ларсы. Покончив с династией Исина, Рим-Син стал безоговорочным правителем юга – таким же, как Шамши-Адад на севере. К 1794 году до н. э. эти два человека поделили между собою почти всю Месопотамскую равнину.

В 1792 году до н. э. предводитель амореев в Вавилоне умер. Ему наследовал сын – Хаммурапи.

Согласно вавилонскому Царскому списку, Хаммурапи является прапрапраправнуком Суму-абума, того первого аморея, который построил стены вокруг Вавилона. Он мог даже быть очень далеким родственником Шамши-Адада, так как вавилонский список, подобно собственному списку предков Шамши-Адада, содержит двенадцать одинаковых имен, обозначающих «царь, живущий в палатке»; в конечном итоге оба они имели общее происхождение от тех аморейских кочевников{174}.

Огромные владения Рим-Сина и Шамши-Адада находились по обе стороны от Вавилона – как два гиганта по обе стороны от человека с рогаткой. Но центральное расположение Вавилона давало также и преимущества: город находился слишком далеко на юге от Ашшура, чтобы беспокоить Шамши-Адада, и слишком далеко на севере от Ларсы, чтобы страшить Рим-Сина. Хаммурапи начал осторожно забирать в руки контроль над близлежащими городами Центральной Месопотамии. Вскоре после его вступления на престол мы обнаруживаем, что он взял под свою руку старый шумерский город Киш и Борсиппу к югу от Евфрата{175}.

Если Хаммурапи хотел еще расширить свои владения, он должен был смотреть или на север, или на юг. Он повернулся на юг, так как после завоевания Исина тамошние защитные сооружения оставались разрушенными. В 1787 году до н. э., через пять лет после воцарения в Вавилоне, Хаммурапи атаковал Исин и выбил оттуда гарнизон Ларсы. Он также переправился через Тигр и захватил город Мальгиум, который располагался на самом дальнем западе земель эламитов{176}.

Но он еще не пытался атаковать сердце царства Рим-Сина. Хаммурапи пока не был готов бросить вызов северу. На девятый год своего правления он заключил формальный союз с Шамши-Ададом. Вавилонская табличка сохранила клятву, которую дали оба; запись говорит, что хотя оба были связаны договором, Хаммурапи признавал превосходство Шамши-Адада. Прежде всего, он, конечно, знал, что недостаточно силен, дабы захватить царство Ашшур. Возможно, он предвидел будущее. Через два года Шамши-Адад умер – вероятно, от старости, хотя год его рождения (как и происхождение его родителей) остается тайной.

Но даже тогда Хаммурапи не сразу двинулся на север, на ассирийскую территорию. Он дожидался удобного момента, строя каналы и возводя храмы, укрепляя города и усиливая свою армию. Он даже установил более или менее дружеские отношения с сыном Шамши-Адада, Ясма-Ададом, все еще владевшим Мари, а также с царем Эшнунны, расположенной к северу от Вавилона. Он был в довольно хороших отношениях с обоими правителями, отправляя к их дворам официальных лиц в качестве послов (и шпионов). Хаммурапи играл обеими сторонами карт: он также сделал дружеский жест в сторону Алеппо, где находился в ссылке изгнанный законный наследник трона Мари, приняв делегацию от тамошнего царя{177}.

Рим-Син не сомневался в появлении растущей угрозы в центре Месопотамии. Хаммурапи мог вести себя тихо и осторожно, но он был опасен. Рим-Син уже строил союзы. Он засылал послов к эламитам и к царю Мальгиума, что расположен восточнее Вавилона, к царю Эшнунны севернее Вавилона, даже к кутиям, которые жили севернее Элама. Так он надеялся организовать клещи, которые взяли бы Хаммурапи в капкан с севера и с юга.

Тем временем Хаммурапи выжидал в обстановке относительного мира, усиливая ядро своего царства в преддверии грядущего шторма.

Сравнительная хронология к главе 20

Глава 21. Падение Ся

В долине реки Хуанхэ, в династии Хань растет продажность, она гибнет, и в 1766 году до н. э. возникает Шан

Тем временем цари Китая все еще располагались на краю мифа[89]. Согласно данным Сыма Цяня, великого китайского историка, династия Ся, основанная Юем, удерживала трон четыреста лет. Между 2205 и 1766 годами до н. э. правили семнадцать монархов рода Ся. Но хотя археологи нашли остатки дворца Ся и сам столичный город, из этих времен у нас нет прямых свидетельств о существовании каких-либо личностей, которых описывал Сыма Цянь спустя более пятнадцати сотен лет.

Известная из устной традиции, которая довольно туманно отражает реальную последовательность правителей, история династии Ся и ее падения демонстрирует, что борьба за власть в Китае весьма отличалась от коллизий на Месопотамской равнине. В Китае не существовало вторжений варваров на территорию цивилизованного народа, не было борьбы между разными нациями. Самая жестокая борьба происходила между добродетелью царя и его слабостями. Угроза трону шла в первую очередь от его собственной природы.

Три Мудрых царя, которые правили перед династией Ся, выбирали своими наследниками не сыновей, а достойных и скромных людей. Юй, третий из этих царей, достиг такого положения благодаря своим выдающимся способностям. Сыма Цянь пишет, что он был специалистом, нанятым Мудрым царем как раз тогда, когда тому требовалось решить проблему наводнений Хуанхэ – таких сильных, что они «вздымались до неба, таких обильных, что охватывали горы и покрывали холмы»{178}. Юй работал тринадцать лет, планируя дамбы и каналы, укрепляя берега и строя плотины, направляя наводнения Хуанхэ с помощью ирригационной системы в сторону от населенных пунктов, которым угрожала вода. При этом он показал себя человеком «и старательным, и неутомимым»{179}. К концу его работы «мир сильно упорядочился»{180}. Юй не защищал своих людей от внешних сил – лишь от угрозы, которая появлялась на их собственной земле.

Земли, которыми правил Юй, перекрывали земли, ранее занятые додинастической китайской культурой Луншань[90], люди которой строили окруженные стенами деревни в южной излучине Хуанхэ. Эти деревни, судя по всему, управлялись старейшинами – главами самых сильных семей, объединенными в союз с патриархами других деревень с помощью перекрестных браков, а порой и путем силового подчинения. Рассказы о раннем периоде династии Ся повествуют о «феодальных лордах» или «великих князьях», которые поддерживают или беспокоят царей Хань; для обозначения патриархов Луншаня применяются титулы более позднего времени{181}.

Мы не знаем, где мог располагаться столичный город Юя – царя, который боролся с рекой. Но в то же время между 2200 и 1766 годами до н. э. столица Ся, похоже, была построена ниже южного поворота Хуанхэ, хотя раскопки и не обнаружили здесь значительных строений, похожих на царские дворцы[91].

Хань и Шан

Культура Эрлитоу[92], развившаяся ниже южного поворота Хуанхэ, зародилась в долине реки Ло, впадающей в Хуанхэ с юга. Земля там необыкновенно плодородна из-за большого количества осадков, а кольцо гор, окружающее долину с трех сторон, делает защиту этого района от внешних нападений столь легкой, что у здешних поселений не было даже стен{182}.

Несмотря на наличие в самом городе Эрлитоу комплекса строений, претендующего на то, чтобы быть дворцом, судя по всему старейшины поселений вдоль Хуанхэ сохраняли фактическую независимость, ведя собственную торговлю с другими деревнями и содержа свои маленькие армии{183}. Но традиционно считается, что на равнине существовал и некий род царской власти. Возможно, борьба Юя с разрушительными наводнениями была вызвана тем, что на Хуанхэ изменился режим половодий; если это так, то сложности выживания в ставшем более враждебным природном окружении могли заставить деревни согласиться с объединением под началом одного лидера.

Наследование власти началось с Юя, который сделал все от него зависящее, чтобы следовать примеру Мудрых царей. Как и они, он отверг наследование по крови, выбрав своим преемником достойного человека и обойдя сына. К несчастью, могущественные патриархи деревень не согласились с его выбором и вместо него поддержали сына Юя – Ци; они хотели иметь наследственную династию. Этот мятежный поступок принес поселениям вдоль Хуанхэ новую эру наследования по крови.

Новация не осталась без вызова. Одна деревня, Юху, настолько упорно возражала против отказа от передачи короны от одной семьи к другой, что бойкотировала празднование коронации Ци. Тот не потерпел такого вызова и послал армию разгромить мятежников, сломить любое оказанное в Юху сопротивление и разрушить деревню, заявив, что крестьяне «понесли наказание небес» за свое неповиновение{184}. Военными мерами удалось добиться здравомыслия.

Первые годы наследования по крови не проходили гладко. После смерти Ци пять его сыновей долго соперничали за трон – здесь еще не существовало, как в государстве Ся, правил мирной передачи короны от одного поколения другому. Сын, который ухитрился победить, оправдал все страхи Юя по поводу наследственного монарха. Вместо мудрого правления он немедленно принялся кутить и вести распутный образ жизни. Тогда один из могущественных деревенских старейшин напал на царский дворец и сам занял трон. В свою очередь, он был убит одним из придворных, который объявил себя новым царем.

В отсутствие мудрого выбора царя его предшественником в стране воцарился хаос. Даже наследование по крови было лучше, чем такая цепь узурпаций. Лишь Шао Кан, праправнук Ци, смог случайно получить достаточную поддержку, чтобы противостоять узурпатору.

Шао Кан избежал смерти в столичном городе, спрятавшись в деревне. Теперь с группой своих сторонников он вернулся в Эрлитоу, убил захватившего трон чиновника и заявил о своем праве на царство. Династии Ся, едва зародившейся, уже требовалась помощь.

После такого трудного старта наследование в династии Ся продержалось многие века. Но китайские историки рассказывают нам, что право управлять, основанное не на качествах, а на случайности рождения, понемногу развращало тех, кто получал это право. Начался цикл, который снова и снова повторялся всю историю Китая. Первые цари династии заработали право на управление своей мудростью и добродетелью. Они передали это право сыновьям, но по мере того, как шло время, сыновья становились ленивыми. Лень вызывает упадок, упадок – разложение, а разложение ведет к падению династии. Новый человек, мудрый и могущественный, восходит на трон, поднимается новая династия, и цикл повторяется. В конце каждого цикла тиранов низвергают, и люди нравственные возвращаются к основным принципам; но они не могут долго придерживаться этих принципов. Добрая вера вырождается в безверие, благочестие – в предрассудки, изысканность – в гордыню и пустую показуху. «Год, – пишет Сыма Цянь, – это время цикла, за год он заканчивается и должен начинаться снова».

Сыма Цянь, который унаследовал должность своего отца в качестве старосты Великих писцов во II веке до н. э., мог иметь довольно предвзятое мнение о мире после того, как обидел своего императора парой нелестных замечаний об отце последнего. Ему предоставили выбор между заключением и кастрацией – он выбрал второе, чтобы иметь возможность закончить свой труд: такая преданность работе, возможно, не имела себе равных в историографии. Но его замечание относительно исторических циклов основано на долгой традиции и продолжительном наблюдении. Китайское царство идеально управлялось мудрыми правителями – но как только царь начинал вмешиваться в быт деревень вдоль Хуанхэ, за этим неизбежно следовали продажность, тирания и вооруженный конфликт.

Во время династии Ся этот конфликт достиг своего максимума в годы правления царя Цзе, который постепенно отталкивал от себя своих придворных, опустошая дворцовую сокровищницу, чтобы строить для себя дворцы. Он оттолкнул и народ, взяв себе в любовницы красивую, но не популярную в обществе женщину, жестокую и злую, и тратил свои дни, развлекаясь и пьянствуя с ней вместо того, чтобы править страной. И он отвратил от себя старост деревень, арестовывая любого, кто мог бросить вызов его власти – он или бросал их в тюрьму, или убивал. Цзе, как подводит итог Сыма Цянь, «опирался не на достойное правительство, а на военную силу»{185}.

Одним из патриархов, попавшим в тюрьму из-за произвола, был человек по имени Тан, принадлежавший к роду Шан, имевшему достаточно власти над землями восточнее Эрлитоу, чтобы представлять собою опасность. Однако немного позднее Цзе (вероятно, одурманенный вином и бессонными ночами) забыл свои первоначальные намерения. Он отпустил Тана, который немедленно начал агитацию среди вождей других поселений, которые номинально находились под управлением Ся.

По мере того, как росла непопулярность Цзе, Тан по контрасту вел нарочито добродетельную жизнь; Сыма Цянь говорит, что он «культивировал свою добродетель» (и, вероятно, активно занимался дипломатией). Он даже использовал своих людей для усмирения одного из феодальных правителей, терроризировавшего окрестные селения.

В конце концов Тан объявил о священном праве выступить против дьявола и повел своих последователей против императора{186}. Цзе бежал из столицы, и в 1766 году до н. э. (традиционная дата вступления на престол нового владыки) Тан стал первым императором династии Шан.

Цзе умер в ссылке. Считается, что его последними словами были: «Мне нужно было убить Тана, когда у меня был шанс»{187}.

Воцарение императора Шан не было утверждением нового типа правления, а лишь расширением уже существующей власти на столицу в Эрлитоу. Десятилетиями семейство Шан усиливало свое влияние на восток от столицы Ся. Точно так же, как додинастическая культура Луншань распространялась поверх культуры Ян-шао, а Ся росла поверх Луншаня, так и государство Шан выросло на землях Ся. Захват всей страны Таном, получившим титул Тан-Завершитель, был, по сути, внутренним переворотом. Царство Ся боролось само с собой, и когда оно пало, то пало к ногам своего собственного народа.

Цикл начался снова. Правление Тана было моделью справедливости: он припугнул феодальных правителей возможностью наказания, если они «не будут делать для людей добрые дела». Как и его великий предшественник Юй, он тоже энергично взялся за проблему наводнений; Сыма Цянь говорит, что Тан «урегулировал» четыре самых угрожающих потока, создав новые поля и новые места для деревень. Династия Шан началась в трудах и добродетелях: это был цикл, и он должен был повториться.

Сравнительная хронология к главе 21

Глава 22. Империя Хаммурапи

Между 1781 и 1712 годами до н. э. царь Ашшура и его союзники пали перед Хаммурапи из Вавилона, который затем создает законы, чтобы управлять своей империей

После многих лет выжидания своего часа Хаммурапи начал замечать трещины в раскинувшейся к северу от него империи.

Когда 1781 году до н. э. Шамши-Адад умер от старости, корона Ашшура перешла к Ишме-Дагану, который царствовал как соправитель своего отца на территории, состоящей из Экаллатума и завоеванной к северу от него местности. Ишме-Даган контролировал теперь всю империю, включая город Мари, где его младший брат Ясма-Адад правил в качестве его наместника.

Ишме-Даган и Ясма-Адад никогда не были добрыми друзьями. Старший сын был гордостью Шамши-Адада; младший ощущал пренебрежение со стороны отца с самого начала назначения наместником Мари. В каждом письме Шамши-Адад сравнивал братьев – и всегда не в пользу Ясма-Адада.

«Твой брат одержал крупную победу на востоке, – писал Шамши-Адад младшему сыну, – [а] ты остаешься там, среди женщин. Неужели не можешь вести себя как мужчина? Твой брат создал себе громкое имя; ты должен сделать то же самое в своей земле»{188}.

Ясма-Адад редко мог угодить отцу; письма Шамши-Адада критиковали его за все – от неумения выбрать распорядителя своими домашними делами («Почему ты не назначил еще человека на этот пост?») до задержки с отсылкой требуемого чиновника. Постоянная критика лишила Ясма-Адада последней уверенности в себе. Мы видим, что он в отчаянии пишет отцу по поводу назначения еще одного второстепенного чиновника:

«Ты просил меня прислать Син-иддинама, чтобы помог тебе, и я сделаю, как ты велишь, – начинает он, – но когда я это сделаю, то кто останется управлять тут? Я буду рад прислать его тебе, ибо чту своего отца. Но тогда что, если ты приедешь сюда и скажешь: „Почему ты не сообщил мне, что должен будешь оставить его пост незанятым? Почему ты не дал мне знать?» Поэтому я сообщаю тебе, дабы ты мог решить, что ты хочешь, чтобы я сделал»{189}.

Тем временем Ишме-Даган засыпал младшего брата сообщениями о своих победах.

«За восемь дней я стал хозяином города Кирхадата и взял все окружающие города. Радуйся!

Я выступил против Хатки, в один день сровнял город с землей и сделал себя хозяином его. Радуйся!

Я выстроил осадные башни и стенобитные орудия у города Хурара и взял его в семь дней. Радуйся!»{190}

Неудивительно, что Ясма-Адад ненавидел его.

После смерти Шамши-Адада Ишме-Даган написал брату, по-видимому, пытаясь улучшить их взаимоотношения. К несчастью, он унаследовал манеры и тон отца:

«Я взошел на трон в доме своего отца, и я очень занят, иначе послал бы тебе известие раньше. Теперь же я скажу – у меня нет другого брата, кроме тебя… Тебе не следует беспокоиться. Пока я жив, ты будешь оставаться на своем троне. Давай поклянемся в братской верности друг другу. И непременно сразу же вышли мне полный отчет»{191}.

Трудно теперь узнать, насколько дружественным был этот жест примирения. Нерешительный Ясма-Адад вскоре оказался перед угрозой извне: Зимри-Лим, принц Мари, которому пришлось бежать от Шамши-Адада на запад, теперь планировал вернуться. Он упрочил свое положение благодаря войску, предоставленному ему тестем, царем Алеппо. Через шесть лет после смерти Шамши-Адада Зимри-Лим был готов двинуться против Ясма-Адада.

Из Ашшура не прибыло никакого подкрепления. Ясма-Адад в одиночку противостоял осаждавшим и погиб во время одного из штурмов.

Теперь царем Мари снова стал Зимри-Лим. Имея на востоке соседями три больших и ненасытных царства (государство Ишме-Дагана с центром в Ашшуре, государство Хаммурапи в Вавилоне и Рим-Сина на юге), Зимри-Лим понимал, что Мари необходимо заключить союз с самым сильным, дабы выжить рядом с двумя другими.

Но было совершенно непонятно, кто же самый сильный. Одно из писем Зимри-Лима времен его правления говорит по этому поводу:

«Нет царя, который является сильнейшим сам по себе. Десять из пятнадцати царей находятся в союзе с Хаммурапи из Вавилона, такое же количество следует за Рим-Сином из Ларсы, и такое же число идет за царем Эшнунны»{192}.

После анализа ситуации он в итоге останавливается на Хаммурапи как на лучшем варианте.

Хаммурапи принял этот союз. Без сомнения, он был осведомлен о силах, собирающихся против него. Ишме-Даган продлил двусторонний договор с царем Эшнунны, независимого города на восток от Тигра, и со страной Элам. Это создавало угрозу, с которой приходилось считаться. Со времени падения Ура Элам был более или менее единой державой: южные его земли в разное время попадали под правление различных месопотамских царей, но северные территории всегда оставались за эламитами. Теперь новая династия Эпарти захватила контроль над всем регионом и была готова присоединиться к борьбе против Вавилона[93].

А на юге Рим-Син, похоже, решил, что лучше присоединиться к коалиции против Хаммурапи, состоявшей из Ашшура, Эшнунны и Элама. Возможно, теперь он считал, что Хаммурапи невозможно разбить. Но также можно предположить, что он слишком устал и был слишком стар, чтобы присоединяться к борьбе так далеко на севере. Он находился на троне уже почти шестьдесят лет – дольше, чем любой другой известный нам месопотамский царь.

Ишме-Даган и цари Эшнунны и Элама выступили без него. В 1764 году до н. э., через девять лет после того, как Зимри-Лим вернулся на трон Мари, объединенная армия начала свой поход против Хаммурапи.

Хаммурапи, чья армия была усилена солдатами Зимри-Лима, добился успеха в этой войне. Он захватил Ашшур и сделал его частью Вавилона; он взял Эшнунну, и хотя не прошел весь путь на восток, на эламитское высокогорье, захватил Суму и разграбил ее. Он также похитил несколько статуй эламитских богинь и официально поместил их у себя, в Вавилоне, вместе с их жрицами. Это было священным вариантом похищения жен врага и овладения ими.

Через год он выступил против Рим-Сина, которого не спас нейтралитет. Почему Рим-Син не присоединился к нему против северной коалиции? Когда Рим-Син не смог ответить на этот вопрос, Хаммурапи ирригационными методами развернул один из речных потоков прямо на густонаселенную территорию царства Рим-Сина. Вероятно, Рим-Син сдался без слишком большого сопротивления, согласившись присягнуть и, согласно его собственным записям, осушить землю где-либо в другом месте, чтобы быстро переселить крестьян, жилища и участки, которые были затоплены.

Затем Хаммурапи повернулся против собственного союзника.

Очевидно, Зимри-Лим был слишком могущественным воином и слишком сильной личностью, чтобы Хаммурапи мог чувствовать себя комфортно, имея его за спиной. Хаммурапи не напал на своего союзника – вместо этого он потребовал права проверять и контролировать всю переписку Зимри-Лима с другими царями. Этот особый способ доминирования – право контролировать международные отношения другой страны – позднее стал широко практиковаться в политике, он означал конец настоящей независимости. Зимри-Лим понимал это и с негодованием отказался. Хаммурапи пригрозил жесткими мерами. Зимри-Лим игнорировал угрозы. Хаммурапи осадил Мари и казнил всех пленных, взятых под стенами города. Так как сопротивление продолжалось, Хаммурапи взял город штурмом, разрушил его стены, увел все население в рабство, а сам город сжег{193}.

О дальнейшей судьбе Зимри-Лима записей нет, как нет их о Шипту, его царице и его дочерях. У него было два маленьких сына, но ни один не появился снова в анналах Мари или Вавилона.

Через год после этой кампании Хаммурапи снова вернулся к Ларсе. Мы можем предположить, что Рим-Син выбрал независимость и оказал сопротивление. После шести месяцев осады Ларса пала.

На этот раз Хаммурапи не стал убивать конкурента. Рим-Син был взят в плен, его шестидесятилетнее правление завершилось. Теперь все старые шумерские города – не говоря уже о многих городах западнее и севернее старого Шумера – стали частью империи с центром в Вавилоне. «Пусть все мужчины согнутся в поклоне тебе, – записали писцы Хаммурапи. – Пусть они признают твою великую славу; пусть они принесут послушание к ногам твоей превосходящей силы»{194}.

Для единой империи был создан единый закон. Хаммурапи держал в руках свои разрастающиеся благодаря завоеваниям территории частично потому, что установил один свод законов во всех областях страны. Единственная сохранившаяся копия этого свода была найдена много веков спустя в Сузах, ее текст вырезан на черной каменной стеле. Ясно, что эти законы декларировали справедливость (верх стелы изображает бога правосудия, передающего власть Хаммурапи), – но присутствие подобных стел в завоеванных городах демонстрировало контроль над покоренными народами. Судя по тексту на стеле, точно такие же законы соблюдались в Ниппуре, Эриду, Уре, Ларсе, Исине, Кише, Мари и других городах.

Хаммурапи не был первым законодателем – Ур-Намму обошел его в этом плане. Но законы Хаммурапи являются самыми целостными и завершенными из всех, сохранившихся с древних времен. Они охватывают удивительно широкий ряд тем: наказание за воровство (смерть), помощь в побеге рабу (смерть), воровство детей (смерть), строительство дома, который рухнул и кого-то придавил (смерть), наказание за плохое исполнение своей службы царю (смерть). Это сопровождается подробным брачным законодательством – брачный контракт требовался обязательно; муж мог получить развод от судьи, но на это же имела право и жена, муж которой опозорил ее. Существовало наказание за нанесение травмы (любой человек, который выбил глаз другому свободному человеку, терял свой собственный, но выбить глаз рабу обходилось лишь в мелкую серебряную монету), были сформулированы законы наследования (вдова может унаследовать землю, но не может продать ее; она обязана сохранить ее для своих сыновей), каралось мародерство (если человек идет бороться с пожаром в дом своего соседа и крадет его добро под прикрытием дыма, он «будет брошен в огонь»){195}.

Все эти законы и правила Хаммурапи, поддерживаемые из центра империи, были необходимы, чтобы убедить завоеванные народы в справедливости правления Вавилона. Но они также служили вожжами этого правления, с помощью которых Хаммурапи контролировал своих подданных{196}.

Жесткие нормы управления пронизывали почти все взаимоотношения Хаммурапи с его царством. Благодаря обширным завоеваниям он контролировал все речные пути от верховий Тигра и Евфрата до самого юга; кедр и ляпис-лазурь, камень, серебро и бронза – все обязано было проходить через его таможни, откуда лишь кораблям с царским пропуском позволялось продолжать путь{197}. Это не только гарантировало полную оплату всех пошлин, но также позволяло царю контролировать поток товаров, направляющийся вниз, на беспокойный юг. Ни один город в империи Хаммурапи не мог тайно вооружиться.

Хаммурапи любил называть себя пастухом своего народа; тем не менее он куда больше был обеспокоен тем, как бы овцы не отрастили волчьи зубы и не вырвались из загона, чем появлением волков извне.

Он прекрасно понимал, что его империя будет удерживаться вместе до тех пор, пока он осуществляет полный контроль над всеми сторонами ее деятельности. В письме, написанном им одному из военачальников, мы видим его после неудачи в битве, когда он пытается решить, как вернуть назад на родную землю статуи увезенных эламитских богинь, чтобы они благословляли его кампании. Он не представляет, как это осуществить, потому что не собирается прорываться в Элам с боем, но одновременно опасается, что если просто передаст их эламитам, те могут увидеть в этом акте проявление слабости{198}.

Империя Хаммурапи

Постепенно на севере и востоке правление Хаммурапи почти полностью превратилось в диктатуру насилия. Менее чем через десять лет после присоединения Эшнунны он вынужден был вновь покорять этот город, устроив осаду, которая длилась целых два года и закончилась тем, что вавилонские солдаты разграбили город, сожгли его и сровняли с землей. Неспокойно было и на восточной границе; войска Хаммурапи подавили попытку восстания в Ниневее, попытавшейся освободиться от его власти. Почти все время правления своей с трудом завоеванной империей Хаммурапи приходилось воевать. К концу 1740-х годов до н. э. он был уже старым человеком, здоровье его было подорвано многолетними трудными походами и многочисленными плохо залеченными боевыми ранами. Он умер всего через пять лет после разрушения Эшнунны и оставил своему сыну, Самсуилуне, очень большие проблемы.

В течение нескольких лет небольшие группы кочевников-касситов бродили по горам Загрос, изредка переправляясь через Тигр и проникая до самого центра Месопотамии. Вавилонские записи время от времени упоминали их как ищущих работы бродяг – дешевую наемную иммигрантскую рабочую силу.

Девятый год правления Самсуилуны известен как год, «в который пришла армия касситов» – бродяги вооружились и начали опустошать северо-восточные границы. Раньше Эшнунна служила барьером против захватчиков. Когда город исчез, пришельцы извне стали вторгаться на окраину империи во все больших и больших количествах.

В то же самое время Самсуилуна столкнулся с мятежниками, которых его отец подавлял всю свою жизнь; Урук, Ларса и Ур раз за разом поднимали мятежи, требуя вывода с их территории вавилонских солдат. В процессе этого Ур был разрушен настолько основательно, что население покинуло его, и он оставался пустым несколько веков; чуть позже такая же судьба постигла Ниппур{199}.

Уже сражаясь на несколько фронтов, Самсуилуна обнаружил новую угрозу у себя на востоке. У эламитов появился новый царь – воинственный Кутир-Наххунте I. Через десять лет после первого нападения касситов Кутир-Наххунте с армией переправился через Тигр. Слабые вавилонские силы вынуждены были отступить с эламитских территорий довольно далеко в глубь собственных земель, а затем и в сам Вавилон. Это поражение вавилонской армии произвело такое впечатление, что даже тысячу лет спустя враг Вавилона, Ассирия, все еще потешалась из-за него над вавилонянами.

Сражаясь с многочисленными опасностями, Самсуилуна не смог удержать империю столь твердой рукой, какая была у его отца. К 1712 году до н. э., концу своего правления, он потерял весь юг. Без постоянной поддержки военной силой законы Хаммурапи оказались бессильны удержать вместе отдаленные концы империи.

Сравнительная хронология к главе 22

Глава 23. Египет захватывают гиксосы

Между 1782 и 1630 годами до н. э. западные семиты захватывают трон Египта, и Среднее царство завершается

Процветание Среднего царства длилось сравнительно короткое время. Правление Аменемхета III, сына Сенусерта III, стало наивысшей точкой расцвета. Когда Аменемхет умер, власть фараона, которая держала страну в безопасности против захватчиков извне и объединяла ее, стала слабеть.

Снова у ног фараона заплескался Нил. После достижения своего наивысшего уровня во время бурного расцвета в правление Аменемхета III наводнения начали год от года уменьшаться{200}. Как всегда в Египте, убыль уровня воды в Ниле и ослабление царской власти шли рука об руку.

Вероятно, кризис был вызван какими-то проблемами с наследованием. Аменемхет III правил страной сорок пять лет; ко времени, когда он умер, его наследник явно был уже немолод и к тому же оказался бездетным. Аменемхет IV, который прождал всю жизнь, чтобы взойти на трон, умер вскоре после коронации, и его место заняла жена, царица Собекнефру. Сохранилось немного подробностей о времени правления царицы – но ясно, что в Древнем Египте женщина на троне была признаком серьезных проблем во дворце.

Мането начинает новую династию сразу после царицы Собекнефру, так как у прежнего рода не оказалось мужчины-наследника. Царь, который в итоге унаследовал трон, чтобы начать Тринадцатую династию, был ничтожной и туманной фигурой, за ним последовала череда еще более малозначительных личностей.

Тем временем правители Нубии, которые с юга наблюдали за ослаблением царской власти, начинали действовать все с большей и большей независимостью. Нубийские земли, которые Сенусерт III с такой жестокостью завоевал во времена Двенадцатой династии, постепенно выходили из-под власти Египта. На севере тоже возникли сложности. Руины показывают, что приграничные крепости на восточной границе между Дельтой и «землями азиатов» постепенно разваливались. Когда-то граница была защищена так хорошо, что придворный Синухе с трудом ушел из Египта. Теперь «азиаты», бродячие кочевники и западносемитские племена прибывали в Дельту во все возрастающем количестве. Некоторые из них оседали на земле, чтобы жить бок о бок с египтянами. Другие продолжали вести кочевой образ жизни. Около 1720 года до н. э., примерно через шестьдесят лет после начала Тринадцатой династии, в страну вторглась особенно агрессивная банда кочевников и сожгла часть Мемфиса, старой египетской столицы. В отличие от египтян, кочевники сражались на лошадях и с колесниц – это преимущество компенсировало их малочисленность.

Несмотря на такое унижение, Тринадцатая династия еще какое-то время могла сохранять контроль над страной. Но ее власть в Египте была такой шаткой, что историки традиционно считают Тринадцатую династию концом Среднего царства и началом Второго Переходного периода. К концу Тринадцатой династии власть фараона так сильно ослабела, что появилась вторая царская семья. Мы почти ничего не знаем об этой Четырнадцатой династии, кроме того, что несколько лет она существовала совместно с Тринадцатой. В то время, как Тринадцатая династия в столице Среднего царства Ити-Тауи почти ничем себя не проявила, так называемая Четырнадцатая династия заявила свои права на управление восточными областями дельты Нила.

Примерно 30–40 лет спустя рядом с Тринадцатой и Четырнадцатой появилась еще одна династия. Эта Пятнадцатая династия имела свою столицу в городе Аварис, который лежал в пустыне, чуть восточнее Дельты. Первый царь Пятнадцатой династии, человек по имени Шеши, создал сильную армию и начал силой расширять область своего правления на запад и на юг. Около двадцати лет спустя, примерно в 1663 году до н. э., Пятнадцатая династия смогла уничтожить и Тринадцатую, и Четырнадцатую и стала править единолично.

Согласно Мането, Шеши был иностранцем; он и его сторонники принадлежали к расе, называвшейся «владыки пустыни», или Hikau-khoswer, «гиксосы»{201}. Мането описывает захват Египта гиксосами как внезапное и свирепое вторжение[94]:

«По какой причине, я не знаю, гнев богов обрушился на нас; неожиданно с восточных областей ворвались завоеватели непонятной расы, уверенные в победе над нашей землей. Большим количеством они легко осилили правителей земель; затем они безжалостно сожгли наши города, сровняли с землей храмы богов и обращались с местным населением с жестокой враждебностью, убивая одних и уводя в рабство жен и детей других, а потом назначили царем одного из их числа»?{202}

Как египтянина, Мането, наверное, можно извинить за то, что он верил, будто его великих предков могло одолеть только внезапное и могучее вторжение извне. Но следы, оставленные правителями Пятнадцатой династии, предполагают, что большинство гиксосов на самом деле уже какое-то время жило в Египте. Семитские имена начали появляться в надписях и текстах Среднего царства задолго до «переворота» 1663 года до н. э. В городе Аварис (это название означает что-то вроде «Дворец пустыни») поселилось так много западных семитов, что со временем он стал почти что семитским. Когда Тринадцатая и Четырнадцатая династии разделили уже ослабевшую власть в Египте между собой, население Авариса воспользовалось ситуацией, чтобы потребовать свой кусок пирога. Вторжение в Египет иностранцев было реальностью – но это вторжение произошло изнутри.

Отставим в сторону преувеличения Мането: гиксосы (которые были уже скорее египтянами как минимум в течение одного-двух поколений) разрушили не слишком много городов. Хотя имена их были семитскими, они уже переняли египетские обычаи и носили египетскую одежду. Египетский язык оставался официальным языком надписей и текстов; египтяне служили гиксосам в качестве администраторов и жрецов.

Несмотря на крушение Тринадцатой и Четырнадцатой династий, гиксосы никогда не владели страной полностью. На северо-западе правила отдельная царская династия – вероятнее всего, вассальная гиксосам; несколько имен царей сохранилось, и Мането называет их Шестнадцатой династией. Более серьезным было выступление египетских правителей Фив на юге страны: они не признали власти гиксосов и заявили, что настоящая египетская власть сосредоточена теперь в Фивах. Мането объявляет их Семнадцатой династией. Пятнадцатая, Шестнадцатая и Семнадцатая династии – все они существовали одновременно.

Цари-гиксосы, зная о своих ограниченных возможностях, не делали серьезных попыток захватить юг. Правители Фив контролировали Египет до Абидоса; это государство на юге сохраняло преемственность Среднего царства и оставалось свободным от иностранного владычества. Однако мира между гиксосами и египтянами не было, и Мането пишет: «Цари Фив и других частей Египта восстали против иностранных владык[95], и ужасная долгая война разразилась между ними»{203}.

Три одновременных династии в Египте

Долгая вражда между двумя династиями началась с явной попытки пятого царя гиксосов, Апепи I, который правил приблизительно около 1630 года до н. э., найти повод для войны с царем Фив. Папирус из Британского музея сохранил часть письма, посланного Апепи I в Фивы и адресованного Секеннера, царю Семнадцатой династии, занимавшему в тот момент дворец в Фивах. «Избавься от гиппопотамов в Фивах, – властно требует письмо. – Они ревут всю ночь, я слышу их даже здесь, в Аварисе, шум от них нарушает мой сон!»{204}

Секеннера (чья мумия находится теперь в Каирском музее) жил в пятистах милях южнее и воспринял эти слова как вызов. Судя по всему, он собрал армию и двинулся на север. По дороге он столкнулся с пограничным отрядом гиксосов, произошло сражение, во время которого Секеннера был убит – его череп раздробила булава. Пока он лежал на земле, его ударили в спину кинжалом, копьем и топориком. Тело в спешке забальзамировали после того, как оно уже начало разлагаться: видимо, фиванский фараон пролежал на поле боя несколько дней, прежде чем гиксосы отступили достаточно далеко, чтобы солдаты-южане смогли подобрать его{205}.

Стычка все же не переросла в войну. Армии гиксосов и Фив, по-видимому, отошли на свои позиции. Старший сын Секеннера, Камес, сел на трон в Фивах и начал строить планы мести за смерть отца.

Сравнительная хронология к главе 23

Глава 24. Царь Минос на Крите

На Крите, между 1720 и 1628 годами до н. э., минойцы приносят жертвы богу моря

На север от дельты Нила, в Средиземном море, северо-восточнее безымянного грязного полуострова, не слишком далеко от европейского материка лежал длинный гористый остров. Его обитатели пришли сюда из Малой Азии давным-давно; ко времени гиксосов у них тоже существовало государство, и царь, имени которого мы не знаем, возвел в центре Кносса свой дворец.

Кносс находился в глубине острова, ближе к северному побережью, в стратегическом месте, с которого было удобно следить за восточным и западным концами острова. Вскоре после окончания строительства другие, чуть меньшие дворцы, возникли в других ключевых местах: в Маллии, восточнее Кносса на само́м северном побережье, и в Фесте у южного побережья{206}.

Так как эти древние люди не оставили после себя письменности, мы не знаем подробностей жизни в этих дворцах и имен правителей. Но дворцы стояли в центрах крупных городов, в окружении сети дорог и множества домов. Люди этих городов торговали с цивилизациями за морем. Их ярко раскрашенные глиняные кувшины (возможно, предназначенные для перевозки вина или масла) находили не только на окружающих островах, но также на берегах Нила и на востоке Средиземноморья, где жили западные семиты.

У этого народа также практиковались человеческие жертвоприношения. На гористом острове регулярно случались землетрясения – одно из них разрушило храм, расположенный на горе, называющейся теперь гора Юктас, и смотревший на север, в сторону моря. Скелеты в развалинах пролежали нетронутыми почти три тысячи лет – до того, как археологи открыли эту сцену: связанный молодой человек лежит на боку на алтаре из камня и глины, на его тело брошен бронзовый нож. Перед алтарем – человек лет сорока с церемониальным кольцом и печатью. Лицом вниз в юго-западном углу помещения лежит женщина{207}.

Человеческие жертвы приносились не очень часто. Другие следы подобного жертвоприношения были обнаружены лишь в одном месте – в одном из домов в западной части города Кносс, где два ребенка явно не только были принесены в жертву, но расчленены и приготовлены с улитками во время какого-то ритуального празднества{208}. Развалины не сообщают нам, что означало жертвоприношение или с какой целью оно проводилось.

И любые попытки разгадать это тщетны.

Примерно в 1720 году до н. э. землетрясение разрушило в Кноссе старый дворец. Поверх него был построен новый с частичным использованием прежних руин. Этот второй дворец имел более продуманную конструкцию. Благосостояние жителей Кносса возросло до такой степени, что их царь стал нуждаться в куда большей роскоши.

Греки, которые назвали этот остров Критом, верили, что в Кноссе в дни Второго дворца обитал могущественный царь по имени Минос[96]. Согласно греческому мифу, Минос был пасынком критского аристократа. Желая править страной, он сообщил жителям Крита, что может доказать, будто избран на царство божественным образом, и о чем бы ни попросил богов, они дадут ему это. Люди предложили ему доказать правоту этой похвальбы, и Минос попросил Посейдона прислать ему быка на заклание. Немедленно из моря на критский берег вышел великолепный бык. Он и вправду был таким прекрасным, что Минос не смог заставить себя принести быка в жертву, он отправил животное в свое стадо и взамен принес в жертву другого быка.

Критяне объявили Миноса царем. Но Посейдон остался недоволен жадностью Миноса и проклял его жену, Пасифаю, заставив ее воспылать к быку страстью. Легендарный архитектор Дедал создал устройство, с помощью которого Пасифая и бык смогли заняться любовью: это была деревянная корова на колесах; позднее Пасифая родила ужасного ребенка с человеческим телом и головой быка. Минос, увидев чудовище, спрятал его в тюрьме под дворцом Кносса. Тюрьма, которую Дедал построил в наказание за помощь Пасифае, была сделана столь запутанной, с массой ходов и закоулков, что сын Пасифаи Астерий (более известный как Минотавр) не мог из нее выбраться. В этой тюрьме, названной Лабиринтом, Минотавр жил до тех пор, пока не вырос. Минос кормил его человечиной; после победы над греками, континентальными жителями, он приказал им каждый год присылать на съедение Минотавру семь юношей и семь девушек{209}.

Минойская цивилизация

Эта история появляется в «Библиотеке», греческом сборнике рассказов II века до н. э.[97] За туманом этого мифа мы можем разглядеть цивилизацию, которая не оставила после себя других свидетельств.

Минос вполне может быть именем не только легендарного правителя, а целой линии царей, правивших в Кноссе и давших свое имя самой ранней критской цивилизации. Распространение истории о Минотавре, а также обмен товарами между городами отражают существование международной морской торговли, осуществляемой минойцами. То же подтверждают остатки предметов периода Второго дворца, которые находят по всему Древнему миру. Крышка алебастрового кувшина, найденная в Кноссе, помечена именем третьего царя гиксосов, а дворец гиксосов в Аварисе хранит на своих стенах остатки фресок, написанных в минойском стиле.

Контакт с восточными берегами Средиземного моря был регулярным; возможно, минойцы торговали даже с Месопотамией. Некоторые живописные изображения Гильгамеша и его сражения с Быком Неба (в основном это рисунки на печатях) – легенда, которая начинает появляться на глиняных табличках между 1800 и 1500 годами до н. э., как раз на взлете минойской цивилизации, – показывают нам Гильгамеша, схватившегося с получеловеком-полубыком, имеющим на себе некое подобие борцовского пояса. У чудовища тело быка и голова человека – это противоположно уродству Минотавра, но сама схожесть между двумя чудовищами предполагает, что минойские и месопотамские моряки обменивались своими легендами, встречаясь в портовых тавернах{210}.

Хотя единая греческая цивилизация, с которой Минос теоретически требовал эту ежегодную дань, является явным анахронизмом (на полуострове в те времена существовали только разбросанные поселения), способность Миноса требовать что-то из-за границы отражает военную мощь Крита в период Второго дворца. «Библиотека» сообщает нам, что Минос был «первым, кто обрел владычество на море; он расширил свое правление почти на все острова». Минойские поселения были найдены на ряде близлежащих островов, включая острова Мелос, Кея и маленький вулканический остров Тира. Эти поселения служили не только торговыми факториями, но и военно-морскими базами. Греческий историк Фукидид пишет, что Минос был первым царем древности, который имел флот:

«Он сделался хозяином того, что сейчас называется Эллинским морем, и правил Кикладами [острова на севере Эгейского моря], на большинство которых он выслал первые колонии, изгнав карийцев [поселенцы с юго-запада Малой Азии] и поставив правителями своих сыновей; и таким образом сделал все зависящее от него, чтобы прекратить в этих водах пиратство – необходимый шаг, который сохранял ему его годовой доход»{211}.

По Геродоту, «карийцы остались на островах, но стали подданными Миноса, массой опытных моряков, которые управляли его судами по первому его требованию»{212}. Минойская империя складывалась на воде.

Около 1680 года до н. э. она достигла высшего расцвета своей мощи. Пираты всегда были проблемой Средиземноморья – Фукидид объясняет, что Кносс первоначально был построен в глубине суши, вдали от моря именно «по причине распространенности пиратства» – но флот Миноса положил конец морскому разбою, по крайней мере, в водах вокруг Крита. Этот новый мир означал, что народы островов и берега стали «легче контактировать и обогащаться, и их жизнь стала более оседлой»{213}. Торговля процветала, возводились новые здания, живопись и скульптура достигли невиданной степени утонченности.

Но в истории царя Миноса существует давнишняя угроза: бык-чудовище под дворцом. Эта неизбывная злоба, лишь упрятанная под землю, является видимым знаком злой воли Посейдона. Она угрожает не только людям, которые платят дань Миносу, но и самому Миносу. Эта не поддающаяся приручению голодная сила, литературно говоря, подрывает основание его дворца и требует постоянных жертв.

Дворец в Кноссе был украшен фресками: стенные росписи создавались нанесением ярких красок, сделанных из угля, желтой охры, железной руды и других минералов, прямо на сырой слой известкового гипса. В этих фресках священные быки, угрожая, склоняют рога, а жрецы прыгают через рога на спину быка, а оттуда на землю. Самая известная бронзовая скульптура из руин Кносса показывает такого же танцора на быке, застывшего в самой опасной позе.

Вероятно, участники ритуала были молодыми атлетами, готовыми рисковать своей жизнью. Возможно, история Минотавра сохраняет очень древнюю форму человеческого жертвоприношения, в которой жертвы не убивались на алтаре, а ставились один на один с быком. Раскопки так называемых Бычьих площадей, центральных площадей в Кноссе, где, по-видимому, устраивались танцы с быками, обнаружили много дверей, лестниц и коридоров, открывающихся на площадку из окружающих зданий – словом, настоящий лабиринт{214}. Есть и другая связь между историей Минотавра и религиозными обрядами Крита. Минотавр пожирал зараз четырнадцать жертв; обнаруженный в Кноссе жертвенник демонстрирует картину ритуального празднования смерти.

Но какой же священный гнев требовал такого рода жертв?

В более поздней греческой версии истории Минотавра Посейдон, бог моря, называется также Властителем землетрясений, и бык – его священное животное.

Остров Крит и море вокруг него постоянно сотрясаются от подземных толчков и разрушительных волн, которые следуют за ними. Только постоянные мольбы Властителю землетрясений могут предотвратить опасность, которая идет с моря.

Примерно около 1628 года до н. э. землетрясения в районе Тиры участились[98]. Остров являлся активным вулканом, и жители его стали свидетелями уже не одного извержения. Но много лет вулкан был настолько спокойным, что единственный большой город Тиры, Акротири, смог вырасти и начать процветать{215}.

Когда извержения участились, население Акротири сначала пыталось восстанавливать стены, разрушенные землетрясениями. Когда же тряска стала более сильной, люди начали покидать город. При раскопках руин не обнаружено человеческих скелетов, и кажется, что из города забрали все ценное – ювелирные изделия и серебро{216}.

Тира до и после извержения

Вскоре вулкан в центре острова начал изрыгать пемзу. Судя по всему, пемза, которая покрывает руины, сыпалась на него сверху довольно долгое время – а это означает, что извержение продолжалось достаточно долго, от двух месяцев до двух лет. Сверху пемза покрыта слоем пепла, выброшенным в момент последнего, самого сильного взрыва. Грохот над Тирой раздавался долго, и близлежащие острова с дрожью прислушивались к нему. Два года – достаточный срок для осознания неминуемости грядущей катастрофы; его вполне хватило для принесения жертв в надежде, что беда минует.

А затем вулкан, образно говоря, вывернул остров наизнанку, покрыв город слоем пепла толщиной в пятнадцать футов. Огромные валуны вылетали из глубин вулкана и сыпались на землю, как гигантский град{217}. В боку острова открылась глубокая рана, позволив морю ворваться в кратер вулкана. Когда извержение в конце концов затихло, Тира не была больше круглым островом с вулканом в центре – она стала кольцом земли вокруг огромной затопленной кальдеры.

Это было концом минойского города Акротири, который оставался похороненным под пеплом до того, как в 1960-х годах начались его раскопки. Менее ясно, какой вред это гигантское извержение принесло минойцам Крита. Некоторое время после извержения Тиры минойская цивилизация продолжила существовать как обычно. Потом, по-видимому, население Крита начало сокращаться; дома ветшать, а торговля постепенно сходила на нет.

Наступивший упадок вполне можно связать с вулканическим извержением[99]. Судя по всему, извержение на острове Тира началось в конце июня или начале июля – как раз перед сбором урожая{218}. Уносимый ветром пепел падал, не достигая западного конца Крита, но покрывал восточную половину острова, уничтожив, вероятно, практически весь урожай. Следы пепла на берегах других островов со стороны Тиры заставляют думать, что взрыв острова вызвал цунами, и волна затопила близлежащие острова. Она могла достигать свыше тридцати футов высотой, когда через двадцать пять минут после извержения обрушилась на берега Крита{219}. Вероятно, огромное облако на какое-то время закрыло солнце. Затем начались грозы с тяжелым оглушительным громом, а потом последовало падение температуры. Многие месяцы закаты солнца сохраняли кровавый цвет.

Даже если падение минойской культуры не было напрямую вызвано извержением вулкана, сами проявления катастрофы были, видимо, очень похожи по воздействию на падение уровня Нила в Египте. Эти знамения ясно показывали, что Посейдон рассержен, и боги больше не покровительствуют царскому дому. Очень похоже, что катастрофа была воспринята как предвестник более сильного проявления божественного гнева.

С Владыкой землетрясений нельзя вести себя легкомысленно – он всегда скрывается в глубинах, готовый положить конец хрупкому благоденствию человека. Лучше убраться подальше от его гнева, и как можно скорее[100].

Сравнительная хронология к главе 24

Глава 25. Распад Хараппы

В Индии с 1750 по 1575 год до н. э. хараппанские города разрушаются, а на их руинах поселяются северные кочевники

Далеко на востоке от Месопотамии навязчиво однообразные хараппанские города столкнулись со своей бедой.

Примерно между 1750 и 1700 годами до н. э. население Мохенджо-Даро начало покидать свои дома. Не все люди спаслись. При раскопках были обнаружены скелеты, лежащие непогребенными на улицах; целая семья была захвачена и убита в собственном доме, а тела брошены, не преданные земле. Тут и там дом, охваченный огнем, рушился. Спасающееся население бросало ценные предметы (утварь для жизнеобеспечения, ювелирные изделия и серебро), чтобы быстрее убежать{220}. Север Хараппы показывает такую же картину. Раскопки более мелких хараппанских населенных пунктов не дают столь же ясной картины – но, без сомнения, хараппанская цивилизация прекратила свое существование.

Хараппанцы были уничтожены не вражеским вторжением. Развалины не содержат брошенного оружия, вооруженных тел, не показывают систематического разрушения домов, нет никаких признаков борьбы вокруг городских укреплений (которые, в конце концов, строили как раз для такого случая){221}.

Разрушение различного типа зданий, а также пожары (которые могли начаться, когда опрокидывался кухонный огонь) могли быть вызваны землетрясением или наводнением. В случае наводнения вода должна была прийти внезапно, быть может, с необычайной яростью. Слои отложения показывают, что Инд, как и другие реки, бегущие через земли основных древних цивилизаций, регулярно разливался и оставлял после себя плодородную почву, но эти разливы были предсказуемы{222}. Обожженный кирпич крепостей, вероятно, тоже служил защитой от необычайно высокой воды. Только волна высотой со стену могла вызвать разрушения, найденные в хараппанских городах.

Гидролог Р. И. Рейкс предположил, что перемычка из осадков, образовавшаяся выше Хараппы по течению, прекратила на некоторое время наводнения, снизив таким образом плодородность полей и, вероятно, спровоцировав в городе средней тяжести голод; затем она прорвалась под тяжестью скопившейся воды, которая ринулась вниз на город, затопив его. Что-то подобное произошло в 1818 году, когда плотина из осадков в пятьдесят футов высотой остановила Инд почти на два года, образовав скопление воды в пятьдесят миль длиной{223}. Но изучение отложений в двух самых крупных хараппанских городах не указывает на какое-либо наводнение. В любом случае, даже если наводнение и разрушило здания в городах, почему же они не были восстановлены?

Приходится принять версию, что на цивилизацию обрушилось какое-то естественное бедствие, от которого уже пошла внутренняя череда неудач. Изучение скелетов свидетельствует о болезнях, у большинства обнаружены следы сильной анемии – вызванной, вероятно, недоеданием{224}. Берега Инда не были склонны к засолению, но ни одно поле не застраховано от обеднения: без сомнения, растущему населению требовалось все большее и большее количество зерна. Построенные из грязевого кирпича здания требовали много дерева для топки печей. По мере того как города росли, строители должны были расчищать от леса все больше и больше площадей. Возможно, наводнения стали просто последней каплей в кризисе урбанистической цивилизации, и так уже развившейся чрезмерно. А как только города начали распадаться, хараппанская социальная система не смогла остановить этот процесс. Очевидно, чрезмерная унификация настолько лишила ее гибкости, что, вынужденные покинуть свои удобные города из стандартного кирпича и со стандартизованным инструментом, люди просто не смогли жить в неблагоустроенном мире и снова создать цивилизацию.

Население уменьшилось на несколько порядков – но все же города опустели не полностью. Часть людей осталась здесь, часть – вернулась или же пережидала неурядицы в пригородах. Раскопки культурных слоев, лежащих над хараппанскими, показывают низкий уровень благоустроенности быта – об этом свидетельствуют грубо выполненные гончарные изделия, отсутствие попыток восстановить или использовать сложную дренажную и канализационную системы городов. Археологи называют это постхараппанской или Джхукарской{225} культурой – по названию деревни, где изготавливались грубые гончарные изделия. Но в ней нет организованного начала. «Культура Джхукар» – это скорее люди, которые жили в хараппанских развалинах, когда хараппанская цивилизация завершилась.

Конечно, завоеватели с севера тоже пришли в Индию – но они не появлялись примерно до 1575–1500 годов до н. э. Это были кочевники, которые бродили восточнее Элама и к северу от гор на западе Индии (теперь их называют горы Гиндукуш). В конце концов они просочились через перевалы в долины, образованные верховьями Инда. Их литература – записанная лишь через тысячу лет – называет их самое раннее место заселения в Индии «Землей Семи Рек». Это означает, вероятно, что они жили в Пенджабе, в верхнем течении Инда, где он ныне начинается шестью истоками, сливающимися в единую реку. Был еще седьмой исток, Сарасвати – но тысячелетием позже он высох{226}.

Новые переселенцы в Индию

Цивилизация этих переселенцев сначала едва ли была цивилизацией в прямом смысле этого слова. Они привыкли жить странствующими группами, которыми руководили военные вожди. Поэтому они ничего не строили; насколько мы знаем, они не имели ни письменности, ни искусства; в их языке не было сельскохозяйственных терминов, таких как «плуг» или «молотьба».

Но вот что они умели делать, так это сражаться. Они располагали самым на то время совершенным вооружением: не только лошадьми, но также колесницами на колесах со спицами, бронзовыми топорами и большими луками с дальностью стрельбы, превосходящей дальность тех, которыми пользовались хараппанцы{227}. Как и гиксосам в Египте, которые тоже пришли с пустынных равнин, эти новинки военной техники помогали им прорубать путь сквозь вражеские ряды.

Однако они не сразу отправились завоевывать долину Инда, а прожили в Семиречье не менее века, прежде чем двинулись далее на юг и восток. Ко времени, когда они проложили путь вниз, к хараппанским городам, здешняя цивилизация уже погибла и исчезла. Вероятно, пришельцам еще могли противостоять живущие здесь разрозненные группы людей, но организованного сопротивления они не встретили. Переселяясь, они использовали сохранившиеся пустые дома, которые могли найти, так как своих домов не строили, а в их языке вообще отсутствовали слова для обозначения понятия «строительный раствор». Утонченную и высокоорганизованную хараппанскую цивилизацию сменила культура кочевых племен с более низкой технологией, без какого-либо опыта государственного управления, но зато способных куда лучше адаптироваться к незнакомому окружению.

Позднее потомки этих завоевателей стали называть себя ариями[101] – это прилагательное имеет по меньшей мере семь различных английских переводов, от «уважаемый» до более высокомерного «чистокровный»{228}. Однако поначалу цивилизация ариев была какой угодно, только не чистокровной. Хотя горожане Хараппы и Мохенджо-Даро и утратили управляющую структуру, которая удерживала Хараппанское государство, они едва ли массово переселялись из Северной Индии, как это обычно происходило при массовых завоеваниях чужаками. Они покинули города, но выжили. Они смешивались с прибывающими арийцами, давали им такие слова, как «плуг», «молотьба» и «строительный раствор», и, предположительно, учили бывших кочевников, как пользоваться строительными инструментами. Культура ариев, которая распространилась на севере, переплеталась с нитями культуры из мира исчезнувших хараппанцев.

Сравнительная хронология к главе 25

Глава 26. Возвышение хеттов

Между 1790 и 1560 годами до н. э. хетты строят империю в Малой Азии, а касситы в это время захватывают власть в Вавилоне

К моменту, когда умер Самсуилуна, примерно в 1712 году до н. э., Вавилонская империя его отца Хаммурапи («Старая Вавилония») потеряла большинство своих владений на юге и востоке. Восстал Элам. Древние городские центры Шумера в основном были разрушены и оставались почти пустыми. Земли превратились в покинутые и неплодородные; появившаяся линия царей, о которой абсолютно ничего не известно, так называемая Приморская династия, захватила управление пустыми землями. Царь, сидевший в Вавилоне, обладал властью лишь над территориями на севере и на западе, и то лишь до Мари. Далее царь Алеппо сохранял свою независимость.

После Самсуилуны на наследование вавилонского трона претендовало несколько ничем не примечательных царей. О них нам известно очень мало. Большинство подробных сохранившихся документов, созданных при вавилонском дворе через сто лет после Самсуилуны, представляет собой описания поведения планеты Венера, как она восходит и как садится.

Ослабление одной власти совпало с усилением другой. В те дни, когда семиты явились в Месопотамию и прошли дальше, в Ханаане еще дальше к северу, между Каспийским и Черным морями, жил другой народ с другим языком. Некоторые группы этих северных людей двинулись в путь на восток и стали наследниками тех ассирийцев, которые, по-видимому, ушли в Индию. А другие пошли на запад, в Малую Азию, и поселились в ряде деревень вдоль берега моря.

Примерно к 2300 году до н. э. индоевропейское племя распространилось по всей западной части полуострова Малая Азия и вдоль реки Галис[102]. Оно вело оживленную торговлю с островами на западе и с народами на востоке, в особенности с городом Ашшур; по этой причине купцы Ашшура даже построили здесь свои торговые посты.

Пока Хаммурапи захватывал Месопотамию, силой объединяя ее, деревни индоевропейцев в Малой Азии объединялись в небольшие царства под управлением местных военачальников. Мы не знаем, кто они были, поэтому невозможно описать этот процесс более подробно. Мы знаем только то, что египтяне слышали об этих царствах и считали их население единым народом. Египтяне называли их словом Ht, оно произошло от названия этим народом своих земель – Hatti (хатти), то есть территории хеттов.

Хетты научились письменности у купцов Ашшура, которые жили поблизости; все их ранние надписи и документы сделаны клинописью, используемой древними ассирийцами. К 1790 году до н. э. главный город хеттов Куссара уже оставлял собственные записи. Так хетты вошли в историю{229}.

Один хеттский правитель, Анитта, унаследовал очень маленькое царство из двух городов от своего отца, который смог завоевать близлежащий (и ничего не подозревавший) город Неса, устроив на него ночной набег и захватив в плен его царя. В дни отца Анитта официально служил начальником Смотровой башни; эта работа требовала от него выслушивания отчетов всех дозорных, которые охраняли границы крохотного царства{230}. Когда его отец умер, Анитта, который в то время называл себя просто «принцем Куссары», начал собственную завоевательную войну. Он провел кампанию против ближайшего сильного города Хаттусы, который в конце концов разграбил, так как тот стал сопротивляться{231}. Кроме того, Анитта проклял его, так что город разделил судьбу Агаде: «На его месте я посеял зерно, – заявил царь. – Пусть бог Бури ударит по любому, кто станет царем после меня и снова заселит Хаттусу!»{232} Затем он повернул к городу Пурушханда, который занимал среди хеттского населения практически такое же место, какое занимал Ниппур в землях Шумера: это была интеллектуальная столица, город, чей правитель имел моральное преимущество над другими городами. Царь Пурушханды – вероятно, увидев вдали столб дыма, поднимающийся над Хаттусой, – сдался без боя.

Как и его современник Хаммурапи, который в это время сражался на землях между Тигром и Евфратом, Анитта создал народ. «Я завоевал все земли, где поднимается солнце», – весьма величественно заявил он и начал называть себя не «князь», а «великий царь»{233}. Он правил своим царством целых сорок лет – более чем солидный период для любого царя древности, – и умер в один год с Хаммурапи; но нет указаний на то, что эти двое когда-либо обменивались посланиями.

Царство, построенное Аниттом, еще пару поколений сохраняло центр в его родном городе Куссара, пока последний царь не решил игнорировать проклятие и восстановить Хаттусу. Поблизости находились семь ручьев, здесь имелась плодородная земля и утес, на котором можно было построить легко обороняемый дворец. Место было слишком хорошим, чтобы долго оставаться заброшенным.

Как только новый царь перенес свою столицу из Куссары в Хаттусу, он стал известен как Хаттусили I: «тот, что из Хаттусы»{234}. Он начал совершать вооруженные набеги из Малой Азии в царства западных семитов на северо-восточном побережье Средиземного моря и захватил несколько более мелких городов. Анитт создал хеттскую нацию, а Хаттусили I превратил ее в империю, которая правила одним народом. Он был великим воином – возможно, самым великим в мире в эту эпоху. Хараппанские города гибли, Хаммурапи умер, в Египте цари Фив и Авариса воевали, а правление Миноса осталось в далеком прошлом.

Несмотря на достижения, Хаттусили I умер ужасно несчастным, не в Хаттусе, а в своем родном городе Куссара, куда он попросил перенести себя перед смертью. Хеттский документ под названием «Завещание» зафиксировал его предсмертные слова, обращенные к внуку Мурсили. Хаттусили разражается жестокими словами в адрес сына и дочери, которые послушались некого хеттского вельможу и позволили отравить свои головы наговорам против отца. «Им сказали: восстаньте против своего отца, – жалуется Хаттусили, – и они стали бунтовщиками, они устроили сговор»{235}.

Родина хеттов

Он лишил наследства двух взрослых детей, назначив наследником вместо них своего племянника. Но в последние часы Хаттусили отверг и племянника. Согласно «Завещанию», тот был «безжалостный… холодный и без сожаления… не думающий о слове царя». Его характер, очевидно, являлся следствием воспитания со стороны матери; поэтому далее Хаттусили обратился к этой женщине, своей собственной сестре. В ярости смешивая разные метафоры, он называет ее змеей в траве, которая мычит, как корова{236}. Старый царь выбирает в качестве своего наследника внука по имени Мурсили, а затем умирает, пройдя жизненный путь, полный военных побед и семейных разочарований.

Мурсили, которому в то время было лишь 13–14 лет, был окружен не только регентами, которые должны были следить за ним, но также своими кипящими злобой кузенами, дядями и тетями, лишенными права наследования. Несмотря на такое трудное начало, молодой Мурсили смог дожить до вступления на престол (немалый подвиг в те дни). Ему, похоже, повезло с опекунами: один из его регентов, хеттский князь Пимпира, особенно старался, чтобы он стал не просто царем, а справедливым и сострадательным владыкой. «Дай хлеба тому, кто голоден, – фиксирует хеттская хроника наставления Пимпиры, – одежду тому, кто гол; приведи тех, кто страдает от холода, в тепло»{237}.

Но, оказавшись на троне, Мурсили больше беспокоился о завоевании новых земель, чем о сострадательном управлении империей, которую уже имел. Более поздний договор хеттов с Алеппо и пересмотр предварительных соглашений между двумя договаривающимися сторонами обозначил его следующий шаг: «Идущий следом за Хаттусили, великий царь Мурсили, внук великого царя Хаттусили, разорил царство Алеппо и сам город Алеппо»{238}.

Подстегиваемый успехом в Алеппо, Мурсили двинулся на Вавилон. На своем пути он повстречал несколько племен касситов и либо побеждал их, либо заключал с ними союз. К 1595 году до н. э. он подошел к стенам Вавилона. Последовавшая кампания была больше похожа на унылую суматоху. Вавилон, в котором управлял прапраправнук Хаммурапи, оказал лишь слабое сопротивление. Согласно личным записям Мурсили, он опустошил город, взял его людей в плен и заковал царя в цепи{239}. Окончательная судьба этого последнего наследника Хаммурапи неизвестна.

Мурсили решил не присоединять Вавилон к своей империи. Он подтвердил свою репутацию: как и его дед, он являлся самым могущественным завоевателем в мире. Вавилон находился слишком далеко от Хаттусы, чтобы можно было эффективно управлять им. Вместо этого Мурсили оставил город разрушенным и с победой направился назад в свою столицу. Когда он отошел достаточно далеко, окрестные вожди касситов захватили руины. Власть амореев над Вавилоном закончилась[103].

Мурсили вошел в Хаттусу, привезя с собой пленных и богатства. Но там, скрываясь за всеобщим ликованием, медленно формировался замысел предательского убийства.

Заговорщиком оказался виночерпий царя, Хантили, доверенное лицо, бывший к тому же его шурином. В отсутствие Мурсили Хантили привык править от имени трона; он не собирался мириться с внезапным ограничением своей власти. Вскоре после возвращения Мурсили из Вавилона Хантили с еще одним придворным убил царя и захватил трон. «Они совершили дьявольское деяние, – говорит нам хроника хеттов. – Они убили Мурсили, они пролили кровь»{240}.

Хантили смог удерживать трон почти три десятилетия, во время которых хетты утвердились в своей роли основных игроков на мировой арене. Но он создал неприятный прецедент, ставший своего рода закономерностью. Как только Хантили умер, его придворный убил сына Хантили и всех его внуков и захватил трон. Сам он, в свою очередь, был убит собственным сыном, которого позднее убил узурпатор, сам ставший затем жертвой убийства.

Династическое наследование хеттов превратилось в «охоту на царей». За эти годы вокруг царского дворца в Хаттусе была выстроена стена в двадцать футов толщиной{241}. Для правителей хеттов жизнь внутри границ царства стала опаснее, чем любая военная кампания.

Сравнительная хронология к главе 26

Глава 27. Яхмес изгоняет гиксосов

В Египте между 1570 и 1546 годами до н. э. правитель Фив побеждает гиксосов

После того, как Секеннера из Фив пал в битве с гиксосами, трон занял его старший сын Камес[104]. Апепи I, живший дольше всех других царей гиксосов, все еще находился на троне, и Камесу нужно было отомстить за смерть своего отца.

Ему приходилось согласовывать свои планы с нерадостной реальностью: фиванский дом был зажат между враждебными силами севера и объединенными племенами юга. Во времена хаоса перед захватом гиксосами египетские правители Нубии проводили независимую политику. Местные нубийцы поднялись высоко, и многие годы Нубия вела себя как независимая страна. Вместо того, чтобы пытаться покорить ее, цари гиксосов из Пятнадцатой династии заключили с нею договор. Нубийцы согласились приходить на помощь северу против Египта и Фив, которым пришлось бы в таком случае воевать на два фронта.

Камес из Фив знал об этом. Когда он двинул своих солдат на север вдоль Нила, он также разослал шпионов по всему югу, надеясь пресечь любую попытку гиксосов призвать на помощь их нубийских союзников. По свидетельству самого Камеса, эта стратегия оказалась чрезвычайно успешной. В надписи, посвященной Амону, богу-солнцу, необычайно почитаемому гиксосами, Камес заявляет, что он побеждал всю дорогу до Авариса, где гиксосы, испуганные его появлением, «выглядывали из бойниц своих стен, как ящерицы». Тем временем его люди успели перехватить посланца гиксосов на пути в Нубию. Текст письма, которое тот вез, сохранился в записях Камеса: «Камес решил разрушить наши земли, и нашу, и вашу, – сообщал царь гиксосов своему нубийскому союзнику. – Идите на север и не бойтесь. Он уже тут, в моей земле… Я буду изматывать его, пока вы прибудете, а затем вы и я поделим города Египта между собой»{242}.

Перехват письма, конечно, стал темой для хвастовства египетской стороны: «Я заставил, чтобы письмо забрали назад, к Апепи, – хвастал Камес, – чтобы моя победа овладела его сердцем и парализовала конечности»{243}. Затем он направился назад в Фивы, трубя всю дорогу о своей победе и подстраивая время своего возвращения под разлив Нила.

Кампания Яхмеса против гиксосов

Эта явная попытка напомнить всем, что он полноправный царь всего Египта, ответственный за подъем вод, предполагает, что победа Камеса не была такой уж сокрушительной, как он заявлял. Если он действительно запугал гиксосов своим могуществом, трудно понять, почему он не пошел дальше, возвращать север. В крайнем случае, он мог попытаться занять Мемфис – второй могущественный центр гиксосов, из которого они контролировали южную часть своих владений; Аварис находился слишком далеко на севере, чтобы быть эффективным центром для управления всей страной.

Но Камес ничего такого не сделал, и это позволяет предположить, что его атака на Аварис была не более чем успешным рейдом. У Камеса оставалось мало времени, чтобы довести дело до конца. В том же году он умер, пробыв у власти всего три года, – возможно, во время кампании он был ранен и вызванное ранами недомогание подточило его. Так как Камес скончался, не имея сыновей, на трон сел его брат Яхмес. Поскольку он был еще очень молод, его мать Яххотеп правила в качестве регента.

Примерно в то же самое время в Аварисе наконец-то умер долгожитель Апепи I. Трон гиксосов унаследовал другой царь, гораздо менее сильный и харизматичный; о нем нет особых свидетельств в записях современников, а писцы расходятся даже в определении его имени. Очевидно, царица Яххотеп воспользовалась этой слабостью севера, чтобы попытаться повторить рейд сына. В надписях ее называют «той, которая заботилась о своих солдатах… усмирила Верхний Египет и изгнала мятежников»{244}. Ее похоронили с церемониальным топором в гробу, а также с тремя медальонами – египетским эквивалентом медалей за доблесть.

В таких условиях Яхмес, унаследовав трон, смог успешно добраться до Авариса. К двадцатому году своего правления он овладел Гелиополисом (расположенным к югу от Авариса) и восточной пограничной крепостью Тьяру. Имея две такие точки опоры на севере и юге, он был готов зажать Аварис между двумя флангами своей армии.

Мането, цитируемый у Флавия, описывает следующую фазу войны:

«[Гиксосы] возвели стену вокруг всего [Авариса], которая была большой и крепкой, чтобы сохранить их имущество и избежать жертв внутри защищенной территории. Но [Яхмес] попытался взять ее силой с участием четырехсот восьмидесяти тысяч солдат, расположенных вокруг. Когда он отчаялся взять город осадой, то пришел с гиксосами к соглашению: они покинут Египет и невредимыми уйдут, куда захотят. После такого соглашения они вышли со всеми семьями и имуществом, не менее двухсот пятидесяти тысяч, и двинулись из Египта через пустыню»{245}.

Мы должны принимать этот рассказ с некой долей недоверия, так как египетские рассказы описывают эти события куда более кровопролитными. Надписи в гробнице командующего осадной армией военачальника (которого, как ни странно, тоже звали Яхмесом) описывают как минимум три разных сражения в Аварисе. «Я сражался там, и я отрубил руку, – гордо говорит военачальник. (Египетские писцы использовали ампутированные руки, чтобы подсчитывать вражеские потери.) – Об этом сообщили царскому вестнику, и мне дали награду за доблесть»{246}. Египетские скульпторы на барельефах, запечатлевших эти события, изобразили военные корабли, картины сражений и толпы гиксосов, уводимых в плен. Руины свидетельствуют, что Аварис был разграблен. Дворец царя гиксосов сровняли с землей, а новое здание, заложенное по приказу фараона Яхмеса, строили поверх руин{247}. Другие следы присутствия гиксосов были настолько стерты, что вообще чрезвычайно трудно реконструировать детали их правления в Нижнем Египте.

Тем не менее городские руины не обнаруживают признаков того, что в Аварисе имела место тотальная резня, часто являвшаяся финальной фазой долгой осады. Нет там и большого количества семитских имен в списках слуг следующие пятьдесят лет – то есть не похоже, чтобы много гиксосов стало рабами. Поэтому в самом деле возможно, что конец господства гиксосов в Египте был отмечен их массовым исходом, в первую очередь мирного населения.

Мы лишь знаем, что после сдачи Авариса фараон Яхмес пошел дальше на север, к Ханаану, и остановился только у Шарухена возле Газы. Тут военачальник Яхмес организовал еще одну успешную осаду. Это вполне могло быть следствием изгнания гиксосов из Авариса – если бы они ушли достаточно далеко, чтобы отсидеться в другой крепости, Яхмес не захотел бы, чтобы те снова собрали силы где-либо поблизости от Египта{248}. Впрочем, Шарухен в любом случае был опасен для Египта. Раскопки на его месте показывают, что он был центром царства западных семитов, самым сильным военным объектом на юге от Ханаана{249}. Захват Шарухена имел большее значение, чем просто обеспечение безопасности Египта от последующих вторжений – он превратил юг Ханаана в египетскую провинцию.

Согласно надписям в гробнице военачальника Яхмеса, осада Шарухена заняла шесть лет{250}. Если это правда, то фараон Яхмес, скорее всего, оставил своего полководца править на покоренной территории, а сам отправился назад, домой, чтобы позаботиться о делах в Мемфисе, – поскольку умер он довольно скоро после взятия Авариса.

Яхмес потратил двадцать лет, чтобы вернуть назад Нижний Египет, а Мането и Иосиф Флавий отводят всему его правлению двадцать пять лет. Он недолго радовался своему положению владыки всего Египта. Но за воссоединение Египта и восстановление египетского правления во всем царстве Мането называет его первым царем Восемнадцатой династии. После этого воссоединения Египет входит в новую фазу строительства, мира и процветания, искусства и литературы: эта эпоха именуется Новым царством.

Сравнительная хронология к главе 27

Глава 28. Узурпация и реванш

В Египте между 1546 и 1446 годами до н. э. Тутмос III теряет трон, захваченный его теткой Хатшепсут, – но возвращает его и завоевывает земли западных семитов

После смерти Яхмеса его сын Аменхетеп I взял бразды правления в свои руки и стал теснить нубийцев, пока они снова и окончательно не вернулись в лоно Египта. Этим он закрепил победы своего отца. Но семейная линия на этом закончилась, Аменхетеп не только остался бездетным – большую часть жизни не был даже женат. Его первая жена (которая приходилась ему сводной сестрой) умерла молодой, и Аменхетеп не стал жениться во второй раз{251}.

В те времена фараоны хвастались множеством жен и дюжинами наложниц, поэтому можно предположить, что женщины были не во вкусе Аменхетепа. Но даже в таком случае необычно, что он не женился снова. Большинство древних правителей, которые предпочитали любовь людей своего пола, все-таки производили требуемого наследника для стабильности династии; Аменхетеп I остался в глубоком одиночестве и назначил следующим царем своего доверенного полководца.

Этот полководец по имени Тутмос был также его шурином. Практически это делало его членом царской семьи, но все-таки коронация этого человека была серьезным нарушением нормального наследования по линии отец-сын. Мумии Яхмеса, Тутмоса I и двух потомков Тутмоса I – его сына Тутмоса II и праправнука Тутмоса IV – сохранились так хорошо, что ясно видны черты лица. Фамильное сходство по линии Тутмосов удивительно, и их лица заметно отличаются от черт Яхмеса I[105].

Тутмос I, поздно ставший царем, правил только шесть лет. Придя к власти, он вскоре стал строить свою гробницу. Некоторое время назад пирамиды царей, которые, как предполагалось, должны внушать трепет, стали едва ли не меньше, чем могилы рядовых египтян. Грабители гробниц проникли почти во все пирамиды в Египте – ведь они отмечали местонахождение огромных богатств, указывая, откуда можно пробраться в камеры захоронений, набитые золотом. Чтобы избежать потери своих загробных сокровищ, Тутмос I распланировал новое, потайное место захоронения: пещеру с разрисованными стенами, украшенную внутри так же, как любая пирамида, но с потайным входом. Долина, где была расположена эта пещера, позднее стала известна как Долина Царей[106].

В отличие от своих предшественников, Тутмос I женился не менее двух раз. Его самая высокородная жена была сестрой Аменхетепа, дочерью Яхмеса и матерью двух сыновей и двух дочерей. Но он женился также на менее знатной женщине, которая родила ему сына.

Став фараоном, Тутмос назначил первым наследником своего старшего сына, а затем второго. Оба умерли до его смерти. Тутмос не собирался передавать корону доверенному другу, но его единственным живущим наследником мужского пола оставался сын от менее знатной жены. Поэтому, чтобы усилить династическое положение этого сына, Тутмос не просто назначил его наследником, но еще женил на одной из своих дочерей от первой жены – принцессе Хатшепсут. Когда Тутмос умер всего после шести лет нахождения у власти, его сын стал Тутмосом II; Хатшепсут стала царицей.

Тутмос II всю жизнь страдал из-за слабого здоровья, и эта физическая слабость осложняла его положение царя. Кроме того, его жена настойчиво изъявляла готовность взять на себя любые (или вообще все) царские обязанности. Хатшепсут упоминается как соправительница Тутмоса II с самого начала его правления. По-видимому, это никак не сказалось на их браке; Хатшепсут имела от своего сводного брата только одного ребенка, дочь. После своего героического поступка, во время которого он, вероятно, зажмурил глаза и думал о Египте, Тутмос II больше не имел детей от Хатшепсут. Он предпочитал компанию женщины по имени Исет – на которой, впрочем, никогда не женился. Когда Исет родила сына, Тутмос II немедленно объявил незаконнорожденного младенца своим наследником, что являлось пощечиной его жене.

Когда Тутмос II умер, не дожив до тридцати пяти лет, его единственный сын – теперь Тутмос III – был еще ребенком. Хатшепсут немедленно заявила свои права тетки и мачехи ребенка, чтобы править от его имени как регентша.

Первые три или четыре года регентства она появляется на барельефах, стоя позади молодого Тутмоса III, надлежащим образом исполняя свою роль. Но примерно около 1500 года до н. э. Хатшепсут начала строить громадный храм. Погребальный храм, место поклонения, когда-то находился у начала дороги к пирамиде, а потом зачастую сам стал служить в качестве предваряющего памятника. Этот храм теоретически был построен в честь бога-солнца Амона. Лицом он смотрел прямо на восток, через Нил, на другой больший храм Амона в Карнаке{252}. На одной стене Хатшепсут приказала вырезать рельеф: Амон в весьма выразительной позе наносит визит матери Хатшепсут. Создавалось впечатление, что Хатшепсут была зачата самим богом.

Разыгрывая обе стороны родительской карты, она также поручила выгравировать надпись, заявляющую, что Тутмос I, ее земной отец, приказал перед смертью короновать ее правительницей Египта. Эта коронация состоялась перед всем двором в Новый год и продемонстрировала, что Хатшепсут имеет право притязать на имя Гора и править как царица Верхнего и Нижнего Египта.

Так как вся история с завещанием Тутмоса I была целиком сфабрикована, можно было ожидать, что кто-либо из придворных запротестует. Но записей о каком-либо протесте нет – это предполагает, что Хатшепсут смогла перетянуть на свою сторону самых могущественных придворных, убедив их, что она будет лучшим правителем, чем Тутмос III, теперь уже подошедший к возрасту вступления на престол. Конечно, она имела сильную поддержку одного из самых могущественных людей Египта – Сенмута, верховного жреца Амона. В течение нескольких лет она одаривала его головокружительной массой титулов. Он стал главным архитектором, распорядителем царской лодки, надзирателем за сеятелями Амона, надзирателем за полями Амона и надзирателем за коровами Амона, садами Амона и ткачами Амона.

Это делало его могущественным – но непопулярным. Сенмут, шептались люди, был для Хатшепсут гораздо большим, чем просто советчиком. Беглый рисунок, найденный на стене пещеры возле заупокойного храма Хатшепсут, изображает очень маленького Сенмута с поднятым членом, осторожно крадущегося вверх позади очень крупной и мужеподобной Хатшепсут – грубый комментарий по поводу могущественной правительницы и ее амбициозного фаворита{253}.

Хатшепсут никогда официально не смещала молодого Тутмоса III. Она просто изображала из себя старшего из двух правителей. Далеко не одна из ее статуй показывают ее с царским головным убором и даже с формальной квадратной бородой коронованного фараона. В заупокойном храме ее фигуру вырезали во время празднования хеб-сед, ритуального обновления власти. Тутмос III тоже присутствует на этих рельефах, празднуя вместе с царицей. Но только Хатшепсут изображена действительно исполняющей бег – центральное ритуальное действие обновления при хеб-сед, ритуал, который определяет способность фараона обеспечить возвращение нильских вод{254}.

Собственные надписи Тутмоса III рассказывают нам, где он провел большую часть времени правления Хатшепсут – вдали от Мемфиса, отсылаемый своей теткой сражаться то в одной, то в другой кампании, в основном в новой северной провинции Египта, где западные семиты постоянно угрожали поднять мятеж.

Вероятно, она надеялась, что он погибнет в бою. То, что он не умер от ран и не был предательски убит, говорит об его осмотрительности – а также заставляет предположить, что армия была куда менее очарована Хатшепсут, чем Сенмут и жители столицы. Наверняка Хапшепсут вкладывала почти всю свою энергию в домашние проекты, в особенности в строительство – в Древнем мире число строений, которые возвел царь, считалось прямым показателем его успеха, и Хатшепсут желала, чтобы не возникало вопросов о ее величии. Армия же тем временем не добивалась особых успехов – почти двадцать лет{255}.

Через двадцать один год после смерти мужа, имея взрослого соправителя и пасынка, в своей почетной ссылке закаленного годами сражений, Хатшепсут умерла. Ее фаворит и канцлер Сенмут также умер вскоре после нее.

Нет прямых свидетельств того, что Тутмос III был причастен к этим смертям. Но сразу после них он вернулся с фронта и начал беспощадно стирать отовсюду имя своей мачехи. Ее титулы были сцарапаны со всех памятников, какие он только мог найти. Рельефы, демонстрирующие ее божественный статус, были разбиты. Он сбросил ее статуи в расположенную неподалеку каменоломню. Хатшепсут приказала построить обращенные к солнцу обелиски в честь Амона; Тутмос III не разрушил их – вероятно, боясь мести бога, но вокруг них возвели стены, так что их не стало видно{256}. Он также приказал разрушить гробницу Сенмута. Ему исполнилось тридцать лет, и уже давно пора было приняться за работу.

Формально Тутмос III являлся царем Египта уже двадцать два года к тому времени, когда действительно взошел на трон. За все эти годы бездействия он накопил непомерные амбиции. Его кампании в последующие годы по своей интенсивности были воистину наполеоновскими[107]. Он превратился в анти-Хатшепсут, вынеся свои самые крупные стремления в область, которой она пренебрегала.

Тутмос III велел писцам двигаться с армией и описывать его кампании. Эти источники давно пропали – но фрагменты их, скопированные в других записях, показывают нам первые действия фараона. В том же году, когда умерла Хатшепсут, Тутмос III прошел через Ханаан. Царь Кадеша, города, расположенного чуть дальше, чем на полпути вдоль берега, собрал союз для выступления против захватчика. Тутмос встретился с ними у города Мегиддо, который стоял на перекрестке, у перевала через горы, отделяющие Египет от Месопотамии[108].

Самое дальнее продвижение Египта на север

Победа была оглушительной. Союзники под предводительством царя Кадеша отступили в город, да так быстро, что солдаты втаскивали друг друга через стены за одежду. Египтяне остановились, чтобы установить снаружи города палатки, что позволило защитникам захлопнуть ворота Мегиддо.

В отличие от ассирийцев, египтяне не имели большого опыта в штурме городских стен; у них не было осадных башен и лестниц{257}. Они должны были добить врага голодом. Через семь жутких месяцев царь Кадеша сдался вместе с военачальниками союзников. Египетская армия вернулась домой с победой, нагруженная сокровищами, вооружением, колесницами, домашним скотом, пленными и зерном: первые трофеи армии, восстановленной после Хатшепсут. Люди, которые в свое время отказались убить Тутмоса III, были теперь вознаграждены за свою верность.

Кампания, похоже, испугала окружающие государства. Семитские военачальники из близлежащих городов начали засылать Тутмосу III подарки, изо всех сил стараясь установить мир с суровым молодым человеком на юге. Те города, которые сопротивлялись, были атакованы и разграблены во время египетских кампаний, проведенных в течение нескольких последующих лет. Прибрежный город Яффа попытался поторговаться вместо того, чтобы сдаться без всяких условий. Согласно более позднему изложению, царь этого города согласился нанести визит египетскому командующему, чтобы обсудить условия мира; ему устроили банкет, а затем оглушили и спрятали в задней комнате. Египетский командующий вышел и сообщил вознице колесницы царя, что египтяне решили сдаться Яффе, возница должен поскорее вернуться и сообщить царице Яффы, будто ее муж возвращается с пленными. Вскоре на горизонте появилась процессия пленных египтян, несущих корзины добра из египетского лагеря. Но в каждой корзине сидел вооруженный воин; когда царица Яффы распахнула ворота города, воины выскочили из корзин и заставили город сдаться{258}.

Город Ардата был взят и разграблен более традиционным способом. Солдаты атаковали стены и разбили ворота, и тогда египетские войска, к великой своей радости, обнаружили, что все подвалы города полны вином. Они пьянствовали несколько дней, пока Тутмос III не решил, что пора прекращать веселье. Он приказал сжечь поля и фруктовые деревья и повел своих солдат к следующей цели{259}.

Тутмос III провел в кампаниях на севере почти два десятилетия. Он дошел до Кадеша и заставил город сдаться; он предъявил права на Алеппо; он даже взял Каркемиш, что уже привело его к границам Малой Азии. К последним годам своего правления Тутмос III полностью отплатил за годы ссылки. Его Египет простирался почти до Евфрата, куда северная граница страны никогда больше не доходила.

Сравнительная хронология к главе 28

Глава 29. Трехстороннее соперничество

Между 1525 и 1400 годами до н. э. Северная Митанни отобрала у хеттов земли на западе и заключила договор с египтянами на юге

Северный край Египетского царства, теперь располагавшийся близ Евфрата, никогда не находился в полной безопасности. Он был слишком далеко от Мемфиса, но слишком близко к хеттам. Он также слишком приближал египетскую границу к другому врагу.

Несколькими веками ранее – около 2000 года до н. э. – горное племя со склонов гор Загрос начало продвигаться на запад. Эти люди, называемые хурритами, пересекли Тигр в центре Месопотамии и расселились мелкими группами между городами. К 1700 году до н. э. несколько крохотных независимых хурритских царств располагались на северных окраинах Месопотамии, выше Ашшура и Ниневеи, а некоторые хурриты двинулись еще дальше на запад. Хурритские имена появляются в записях купцов из ассирийских торговых постов по всему пути в земли хеттов{260}.

Эти хурриты не являлись организованной нацией и, вероятно, оставались бы в своих отдельных разбросанных деревнях и маленьких городках, если бы новые вторгшиеся племена не внесли в их среду организованное начало. Часть ариев, которые время от времени переселялись в Индию, откололась от основной массы народа незадолго до похода на юг и ушла на запад, в Месопотамию. Радушно принятые хурритами, арии не только поселились среди них и завязали тесные контакты с помощью браков; они со временем вошли в правящую касту хурритов – марианну. Марианну и хурриты стали верхним и нижним классами царства, называемого соседними правителями «Митанни».

Хурриты не особенно стремились использовать письменность, поэтому трудно проследить точно, что происходило в их землях между 1700 и 1500 годами до н. э. Но ко времени, когда Тутмос III начал свой поход на север, царство Митанни уже имело собственную официальную столицу Вашукканни, расположенную немного восточнее истоков Евфрата. Парраттарна, первый царь марианну, имя которого нам известно, взошел на престол во время царствования Хатшепсут – вероятно, около 1500 года до н. э. Под его руководством хурритские войска прошли через Месопотамию до Ашшура. Этот город, поглощенный вавилонским царством Хаммурапи, был потерян Самсуилуной; с тех пор им правил любой военачальник, который мог удержать власть. Теперь он стал провинцией царства Митанни, а его царь сделался вассалом, служащим царю Митанни{261}.

Царство Митанни не достаточно сильно, чтобы противостоять Египту. Перед лицом энергичного натиска Тутмоса III его войска отступили; один из триумфальных монументов Тутмоса III стоит на восточном берегу Евфрата, глубоко на территории Митанни. Но египетское продвижение в эти земли не дало много пленных. Царь Митанни и его войска отступили, увернувшись от стратегического поражения{262}.

В том же году, когда Тутмос III вернулся в Египет, чтобы умереть, царь по имени Саустатар воссел на трон Митанни в Вашукканни[109]. Он начал строительство собственной империи; его войска прошли на восток до дальних берегов Тигра, на запад до Тарса и на юг до Кадеша.

Митанни

Восточные кампании Саустатара, судя по всему, не обеспокоили никого настолько могущественного, чтобы он стал возражать. Но продвижение на запад привело Саустатара к конфликту с хеттами, а его марш на юг через земли западных семитов вывел его прямо на наследников Тутмоса III.

Хетты, оказавшиеся теперь лицом к лицу с агрессивным царем Митанни и его хорошо организованной армией, вступили в неспокойный век.

Годы вероломных убийств и постоянные перемены во дворце означали, что каждый новый правитель хеттов, который приходил на трон, должен был начинать с самого начала, выстраивая поддержку среди своих чиновников и убеждая население Хаттусы, что он имеет право на власть. Это поглощало все его силы и оставляло мало времени и энергии на организацию охраны границ империи. Города на краях ее начали отпадать{263}.

За семьдесят пять лет до похода Саустатара на запад к границам хеттов один из них, по имени Телепин, попытался решить эту проблему. Телепин наверняка не принадлежал к царской линии. Его зять, сам человек, не имевший прав на трон, нанял убийц, чтобы провести интенсивную «чистку» царской семьи. Резня уничтожила не только всех принцев, которые стояли в очереди на трон, но также всех наследников другого знатного рода, который мог бы заявить права на власть, если бы текущие правители исчезли с пути. Телепин поначалу отстраненно наблюдал, как его зять планирует свою коронацию, но затем получил сообщение, что будущий царь планирует также убрать самого Телепина как возможную угрозу для себя. Предвосхищая события, Телепин вывез зятя за город и объявил царем себя{264}.

Возможно, это изложение событий представляет Телепина в приукрашенном свете, так как рассказ взят из его собственных записей. Однако в качестве правителя он, по крайней мере, оказался на своем месте и смог понять, почему хеттская империя распадается: внутренняя борьба с убийствами конкурентов отвлекала внимание правителей от управления державой. В самом начале своего правления Телепин попытался остановить это. В документе, известном как Эдикт Телепина, он длинно и детально изложил правила законной передачи короны от одного правителя к другому. Хетты, объяснил он в предисловии, могут выжить, только если правители законно следуют друг за другом. «Принц, сын первого уровня [то есть от основной жены царя] должен становиться царем, – писал он. – Если нет принца первого уровня, может наследовать принц второго уровня [сын менее знатной жены]. Если совсем нет принца, наследует муж царской дочери первого уровня»{265}.

Эдикт также предписывал наказания за различные преступления от колдовства до убийства, как сделал Хаммурапи двести лет тому назад. Несмотря на нестандартное начало, Телепин пытался внедрить исполнение закона в царстве, которое работало практически как военный лагерь. Но для начала хеттам следовало стать чем-то похожим на реальное государство.

Ко времени смерти Телепина в 1500 году до н. э., как раз перед тем, как Хатшепсут захватила египетский трон, империя оправилась от раздирающих конфликтов прежних лет. К несчастью, Эдикт Телепина, как и Кодекс Хаммурапи, не мог работать без сильной личности для его поддержки. Старший сын Телепина умер раньше него, поэтому Телепин (как и было прописано в его законе) оставил трон зятю, мужу своей старшей дочери. Но этот зять вскоре потерял трон, занятый его убийцей, и за следующие сто лет хеттская империя прошла еще один цикл внутренней борьбы, о которой почти не сохранилось последовательных свидетельств – только отрывочные записи. Шесть безымянных царей занимали и теряли трон, в то время как края империи снова начали отпадать. Хеттская армия, разделенная и дезорганизованная, не имела шанса оказать сопротивление Тутмосу III. Когда египетские войска атаковали Каркемиш, хетты отступили и оставили свою землю.

Вскоре на хеттские территории вторглись войска Саустатара. Хеттская армия не могла одновременно противостоять еще и Митанни; Саустатар двигался на запад к Тарсу без особых трудностей. Алеппо выплатил ему дань. То же самое сделали хеттские города Алалах и Угарит.

Среди всех этих событий жители Ашшура воспользовались возможностью восстать против их митаннийского наместника. Саустатар, не медля, послал туда войска, чтобы напомнить городу, кому тот принадлежит; сделав при этом одновременно и символический, и практический жест, он увез обитые золотом ворота города в свою столицу Вашукканни{266}.

Как только весть о смерти Тутмоса III разлетелась по подвластным Египту землям на севере, города западных семитов восстали. Саустатар делал все от него зависящее, чтобы поддержать мятеж против Египта, включая отправку собственной армии в помощь восставшим в Кадеше. Сын Тутмоса III, Аменхетеп II, который только что взошел на трон, немедленно отправил армию на север. Ко второму году своего правления он уже был у границ Митанни.

Но генерального сражения не произошло. Под властью Саустатара царство Митанни стало достаточно сильным, чтобы создать Аменхетепу II серьезные проблемы. Последний предпочел риску открытой войны заключение договора.

В своей земле он изо всех сил старался изобразить это победой: надпись в Карнаке заявляет, что владыки Митанни приползли к нему на коленях, прося мира:

«Правители Митанни пришли к нему со своим племенем за спиной искать мира у Его Чести… Знаменательное событие, о каком не слыхивали с древних времен. Эта земля, которая не знала Египта, просила прощения у Его Чести!»{267}

Но это было явно сочинено, чтобы спасти лицо фараона: Аменхетеп II просто не решился напасть. Ни одна копия договора не сохранилась, но несколькими веками позднее традиционная пограничная линия между двумя странами по реке Оронт все еще соблюдалась{268}.

В течение двенадцати лет и Аменхетеп II, и Саустатар передали троны своим сыновьям. В Египте на трон взошел Тутмос IV; в Митанни со столицей Вашукканни взял верх Артадама. Примерно около 1425 года до н. э. два царя продлили мир, в котором поклялись их отцы. Формальный договор тоже имел место – и, что еще более важно, Тутмос IV согласился жениться на одной из дочерей Артадамы.

Письмо, написанное внуком Артадамы несколькими десятилетиями позже, объясняет, что Тутмос IV написал Артадаме «и попросил для себя дочь моего деда… он писал пять-шесть раз, но Артадама не соглашался отдать ее; тогда он написал дедушке седьмой раз, и на этот раз [мой дед] согласился»{269}. Это также не похоже на правду, как и рассказ Аменхетепа об унижениях правителей Митанни в надежде на договор. Египетские фараоны не просили в жены иностранных принцесс. Но договор с Египтом дал Митанни новое ощущение собственного величия. Как и дворец в Мемфисе, царский дом Митанни видел себя суверенным и могущественным и снисходительно оказывал любезности просящим царям других стран.

Даже если Тутмос IV ничего и не просил, этот союз был для Египта очень полезным, впоследствии он имел влияние на сдерживание хананитов – при помощи обещанного союза со своими добрыми друзьями. Ни один город западных семитов, глядя на громадную империю на юге и такую же громадную на севере, не осмеливался восстать. Последовал мир, основанный на страхе.

Сравнительная хронология к главе 29

Глава 30. Перемещающиеся столицы Шан

В Китае между 1753 и 1400 годами до н. э. цари династии Шан переносят свою столицу пять раз и в конце концов останавливаются в Инь

На востоке династия Шан успешно правила территорией, которая ранее принадлежала государству Ся.

От этих ранних времен династии Шан сохранилось мало подробностей. Но руины городов Шан показывают, что в первой половине правления династии – от традиционной даты ее начала в 1766 году до н. э. и примерно до 1400 года до н. э. – правители Шан не имели единой столицы. Предание говорит нам, что за эти 350 лет столица меняла место пять раз. С полной точностью определить эти места невозможно, но археологи считают, что все они размещались в непосредственной близости от Хуанхэ, восточнее бывшей столицы Ся, в земле, которая, наиболее вероятно, была древним владением Тана.

Эти перемещения показывают, что новая династия, хотя и смогла удержать для себя царский титул, еще не могла похвастаться всей полнотой власти. Во время правления наследников Тана хаос, который отмечал последние годы династии Ся, все еще сказывался на новом режиме.

Самым влиятельным чиновником Тана был И Инь[110] – человек, который поднялся к вершинам власти либо благодаря репутации мудреца, приобретенной во время проведения сельских работ вокруг тогдашней столицы Бо, либо потому, что служил придворным поваром и готовил исключительные блюда (великий историк Сыма Цянь зафиксировал обе истории){270}.

Каково бы ни было его происхождение, И Инь оказался способным администратором, но весьма непредсказуемым человеком при дворе Тана. Более поздний рассказ предполагает, что он временно изменил царю, перейдя на службу к его врагам, но затем вернулся обратно к своему прежнему господину{271}. И что еще важнее – он находился у руля во дворце во время массовой гибели наследников Шан.

Когда Тан умер после довольно долгого тридцатилетнего срока правления, И Инь все еще служил при дворе высшим должностным лицом. Тан назначил своего старшего сына быть его наследником, но молодой человек «умер до того, как его возвели на трон». Второй сын (по-видимому, моложе и более уступчивый) занял трон вместо него – но умер через два года; затем был коронован третий и последний сын, и через четыре года он умер тоже. Если исключить гемофилию или склонность к самоубийству, эта череда смертей выглядит более чем странно.

Сыма Цянь, который рассказывает историю в деталях, не высказывает подозрений относительно И Иня; и правда, тот не делал прямых попыток захватить трон после смерти последнего сына. Вместо этого он поддержал вступление на престол внука Тана – Тай Цзя, ребенка старшего сына, умершего шестью годами ранее. Но этот шаг предполагает хитрость, а не лояльность. И Инь знал, что знать Китая не допустит восхождения на трон бывшего повара (или бывшего крестьянина); он прокладывал путь к фактической, а не формальной царской власти. Благодаря непонятной смерти всех сыновей Тана на престоле теперь оказался ребенок, и этот ребенок находился под руководством И Иня.

Согласно изложению Сыма Цяня, И Инь провел первый год правления Тай Цзя, записывая наставления, которым должен был следовать молодой царь. По-видимому, этим наставлениям не следовали: через три года после коронации Тай Цзя он «показал себя недалеким и тираничным, он не следовал предписаниям Тана и дискредитировал престиж Тана»{272}. Так как юноша был, вероятно, еще очень молодым, трудно понять, как он мог быть тираничным. Более вероятно, что он просто дергался на веревочках кукловода. В ответ И Инь объявил, что добродетель трона в опасности, и отослал молодого царя под арест во дворец в двадцати пяти милях от города. Следующие три года «И Инь возглавлял администрацию от имени императора и в таком качестве принимал феодальных владык».

Сыма Цянь заканчивает рассказ на радостной ноте. Через три года ссылки молодой император «раскаялся в своих ошибках, понял свою вину и вернулся к хорошему поведению». Предположительно это означает, что он был теперь готов принимать руководство И Иня, который приветствовал его возвращение и вернул ему власть. «И Инь, – заключает Сыма Цянь, – решил, что теперь мальчик прекрасен».

Другой вариант этой истории, рассказанный в других источниках, может быть ближе к правде: Тай Цзя бежал из дворца, где его охраняли, вернулся в столицу и казнил регента.

Столицы государства Шан

Никаких подробных рассказов о правлении следующих четырнадцати царей династии Шан не сохранилось – но мы знаем, что при десятом царе, Чун Дине, династию охватило некоторое беспокойство. Чун Дин перевел свою столицу в Сяо. Раскопки на месте, где предполагалось найти столицу, открыли город, окруженный стеной из утрамбованной земли толщиной до девяноста футов и почти в тридцати футов высотой. Эта стена потребовала, вероятно, восемнадцать лет работы десяти тысяч строителей{273}. Царь из рода Шан не обладал над своими подданными такой безоговорочной властью, как фараоны Египта, но все-таки имел достаточно возможностей, чтобы заставить работать такую массу народа.

Несмотря на огромные вложения труда в эту стену, менее чем через два поколения двенадцатый царь династии Шан снова перенес столицу – на этот раз в Сиань. Его наследник, тринадцатый царь династии Цзу И, переехал в четвертую столицу – Гэн. Когда она была разрушена наводнением, Цзу И перенес центр государства в город Йен, став таким образом единственным царем династии Шан, который за время своего правления сменил три столицы.

Эта постоянная миграция столичного города Шан ставит в тупик. Каждое другое древнее царство (насколько мы знаем) пыталось построить в качестве столицы отдельный город, оставляя его только перед лицом вражеского вторжения или национального бедствия. Перемещение столицы могли бы вызвать разливы или изменения русла Хуанхэ. Но Китай эпохи Шан был еще более изолирован, чем веками ранее был изолирован Египет; там не было торговли по воде с другими народами, не было и внешних сухопутных маршрутов.

Враждебность знати из соседней деревни могла служить ближайшим эквивалентом иностранному вторжению. Сыма Цянь говорит, что были годы подъемов и падений мощи. Во время правления некоторых царей Шан феодалам «приходилось оказывать уважение», а другие монархи находили, что удобнее, когда феодалы остаются в стороне и отказываются посещать столицу с дарами{274}. Власть царя династии Шан не была безусловной. Возможно, громадная стена из утрамбованной земли была построена для защиты от подданных и соотечественников царя.

Примерно около 1400 года до н. э. царь Пань Гэн решил переместить столичный город на другой берег Хуанхэ. Придворные возражали, сопротивляясь вплоть до мятежа. Но Пань Гэн был непоколебим.

История, сохранившаяся со дней правления Пань Гэна, с лукавой гибкостью сообщает о сохранении короны Шана даже перед лицом переворота. Три различных древних текста передают ответ Пань Гэна его придворным, когда те заартачились при объявлении, что уже пора освобождать старую столицу:

«Я спросил [оракула] и получил ответ: „Это не место для нас”. Когда предыдущие цари проводили какое-нибудь важное дело, они уделяли почтительное внимание знакам Неба. В случае, подобном этому, они особенно не поддавались желанию постоянного покоя; они не оставались верными одному городу. К нашему времени столица была уже в пяти местах… [Мы должны] следовать примеру тех старых времен… следовать похвальным курсом предыдущих царей»{275}.

В этом предании Пань Гэн дает объяснение постоянному перемещению столицы из города в город и подает этот знак слабости как традицию, освященную веками и утвержденную божественным одобрением. Его предки не меняли местоположение своего правительства, потому что не могли контролировать беспорядки вокруг себя. Вместо этого они переезжали сами, потому что отказывались погрязнуть в «постоянном отдыхе». Трудности прошлого преподносятся как доказательство силы.

Стратегия сработала, и резиденцией нового сильного двора стал город Инь. «Правительственный Инь опять процветает, – пишет Сыма Цянь, – и вся феодальная знать прибыла ко двору, чтобы продемонстрировать почтение Пань Гэну, который повторил мудрое поведение Тана»{276}. Сам Пань Гэн, несмотря на то, что принудил своих вельмож к нежелательной миграции, стал объектом народной любви. После него место правителя занял его младший брат, и при этом та самая знать Китая, которая «выказывала сопротивление, не желая переезжать», «вздыхала по Пань Гэну».

Хеттские цари раздирали свое царство на части, борясь за власть. Шанские владыки не сопротивлялись, а гнулись. Вместо того, чтобы бороться с оппозицией, они перемещались и меняли земли – но удерживали трон Китая в течение нескольких веков.

Сравнительная хронология к главе 30

Глава 31. Микенцы в Греции

На Греческом полуострове между 1600 и 1400 годами до н. э. микенские города борются со своими соседями и ведут морскую торговлю

Пока минойцы Крита все глубже погружались в упадок и хаос, города на полуострове к северу от него становились все крупнее.

К 1600 году до н. э. население города Микены начало хоронить своих правителей высоко на холме в могилах, набитых ценностями. Кем бы ни были эти цари, они имели достаточную власть над своими подданными, чтобы и после смерти к ним испытывали почтение. Но их власть распространялась не слишком далеко за стены Микен. Царский дворец в Микенах мог состязаться с дворцом в Фивах на северо-востоке полуострова; третий сходный по масштабам дворец стоял в Пилосе на юго-западном берегу, а четвертый был построен совсем недалеко, в Афинах{277}. Города Греческого полуострова, отделенные друг от друга грядами гор, были независимы друг от друга и имели собственное управление с самых первых дней своего существования[111].

Несмотря на независимость, города активно торговали между собой, имели общие язык и культуру. Именно по городу Микены, самому крупному на полуострове, эта культура и получила свое название; по мнению историков, Фивы, Афины и Пилос также были населены микенцами.

Свидетельство, сохраненное для нас греческим историком Плутархом (и подтверждаемое другими историками), говорит о том, что минойцы и микенцы традиционно враждовали друг с другом с очень давних пор. Один из сыновей Миноса, путешествовавший по землям на севере полуострова, был убит микенцами, и в качестве платы за кровь сына Минос приказал Микенам взять на себя обязательство поставлять живых юношей и девушек в качестве пищи для человеко-быка, живущего под дворцом в Кноссе.

По утверждению Плутарха, это обязательство выполнялось городом Афины на юго-восточном берегу. Два года население Афин отправляло Минотавру своих сыновей и дочерей. Но к третьему году афинские родители начали с растущей горечью роптать, обвиняя царя Эгея, который, похоже, был беспомощен против тирании минойцев. Перед лицом их растущего гнева принц Тесей – старший сын Эгея – принял решение: он присоединится к третьей отправляемой партии дани седьмым юношей и попытается сразиться с Минотавром.

Эгей, не особенно надеясь, что его сын вернется, тем не менее, оснастил корабль для отправки дани, несший черный парус, дополнительным белым парусом. Тесей пообещал поднять этот парус, если он одолеет Минотавра и вернется невредимым. Если он вместе с другими падет жертвой человеко-быка, кормчий оставит черный парус, чтобы отец узнал о самом худшем до того, как корабль войдет в порт.

Микенцы

На Крите Тесея и остальных жертв отправили в Лабиринт, чтобы в его коридорах на них охотился Минотавр, пока не съест или они не умрут от истощения, не в состоянии найти выход. Но Тесей успел переглянуться с дочерью Миноса, Ариадной. Когда его уводили в лабиринт, девушка тайком дала герою клубок ниток. Тесей предусмотрительно привязал конец нити к дверному косяку у ворот подземелья, бросил клубок на землю и шел за ним, когда тот медленно катился вниз, к находящемуся под землей центру Лабиринта. Он достиг логова монстра, убил Минотавра и затем вернулся по нити назад. Затем он собрал остальных узников и повез их домой, сначала «просверлив дыры в днищах критских кораблей, чтобы предотвратить преследование»{278}. Но в упоении победой Тесей забыл сменить на корабле парус. Увидев на горизонте зловещий черный знак, Эгей бросился в море со скалы возле Афин. Тесей прибыл с победой в погруженный в траур город – а изумрудное море под стенами Афин с тех пор известно как Эгейское, в память о его отце.

Обрывки реальной истории посверкивают на гранях этого мифа. Мастерство микенцев в мореходстве отражается в просверливании Тесеем дыр в днищах кораблей и в приведении своего корабля домой. В «Илиаде», созданной восьмью веками позже, город Микены хвалится отправкой сотни кораблей в объединенный греческий флот: такое огромное количество кораблей изготовил царь Микен – один из самых могущественных лидеров экспедиции против Трои. Но ко временам Гомера Микены превратились в маленький, обветшалый и бессильный городишко{279}. Список кораблей в «Илиаде» свидетельствует о гораздо более древней истории морского могущества Микен[112].

Куда более вероятно, что микенские корабли были нагружены товарами, а не живой данью. Микенские гончарные изделия доходили на восток, до самого Каркемиша, и до Масата на севере земель хеттов. Микенские корабли плавали на юг до Египта, где нашли чашу из Микен, закопанную согласно официально принятому при Тутмосе III обычаю{280}.

Но в основном микенцы торговали с минойцами Крита. Царские захоронения Микен, место погребения, называемое Круг царских гробниц, наполнено минойской керамикой, ее раскраска сделана в минойском стиле, а фигуры микенцев изображены одетыми в минойские платья. Щиты солдат Кносса, сделанные из воловьих шкур, раскрашены пятнами, которые подражают защитной окраске животных; щиты микенцев несут такой же рисунок{281}.

Наконец, именно от минойцев микенцы научились письменности. Письменность минойцев развилась из образцов, возникших тысячи лет назад: из печатей с пиктограммами на товарах, а от пиктограмм – к модернизированному пиктографическому письму. Самая ранняя форма этого письма сохранилась на Крите в россыпях табличек и гравировок на камне, она обычно называется «линейное письмо А», чтобы отличать его от более тонкого последующего «линейного письма Б», варианта минойского письма, которое распространилось на север до микенцев{282}.

Несмотря на некоторые общие черты культур, между двумя народами с древних времен шла война. Победа Тесея – победа ума и культуры над грубостью и невежеством – отражает более позднее пренебрежение греков к другим цивилизациям. Даже Геродот озвучивает эту насмешку, объясняя, что греческий правитель Поликрат был первым человеком, развившим флот и утвердившим свое владычество на море: «Я не принимаю в расчет Миноса из Кносса и всех остальных ранее Миноса, которые держали море под контролем, – замечает между прочим Геродот, – остается лишь Поликрат, он первый, кто сделал это, из тех, кого мы называем человеческой расой»{283}.

Эта неприязнь обострилась соперничеством между двумя народами. Корабли обеих цивилизаций ходили в Средиземное море, и было не похоже, чтобы два флота могли сосуществовать в мире. Торговля с Египтом, имевшим золото и слоновую кость, была слишком прибыльной, любой царь понимал преимущества монополии. Но Крит мог похвастать стратегически выгодным положением, ведь он лежал как раз на торговом пути на юг, к Египту.

Минойские товары, найденные в микенских могилах, говорят о долгом периоде доминирования Крита. Но после извержения Тиры в соперничестве между Критом и Грецией наступил перелом. Теперь уже микенские гончарные изделия и чаши начинают массово появляться в минойских домах, а примерно с 1500 года до н. э. критские гробницы обнаруживают четкий микенский орнамент, который не появлялся на острове прежде{284}. Противостояние между Афинами и Кноссом завершилось: как победоносный Тесей, микенские города простерли властную руку над островом.

Примерно в 1450 году до н. э. город Кносс был разграблен, хотя его дворец остался на месте. Дворцы Маллии и Феста сровняли с землей. Несколько городов на Крите были покинуты; другие уменьшились в размерах, словно их молодое население, участвовавшее в сражениях, погибло или бежало в страхе.

Впрочем, как показало время, изменения не были такими уж значительными. Мы можем только предположить, что микено-минойские взаимоотношения еще более ухудшились, перейдя от острого соперничества к открытой войне. То, что дворец в Кноссе уцелел, свидетельствует о том, что завоеватели нуждались в существовании центрального минойского правительства; какой бы микенский царь ни осуществил вторжение, он мог использовать Кносс как собственную резиденцию{285}.

Но жизнь на Крите после завоевания, как было сказано выше, не претерпела значительных изменений. Гробницы остались более или менее такими же по конструкции. Писцы и торговцы продолжали пользоваться «линейным письмом Б», гончарные изделия минойцев тоже не изменились мгновенно{286}. Ко времени окончательного покорения Крита захватчики-микенцы стали больше похожи на минойцев. Их прибытие было больше похоже на поглощение, формальный переход лидерства от одной страны к другой, завершивший процесс, длившийся в течение веков. Цивилизация минойцев изменилась изнутри; в Лабиринте была пробита брешь.

Сравнительная хронология к главе 31

Глава 32. Битва богов

Между 1386 и 1340 годами до н. э. один фараон заключает стратегические союзы, следующий изменяет религию Египта, а пленные иудеи уходят в пустыню

Союз между принцессой Митанни и египетским фараоном Тутмосом IV, скрепивший договор между двумя странами, был, по-видимому, успешным; их сын Аменхетеп стал следующим фараоном[113].

Судя по сроку его правления, Аменхетеп III был еще подростком, когда взошел на трон в 1386 году до н. э. Его правление было отмечено укреплением мира и ростом богатства египетских городов. Надписи Аменхетепа III не повествуют о битвах; они описывают деяния царя, имевшего в своем распоряжении много свободного времени. Согласно одной надписи, за первые десять лет своего правления он убил 102 льва – это был любимый спорт египетских царей{287}. Другая приписывает ему убийство в один день пятидесяти шести диких быков во время охоты на диких животных. Очевидно, быков запирали в огороженном месте, прежде чем он начинал охоту; это сильно облегчало задачу{288}.

Торговля Египта процветала; среди предметов, найденных в Микенах, есть несколько вещей с нанесенным на них именем Аменхетепа III. И хотя царь совершил обязательное путешествие в Нубию, чтобы подавить еще один мятеж, сражение оказалось незначительным по масштабу. Дворцовая запись кампании говорит нам, что Аменхетеп

«…наследник Ра, сын Ра, возлюбленный Ра… Его величество привел к победе; он завершил дело первой же победной кампанией»{289}.

Эта одна военная кампания осталась единственной у Аменхетепа за все его правление. Хотя он присвоил себе титул «Покаравший азиатов», это было чисто публичным ходом – он никогда вообще не разбивал никаких азиатов. Ему этого не требовалось, так как его отец и дед уже создали царство для него.

Вместо этого Аменхетеп развернул масштабное строительство. Он выкопал озеро в милю длиной, чтобы его главная жена могла с комфортом плавать по нему на царской лодке с названием «Сияние Атона» – по имени бога-солнца. Он построил для себя самого огромный новый дворец; он добавил строений к храму Амона в Карнаке и построил оригинальный храм богу-солнцу возле города Луксор; он выстроил для себя громадный погребальный храм с двумя огромными сидящими по обеим сторонам фигурами, изображающими его самого. Правая статуя, согласно древним свидетельствам, громко стонала на заре и на закате: «Она издает звуки человеческого голоса, когда ее касаются солнечные лучи», – описывал римский историк Тацит{290}. Это происходило, вероятно из-за того, что камень быстро нагревался и охлаждался, но местное население испытывало при этом священный трепет. Аменхетеп открывал новые каменоломни и шахты, построил для себя резиденцию в Мемфисе и воздвиг усыпальницы в различных местах дальше вдоль Нила, к югу{291}. И он активно женился на всех принцессах, каких только мог найти. По крайней мере, семь дочерей мелких царьков из Месопотамии и земель западных семитов приехали во дворец Аменхетепа III в качестве невест.

Это было весьма целесообразно с политической точки зрения – но, вероятно, соответствовало также и его личным вкусам. Письмо, посланное одному из дворцовых чиновников правителем Газы, который по поручению фараона следил за самыми южными землями западных семитов, говорит:

«Посылаю вам информацию об отправке вам… прекрасных женщин… Все женщины, в количестве сорока, стоят по сорок кусков серебра каждая. Отправляю очень красивых женщин, но проверьте, чтобы ни у одной не было резкого голоса. И тогда царь, ваш господин, скажет вам: „Это очень хорошо”»{292}.

Как и его отец, Аменхетеп III протянул руку мира царству Митанни, все еще сильному и представляющему собой угрозу на севере. Царь Митанни Артадама – его дед по материнской линии – передал трон своему сыну Сударне II. Когда Аменхетеп III сел на трон, Сударна уже правил империей Митанни 10–12 лет.

Аменхетеп III послал к своему дяде просьбу о невесте и в ответ получил одну из принцесс (по-видимому, собственную кузину). Она прибыла с 317 слугами{293}, что показывало ее значимость в своем царстве, если не в царстве Аменхетепа; она стала одной из второстепенных жен фараона. Когда Сударну II немного позже сменил его сын Тушратта (брат принцессы), Аменхетеп III снова послал на север предложение о женитьбе. Тушратта согласился на союз, который связывал царские дома Митанни и Египта двойным узлом, и послал на юг собственную дочь. Теперь и сестра, и дочь Тушратты обе находились в египетском гареме{294}, а сам Тушратта стал одновременно зятем Аменхетепа, шурином и кузеном, продолжив таким образом египетскую традицию запутанных генеалогических узлов.

Но, похоже, Аменхетеп III был не прочь сыграть в двойную игру против своего кузена-свекра-шурина и его империи. Он также тайно принимал посланников из города Ашшура, который находился под протекторатом Митанни; вассальный царь Ашшура, Ашшур-надин-аххе II, тайком укреплял стены своего города, готовясь к мятежу{295}.

Аменхетеп III не имел с Ашшуром никаких прямых общих интересов. Вассалы Митанни не должны были торговать с иностранцами напрямую, как независимые государства. Однако фараон не только принял посланцев Ашшура, но отправил их назад со средствами для строительства укреплений, заслужив от Ашшура благодарность – и, вероятно, гарантировав таким образом союз против любой агрессии с севера.

Примерно в то же самое время он заключил тайный договор с новым царем хеттов, заклятых врагов Митанни. Этот царь, энергичный молодой человек по имени Суппилулиума, унаследовал свой титул от длинной цепочки абсолютно незаметных предков, и он тоже проявлял беспокойство из-за угрожающего могущества Митанни. Когда Аменхетеп III предложил ему союз («Давай строить только самые дружеские отношения между нами», – сказал фараон), хеттский царь согласился{296}.

Но это не стало последним дипломатическим достижением Аменхетепа. Он также женился на дочери касситского царя Вавилона – человека гораздо старше него; когда же того сменил сын, фараон выслал предложение жениться также и на дочери сына.

Схема была такой же, какую он использовал с царским домом Митанни. Но царь Вавилона выказал неожиданное упрямство и воспротивился воле фараона. В своем письме он возразил, что годами ничего не слышит о своей сестре:

«Ты просишь жениться на моей дочери. Но моя сестра, которую отец дал тебе, уже там, с тобой. И никто не видел ее, никто не знает, жива она или мертва»{297}.

Аменхетеп III ответил:

«Разве ты присылал сюда посла, который знает ее, который мог бы поговорить с ней и узнать ее? Ты присылаешь мне лишь ничтожеств – погонщика ослов вместо посланца!»{298}

Затем он резко указал, что вавилонский царь имеет репутацию легко отдающего своих дочерей любому, кто взамен предлагает золото.

Грубый намек, что Вавилон заботит лишь выкуп за невесту, был проигнорирован вавилонским царем – похоже, он в любом случае не ожидал от Египта учтивости. В ответном послании он предлагал самому взять в жены египетскую принцессу, но эта инициатива не встретила понимания у Аменхетепа: «С незапамятных времен, – огрызнулся фараон, – ни одна дочь царя Египта никому не отдается»{299}. Аменхетеп вел переговоры, планировал браки и женился, чтобы создавать союзы, – но он всегда оценивал положение своих союзников как более низкое.

Когда подошло тридцатилетие его правления, Аменхетеп III решил устроить празднование своего первого юбилея, обновления своей власти – хеб-сед.

В этот особенный юбилей Нил и его воды чествовались меньше, чем другая божественная сущность – солнце. Солнечный бог Ра был одним из древнейших богов Египта, и с самого начала своего правления Аменхетеп III заявил об особом его почитании. Он взял в качестве одного из царских имен титул «Ра, господин истины», и его надписи обращаются к нему как к «наследнику Ра», «избраннику Ра» и «образу Ра в Двух землях»{300}.

Как и матримониальная деятельность Аменхетепа, это почитание было удобной комбинацией личного вкуса и политического расчета. После восхождения к власти Пятой династии[114] жрецы Ра лишь немного уступали жрецам Амона, древнего бога-отца, первого из первых в египетском пантеоне. Амон всегда был довольно аморфным божеством; в действительности одним из его образов было отсутствие какого-либо образа, невидимое присутствие. Его называли «Скрывающийся», он был склонен надевать личины, временно заимствуя силу некоторых других божеств, чтобы замаскировать свою мистическую истинную природу{301}. Это давало его клирикам большую степень гибкости. Как показывают титулы визиря Хатшепсут, быть жрецом Амона значило претендовать на владение практически любой частью египетских богатств[115].

Почитанием Ра в качестве своего личного божества Аменхетеп III освободил себя от власти священников Амона – а также избежал передачи храму Амона еще большего количества земель и ценностей. Очевидно, солнце-бог Ра выказал свою благосклонность, пригласив Аменхетепа III в свой пантеон; на рельефе, посвященном празднованию, сын Аменхетепа согнулся в поклоне, выказывая почитание отцу, который стоит высоко на месте солнца{302}.

Это немного необычно: Аменхетеп IV, сын царя, редко появлялся на монументах своего отца, словно Аменхетеп III хотел держать его вне поля зрения своих подданных. Он уже назначил молодого человека на должность наместника царства Куш – это было название далекой южной части Нубии (или Верхней Нубии; она располагалась в районе Третьего порога, в то время как северная часть Нубии, Нижняя Нубия, была известна как Вава). Отправка наследника трона так далеко предполагает, что Аменхетеп III надеялся держать следующего претендента как можно дальше от трона.

Но он не мог отложить неизбежное навсегда. На тридцать восьмом году своего правления Аменхетеп III начал страдать от болезни, которая мучила его до самой смерти. Его зубы и челюсти, сохранившиеся как часть мумии, были в страшных гнойниках и, должно быть, постоянно болели; вероятно, эта болезнь носила инфекционный характер{303}. Его кузен-свекр-шурин из Митанни прислал ему помощь в виде статуэтки богини Иштар, вывезенной десятилетиями ранее из Ашшура. Аменхетеп III ответил словами благодарности – но, по-видимому, месопотамская богиня не имела силы в Египте; вскоре после того, как Иштар прибыла в Дельту, Аменхетеп III скончался.

Нубия

Во время его необычайно долгого правления Египет жил в мире и достиг беспрецедентного процветания. Аменхетеп IV, вернувшийся из нубийской ссылки, чтобы занять место отца, имел достаточно богатств для достойной жизни. Он решил превзойти отца в религиозном рвении. Аменхетеп III поклонялся солнцу-богу Ра; Аменхетеп IV положил начало абсолютно новой религии – поклонению самому солнцу.

Сам диск солнца в Египте называли «Атон»; он просто являлся одним из аспектов бога-солнца Ра. Но в руках Аменхетепа IV солнечный диск стал чем-то новым. В отличие от бога в образе смертного, какими были Осирис и Гор, да и сам Ра, диск солнца был абстрактным воплощением божества, демонстрацией чистой власти. В его сиянии другие боги пантеона исчезли.

Солнце не было просто главной силой – оно стало единственной силой. Боги египетского пантеона имели жен и супругов – Атон был единственным и самодостаточным. Боги египетского пантеона появлялись в образе смертных – Атон не имел формы. Боги египетского пантеона имели свои истории – Атон вообще не имел истории.

Аменхетеп IV встал на путь монотеизма.

На пятом году своего правления Аменхетеп IV объявил своим жрецам и придворным, что услышал божественное слово: Атон указал ему место, которое никогда прежде не застраивалось, и там в честь бога должна быть воздвигнута новая столица.

Место было голой и сухой песчаной равниной к востоку от Нила, окруженной полукругом скал. Это была кипящая от жары дыра, где каменные стены вбирали в себя солнечное тепло, а скалы заслоняли от ветров пустыни. Именно тут Аменхетеп IV намеревался построить город Ахет-Атон. Когда строительство началось, он изменил также и собственное имя. С девятого года правления он почти постоянно подписывался Эхнатон – почитатель солнца{304}.

Теперь правитель Египта больше не был просто «любимцем Ра» – он был ребенком Атона, сыном солнца, единственным земным воплощением и представителем этого божества. Собственная власть Эхнатона происходила напрямую от его знания Единого. Он взял на себя труд объяснить это в длинном кредо, которое написал собственноручно:

«Ты поднимаешься на горизонте Небес, о, живительный Атон, начало жизни… Когда ты садишься на горизонте, земля остается в темноте, будто она умерла… Земля проясняется, когда ты появляешься на горизонте. …Как же много ты делаешь! Деяния твои спрятаны от взора человека, Единственное Божество, похожего на которое не существует. … Ты в моем сердце, и нет никого другого, кто бы знал тебя так, как знает тебя твой сын, Аменхетеп. Ты сделал его мудрым по своему желанию и своей властью»{305}.

Перебравшись в свой новый город, Аменхетеп приказал стереть имя Амона в надписях. Рабочим пришлось замазывать его гипсом и заменять на имя Атон{306}. Амон не являлся настоящим богом; он был искаженной, испорченной версией истинного божества, и его могущественные жрецы больше не были в фаворе. Уничтожение было настолько полным, что едва ли где-то сохранилось хоть одно имя Амона.

Другие боги оказались не в лучшем положении. Эхнатон приказал строить новые храмы Атону, центр которых был открыт сверху, чтобы внутрь могло падать солнце. Прочие храмы были закрыты, жрецов выгнали и запретили вести службы. Их не заменили другими – Атон не нуждался в клириках, в чиновниках от религии, которые могли связать руки фараону. Ни сам бог, ни представитель бога на земле не желали делиться властью.

Несмотря на смену имени, Эхнатон оставался истинным сыном своего отца.

Менее чем через сто лет после правления Эхнатона, когда потомки Авраама ушли из Египта, в стране утвердились другая религия и политическое устройство.

По Пятикнижию, потомки Авраама разрослись до народа: иудеи, которые ранее жили как пастухи и кочевники в землях западных семитов, теперь стали угрозой для египтян. Они пришли сами и привели свои стада в хорошо орошаемый Египет, где поселились на севере и достигли процветания. Библейская история описывает, что коренное египетское население чувствовало себя неуютно рядом с энергичным – и, что гораздо важнее, плодовитым – народом, который старался расширить границы своего расселения и рассыпаться по всей остальной стране.

Египтяне всегда презирали «низких азиатов» на севере, а вторжения со стороны земель западных семитов оставались постоянной угрозой. В недалеком прошлом, еще на памяти живущих, Египет был захвачен западносемитским народом – гиксосами, которые (как и иудеи) десятилетиями жили в Египте, прежде чем захватить в нем власть. Поэтому едва ли удивительно, что присутствие еще одних преуспевающих иммигрантов могло заставить египтян нервничать.

Книга Исхода рассказывает нам, что фараон Египта согнал иудеев для принудительного труда на своих строительных объектах, и (когда это не снизило излишков населения) приказал кинуть в реку всех иудейских детей мужского пола. Мать одного из них спрятала своего ребенка. Когда через три месяца она поняла, что младенец стал слишком шумным, чтобы скрывать его дольше, она сделала корзину из папируса, обмазала ее смолой, положила в нее ребенка и поставила в тростнике у берега Нила, как раз возле того места, куда приходили купаться египетские принцессы. Принцесса пришла с толпой сопровождающих и нашла ребенка. Она распознала в нем иудея – но все равно решила взять его. Ребенок вырос во дворце под именем Моисей.

С первого взгляда кажется невозможным, чтобы принцесса взяла иудейского ребенка при существовавшей враждебности. Но мы знаем, что фараоны, начиная с Тутмоса IV, регулярно женились на дочерях восточных царских домов, а это означает, что принцесса вполне могла быть из такой семьи. Она могла знать и историю Саргона, который приплыл младенцем по Евфрату:

Скрыла меня мать моя, родив меня тайно.

Уложила в корзинку, из тростника сплетенную,

И запечатала крышку ее смолой.

Столкнула мама корзину в реку, но река пожалела меня.

История рождения Саргона послужила гарантией выбора, доказательством его божественности. Естественно, мать иудейского младенца знала эту легенду и использовала ее, будучи доведена до отчаяния и пытаясь (как оказалось – успешно) поставить своего младенца в один ряд с избранником судьбы.

Реальность пошла навстречу ее маскараду. Выросший Моисей покинул Египет, а затем услышал зов бога, которому поклонялся Авраам: он должен был вернуться в Египет и увести всех иудеев из рабства назад в землю, которую господь обещал потомкам Авраама. Когда Моисей прибыл ко двору, фараон (без сомнения, узнавший иудея-приемыша, который вырос во дворце; вероятно, молодые люди были примерно одного возраста) с возмущением отказал ему. За каждым отказом следовала божественная кара: десять бедствий, каждое последующее суровее предыдущего, пока сопротивление египтян наконец не было сломлено, и фараон согласился позволить иудеям уйти.

Исход стал центральным событием в истории иудеев, определяющим моментом, вокруг которого построена вся история еврейского народа. Но он никак не отражен в египетских хрониках.

Едва ли это удивительно. Исход иудеев был немыслимым случаем, подрывающим не только власть фараона и его двора, но также силу самих египетских богов. Несчастья сыпались, чтобы внедрить в умы тут, дома, мысль о недееспособности египетского пантеона. Нил, кровь Осириса и живая кровь Египта, стал грязным и отравленным; лягушки, священные для Осириса, появились в таком огромном количестве, что обернулись эпидемией; диск солнца скрыла тьма. Ра и Атон – оба оказались бессильными. Ни у одного фараона нет ничего подобного в описаниях событий, которые появлялись в прославляющих их надписях.

Наиболее общепринятая дата Исхода относится к 1446 году до н. э. – это конец правления Аменхетепа II, прапрадеда Эхнатона[116]. Другие оценки относят Исход на пару сотен лет позднее, к середине 1200-х годов до н. э., более чем на век отстоящих от самого Эхнатона. Большинство историков предполагает, что исход из Египта назад, в земли западных семитов, проходил постепенно, а меньшинство считает, что вообще не было никакого Исхода.

Для нас достаточно того, что иудеи ушли в пустыню и на несколько веков исчезли с международной сцены. Эти годы исторически незаметны, но теологически являются самыми важными. Именно в пустыне родилась их святая книга; в этой книге появляется иудейский бог как единая сила, без каких-либо сопровождающих, божество первого уровня, один-единственный Бог, который приносит жизнь от своего собственного имени.

Несмотря на это описание, иудейское Я есмь и Атон Египта почти не имеют общих черт, кроме своей самодостаточности. Иудейский бог, пусть и не антропоморфен, но четко персонален. Атон – это сила, Атон – это солнце, а иудейский бог никак не идентифицируется с созданным миром, и наверняка никогда не отождествлялся ни с солнцем, ни с луной. Он находится настолько далеко за диском солнца, что невозможно даже начать представлять его. Два монотеистических движения были близки по времени – но не по сути[117].

Сравнительная хронология к главе 32

Глава 33. Войны и браки

Между 1340 и 1321 годами до н. э. ассирийцы и хетты разрушают Митанни, Тутанхамон ликвидирует религиозную реформу в Египте, а хеттский принц чуть не становится фараоном

В землях Митанни царь Тушратта все больше волновался по поводу хеттов. Их энергичный новый царь Суппилулиума создавал армию по другую сторону гор Таурус, и Тушратта нуждался в помощи, чтобы сдерживать хеттов.

Логичным выбором союзника был Египет. Эхнатон, при всей занятости любимыми делами, все еще был царем самой могущественной империи из всех соседних государств. Он был также племянником Тушратты (а также чем-то вроде внука, так как уже два поколения женщин Митанни выходили замуж за представителей египетской царской семьи). Тушратта предложил фараону еще один брак – отдать за него свою дочь. Эхнатон согласился жениться, и дочь Тушратты отправилась на юг.

Но царь Митанни испытывал все большее раздражение из-за бесцеремонного обращения с ним племянника. В письмах, которыми обменивались владыки, Тушратта жалуется, что золото, отправленное на север в качестве платы за невесту, плохое: «Оно вовсе не похоже на золото, – говорится в одном письме. – Мои люди говорят, что золота в вашей стране больше, чем грязи, и вероятно, из-за великой любви ко мне ты не захотел послать мне такую распространенную вещь, поэтому отправил вместо него грязь»{307}.

После этого едкого комментария послания Тушратты своему новому зятю становятся все более раздраженными. Он напоминает Эхнатону, что его отец, Аменхетеп III, дорожил дружбой Тушратты (что, учитывая старания Эхнатона превзойти славу отца, было не самым мудрым поступком); он жалуется, что его посланцы томятся возле египетского двора почти четыре года, ожидая, пока фараон обратит на них внимание; вскоре он указывает, что он сам шесть лет ждет ответа на вопрос, отправленный в Египет с гонцом{308}.

Несмотря на брачные связи, Эхнатон избегал заключения союза с Митанни. Он был достаточно проницателен, чтобы понимать, куда дует северный ветер: хетты вооружались, они были сильны, а Суппилулиума являлся опытным стратегом. Царь хеттов уже посылал новому фараону подарки – сразу же, как только Эхнатон сел на трон. Этот жест доброй воли означал, кроме прочего, напоминание новому царю, что секретный договор между Египтом и Хаттусой все еще действует. «Как твой отец и я стремились к миру между нами, – написал немного позднее Суппилулиума, – так и теперь мы оба, ты и я, будем дружить… Давай помогать друг другу»{309}. Поставленный перед выбором между двумя союзниками, Эхнатон выбрал хеттов.

Похоже, Тушратта не знал об этом секретном договоре, но вскоре он увидел его результат: Суппилулиума, уверенный теперь, что Египет не придет защищать Митанни, двинулся на восток, к самой столице Вашукканни. Если Тушратта и смотрел на юг, ожидая помощи, то он делал это напрасно. Двор Эхнатона хранил величавое молчание.

Более того, вскоре у Митанни объявился еще один враг. Ашшур, который многие годы формально подчинялся Митанни, тайно перевооружался Египтом; теперь эта поддержка дала плоды. Ассирийский царь Ашшур-убаллит (вероятно, внук царя, который первым получил помощь от Аменхетепа III) привел своих воинов и присоединился к хеттам, атаковав Вашукканни с юга.

Тушратта, атакованный и с юга, и с запада, отвел своих людей из северной Месопотамии. Ашшур-убаллит немедленно объявил эту территорию принадлежащей Ашшуру. Впервые после падения династии Шамши-Адада Ашшур стал царством[118]. И в следующем же своем письме в Египет Ашшур-убаллит употребляет титул Великий Царь (одновременно прося дальнейшего субсидирования)[119]:

«От Ашшура-убаллита, царь Ашшура, Великий Царь, твой брат. Золото в твоей стране подобно грязи; можно просто собирать его. Зачем ты так бережешь его? Я строю новый дворец. Пришли мне золота для строительства. Когда Ашшур-надин-аххе, мой предок, написал твоему отцу, то получил двадцать талантов золота… Если твои намерения относительно меня дружеские, вышли столько же»{310}.

Это письмо, в отличие от подобного послания от Тушратты, явно не сочли оскорбительным. Вероятно, Эхнатон и не ждал другого от ассирийцев.

Тем временем на западном фронте Тушратте приходилось туго. Хетты подошли к стенам Вашукканни гораздо быстрее, чем он ожидал. Не готовый к осаде, он бежал из города с несколькими придворными. Но он выбрал своих товарищей неудачно: во время бегства один из спутников совершил покушение на него.

Ассирийское Среднее царство

Его старший сын и наследник, поняв, что сопротивление бесполезно, вернулся к врагам и сдался. Ему был оказан почет, но у него не было трона. В действительности после падения Вашукканни царства Митанни не стало. Хурриты отступили за Евфрат перед лицом продвигающихся хеттских войск. Тут, на склонах гор Загрос, с которых они пришли, они основали слабое родовое царство, которое крупные силы некоторое время игнорировали.

А Суппилулиума тем временем без особых столкновений продвигался с египтянами вниз на юг вдоль Средиземного моря.

Каждый город, который он брал, принадлежал Митанни, а не Египту – хотя на пути он прошел через принадлежавшие Египту земли{311}.

Эхнатон не возражал против образования этой империи. Но его бездействие в это время было не столько проявлением дружбы, сколько вынужденной мерой. Египетская армия мало сражалась под предводительством Аменхетепа IV и еще меньше при его сыне; солдаты отвыкли от войны. По Египту и вверх по берегу Средиземного моря распространилась чума. С чумой пришла нужда. Один второстепенный царек западных семитов писал фараону, извиняясь за нехватку меди, которую он посылал в качестве дани, – чума нанесла урон его рабочей силе.

Пострадала даже царская семья. Примерно на четырнадцатом году правления Эхнатона умерла его главная жена, а вскоре за ней – и вторая по положению. Эхнатон, у которого было три дочери и ни одного сына, решил, что самый надежный способ заполучить наследника – это лично сделать беременными всех трех царских принцесс.

Эта стратегия провалилась. Все дети оказались девочками, а средняя дочь скончалась во время родов.

Эхнатон выдал старшую дочь за дальнего родственника и объявил молодого человека своим наследником. Вскоре принцесса умерла. Старый фараон тоже почувствовал себя плохо и последовал за ней. Наследника короновали и посадили на трон, но всего на несколько дней, а затем он умер тоже. По-видимому, чума добралась и до царского дома.

Придворные выбрали царем девятилетнего мальчика по имени Тутанхатон. Совсем не ясно, был ли он царской крови; но наверняка он не был сыном Эхнатона, хотя, похоже, рос во дворце. В девять лет его забрали от воспитателей и сделали фараоном, его право на власть усилили церемониальной женитьбой на единственной выжившей дочери Эхнатона – самой младшей, которая была старше мальчика и стала уже матерью принцессы (от собственного отца).

Тутанхатон был окружен советниками и придворными, которые наблюдали, как Египет теряет власть над севером, и боролись с чумой, пока Эхнатон строил свои храмы Атону. Мальчик сам видел, как вымирали члены царской семьи, один за другим. Трон должен был казаться ему смертным приговором: теперь его отдали под гнев старых богов.

Поэтому он игнорировал деятельность Суппилулиумы на севере и, наставляемый своими советниками-регентами, начал заниматься более срочными делами. Он отверг имя Тутанхатон и переименовал себя в Тутанхамона, чтобы продемонстрировать свою лояльность древнему богу. Следуя желаниям своих советников, он приказал удалить имя Эхнатона с монументов, снять его надписи с барельефов, разбить его статуи[120]. Великий город Атона стал называться Амарной.

Когда это было сделано, Египту снова пришлось повернуться лицом к остальному миру. Государство Митанни больше не представляло проблемы, но на севере лежало государство гиксосов, огромное и угрожающее; Ашшур-убаллит вел себя в своей столице как император; тем временем в южной части Месопотамии, в Вавилоне, возвысился военачальник касситов Бурнабуриаш I, который решил заявить протест. Он написал молодому Тутанхамону, предложив новому царю прекратить оказывать уважение Ашшур-убаллиту. Теперь, когда Митанни выпустила Ашшур из рук, заявил Бурнабуриаш, город должен по праву принадлежать Вавилону. Он будет контролировать город, а не Ашшур-убаллит, и совершенно негоже Ашшур-убаллиту называть себя «Великим Царем»{312}. Более того, Тутанхамону не следует принимать посланцев Ашшура, будто тот имеет право вести собственные иностранные дела. «Я не посылал этих ашшурских вассалов к тебе, – написал Бурнабуриаш. – Почему они прибыли в твою страну по собственной воле? Если ты любишь меня, они не будут вести каких бы то ни было дел. Отошли их ко мне с пустыми руками»{313}.

Тутанхамон игнорировал это требование, и ашшурские посланники продолжали появляться при египетском дворе. С Ашшур-убаллитом обращались как с царем, поддерживали его власть и оснащали его армию; он просидел на своем троне почти тридцать лет.

В конце концов Бурнабуриаш оставил надежду перетянуть Египет на свою сторону против Ашшура и взял другой курс. Он предложил, чтобы Ашшур-убаллит прислал свою дочь в жены вавилонскому наследному принцу, Караиндашу. Ашшур-убаллит согласился – судя по всему, увидев в этом браке способ обезопасить свою новую империю от нападений с юга. Свадьба была должным образом отпразднована. В свой черед Караиндаш вскоре стал отцом наследника, и два государства, Ашшур и Вавилон, существовали бок о бок в хрупком мире.

Но мир длился только до тех пор, пока не умер Бурнабуриаш. Перед смертью он решил обойти сына в пользу своего полуашшурского-полувавилонского внука, оставив несчастного Караиндаша в положении царского жеребца-производителя. Вероятно, он надеялся, что мальчик по праву царского наследования будет иметь шанс претендовать и на ашшурский трон – это привело бы Вавилон и Ашшур под одну корону.

Вместо этого он приговорил внука к смерти. Касситы в армии восстали. Они посчитали, что новый царь-полукровка не имеет права на трон Вавилона. Они напали на дворец, убили царя-полуашшурца и поставили на его место военное правительство{314}.

На этом месте в игру вступил Ашшур-убаллит. Фрагменты писем и сохранившиеся надписи не дают возможности подробно восстановить его действия; судя по всему, он казнил убийц своего внука. Был провозглашен новый царь – но невозможно сказать точно, кто был этот новый царь или какую роль играл в коронации Ашшур-убаллит. Мы можем сказать наверняка только то, что ашшурцы не пришли править Вавилоном. Касситский царь, быть может, младший сын Бурнабуриаша, остался на троне города. В какой-то момент во время хаоса Караиндаш, по-видимому, был убит.

Ашшуро-вавилонский союз не был единственным странным браком в этом регионе.

Процарствовав чуть менее десяти лет, Тутанхамон неожиданно умер; обстоятельства его смерти никогда не станут известны – возможно, его поразила стрела. Он был похоронен с великой помпой. Может, его гробница была и не богаче гробниц его предков – но, в отличие от других, она оставалась не разграбленной до ноября 1922 года.

Тутанхамон не оставил после себя детей. Его жена Анхесенамон (как и муж, она сменила свое имя в честь Амона) была беременна дважды. Оба раза она рожала преждевременно, и младенцы появлялись мертвыми. Их крохотные тельца были тщательно забальзамированы и похоронены с отцом в царской гробнице{315}.

Теперь, когда ее муж умер, в царской семье не осталось живых родственников-мужчин, и не было ребенка от Тутанхамона, чтобы стать при нем регентшей. Анхесенамон начала беспокоиться о своем будущем. В конце концов, египетский двор не был свободен от амбициозных мужчин, которые были бы рады захватить власть – скорее всего, после ее неожиданной смерти. Главным среди них был ее дед по материнской линии – Эйе. Эйе служил у Эхнатона первым министром, оставался советником при Тутанхамоне и все еще находился во дворце: старый, потерявший терпение человек, который знал, куда прячут тела. Таким же могущественным, хотя и не таким старым, был полководец Хоремхеб, чья служба началась еще при правлении Аменхетепа III. Несмотря на такой долгий срок службы, ему было меньше пятидесяти – он поступил в армию в тринадцать лет.

Анхесенамон, боясь обоих, придумала безумный план. Она написала царю хеттов Суппилулиуме и попросила его прислать одного из своих сыновей в Египет. Если он сделает это для нее, пообещала женщина, то она выйдет замуж за сына царя хеттов и сделает его фараоном.

В Египте не сохранилось копии этого письма, это предполагает, что оно было секретным. Письмо было найдено в развалинах Хаттусы, хеттской столицы:

«Мой муж умер, и у меня нет сына. А у тебя их много. Если ты дашь мне одного из сыновей, я сделаю его своим мужем. Я не могу выбрать никого из слуг и сделать его своим мужем… и я боюсь»{316}.

Такой ход был абсолютно неожиданным, и Суппилулиума испугался. Он был в хороших отношениях с Египтом, но не настолько хороших. Согласно его личным записям, он послал на юг несколько шпионов, чтобы выяснить серьезность намерений Анхесенамон{317}. Когда они ответили, что да, действительно, наследника на горизонте нет, Суппилулиума согласился на предложение и подготовил одного из сыновей к путешествию на юг.

Принц, однако, так туда никогда и не попал. Его встретила на границе радушная свита, организованная Хоремхебом, – судя по всему, Анхесенамон вынуждена была открыть военачальнику свой план. Хоремхеб недаром служил в армии несколько десятилетий: он хорошо знал, что лобовые атаки всегда более рискованные, чем нечаянные случайности. Двигаясь через Дельту к своей свадьбе, хеттский принц случайно умер.

Какие переговоры состоялись потом в Египте, неизвестно. Но немедленно после этих событий Эйе женился на своей внучке Анхесенамон и предъявил претензии на трон. Его первым шагом стало письмо Суппилулиуме, где отрицалась какая-либо причастность к смерти принца (и вина ловко переводилась на Хоремхеба). Суппилулиума мог и не поверить в это – но у него не было возможности отомстить за смерть сына. Прежде, чем он успел отправиться со своей армией на юг, в лагере хеттов разразилась чума, и самый великий хеттский царь умер.

Эйе очень скоро тоже умер, просто от старости. Он правил менее четырех лет. Как только его похоронили, Хоремхеб объявил себя фараоном. Что случилось с Анхесенамон, осталось тайной. После брака со стариком египетские записи никогда больше снова не упоминали ее имени.

Сравнительная хронология к главе 33

Глава 34. Величайшая битва древности

Между 1321 и 1212 годами до н. э. начинается Девятнадцатая династия Египта, Рамзес II насмерть бьется с хеттами у Кадеша, а ассирийцы начинают век завоеваний

Хоремхеб смог продержаться на египетском троне двадцать восемь лет. Он закончил восстановление храма Амона, которое начал Тутанхамон; он приказал сровнять с землей остатки храма Атона; он восстановил духовенство Амона простым назначением на роль его жрецов своих старых армейских товарищей. Так как он имел самый высокий ранг в египетской армии, то мог быть абсолютно уверен, что армейская дисциплина сдержит среди жрецов-офицеров любое намерение узурпировать власть{318}. А затем он умер в возрасте глубоко за восемьдесят, пережив пять правивших фараонов.

У него не было сына, поэтому он назначил своим наследником другого военного. Этот военный стал Рамзесом I – первым фараоном, который не имел никакой кровной связи (реальной или воображаемой) с любой из предшествующих царских линий. Он был ненамного моложе Хоремхеба и умер после года пребывания на троне, не совершив ничего заметного.

Но с этого непримечательного начала берет истоки великая Девятнадцатая династия Египта[121]. Рамзес I передал трон своему сыну Сети (его помнят в основном из-за строительства храмов в любом более-менее подходящем месте); Сети, в свою очередь, оставил корону своему сыну – Рамзесу II. Рамзес II заслужил славу благодаря продолжительности своего правления, количеству строительных проектов, легендарной силе своей армии и тому, что случайно выдержал величайшее сражение в мире.

После убийства сына Суппилулиумы и смерти великого хеттского царя от чумы хеттско-египетский договор расстроился. Вдоль границы между двумя странами стали обычными вооруженные столкновения. Ко времени прихода на египетский трон Рамзеса II корона хеттов перешла к Муваталли – внуку Суппилулиумы, а Египет потерял свои самые северные владения: город Кадеш, который Египет удерживал больше века, перешел в руки хеттов.

Первый раз новый фараон женился в пятнадцать лет или около того, и к двадцати пяти уже был отцом по крайней мере семерых детей, а также участвовал как минимум в двух военных кампаниях отца в землях западных семитов{319}. Воцарившись в Египте, он недолго выжидал, чтобы атаковать главного противника – хеттов. В 1275 году до н. э., примерно через три года после восшествия на трон, он начал планировать кампанию по возвращению назад Кадеша. Город стал больше, чем просто предметом спора; он сделался символом противоборства между империями. Кадеш находился слишком далеко на севере, чтобы египтянам было легко его контролировать, и слишком далеко на юге для управления со стороны хеттов. Та империя, которой он принадлежал, могла хвастаться превосходством в силах.

К концу 1275 года до н. э. Рамзес II узнал от своих шпионов, что Муваталли нет нигде возле Кадеша. Это создавало прекрасные условия для нападения, поэтому Рамзес II собрал неслыханное число солдат – согласно его собственному рассказу, двадцать тысяч, разделенных на четыре отряда с названиями Амон, Ра, Птах и Сет. Он двинулся на север. Чтобы добраться до Кадеша, потребовалось не менее двух месяцев, но Рамзес II был уверен в успехе, так как им были захвачены и допрошены солдаты из передового отряда хеттов; они сообщили ему, что армия хеттов все еще далеко на своей территории и не может скоро оказаться у Кадеша. Он выстроил четыре свои «дивизии» в боевой порядок, символизирующий иерархию богов: Амон – впереди, Ра – следом, Птах – за ним и Сет – сзади, и двинулся к городу.

Но захваченный передовой пост оказался подсадной уткой. Муваталли находился как раз позади Кадеша с сорока восемью тысячами солдат хеттов и наемников, собранных как раз для этого случая. Почти три тысячи солдат находились на колесницах, каждая из которых имела возницу, лучника и щитоносца, чтобы защищать лучника во время стрельбы{320}. Пока армия Рамзеса разворачивалась у Кадеша, а первая дивизия разбивала осадный лагерь к западу от города, войско Муваталли выкатилось вперед, как сметающий все на своем пути ураган. Хетты обошли дивизию Амон с тыла и ударили по второй дивизии, Ра, отрезав под Кадешем самого Рамзеса II с пятью тысячами солдат дивизии Амон от оставшихся позади двух дивизий{321}. Почти семьдесят тысяч человек схлестнулись у стен Кадеша.

Возглавляемый Рамзесом авангард египтян был гораздо слабее противника, и его вместе с фараоном ждала незавидная судьба. Но неожиданно хетты столкнулись с проблемой. Дивизия Амон развернулась на относительно небольшом пятачке, пригодном для маневрирования, и когда колесницы атаковали ее, они стали мешать друг другу, потеряли строй и начали сбиваться в кучи{322}. Пехота хеттов по численности многократно превосходила египтян, но к Рамзесу II вовремя подошла помощь. Судя по всему, он заранее послал часть армии морем – вероятно, на случай, если его силы вдруг попадут в трудное положение на суше{323}. Свежие резервы подошли к полю боя с севера – как раз в тот момент, когда дивизия Птах атаковала противника с юга. Такое сражение на два фронта, похоже, привело хеттов в замешательство; их армия, в значительной мере состоявшая из наемников, оказалась менее дисциплинированной, чем менее многочисленные, но сплоченные и организованные египетские войска. Муваталли имел людей в резерве – но отвел их, возможно, подозревая, что у египтян на подходе еще есть подкрепление. Когда темнота спустилась на поле боя, хетты отступили, чтобы перегруппироваться.

На заре сражение началось снова. Но теперь элемент неожиданности был упущен, и опыт египетских солдат дал свой результат. Битва зашла в тупик, и Муваталли предложил перемирие. Рамзес II отклонил предложенный мир – но, по-видимому, согласился уйти домой с пленными и добычей, оставив Кадеш в руках хеттов. Когда он вернулся в Египет, то объявил там о своей победе.

Если эта победа и не стала оглушительным триумфом, она превратилась в таковой несколько позже, когда Рамзес II, приукрашивая рассказы о сражении, приказал вырезать на стенах египетских храмов посвященные ей рельефы (их сохранилось не менее девяти), со множеством детальнейших изображений египтян, убивающих хеттов. Изложение рассказа об этой битве стало школьным упражнением для выработки почерка у детей, как и победы Цезаря над галлами веками позже{324}. Битва при Кадеше, хотя реально и окончилась вничью, стала символом египетской военной мощи.

Это показывает, насколько далеко ушел Египет от былого могущества. Государство все еще оставалось мощным – но оно стало империей, мировое лидерство которой зависело от репутации не меньше, чем от реальной силы. Если бы египетская армия в действительности оставалась такой непобедимой, какой ее изобразили на рельефах Рамзеса II, он не отступил бы домой, оставив Кадеш в руках хеттов. Вместо этого Рамзес посвятил свою деятельность символам превосходства; он строил на безопасных территориях своих земель больше храмов, статуй и монументов, чем любой другой фараон до него. Так уж сложилось, что Рамзес II приобрел репутацию одного из величайших фараонов в египетской истории – хотя на деле он потерял часть северных владений, приобретенных Тутмосом III двести лет тому назад.

На севере другая великая империя испытывала свои трудности. К этому моменту хетты, похоже, заключили договор с царями Вавилона далеко на юге – по крайней мере, мы можем предположить это, так как Муваталли именно в Вавилон посылал гонцов за врачом, чтобы тот приехал и помог ему в какой-то личной медицинской проблеме. Сохранилось письмо, написанное братом Муваталли после смерти царя, отвечающее на запрос Вавилона о докторе, возвращения которого ждали при вавилонском дворе. «Он женился на моей родственнице и решил поселиться тут, – примерно так говорит письмо, – поэтому перестаньте обвинять меня, будто я держу его в тюрьме; какая мне польза от арестованного доктора?»{325}

Отношения между хеттами и ассирийцами были менее дружественными. Новый царь Ашшура Адад-нирари упорно пробивался на север через территории, на которых после ухода Митанни царил хаос, и объявлял их своими владениями. Он также провел минимум одну пограничную войну с Вавилоном на юге, во время которой Ассирия смогла захватить порядочную часть северной вавилонской территории. Победы были настолько впечатляющими для Адад-нирари, что он, обратившись к освященной веками ассирийской традиции, назвал себя Царем Мира:

«Адад-нирари, прославленный владыка, – начинается одна надпись, – любимец богов, господин, посланец земли богов, основатель города, победитель могущественных духов касситов… который побеждает всех врагов и на севере, и на юге, который топчет их земли… который берет в плен все население и расширяет границы; царь, к ногам которого Ашшур… принес повиновение всех царей и владык»{326}.

Тем временем хеттский царь Муваталли умер после многих лет правления. Он оставил трон своему сыну, который немедленно лишил положения при дворе следующего наиболее могущественного человека – брата Муваталли (и собственного дядю), попытавшись отправить его в ссылку. Этот человек, Хаттусили, не пожелал отправляться в изгнание. Он собрал своих последователей, арестовал царя и сам объявил себя царем под именем Хаттусили III. Самый длинный сохранившийся со времени Хаттусили III документ – это прочувствованный текст, известный как «Извинение», в котором он более или менее логично объясняет, что (1) боги дали ему право править и (2) успешный захват им трона доказывает, что боги дали ему право править{327}. Это не совсем убеждало хеттов; отдельные записи из Хаттусы свидетельствуют, что царь провел большую часть своего правления в сражениях, пытаясь одержать верх в гражданской войне.

Очень скоро Хаттусили III понял, что не может справиться одновременно с собственным народом, с египтянами на юге и с нарастающей ассирийской угрозой на юго-востоке. Ассирийского Адад-нирари сменил на троне Салманасар I, который оказался даже еще более агрессивным, чем его предшественник, и запустил процесс захвата остальной территории бывшего царства Митанни. В одной битве против Салманасара хеттские солдаты присоединились к силам арамеев, но были обращены в бегство: «Я убил бессчетное количество побежденных и разбежавшихся воинов, – хвастался Салманасар I. – Я вырезал полчища их, 14 400 из них я уничтожил и взял живыми в плен». Последнее означало, что он взял их в плен и ослепил – этот беспричинный акт жестокости стал стандартной практикой в войнах ассирийцев. Салманасар также заявил, что захватил 180 городов, превратив их в руины: «Армию хеттов и арамеев, а также их союзников, я вырезал как овец»{328}.

Ассирия на востоке не предполагала мира, поэтому Хаттусили решил обезопасить свою южную границу, заключив мир с Египтом. Для Рамзеса II это был довольно сложный момент, так как законный наследник трона, сын Муваталли, сбежал от дяди из тюрьмы и объявился при египетском дворе, прося убежища{329}. (Он обращался также к ассирийскому царю Салманасару – но тот, не желая предоставлять убежище, отказал хеттскому беглецу.)

Почуяв прекрасную возможность принять под свое покровительство империю хеттов, Рамзес II тоже отказал ему. Он выпроводил сына Муваталли, согласился на мир с узурпатором дядей и даже закрепил союз с ним, женившись на двух дочерях Хаттусили III. Мир был неизбежен; Рамзес II больше не контролировал большинство территорий западных семитов, которые когда-то принадлежали Египту. Мелкие царьки, живущие вдоль берега Средиземного моря, не имели чести видеть барельефы, разъяснявшие, что битва при Кадеше была великой победой египтян. Они просто знали, что египтяне отошли после тяжелой битвы; сами же эти земли ныне находились в состоянии постоянных мятежей. Для египетской армии не существовало возможности добраться до земель хеттов без сражений на каждом шагу своего пути.

Египет был вынужден заключить союз с врагом. Но Рамзес II все еще обдумывал возможность разворота. Он имел договор, который обещал, что Египет не будет атакован хеттами, условия договора были вырезаны на стенах храма в Карнаке с предварительным замечанием, говорящим, что хетты явятся к нему просить мира. И он отказался послать свою дочь на север, чтобы она вышла замуж за хеттского принца, хотя дочерей у него было множество. К этому времени Рамзес II, большой любитель женщин, имел больше ста детей; на храмовых рельефах они следуют за ним, как будто он был дудочником-крысоловом. Египетских принцесс не отправляли в иностранные земли.

Версия же хеттов о договоре, опубликованная в Хаттусе, заявляет, что египтяне первыми попросили мира{330}.

Рамзес II умер, когда ему было далеко за восемьдесят. Он оказался вторым по продолжительности правления фараоном в египетской истории. Он оставил свои следы по всему Египту; его храмы Амону и остальным богам египетского пантеона, его монументы и его статуи, его города и его надписи были повсюду. Его бальзамировщики предусмотрительно сохранили выдающийся крупный нос фараона при помощи перца, чтобы тугое бинтование мумии не сплющило его на лице. В результате эта характерная черта его облика видна не только во всех концах Египта, но выделяется также и на мумии.

Сравнительная хронология к главе 34

Глава 35. Битва за Трою

Микенцы нападают на город Трою между 1260 и 1230 годами до н. э. – и сильно страдают от своей победы

На северо-западном берегу Малой Азии, в самом углу полуострова, куда никогда, даже во времена своего наибольшего величия, не доходила власть хеттов, стоял город Троя.

В годы, когда Вавилон и Ассирия, Вашукканни и Хаттуса сражались за право контролировать земли от Залива до берегов Средиземного моря и севернее, почти до Черного моря, множество горных племен, пустынных вождей и древних городов все еще оставались независимыми от контроля крупных государств. Троя была одним из таких городов. Она возникла почти за две тысячи лет до описываемых событий, когда ее царь возвел стены вокруг своей крохотной деревушки, чтобы защитить людей от враждебного и алчного окружения. За века город не раз сгорал и вновь отстраивался, дряхлел и обновлялся, уменьшался и затем вырастал снова – опять и опять, оставляя слой за слоем культурные отложения.

В дни, когда Рамзес II и Хаттусили III заключили свой договор, Троя, лежавшая не так далеко на западе от процветающего царства хеттов, переживала свое седьмое возрождение (названное археологами «Троя VIIa»)[122]. Это был богатый город, не испытывавший особой нужды во ввозе продуктов питания или товаров: Троя стояла на равнине с большим количеством плодородных земель. В ближайших водах водилось много рыбы, на лугах паслись овцы. Кроме того, Троя была знаменита своими табунами лошадей, которые питались излишками зерна{331}.

Но в период между 1260 и 1230 годами до н. э. Троя была уничтожена огнем и войной. Ее стены были снесены, в самом городе имела место резня: непогребенные человеческие кости так и остались валяться на улицах.

История о начале этой войны через пятьсот лет была изложена в «Илиаде».

После снятия с нее кожуры предвзятости суть легенды становится достаточно ясной. Менелай, царь греческого города Спарта, женился на принцессе из Аргоса, города, который лежал севернее его собственного. Эта принцесса, Елена, привлекла блуждающий взгляд Париса, сына царя Трои, довольно храброго воина, но завзятого бабника. Между прочим, в глазах собственных сограждан мужского пола это отнюдь не делало его образцом мужественности и объектом для подражания – что выгодно отличает тогдашних троянцев от наших современников. «Парис, красавчик, – кричит ему брат, – ты волокита и соблазнитель!»{332}

Словом, Парис соблазнил Елену и затем увез ее в Трою. Менелай, супруг Елены, решил отомстить и попросил своего брата Агамемнона помочь ему в войне с Троей.

Агамемнон был могущественным греческим царем (его народ у Гомера именуется ахейцами), поэтому он призвал все греческие города присоединиться к их войску и отплыть единой флотилией к Трое, чтобы отомстить за оскорбление брата (оскорбление Елены при этом не особо учитывалось). Греки прибыли на берег Малой Азии, но не смогли взять город из-за доблести троянских солдат и высоты троянских стен. Войска расположились вокруг города, взяв его в блокаду на долгие десять лет.

Осада – декорация центральной драмы «Илиады», а центром истории являются подвиги великого воина Ахилла, который происходил из Фессалии (горного района на севере Греческого полуострова). К концу «Илиады» мы очень много узнаем об Ахилле – но греческая армия все еще торчит под стенами Трои, а троянский царь Приам все еще занимает свой трон. Сама война идет где-то за кулисами. К началу второй эпической поэмы, «Одиссеи», осада закончилась, Троя уже разграблена, и греки отправились в долгий путь домой.

История падения Трои к ногам осаждающих греков рассказывается по частям различными греческими поэтами, но появляется в завершенной форме гораздо позднее, во второй книге «Энеиды», созданной римским поэтом Вергилием:

Разрушен войною и сломлен судьбой,

И множество лет утекло с той поры,

Когда хитроумные греки коня сотворили

С холм высотой и с сосновыми ребрами…

По жребию воинов отобрав,

Спрятали всех в его чреве глубоком,

Живот до отказа набив храбрецами{333}.

Когда греки шумно продемонстрировали свой уход, троянцы, приняв коня в качестве подарка римской богине войны Минерве, затащили его в город, игнорируя при этом различные страшные предзнаменования и предупреждения. Они отпраздновали победу, уснули, мертвецки пьяные, и тогда греческие воины вылезли из брюха коня.

Они разбежались по городу, спящему в пьяном угаре,

Убили они часовых всех и распахнули ворота,

Оценив их крепость достойно, и в ряды атакующих влились…

…Город охвачен огнем; греки отныне хозяева тут{334}.

Оба, и Вергилий, и Гомер, описывают эту войну XIII века до н. э., используя язык и речь, вооружение и оружие, политические проблемы и героев своего собственного времени. Но поэма все-таки сохраняет зерна исторических событий. Троя была сожжена, ее жители погибли или спаслись бегством.

Итак, кто же в действительности участвовал в войне против Трои?

Город наверняка пал не во время жизни Гомера, когда бы это ни произошло. Общее научное мнение ориентировочно помещает Гомера примерно в 800 год до н. э. В крайнем случае, он мог жить немного раньше, но невероятно, чтобы он жил в 1230 году до н. э. – а это самая последняя из возможных датировок, которую археологи отводят пожару, погубившему «Трою VIIa». Гомер рассказывал историю прошлых лет.

Детали легенды показывают нам автора, создававшего художественно-историческую литературу. Переводчик И. В. Райю указывает, например, что Гомеров Нестор (царь Пилоса, микенского города, которому приписывали отправку в экспедицию против Трои 60 кораблей) пьет из чаши с двумя голубками; идентичная чаша была найдена в руинах Микен{335}.

К 1250 году до н. э., когда пользовались чашей, украшенной двумя голубками, микенские владыки Микен, Фив, Афин и Пилоса уже превратили свои города в маленькие царства, окруженные стенами и связанные гладкой дорогой для колесниц. Кносс на Крите за морем, возможно, некоторое время управлялся микенским правителем, но к 1350 году до н. э. он был окончательно разрушен[123]. Микены теперь были самым могущественным из греческих царств; Фивы, Пилос и Афины отставали ненамного. Царь Пилоса правил теперь таким количеством земель, что разделил их на шестнадцать районов, каждый со своим правителем и его заместителем, которые каждый год отправляли в Пилос налог в виде бронзы{336}. Эти крупные центры вели активную торговлю с хеттами и египтянами – ни одна из этих империй не делала попыток завоевать города греческого полуострова. Хетты вообще не были моряками, и хотя египтяне пользовались лодками на Ниле, они не любили море, которое называли «Великий Зеленый» и обычно избегали{337}.

Что породило конфликт между микенскими городами и троянцами, мы не знаем. Ссора действительно могла иметь под собой пленение принцессы. Дипломатические браки, имевшие место по всему Древнему миру, показывают, что в таких деликатных переговорах определялся статус договаривающихся: те, кто посылал принцесс, стояли ниже; те же, кто их принимал в жены, демонстрировали тем самым большее могущество.

Геродот, писавший много позже, также рассказывает историю о похищении Елены сыном Приама. В своей «Истории» он заявляет, что слышал эту легенду из независимого источника – от персов, которые считали, что греки переусердствовали.

«Хотя персы считают похищение женщин незаконным действием, они также утверждают, что глупо что-то предпринимать и мстить из-за женщин, раз уж их уже похитили; разумнее, говорят они, не обращать на это внимания, потому что очевидно, что женщины являются добровольными участницами своего похищения, иначе этого не произошло бы»{338}.

Это замечание (которое намекает на то, что похищение было произведено отнюдь не без желания женщины, но не развивает эту тему) приводит Геродота к такому объяснению возникшей враждебности между греками и персами:

«Греки собрали могучую армию из-за женщины… а затем вторглись в Азию и разбили Приама с его силами. С тех пор персы считали греков своими врагами… Они датируют возникновение своей вражды с греками от времени падения Илиона»{339}.

Это еще один анахронизм, так как во время разграбления Трои VIIa Персия еще вообще не существовала. И все-таки он показывает, что города Греческого полуострова и Малой Азии долгое время ненавидели друг друга. Роберт Грейвз предположил, что похищение, хоть и реальное, было актом реванша за предшествующий рейд микенцев на троянскую землю{340}. Похищение Елены было вызвано враждой, которая существовала уже много лет.

Из-за чего бы ни началась война, микенцы победили в битве, и Троя пала. Но вскоре сами микенцы начали долгое скольжение вниз с вершины своего могущества. Города уменьшались, ветшали, становились менее безопасными.

Возможно, это началось еще до осады. Фукидид рассказывает нам, что война длилась так много лет, потому что осаждавшие город микенцы не имели достаточно средств, чтобы нормально снабжать себя; так как им не хватало пищи, им приходилось часть времени тратить на ее выращивание и проведение пиратских рейдов в Эгейском море, а не сражаться беспрерывно{341}.

Война с Троей просто ускорила деградацию. Из «Одиссеи» мы узнаем, что победа над Троей была того рода, какая позднее получит имя царя Пирра; победой, которая сокрушила победителя почти так же, как и побежденного. «Одиссея» проникнута атмосферой печали. В словах Нестора, царя Пилоса, рассказ о ней звучит печально, хоть микенцы и победили:

Это история о скорби, которую мы испили в той земле,

мы, сыны Ахеи, необузданные в гневе, и вынесшие горя без меры…

Там пали лучшие из нас… а многие другие заболели,

мы много страдали там …

Когда ж разорили мы город Приама гордый,

домой направились на кораблях своих…

Но и тогда определил нам Зевс губительную судьбу 11.

Микенские герои медленно возвращались домой – чтобы расстраивать уже устоявшийся там новый домашний уклад, убивать наследников, красть благородных людей, грабить урожаи и уводить жен, принадлежащих другим. Их прибытие принесло много беспокойства: «последний из героев, вернувшийся домой, – рассказывает нам Фукидид, – вызвал немало переворотов и интриг, последовавших повсюду»{342}. Пик славы микенцев прошел и никогда больше не возвращался.

Сравнительная хронология к главе 35

Глава 36. Первый царь в Китае

Примерно в 1200 году до н. э. в Китае ремесленники Шан начинают отливать бронзу, жрецы Шан делают рисунки на кости для гадания, а шанский царь правит из города Инь

После переезда столицы государства в город Инь при хитром и гибком Пань Гэне династия Шан погрузилась в относительный покой примерно на век. Следующий правитель, который всплывает как личность, – это двадцать второй шанский царь Ву Дин, который правил, вероятнее всего, около 1200 года до н. э.

Ву Дин, согласно древнему своду исторических преданий «Шу Цзин» (созданному через несколько сотен лет после событий, но еще до времен Сыма Цяня, который использовал их как один из своих источников), провел свои юные годы в среде «низких людей», бедноты и крестьян. Затем он начал править, не говоря ни слова:

«Он не разговаривал три года. И позднее он все еще был склонен не разговаривать – но когда он говорил, его слова были полны гармоничной мудрости. Он не смел позволить себе бесполезной легкости, но был значительным и спокойно руководил районами Инь во всех их вопросах, малых и больших, и никогда не роптал»{343}.

Тишина, определяемая молчанием, эта неожиданная добродетель царя, не особенно отличается от заявления Пань Гэна, что перенос столицы есть демонстрация силы, а не слабости. Власть царя Шан в это время явно не походила на ту власть, которой обладали хеттские, вавилонские, ассирийские и египетские правители с их вечным потоком угрожающих и льстивых посланий, их саморекламой, их хвастовством, их гонцами и дипломатами. Источником авторитета в Шан служило совсем другое.

Но, подобно Ву Дину, история почти совсем молчит о годах, когда государством управляли из города Инь. Шан оставил после себя остатки домов, кости и бронзу. Лишь они рассказывают нам об образе жизни Шан. Но они не так много говорят нам о том, какими были его правители.

Самые знаменитые предметы материальной культуры Шан – сосуды, оружие, прекрасно заточенные сельскохозяйственные инструменты, украшения – сделаны из литой бронзы. Они служат подтверждением власти шанского правителя. Как и строительство пирамид, литье бронзы нуждалось в царе, который мог заставить массу людей заниматься неприятной и трудоемкой работой, в данном случае – добыванием руды из шахт в холмистой местности к северу от реки Хуанхэ.

Работа шахтеров и ремесленников представила, по словам одного из ученых, занимающегося Древним Китаем, «великое художественное достижение человечества»{344}. Никакой другой древний народ не был способен отливать бронзу в такие утонченные формы{345}. Бронзовые рукояти дротиков были украшены бирюзой и увенчаны лезвиями из белого жадеита; упряжь лошадей скрепляли богато украшенные бронзовые пряжки; бронзовые маски придавали надевавшему их грозный или комичный вид. Сосуды для пищи и вина, самые сложные из всех бронзовых изделий, имели форму драконов, быков или других существ, а завершали их богатые рельефные ручки. На некоторых сосудах выгравированы названия, другие имели знаки, показывающие их предназначение. Иногда надписи указывали год или празднество.

Эта отрывочная информация, какой бы скудной она ни была, свидетельствует, что население Шан все больше привыкало пользоваться письмом. В Китае письмо развивалось по тому же образцу, что и в Месопотамии, и на Крите: оно возникло примерно за 4000 лет до н. э. как отметки владельцев предметов, а затем становилось все более сложным. Но, похоже, китайское письмо развивалось абсолютно независимо от письменности где-либо еще в Древнем мире. Самые ранние значки с реки Хуанхэ были изображениями, но письменность Китая стала первой, которая ушла от картинок, начав комбинировать изображения: объединяя изобразительные знаки (так называемые «идеограммы») в «составные идеограммы», которые могли выражать абстракции и идеи{346}.

Ко времени размещения двора Шан в городе Инь эти «составные идеограммы» стали достаточно сложными, чтобы записывать божественные пророчества и священные тексты. В руинах столицы Шан археологи нашли сотни знаков, выгравированных на костях; во многом они служили тем же, чем позднее служили внутренности греческим жрецам. Люди, которые нуждались в совете, приходили к жрецам, чтобы задать им вопрос. Жрецы приносили очищенные и высушенные лопатки коров или овец (или, время от времени, панцири черепах), с вырезанными на них узорами или знаками и надписями, а затем касались кости или раковины нагретым металлическим лезвием. Когда кость трескалась, дорожка трещины по рисунку или надписи «прочитывалась» жрецами и интерпретировалась как послание, направленное предками, которые теперь посылали свою мудрость назад живущим. Священник вырезал результаты запроса ножом на кости или раковине в виде знаков и заполнял канавки краской{347}.

Эти «гадальные кости» показывают, что вопросы, вне зависимости от того, кто их задавал, всегда подавались от имени царя.

В «Шу Цзин» древние историки хвалят царя Ву Дина за его упорное трудолюбие, за отказ тонуть в роскоши и за покой, который он принес своему народу: во время всего его правления «не было ни одного убийства». В то же самое время древний философский текст «И Цзин» («Книга Перемен») с одобрением описывает, как Ву Дин организовал трехлетнюю кампанию против восставших племен на северо-западе; через семьсот лет «Ши Цзин» («Книга Песен») приписывает ему управление невероятно огромными землями:

Даже внутри страны владения тянулись на тысячи ли…

Но он открывал новые, дальние земли за четырьмя морями.

Люди из-за четырех морей подходили к нему с почтением,

Прибывали с почтением к нему, толпы за толпами{348}.

Эти черты – скромного и трудолюбивого человека, сосредоточенного на заботе о подданных, и победителя, требующего почтения, – странно сочетаются. Похоже, представление о роли и задачах царя не было однозначным, и хроники не уверены – то ли он духовный лидер, придерживающийся добродетелей прошлого, то ли полководец, заботящийся о будущем страны.

Мы можем без сомнения утверждать, что царь Шан значительно усилил свою власть после переезда в Инь. На царском кладбище, располагавшемся немного севернее столицы, царей хоронили в могилах, являвшихся как бы антиподами египетских пирамид. Вместо того, чтобы устремляться в небо, могилы представляли собою огромные подземелья, уходящие в землю так глубоко, что на их строительство должны были уходить годы. В этих подземельях находятся человеческие жертвы – не тела лояльных подданных, которые уходили со своим мертвым повелителем, веря, что царь поведет их за горизонт в другой мир, а обезглавленные[124]. Одна могила содержит семьдесят три черепа, которые выложены на четырех склонах, уходящих вниз, в могилу, и группу из пятидесяти девяти обезглавленных скелетов на южном склоне{349}. В самом Инь археологи нашли основание алтаря, где, вероятнее всего, и приносились жертвы.

Это предполагает большую степень деспотичной власти со стороны царя – особенно потому, что он мог принудить убивать даже после своей смерти. И при этом Сыма Цянь постоянно упоминает придворных чиновников и отдельных феодалов как самостоятельных влиятельных лиц. Вероятно, область, над которой имел власть царь Шан, была довольно небольшой. На окраинах феодалы и чиновники правили от его имени – но действовали более или менее по собственному усмотрению. С расположенных дальше равнин и долин с поселениями население посылало царю дань, чтобы избежать его гнева, или просто зная, что он существует, – а может быть, и не зная об этом, пока через их деревню не промаршируют с грохотом вооруженные солдаты, забирая их добро от имени царя.

Два противоречащих друг другу портрета царя могут слиться в одну реальность: царь Шан был духовным главой своего народа, а его реальная и земная власть существовала внутри гораздо меньшей территории. Сам Ву Дин не мог править без помощников. Согласно свидетельству Сыма Цяня, время своего трехлетнего молчания он провел в поисках чиновника, который мог бы служить его правой рукой. Наконец он нашел помощника, которого искал, – мудреца по имени Фу Юе, который был простым ремесленником в городе, расположенном восточнее Инь. Только тогда Ву Дин прервал молчание и начал править. Царю, несмотря на все его духовные добродетели, при управлении людьми приходилось полагаться на других – не только на мудрого помощника, но также и на знать, которая контролировала отдаленные провинции царства Шан.

Но это все лишь предположения, так как история о Ву Дине построена вокруг фрагментов костей и бронзы, а легенды записаны через тысячу лет после событий.

Сравнительная хронология к главе 36

Глава 37. «Ригведа»

Около 1200 года до н. э. арии Индии расселяются по долинам рек и по равнинам

Как и китайская династия Шан, индийские правители остаются для нас безликими, укрытыми под покровом истории.

Время от времени под рябью тускло мерцает лицо, но его черты остаются нечеткими.

Племена, которые называли себя ариями, расселялись вдоль Инда, южнее гор, оставаясь почти целиком в западной части субконтинента. По-видимому, они вступали в смешанные браки с местным населением. Теперь они стали гораздо богаче, чем их родственники, которые ушли на запад. Через триста лет после своего прихода арии приняли стиль жизни, который гораздо больше соответствовал исчезнувшей хараппанской культуре, чем их прежней кочевой. Постепенно прошлое начало стираться из памяти; санскритское слово grata, название для оседлых деревень за стенами, изначально означало лагерь кочевников, окруженный повозками{350}.

Арии не оставили заметных следов своей жизни, но примерно к 1200 году до н. э. они начали осознавать свое новое воплощение в качестве оседлого народа со своими собственными мифами. Самый ранний сборник индийских текстов, появившийся на их языке, – это «Ригведа». Как большинство древних поэм, она была записана много позже, чем ее начали рассказывать устно в кругу у костра или очага, но все равно эти стихи дают нам возможность взглянуть на мир, который построили для себя арии[125]. Во-первых, «Ригведа» почти целиком посвящена объяснению законов природы и уложениям индийских богов. Любой народ с развитым пантеоном богов и божественных законов нуждается в жрецах не меньше, чем в военачальниках, – ведь он находится на краю образования более сложного общества. Ко времени появления более поздних вариантов «Ригведы» жрецы ариев стали не просто специалистами по общению с богами, а наследственным классом специалистов. Сыновья жрецов сами становились жрецами и женились на дочерях других жрецов. Гимны «Ригведы» стали первыми записанными текстами ариев, а жрецы – их первой настоящей аристократией.

Люди, находившиеся в процессе становления индийцами, удерживались вместе общей философией и религией, а не политической организацией или военной мощью{351}. Так, «Ригведа» много говорит нам о поклонении богам, но очень мало – о распространении ариев по земле, которая стала им домом. Собрание поэтических текстов, разделенное на десять циклов, называется мандала{352}. Каждая мандала содержит гимны, славящие богов, и песни, которые следует петь во время жертвоприношений и других ритуалов.

Индийские боги – это боги природы, как свойственно народам, чья жизнь проходит в тяжелых окружающих условиях или у бурных рек (Яхве Авраама представляет собой заметное исключение из этого правила): Варуна – бог-небо; Ратри – дух ночи; Агни – бог огня; Парджана – бог дождя, который «ломает деревья» и проливает воду на коров, лошадей и людей; Митра – бог солнца и Индра – успокоитель хаоса и главный в пантеоне, тот, «который делает твердой сотрясающуюся землю, который заставляет успокоиться горы, когда их качает… в чьем ведении лошади, деревни и все колесницы»{353}. Индра, Варуна и Митра случайно оказываются свидетелями заключения договора между царем Митанни и Суппилулиумой, создателем хеттской империи; это показывает не только то, что митаннийцы были ариями, но что арии поклонялись этим богам задолго до того, как разделились и направились различными путями на запад и на юг.

Книги «Ригведы» с II по VII, самые старые ее гимны, позволяют нам бросить взгляд на политическую и военную структуру общества ариев сквозь мутное стекло ритуалов. Богу огня Агни отводится задача атаковать «стены его оружием» – это предполагает, что когда арии стали многочисленными и распространялись по большой территории, они сражались со встречавшимися у них на пути деревнями, окруженными деревянными стенами, и сжигали их{354}. Один гимн упоминает битву между «темнокожими» людьми и ариями – лет сто назад некоторые ученые ухватились за это описание как за доказательство того, что стоявшие ниже по развитию туземцы были уничтожены светлокожими «ариями». Но седьмая мандала описывает битву между десятью царями ариев друг против друга. Похоже, что арии сражались друг с другом так же часто, как и с другими жителями речных долин и прилегающих равнин.

Видимо, эпоха первых гимнов «Ригведы» была временем, когда начал формироваться не только класс жрецов, но и класс воинов-аристократов, а также наследственная правящая верхушка, которая передавала власть от отца к сыну{355}. Но далее этого мы не можем продвинуться, и пока ни один из этих жрецов и военачальников не имеет имени.

Сравнительная хронология к главе 37

Глава 38. Колесо поворачивается вновь

Между 1212 и 1190 годами до н. э. ассирийцы сражаются с хеттами, вавилонянами и эламитами, а тем временем рушится Девятнадцатая династия Египта

А немного дальше на западе начинала трещать по швам лоскутная Хеттская империя.

Египетско-хеттский договор все еще поддерживал Египет, который правил землями западных семитов до Кадиша, в то время как хетты притязали на города дальше к северу. Когда Рамзес II умер, пережив свое девяностолетие, на трон взошел его старший сын Мернептах[126]; он был тринадцатым сыном Рамзеса II, так как крепкий старик пережил уже двенадцать своих первых отпрысков мужского пола{356}. При известии о новом фараоне на троне несколько городов в египетских провинциях на севере попытались проверить свою удачу в мятеже, но явились египетские войска и, нимало не церемонясь, разгромили восставших{357}.

Тем временем земли хеттов поразила засуха. Урожай погиб, домашний скот умирал, селяне страдали от голода. Одно из писем из хеттской столицы к египетскому двору предлагает, чтобы, так как фараон организует женитьбу на хеттской принцессе, то лучше бы он приехал за нею сам; так как на хеттских конюшнях нет больше зерна и стада коров исчезают, ее приданое сдохнет с голоду, если его не забрать немедленно{358}.

Хаттусили III сделал своего сына Тудхалию начальником своей стражи; это положение доказывало полное доверие к нему отца, далеко не всегда существовавшее в хеттских царских семьях{359}. Когда Хаттусили III умер, его сын стал царем Тудхалией IV. Он унаследовал не только трон, но и голод, который со временем лишь усиливался.

Тудхалия IV послал за пищей в Египет, и Мернептах, сидящий теперь на троне своего отца, проявил уважение к их союзу: его надписи говорят, что он выслал достаточно зерна, «чтобы поддержать жизнь земли»{360}. Письмо от Тудхалии в один из подданных ему городов с указанием выделить корабли, чтобы помочь транспортировать зерно, говорит, что лишь одна отправка составила 450 тонн{361}. Амбары хеттов были пусты.

Царь, который вынужден просить иностранной помощи, чтобы только сохранить жизнь своих подданных, находится не в лучшем положении. Хетты, случайно взлетевшие на вершину вращающегося колеса Фортуны, теперь находились на пути вниз. Страна без зерна – это страна без денег. Страна без денег неизбежно задерживает оплату своим солдатам до последнего возможного момента. Безденежные солдаты всегда менее дисциплинированны, чем солдаты хорошо накормленные и довольные. Хеттская армия созрела для того, чтобы потерпеть поражение.

Тудхалия был опытным главнокомандующим и разумным воином, который в возрасте двадцати лет ушел воевать в армии своего отца{362}. Но кроме голода и нехватки денег ему приходилось также волноваться и по поводу трона. Ведь его отец узурпировал корону, и в царстве было немало людей с царской кровью. «Потомки Суппилулиумы, потомки Мурсили, потомки Муваталли, потомки Хаттусили – как их много!» – жаловался он в письме{363}.

Чтобы доказать свою власть законного царя, Тудхалия IV организовал самую масштабную строительную программу, какую когда-либо проводил хеттский царь: он построил новые гробницы, дополнения к и так уже большому дворцовому комплексу, новый пригород столицы Хаттуси, который включал двадцать шесть новых храмов и удваивал размер старого города{364}. Именно такие проекты ожидаются от великого царя – может быть, они имитировали действия только что умершего Рамзеса II. Но, хотя новые здания демонстрировали царский авторитет Тудхалии, они также иссушали его казну. Царство и так уже страдало от голода и бедности. Тудхалия IV вкладывал деньги в строительство, и оно оставляло ему еще меньше серебра, чтобы расплачиваться с солдатами.

Покоренные народы, находившиеся под хеттским правлением, ясно видели, как армия захватчиков слабеет год от года.

Вскоре после начала своего правления Тудхалия получил информацию, что двадцать два города на западном краю его империи объединились в союз против него. Он отправился на запад и разбил коалицию, но грифы уже кружили и над его головой{365}.

На юго-востоке новый царь Ассирии увидел возможность к расширению своих владений. Салманасар I уже поглотил земли бывшей Митанни. Теперь его сын, Тукульти-Нинурта, начал наступление на границы хеттов у себя на западе[127].

Тудхалия отправил навстречу врагу свои войска, и две армии встретились на равнине Эрбила. Если верить ассирийскому рассказу о битве, Тудхалия вовсе не был уверен, что может победить в сражении. Ассирийский царь написал в письме, посланном союзнику:

«Тудхалия написал мне, сообщив: „Ты захватил купцов, которые были верны мне. Ладно, давай драться; мне приходится выступить против тебя, чтобы сразиться».

«Я подготовил свою армию и колесницы. Но прежде, чем я успел дойти до его города, Тудхалия, царь хеттов, выслал посланца с двумя табличками, полными враждебных слов, и одной с дружескими словами. Сначала он предъявил мне две таблички со словами вызова. Когда моя армия услышала эти слова, она была готова броситься в драку немедленно. Посланец увидел это. Тогда он протянул мне третью табличку, которая гласила: „Я не враг царю Ашшура, моему брату. Почему мы, братья, должны воевать друг с другом?”

Но я повел свою армию. Он стоял со своими солдатами в городе Нихриджа, и я отправил ему послание со словами:

„Я осажу город. Если ты действительно друг мне, немедленно оставь город”. Но он не ответил на мое послание.

Поэтому я немного отвел свою армию от города. Затем из хеттской армии Тудхалии прибежал дезертир и пришел ко мне. Он сказал: „Царь может писать тебе уклончиво, дружелюбно, но его войскам приказано сражаться; он готов выступить”.

Поэтому я призвал свои войска и выступил против него; и я одержал великую победу»{366}.

Впоследствии Тукульти-Нинурта хвастался, что он взял в плен 28 800 хеттов – невероятно огромная цифра. Но он определенно захватил тысячи хеттов и привел их в Ассирию. Расселение враждебного народа в чужой земле ослабляло их ощущение себя как нации, оставалось меньше вероятности, что перемещенный народ восстанет.

Завоевание получило достаточно заметный резонанс на древнем Ближнем Востоке, чтобы отразиться в старейших греческих хрониках, где Тукульти-Нинурта (под греческим именем Нинус) появляется по всей Малой Азии как далекий предок правителя Сард; это было далеким и искаженным отражением деяний Тукульти-Нинурты на хеттской территории[128].

Сам Тудхалия отступил в столицу, оставив окраины своей империи. Военное могущество хеттов быстро блекло. В письме, отправленном вассальному царю Угарита, Тудхалия упрекает его за то, что город не поставил свою квоту солдат для хеттской армии; не вооружается ли Угарит сам для мятежа? Другая табличка перечисляет корабли из города Каркемиша, которые уже не в состоянии больше выйти в море{367}. Окраины царства Тудхалии постепенно отваливались.

Тем временем Тукульти-Нинурта, вернувшись домой, сам оказался перед лицом новой проблемы на юге.

Вавилон многие годы культивировал двусмысленные отношения с Ассирией. В различные периоды каждый город претендовал на право править другим. Вавилон и Ашшур не только были равны по силе – они были близнецами по культуре. Когда-то они были частью одной империи Хаммурапи, и по существу на всем пространстве оставалось видным клеймо Вавилона. Ассирия и Вавилон имели одинаковых богов, хотя иногда с различными именами, и эти боги имели одинаковые истории; ассирийцы использовали вавилонскую клинопись в надписях и летописях{368}.

Из-за этой похожести ассирийские цари обычно неохотно грабили и жгли Вавилон, даже когда имели такой шанс. Но Тукульти-Нинурта был не особо настроен сдерживаться. В своих надписях он хвастается, говоря о судьбе всех тех, кто не подчинился ему: «Я заполнил пещеры и ущелья гор их трупами. Я навалил горы их трупов, как ссыпают зерно возле ворот; я опустошил их города, я превратил их в кучи руин»{369}.

Учитывая занятость Тукульти-Нинурты на севере с хеттами, вавилонский царь попытался захватить немного спорной земли между границами Ассирии и Вавилона. Мы почти ничего не знаем об этом царе, Каштилиаше IV, за исключением того, что он плохо разбирался в людях; Тукульти-Нинурта явился на юг и разграбил вавилонские храмы. Этим он разрушил давнюю ассирийскую традицию уважения святых вавилонских мест. Он даже похитил изображения богов, что было особенно рискованным шагом, так как обычно считалось, что святотатство такого рода раздражает и ассирийских богов тоже. «Он убрал великого господина Мардука с его места нахождения, – рассказывает нам ассирийская хроника завоевания, – и отправил его в Ашшур»{370}. И он лично противостоял в битве вавилонскому царю: «В центре этого сражения, – заявляет его надпись, – моя рука схватила Каштилиаша, я поставил свои ноги на его царскую шею, как на скамеечку для ног. … Шумер и Аккад до его самой дальней границы я привел под свою власть. На нижнем море, где всходит солнце, я утвердил границу своей земли»{371}. Затем он объявил себя царем Вавилона, а также и Ассирии. Во второй раз два схожих по культуре царства слились в одно.

Тукульти-Нинурта привел Каштилиаша назад в Ашшур, голого, в цепях, и поставил Вавилон под власть ассирийского наместника. Это расширило границы ассирийской империи от северной части земель западных семитов до самого юга Месопотамии. Тукульти-Нинурта, теперь единственный великий царь во всем регионе, погрузился в обычные занятия великих царей. Он строил новые храмы, укреплял стены города Ашшур и создавал для себя абсолютно новый царский мини-город, немного севернее основного расположения Ашшура. Там имелась собственная система подачи воды и своя внутренняя рабочая сила, город мог обходиться без снабжения из столицы.

Ассирия Тукульти-Нинурты

Тукульти-Нинурта заявил, что это бог Ашшура захотел, чтобы он построил новый город там, «где не существовало раньше ни домов, ни другого жилья». Но его стремление спрятаться за крепкие стены, подальше от населения Ашшура, заставляет думать, что не все шло так уж хорошо. Вавилон был шокирован разграблением храмов: «Он заставил вавилонян взяться за меч, – говорит вавилонская хроника, – он богохульно вывез сокровища Вавилона, и он увез великого господина Мардука в Ассирию»{372}. К этому разорению плохо отнеслось даже набожное население в его собственной земле. Ассирийская эпическая поэма, которую Тукульти-Нинурта заказал к празднованию победы над Вавилоном, имеет явные интонации оправдания; она включает огромные фрагменты, объясняющие, что в действительности Тукульти-Нинурта хотел мира с Вавилоном и делал все от него зависящее, чтобы быть другом Каштилиашу.

Но вавилонский царь продолжал приходить на ассирийскую территорию, чтобы грабить и жечь, – вот почему боги Вавилона покинули город и оставили его ассирийцам для наказания{373}. Ясно, что великому царю пришлось объяснять не только то, почему он разграбил Вавилон, но и то, почему он забрал священные изображения в свою столицу.

Объяснение оказалось неубедительным, и святотатство Тукульти-Нинурты привело его к смерти. Вавилонская хроника рассказывает нам с покорным удовлетворением: «А что касается Тукульти-Нинурты, который причинил зло Вавилону… его родной сын и знать Ассирии восстали, и они сбросили его с трона [и заключили его в тюрьму в собственном дворцовом комплексе] …и затем зарубили его мечом»{374}. Он правил как великий царь в течение тридцати семи лет.

После его смерти трон занял его сын. Пытаясь исправить злодеяния отца, он отправил статую Мардука назад в Вавилон{375} – но это не успокоило оскорбленных вавилонян. Вавилон восстал почти немедленно, его ассирийский наместник бежал, некий касситский вельможа захватил трон и объявил город свободным от ассирийского господства.

При таком проявлении слабости Ассирии эламиты (которые на деле никогда не переставали быть угрозой) начали нападения на восточной границе ассирийских земель. Они дошли вплоть до Ниппура и дважды изгоняли с трона назначаемого ассирийцами царя{376}. Они также захватили Вавилон, имея достаточно сил, чтобы промаршировать по улицам города, подняться по ступеням храма и вновь стащить статую Мардука, которую с победой доставили к себе в Сузы. Они забрали также стелу законов Хаммурапи, которая оставалась в Сузах до того времени, когда ее через тысячелетия нашли там археологи. Позднее они захватили вавилонского царя и увезли и его тоже. Он был менее важным объектом, чем статуя Мардука или законы Хаммурапи, и поэтому немедленно исчез из исторических записей.

Сын Тукульти-Нинурты, абсолютно бесцветный ассирийский царь по имени Ашшурнацирапал, оказался беспомощным перед лицом всей этой суматохи и смог продержаться на троне только три года. Хотя мы мало знаем о его смерти, она пришла, вероятно, до своего естественного времени; ему наследовал не его сын, а его племянник. Этот племянник удерживал трон всего шесть лет перед тем, как потерял его в пользу другого дяди, которого после пяти лет насильственно убрал (и, вероятно, убил) узурпатор, чьим единственным правом на трон было то, что он объявил о своем дальнем родстве с прапрапрадядей Тукульти-Нинуртой.

В Вавилоне дела шли ненамного лучше. После того, как эламиты увезли прежнего правителя, трон захватила другая семья – так называемая Вторая династия Исина. Первые четыре ее неразличимых царя сменились на протяжении пятнадцати лет. Тем временем на оставшейся хеттской территории умер Тудхалия IV – по-видимому, от старости (редкое явление в то время). Его сыновья и кузены ссорились из-за хеттского трона и крохотного остатка империи.

Даже в Египте шла чехарда вокруг трона. Едва была захоронена мумия пожилого Мернептаха, как наследник, сын Мернептаха и его соправитель Сети II, временно был выдворен с трона своим сводным братом; он получил трон назад только после трехлетнего перерыва. Вскоре он умер, оставив трон своему сыну, который (судя по его мумии) страдал от полиомиелита и умер молодым. В такой удачный момент мачеха умершего молодого царя Твосрет попыталась узурпировать власть, и царский двор погрузился в анархию. Хаос усугублялся налетами диких племен, которые приходили в Дельту всегда, когда защита Египта ослабевала. «Землю Египта терзали извне, – говорит более поздний папирус, – и каждый человек делал что хотел… земля Египта была в руках начальников и правителей городов; каждый убивал своего соседа»{377}. Девятнадцатая династия пришла к своему непримечательному концу.

Колесо истории вихляло; никто не мог удержаться на вершине. После десятилетий военных действий энергия, переливавшаяся в завоеванные территории, иссушила царства.

Сравнительная хронология к главе 38

Глава 39. Конец Нового царства

Между 1185 и 1070 годами до н. э. Рамзес III побеждает «народы моря», но Египет приходит в упадок

В какой-то момент во время неразберихи в конце Девятнадцатой династии абсолютно неизвестный царь по имени Сетнехт воссел на трон Египта и восстановил порядок. Может быть, он был внуком Рамзеса II; но он мог быть и просто армейским офицером, которому подчинялась какая-то часть войска. Кем бы он ни был, он разгромил захватчиков-азиатов, которые вторглись в Дельту, и оказался настолько удачлив, что его следующим шагом стал захват короны.

Тот же папирус, который рассказывает о невзгодах в конце Девятнадцатой династии (он дошел до нас со времени правления внука Сетнехта), приписывает Сетнехту временное устранение беспорядков в Египте: не только изгнание обычных «подлых азиатов», но также восстановление закона и порядка, так что местная знать прекратила сражаться друг с другом за контроль над землями, открылись храмы, которые были закрыты из страха или из-за бедности, а жрецы вернулись к своим обязанностям{378}. И он сделал все это, очевидно, всего за три года, так как умер и оставил трон своему сыну.

Этот сын принял имя Рамзес III – как у великого фараона, который жил за сто лет до него. Подражая Рамзесу II, он построил такой же погребальный храм; как Рамзес II, он увеличивал количество храмов Амона и дарил их жрецам землю, надеясь на статус избранного богом. «Ты, Амон, посадил меня на трон моего отца, как ты сделал это для Гора, посадив его на трон Осириса, – говорит молитва, составленная Рамзесом III и записанная его сыном. – Поэтому я построил тебе дом с каменными башнями, поднимающимися до небес; я возвел стену перед ним; я заполнил его сокровищницу золотом и серебром, ячменем и пшеницей; его земли и его стада бессчетны, как прибрежный песок»{379}.

Подарки Амону не спасли Египет от вторжений. Как и Рамзес II, Рамзес III оказался вовлеченным в крупную кампанию против вторгшихся с севера народов. Но в отличие от Рамзеса II, он сражался не в северных провинциях, в землях западных семитов, а на границе самого Египта.

Рамзес III рано встретился с проблемой вторжений, появившейся на пятом году его правления, когда мирная миграция внезапно переросла в нашествие. Ливийские племена, кочевники-африканцы из западной пустыни, несколько раз появлялись на землях Египта, переселяясь с сухих красных земель на плодородные черные. Со времени несчастья с гиксосами ни одному иностранному племени не дозволялось самоуправления внутри границ Египта. Когда стало ясно, что ливийцы собираются вместе и намерены выбрать себе своего царя, Рамзес III послал солдат, чтобы изгнать зарвавшихся пришельцев. Разбитые вдребезги, ливийцы частично снова ушли в пустыню, а частично были взяты в рабство{380}.

Едва фараон справился с угрозой с запада, как вспыхнул настоящий ад на северо-востоке. Изгнание Сетнехтом «азиатов» оказалось временным. Земли западных семитов превратились в общий бурлящий котел от Трои до самого Ашшура и ниже, до Вавилона, где местные вожди отстаивали свою независимость. Хеттские границы сжались, Ашшур и Вавилон конфликтовали, эламиты буйствовали на восточных границах. Но главное – положение усугублялось массовой миграцией кочевых племен из региона Эгейского и Черного морей, тех мест, которые мы теперь называем материковой Восточной Европой. Со временем эта миграция достигла территории Египта. Кочевники Древнего мира занимали окраины организованных царств: «Иноземные племена внедряются и распространяются в ходе борьбы, – написал Рамзес III на стене храма, – ни одна земля не может устоять перед ними. Они протягивают свои руки к странам на краю земли»{381}.

Так случилось, что большая часть «всей земли» десятилетиями регулярно страдала от засухи – то есть от того же вызываемого бесплодием земли голода, который, вероятно, гнал ливийцев в Дельту. Для страдающих от жажды кочевников Египет с его всегда орошаемыми землями стал выглядеть драгоценной наградой. Вскоре после начала правления Рамзеса III в страну вторгся организованный союз захватчиков.

Вторжения в Дельту не были чем-то новым. Но на этот раз силы вторгшихся состояли из впечатляющего набора различных племен, которые поклялись друг другу в верности. В их составе были африканские племена и микенские моряки (возможно, наемники, покидающие Греческий полуостров по мере того, как микенские города беднели). Довольно трудно найти соответствие названиям, которые Рамзес III использовал для захватчиков, с известными нам именами народов в тех местах. «Вешеши», вероятно, были африканскими племенами; «шекелеши», судя по всему, происходили из Эгеиды; «пелесеты» были морским народом, предположительно тоже эгейского происхождения – вероятно, они пришли через Крит после беспорядков в Микенах. Похоже, именно пелесеты отвечали за вооружение всей армии; на египетских барельефах все атакующие воины изображены в шлемах с гребнем критского образца{382}.

Вместе нападавшие составляли пугающую силу. «Никто не мог устоять перед ними, – записал Рамзес III, – и они двигались с огнем, несущимся перед ними, вперед, к Египту»{383}. По-видимому, большинство тревожных новостей поступало от шпионов, которые сообщали Рамзесу III, что армии, продвигающиеся к Египту, сопровождаются воловьими упряжками, заполненными женщинами и детьми. Эти племена не собирались атаковать или совершать набеги. Они намеревались вселиться, осесть и завладеть землями{384}.

Вторжение «народов моря»

Египетские солдаты выступили, чтобы встретить вторжение у границы, и в первом столкновении одержали победу. Барельефы, вырезанные на стенах погребального храма Рамзеса III, приписывают фараону великий триумф. На рельефах празднующие египетские воины окружены кучами кистей; в обычае у египетских солдат было отрубать у мертвого правую кисть и приносить ее писцам, чтобы точно подсчитать и записать число жертв у врага[129].

Но из-за неприязни египтян к «Великому Зеленому» гораздо большая опасность ожидала их впереди – вторжение с моря.

Эта вторая волна нашествия управлялась опытными моряками – вероятно, из Эгейского моря. Они были настолько хорошими мореходами, что египтяне, у которых было мало опыта мореплавания и вообще не было боевых кораблей, назвали всех людей альянса «народами моря».

Египетские рисунки битвы показывают «народы моря» на кораблях, сильно отличающихся от гребных египетских судов, которые строились для рек. Это были парусные суда, влекомые ветром, с носовыми украшениями в виде птичьих голов{385}. Зная, что египтяне не встречались с опытными моряками и не могли сражаться с ними на равных, Рамзес III заполнил свои речные суда солдатами, пока они не «набивались плотно от носа до кормы доблестными воинами», и затем перекрыл ими в Дельте вход в порт, «как мощной стеной». Потом он выстроил пеших солдат вдоль берегов, приказав забрасывать приближающиеся вражеские суда стрелами и копьями. «Стена металла на берегу окружила их», – хвастался он.

Эта тактика сработала. Воины моря были побеждены простым количественным преимуществом солдат, представших перед ними. «Их стаскивали, переворачивали и складывали на берегу, – заключает надпись, – убивали всех и стаскивали в кучи от кормы до носа их галер»{386}. Рисунки в храмах изображают ряды связанных пленных, проходящих перед победоносным Рамзесом III. Самая большая угроза со времен Кадеша была отбита.

Прерывистая линия наследования, бегущая через историю Египта, временно залатанная победными рельефами и строительными проектами, все еще вполне могла оборваться в любой момент. Рамзес III сидел на троне по праву удачливости его отца и не был застрахован от интриг любителей власти.

К концу его правления одна из его менее значимых жен составила план покушения на царя при помощи возмущения черни. Писцы, которые записывали дела во время правления преемника Рамзеса, говорят, что она начала действия по «возбуждению народа и подстреканию к вражде, чтобы поднялся мятеж против их господина»{387}. Она явно надеялась, что толпа уберет не только Рамзеса III, но также и назначенного наследника – его сына от другой жены, – чтобы царем стал ее собственный сын.

Гаремный план убить фараона едва ли являлся чем-то новым, но именно этот замечателен количеством вовлеченных участников. Перечень представителей двора отмечает среди других двух царских знаменосцев, дворецкого и главного писца. Надзиратель за стадами был обвинен в изготовлении восковых фигурок царя – очевидно, для использования в египетской форме колдовства{388}; главный распорядитель обвинялся в организации раздоров. Нити заговора явно тянулись в Нубию: «Бенемвезе, бывший капитан лучников в Нубии… был приговорен из-за письма от его сестры, которая находилась в гареме и написала ему, сообщая: „Подстрекай людей к военным действиям!”»{389}

Записи обвинительных актов по заговору заканчиваются с монотонным постоянством: либо «Он покончил жизнь самоубийством», либо же «Смертный приговор приведен в исполнение». Исключение составили три заговорщика, которым просто отрезали носы и уши, и один оправдательный приговор знаменосцу по имени Хори – который, без сомнения, прожил все оставшиеся годы, окруженный недоверием из-за того, что единственный выжил в чистке{390}.

Ко времени, когда судебные разбирательства завершились, намечавшаяся жертва уже сошла со сцены: Рамзес III сам скончался от старости.

Следующие восемьдесят лет правили восемь царей по имени Рамзес – большинство в таком мраке и хаосе, что сохранились только фрагменты записей и настенных надписей. Египет все еще удерживал свои нубийские территории, но прочие земли отпадали одна за другой. Шахты на Синае замерли. Очевидно, нубийские золотые прииски тоже были покинуты рабочими. К 1140 году до н. э. Египет перестал даже пытаться защищать удерживаемые ранее территории западных семитов; пограничные форты остались лишь на востоке Дельты{391}. Гробницы в Долине Царей были обнаружены и разграблены ворами. Ливийцы возле Дельты нападали на египтян, которые еще оставались у западной границы. На придворного чиновника по имени Венамен, который пытался проехать вдоль берега, чтобы сторговать хорошую цену за кедровые бревна из Библа, напали и отобрали деньги; воры больше не боялись ответных мер со стороны египтян. Венамен все-таки попал в Библ, но его миссия провалилась: царь Библа не собирался принимать египетские обещания, доброго имени Египта на севере больше не существовало. «Я не твой слуга, – ответил он Венамену, – и не слуга тому, кто послал тебя. Бревна останутся тут, на берегу»{392}.

Тем временем жрецы Амона все богатели. Повторное возведение на престол Амона в качестве главного бога при Тутанхамоне означало, что фараон за фараоном делали богатые пожертвования храму Амона. Рамзес III подарил Амону столько земель, что ко времени его смерти священнослужители Амона контролировали почти треть всей плодородной земли Египта.

Назначение Хоремхебом в жрецы военных – сделанное, чтобы быть уверенным в их лояльности трону, – со временем привело к обратному. Примерно на двенадцатом году правления Рамзеса XI военачальник по имени Херихор смог занять место верховного жреца Амона. Теперь он контролировал не только армию, но и величайшие богатства Египта. Когда он начал предъявлять свои требования, Рамзес XI, похоже, сдался без борьбы. Менее чем через пять лет Херихор стал наместником царя в Кише; через непродолжительное время после этого он начал именовать себя визирем Египта; еще десятью годами позднее его имя начало появляться в качестве соправителя всей страны. Его портрет был вырезан на храмовой стене возле портрета Рамзеса XI – двое мужчин были равными по размеру портретов и по масштабам власти{393}.

Когда оба умерли с интервалом в пять лет, причем ни один не оставил сына и наследника, их зятья начали гражданскую войну. Зять Рамзеса XI взошел на трон на севере, а зять Херихора заявил о своем священном праве править югом из города Фивы.

За все это время на горизонте не появился ни один великий объединитель. Новое царство закончилось. Египет остался разделенным и вскоре утонул в путанице несчастий и военных действий: настал Третий Переходный период.

Сравнительная хронология к главе 39

Глава 40. Темные века Греции

Между 1200 и 1050 годами до н. э. вторжение дорийцев приносит в Грецию темные времена

После разрушительной победы в землях Трои микенские корабли медленно, на веслах или под парусами, направились к греческому материку – чтобы обнаружить свои дома обедневшими и отягощенными заботами. Одиссей сражался десять лет, чтобы попасть домой и увидеть, что его дом кишит врагами; Агамемнон вернулся к жене и был убит в собственной ванной ею и ее любовником.

И это оказалось только началом будущих несчастий.

Около 1200 года до н. э. по полуострову пронесся вихрь пожаров. Микенский город Спарта сгорел дотла. Сам город Микены отбивался от неизвестного нам врага; крепость выдержала, хотя и была повреждена, но от домов вне стен остался только пепел, они никогда не были отстроены заново{394}. Город Пилос был стерт огнем с лица земли. Выжившие города были уничтожены другими бедствиями.

Археология предполагает, что города были заселены новыми людьми, которые не знали письменности (ее нет в руинах их домов), не умели строить из камня и кирпича, не знали производства бронзы{395}. Эти новые поселенцы пришли с северной части полуострова и теперь двигались к югу. Позднее историки назовут их дорийцами.

Оба наших источника, и Фукидид, и Геродот, приписывают взятие микенских городов сильно вооруженным дорийцам. Геродот говорит о четырех вторжениях дорийцев в Аттику (земли вокруг Афин); первое из них произошло в дни, когда «Кодрус был царем Афин»{396}. Позднее греческий писатель Конон сохранит для нас традиционный рассказ о самом раннем нападении: оракул в лагере дорийцев предсказал беспощадным завоевателям, что они победят в битве Афины, если не убьют афинского царя Кодруса. Когда Кодрус услышал об этом, он переоделся обычным жителем Афин, оставил город и ушел в лагерь дорийцев, где вступил в сражение с вооруженными дорийскими воинами. В буйной стычке он был убит и, выполняя таким образом предсказание оракула, спас город{397}.

Дорийцы, удивленные таким благородством, сняли с Афин осаду – но отошли только временно. Ко времени, когда вторжение закончилось, как сообщает нам Фукидид, дорийцы были уже «хозяевами Пелопоннеса» (самая южная часть Греческого полуострова){398}.

Дорийская Греция

Фукидид и Геродот оба писали о жестоком набеге, который распространился по земле героев и разрушил ее. Подобно египетским историкам, которые писали о вторжении гиксосов, они не могли придумать другой причины, почему их великие предки потерпели поражение, кроме превосходства в военной мощи. Но руины микенских городов говорят нам несколько о другом. Пилос и Микены сгорели с интервалом в девяносто лет – это означает, что внедрение дорийцев на полуостров происходило медленно, в течение века. Вряд ли это было неожиданным нападением; микенские греки имели много времени, чтобы организовать какое-либо сопротивление.

Но оборона, которую организовали эти опытные солдаты, была слишком слабой, чтобы защитить их, – даже против дорийцев, которые не были ни искушенными, ни закаленными в боях воинами. В некоторых городах совсем нет свидетельств борьбы. Легенды о сопротивлении Афин (среди микенских городов не только Афины хвастались тем, что отразили атаки нападавших) не подтверждаются археологическими данными: никто не нападал на Афины, раскопки здесь не показали ни слоя разрушений, ни следов от пожаров{399}.

Но даже в таком случае население Афин катастрофически сократилось. К 1100 году до н. э., через полтора века после войны с Троей, северо-восточная сторона афинского Акрополя (высокая скала в центре города, его самая безопасная и защищаемая точка) была мирно покинута. Спарта, которую сожгли дорийцы, уже была пуста; ее население ушло за несколько лет до этого{400}. Северяне отступили на юг уже ослабленными и дезорганизованными.

Война с Троей, конечно же, имела отношение к медленному распаду микенских городов, о чем Фукидид написал так: «Позднее возвращение эллинов из Трои вызвало такие сильные раздоры, что многие микенцы были изгнаны из собственных городов». Но должны были сработать и другие факторы. Плохая погода, стоявшая подряд каждые два лета из трех, уменьшила урожай как раз в то время, когда старые источники зерна из Египта и Малой Азии также были уничтожены войнами. Это заставило микенские города бороться за пищу; голод мог разжечь войны между городами и отправить жителей в ссылку. И действительно, кольца ирландских дубов и некоторых других деревьев из Малой Азии показывают признаки общеевропейской засухи, которая наступила около 1150-х годов до н. э.{401}.

К микенцам также мог подкрасться и другой, более страшный враг.

В сценах «Илиады» троянский жрец Хрис просит бога Аполлона наслать болезнь на напавших греков в ответ на кражу греческим воином Агамемноном дочери Хриса. Аполлон сочувствует своему священнику и посылает на греческие корабли стрелы с болезнью. Результат ужасен:

…Наслал он сжигающий ветер

чумы, что вспыхнула в армии: и офицер, и солдат

падали и умирали за зло, сотворенное их вождем{402}.

Очень похоже, что микенцы, базировавшиеся на берегу, действительно были поражены чумой – которая, вероятно, оказалась бубонной.

Троянцы не больше, чем другие древние народы, были осведомлены о том, как распространяется бубонная чума. Но они знали, что болезнь как-то связана с грызунами. Аполлон, который разносил болезнь, почитался в Трое по имени, известном в Малой Азии: он назывался Аполлоном Сминтианом, «Господином мышей»{403}. «Илиада» также рассказывает нам, что стрелы Аполлона Сминтиана уносили не только людей, но и лошадей, и собак; это сообщение о распространении болезни через животных постоянно в рассказах древних о бубонной чуме. «Этот мор бушевал не только среди домашних животных, но даже среди диких зверей», – написал Григорий Турский пятнадцатью веками позднее{404}.

Микенские герои, вернувшись на родину, принесли с собой смерть. Корабль даже без больных людей на борту, приставший к незараженному берегу, мог все равно иметь в трюме несущих чуму крыс. В действительности чума могла следовать за голодом; корабли с зерном из одной части света в другую перевозили крыс из одного города в другой, распространяя болезнь на недостижимые другим способом расстояния.

Чума, засуха и война: трех этих факторов было достаточно, чтобы нарушить баланс цивилизации, которая была построена в скалистых сухих местах, на грани возможности выживания. Когда выжить становилось трудно, сильные уходили прочь. И так делали не только микенцы, но и критяне, и жители Эгейских островов. Они уходили малыми группами из родных земель, ища новые места проживания и поступая там в наемники. Невозможно сказать, какая часть «народов моря», сражавшихся против Египта, была наемными солдатами. Но египетские рассказы свидетельствуют, что в годы, предшествовавшие вторжению «народов моря», фараон нанимал солдат из эгейцев, чтобы те сражались за Египет против ливийцев Западной пустыни. К середине XI века до н. э. дорийцы, а не микенцы, были хозяевами Юга, и микенские солдаты были доступны только самым обеспеченным нанимателям.

Поселенцы-дорийцы не имели царя и его двора, налогов и дани, не вели заморской торговли. Они занимались сельским хозяйством, они выживали, и у них не было нужды что-либо записывать. Их явление погрузило полуостров в то, что мы называем «темными временами»: мы не можем глубоко вглядеться в них, потому что от них не осталось никаких письменных свидетельств[130].

Сравнительная хронология к главе 40

Глава 41. Темные века Месопотамии

Между 1119 и 1032 годами до н. э. хетты терпят крах, а процветание Ассирии и Вавилона заканчивается

Пока микенцы уходили из своих городов, а дорийцы вливались в них, кризис распространялся на восток, мимо Трои (теперь небрежно отстроенной вновь, но заселенной лишь с тенью ее прошлого величия) и далее на восток – в земли, все еще удерживаемые хеттами.

К этому времени Хеттская империя была немногим большим, чем тенью государства. Бедность, голод и общая смута при правлении Тудхалии IV размыли ее прежние границы, а борьба за трон все еще продолжалась. В то время, пока закатывалась микенская цивилизация, младший сын Тудхалии IV отобрал корону у старшего брата и заявил, что страна принадлежит ему. Он назвал себя Суппилулиумой II, пытаясь оживить дух великого создателя хеттской империи полуторавековой давности.

Надписи Суппилулиумы II хвастают его победами над «народом моря». Он провел несколько морских боев у берегов Малой Азии, отбив микенских беженцев и наемников, и смог какое-то время удерживать свой южный берег от вторжения. Но он не смог вернуть золотые дни хеттского могущества, когда его тезка умудрился почти посадить сына на трон самого Египта.

Те же кочевники, которые рвались к Египту, – люди, бегущие от голода или чумы либо перенаселенности или войны в их землях, – стремились и в Малую Азию. Некоторые приходили со стороны Трои, через Эгейское море в хеттские земли. Другие являлись с моря; Кипр, остров южнее хеттского побережья, очевидно, служил им перевалочным пунктом. «Против меня суда с Кипра трижды выстраивались в линию для сражения посреди моря, – записывает Суппилулиума II. – Я разбивал их, я захватывал суда и в середине моря сжигал их… [И все-таки] враг во множестве нападал на меня с Кипра»{405}. Другие враги пересекали узкий пролив Босфор севернее Греческого полуострова, в местности, называемой Фракия, – эти племена были известны как фригийцы.

Их было слишком много, а хеттская армия была слишком мала. Пришельцы прошли прямо сквозь войска Суппилулиумы, разбросав защитников, и ворвались в самое сердце царства. Столица хеттов сгорела полностью; ее население ушло; царский двор рассыпался, как пыль.

Хеттский язык сохранился в нескольких отдельных городах на южном конце старой империи; самым крупным из них был Каркемиш. В этих последних форпостах Хеттского царства задержались хеттские боги. Но культура, которая поклонялась им, исчезла.

Упадок трех цивилизаций в западном серпе – хетты, микенцы и египтяне – совпал с внезапным усилением востока. За несколько недолгих лет, пока кочевники и «народы моря» были заняты, изводя запад, Ассирия и Вавилон расцвели.

В Ассирии царь Тиглатпаласар был коронован вскоре после разграбления Хаттусы. Его прадед, дед и отец по очереди правили Центральной Ассирией – перевернутым треугольником с Ашшуром в нижней точке, вверху протянувшимся за Эрбилу на западе и Ниневею на востоке. Это был небольшой уютный регион, процветающий и легко защищаемый, с самыми высокими урожаями зерна во всей Месопотамии. Все три царя довольствовались обладанием этой землей и прежде всего заботились о ее безопасности.

Тиглатпаласар захотел большего. Он стал первым воинственным царем после Салманасара, жившего восемь поколений и сотню лет тому назад. Он выступил против захватчиков и использовал их нападения, чтобы захватить больше земли для себя. В результате на короткое время – немногим менее сорока лет – Ассирия восстановила подобие былого величия.

Фригийцы, пройдя с боями через хеттскую территорию, приближались к Ассирии с северо-запада. В одной из своих самых ранних битв Тиглатпаласар разгромил их. Его надписи хвастают, что он разбил армию из двадцати тысяч фригийцев: «Я сделал так, что их кровь стекала в ущелья и хлестала с вершин гор, – повествует он. – Я сносил им головы и сваливал в кучи, как зерно»{406}.

Конец хеттов

А затем царь отправился пробивать путь на северо-запад, следуя прямо в лоб надвигающейся волне. Позднее он написал в своей летописи:

«[Я отправился] в земли далеких царей, которые находились на берегу Верхнего моря, которые никогда не знали подчинения, Я повел свои колесницы и своих воинов через обрывистые горы, по их изнурительным тропам, я вырубал путь кирками из бронзы; я делал проходимыми дороги для моих колесниц и войск. Я пересек Тигр… Я рассеял воинов… и заставил литься их кровь»{407}.

Тиглатпаласар сражался тридцать восемь лет. Расширился список городов, покоренных царем, посылавших дань и рабов в ассирийский дворец и страдавших под властью ассирийских правителей{408}. Среди них был и Каркемиш; Тиглатпаласар взял его (по крайней мере, согласно его личным надписям) за «один день»{409}. Другие города сдавались без борьбы, их цари приветствовали приближение Тиглатпаласара, выходя навстречу и падая ниц, чтобы целовать ему ноги{410}. Тиглатпаласар сам прошел весь путь до берега Средиземного моря, где он участвовал в охоте с острогой на дельфинов с лодки, на которой гребли его люди{411}. Фараон Египта – один из восьми Рамзесов – послал ему в качестве подарка крокодила, которого Тиглатпаласар взял с собой для участия в играх, устраиваемых в Ашшуре{412}. Он строил усыпальницы, крепости и храмы, каждое строение свидетельствовало, что наконец-то Ашшур приобрел еще одного великого царя.

Южнее Ассирии Вавилон тоже стал свидетелем взлета великого царя.

Вавилон и окружающие его земли никем не управлялись со времени Бурнабуриаша, который правил в эпоху Тутанхамона, то есть правил двести лет тому назад. Через три-четыре года после восшествия на престол в Ашшуре Тиглатпаласара, ничем не выдающаяся линия Второй династии Исина вдруг выдала генетический парадокс по имени Навуходоносор[131].

Пока Тиглатпаласар сражался, пробивая себе путь на запад и на север, Навуходоносор повернул на восток. В конце концов, статуя Мардука все еще находилась в руках эламитов в Сузах; со времени ее захвата сто лет тому назад ни один царь Вавилона не обладал достаточной мощью, чтобы вернуть похищенное назад.

Первое вторжение Навуходоносора в Элам было встречено стеной эламитских солдат. Тогда царь Вавилона приказал своим войскам отступить и составил для второй попытки хитрый план. Он решил привести своих солдат в Элам на самом пике лета, когда ни один разумный командир не заставит армию идти куда-либо. Вавилонские солдаты, придя к эламским границам, стали сюрпризом для пограничных патрулей и достигли города Сузы, прежде чем кто-либо успел поднять тревогу.

Они совершили набег на город, взломали двери храма, схватили статую и с триумфом направились назад, в Вавилон.

Не ожидая, пока жрецы Мардука прославят его, Навуходоносор нанял писцов и поэтов, чтобы те сочинили легенды о спасении статуи, а также гимны в честь Мардука. Легенды, песни и жертвоприношения текли из царского дворца в храм Мардука, пока бог стоял на вершине вавилонского пантеона; именно в правление Навуходоносора I Мардук стал главным богом вавилонян{413}. А согласно классическому циклическому доказательству, Навуходоносор доказывал, что раз он спас главного бога Вавилона, главный бог Вавилона распространил святость на него. Незаметное начало Второй династии было забыто; теперь Навуходоносор имел данное богом право править Вавилоном.

При этих двух могущественных царях Вавилон и Ассирия более или менее сохраняли баланс сил. Отдельные пограничные столкновения время от времени усиливались до настоящих сражений. Два ассирийских приграничных города были разграблены вавилонскими солдатами, и Тиглатпаласар ответил на оскорбление, дойдя до Вавилона и спалив дворец царя{414}. На бумаге это описание звучит более серьезно, чем произошло на самом деле. Вавилон находился так близко к ассирийской границе, что большая часть вавилонских правительственных чиновников были уже переселены куда-нибудь. Город оставался разграбленным и больше не был центром власти. А Тиглатпаласар, сделав дело, отправился назад, оставив Вавилон. Он не хотел начинать полномасштабную войну. Два царства были равны по силе, и перед ними стояли более серьезные угрозы.

Перемещение людей с севера и запада не останавливалось. Тиглатпаласар постоянно участвовал в пограничных стычках с прибывающими кочевниками, которые все более проникали в страну, как амореи почти тысячу лет тому назад. Эти люди обитали на северо-западе земель западных семитов, пока их не подтолкнул поток пришельцев с дальнего запада. Ассирийцы называли их арамеями. По свидетельству самого Тиглатпаласара, он создал на западе около двадцати восьми отдельных военных лагерей с целью противостоять вторжению арамеев.

Вавилон и Ассирия также не были застрахованы ни от голода и засух (урожаи здесь тоже падали), ни от эпидемий, захлестнувших всю ойкумену. Дворцовые записи говорят о последних годах правления Тиглатпаласара как о несчастных и голодных, времени, когда ассирийским жителям пришлось рассеяться по окружающим горам, чтобы находить там пищу{415}.

Вавилон тоже был в трудном положении, и страдания города стали еще больше, когда двадцатилетнее правление Навуходоносора пришло к концу. Городские проблемы описаны в «Эпосе об Эрре»[132] – длинной поэме, где бог Мардук жалуется, что его статуя не отполирована, его храм разрушается, но он не может оставить Вавилон надолго, чтобы исправить это, потому что каждый раз, когда он покидает город, в нем случается что-нибудь ужасное. Постоянный ужас наводят безобразия находящегося поблизости другого бога, Эрры, который из-за своей природы не может не причинять страдания городу: «Я прикончу землю и буду считать ее руинами, – говорит Эрра. – Я повалю скот, я свалю людей». Сам Вавилон, ссохшийся под ветром, стал как «дикий фруктовый сад», чьи фрукты засохли, не успев созреть. «Рыдайте по Вавилону, – стонет Мардук, – я наполнил его зерном как кедровую шишку, но семя не дало урожая»{416}.

Засуха и пропавший урожай предполагают голод людей и скота, повторяющуюся кару стрел Аполлона Сминтиана. Болезнь и голод не могли не ослабить защиту города. Ко времени, когда сын Тиглатпаласара сменил на троне отца, арамейская проблема стала такой острой, что ассирийский царь был вынужден заключить договор с новым царем Вавилона. Вместе два царства надеялись победить общего врага.

Попытка провалилась. Вскоре арамеи неистовствовали во всей Ассирии, захватив все, кроме самого центра империи. Они ворвались и в Вавилон. Сын Навуходоносора, великого царя, потерял свой трон, уступив его арамейскому узурпатору.

Арамеи, как и дорийцы, не имели письменности. И так же, как Египет впал в хаос переходного периода, а темнота разлилась по Греческому полуострову, мрак растекся со старых хеттских земель и накрыл Месопотамию. Земли между двумя реками вступили в свое темное время – и на сто лет или около того в этой мгле не проступают очертания истории.

Сравнительная хронология к главе 41

Глава 42. Падение Шан

В Китае между 1073 и 1040 годами до н. э. династия Шан падает к ногам Чжоу

Далеко на востоке Ву Дин после шестидесяти лет правления передал трон своему сыну. Царство Шан несколько раз более или менее мирно переходило от брата к брату или от отца к сыну. Центром империи Шан была река Хуанхэ, и столица Шана оставалась в Инь.

Ко времени, когда царства Месопотамии начали разваливаться, китайское царство также находилось в кризисном состоянии.

То был совсем иной кризис, нежели тот, с которым столкнулись Навуходоносор и Тиглатпаласар. Владыки Шан и их народ не подвергались вторжениям неизвестных иностранных племен – врагами шанского царя стали двоюродные братья его собственного народа.

Западнее земель Шан в долине реки Вэй жило племя Чжоу. Они не были подданными царя Шан, хотя их глава – «князь Запада» – признавал власть шанской короны целованием. В конце концов, их земля лежала почти в четырехстах милях от столицы. Кости оракула путешествовали туда и обратно между «князем Запада» и дворцом Шан, поддерживая открытой тропу одного языка и одинаковых обычаев. Но знать Чжоу в первую очередь была верна своему собственному господину, а не далекому монарху Шан. Когда вспыхнуло восстание, они ждали приказов только от «князя Запада».

Древние хроники поясняют, что цари Шан сами вызвали к жизни этот мятеж. Они отбросили мудрость – а именно мудрость (а не военная мощь, как на западе) была основанием их силы.

При императоре Ву И, пятом правителе после Ву Дина, проявились первые признаки распада. Императора, по словам Сыма Цяня, обвиняли в основном в том, что он был против богов: он создавал идолов, «называл их именами небесных богов» и много играл с ними. Когда он победил, то высмеял богов как паршивых игроков.

Шан и Чжоу

Это было серьезным нарушением его царских обязанностей. При все возрастающем весе ритуала костей-оракулов царский двор стал центром пророческих откровений предков для живущих. Все вопросы к праотцам направлялись от имени царя; он был проводником посланий от божественных сил, и для него издевка над этими силами была недопустима.

Вскоре последовало наказание за преступление: Ву И ударила молния, когда он находился на охоте. Ему наследовал его сын, а затем его внук, при котором, по словам Сыма Цяня, упадок в стране еще более усилился. Затем трон унаследовал его правнук Чжоу[133], и власть в Шане пошатнулась.

Чжоу были дарованы многие достоинства – Сыма Цянь отмечает его силу, интеллект, четкую речь и быстрый разум. Но новый царь использовал все эти дары во зло. «Его знаний было достаточно, чтобы противиться увещеваниям, – пишет Сыма Цянь, – а его речь была убедительной, чтобы прикрывать дурные дела… Он считал всех ниже себя. Он обожал вино, был неумеренным в удовольствиях и безумно любил женщин»{417}. Любовь Чжоу к вину и удовольствиям привела к росту налогов, чтобы он мог содержать свои охотничьи угодья и парки для игр и развлечений; его любовь к женщинам привела его под власть жестокой и деспотичной куртизанки по имени Да Цзи, чьи слова стали единственными, которые он слышал. Его любовь к зрелищам стала такой всепоглощающей, что он выкопал пруд и наполнил его вином, развесил вокруг мясо, имитируя лес, и «заставлял голых мужчин и женщин гоняться друг за другом» вокруг пруда в этом лесу{418}.

Причудливые фривольности обернулись жестокой тиранией. Знатных вельмож, заподозренных в нелояльности, укладывали на раскаленную решетку. Чжоу зажарил одного своего придворного, а другого завернул в полосы мяса и подвесил сушиться. Когда его дядя стал увещевать его, царь ответил, что, так как сердце умного человека имеет семь камер, ему нужно глянуть на сердце дяди, прежде чем воспринять его совет, – и привел свою угрозу в исполнение. Его жестокость все усиливалась, так что «уже не знала края». Аристократы – «семьи сотни фамилий», к тому же знатных – были «переполнены негодованием и ненавистью».

Наконец он превзошел сам себя. Вэнь, правитель Чжоу, «князь Запада», находился в столице по делу, и царь приставил своих шпионов, чтобы следовали за ним. Когда шпионы сообщили, что «князь Запада» «тайно вздыхает» из-за поведения царя, тот арестовал Вэня и бросил его в тюрьму[134].

Услышав, что их господин в тюрьме, племена Чжоу принесли царю нечто вроде дани, чтобы смягчить его сердце: ценные предметы и прекрасных женщин. Тронутый Чжоу освободил Вэня. Но «князь Запада» отказался возвращаться домой, не попытавшись защитить подданных Чжоу от жестокостей их царя. Он сказал Чжоу, что у него есть предложение – если тот пообещает прекратить пользоваться раскаленной решеткой, Вэнь подарит ему плодородные земли Чжоу вокруг реки Ло, которая течет на юг и впадает в реку Вэй. Чжоу, который очень выгодно использовал заключение Вэня в тюрьму, согласился на сделку, завладел землей и отправил Вэня домой.

Это оказалось ошибкой. Вэня очень любили в его землях как вождя, который был и хорошим (что видно из его готовности пожертвовать собственными землями для людей), и умелым (более поздний китайский историк и философ Мэн-цзы утверждает, что Вэнь имел рост десять футов){419}. Оказавшись у себя на западе, Вэнь начал быстро собирать оппозицию царю. «Многие из феодальной знати восстали, – пишет Цянь, – и повернулись лицом к владыке Запада». Их поддержали предсказатели, которые читали гадальные кости и божественные пророчества: шанские придворные жрецы, забрав свой ритуальный инструмент, покинули царский двор и тоже ушли на запад.

Вэнь, к этому времени совсем пожилой человек (по словам Мэн-цзы, ему было сто лет), умер до того, как смог возглавить поход своих последователей на столицу Шан{420}. Но его сын Ву подхватил знамя. Восемьсот феодалов встали за ним, каждый со своими солдатами. Армия Чжоу из пятидесяти тысяч направилась ко дворцу Шана в Ине. Царь приказал своим войскам встретить наступающих – он выставил семьсот тысяч человек.

Две армии встретились в двадцати милях от Иня, в битве при Mye. При любых расстановках имперская армия должна была сокрушить крошечные силы восставших, но Чжоу имели два преимущества. Первое заключалось в тактике: знать Чжоу выставила триста боевых колесниц, в то время как царская армия не имела их вообще{421}. Но имелось и второе преимущество – солдаты Чжоу обладали высоким моральным духом, – которое и повернуло битву против царя. Люди царя, испытывавшие отвращение к жестокости своих военачальников, были склонны к дезертирству. Когда линия Чжоу обрушилась на них, солдаты передней линии шанского войска развернулись и атаковали стоявших позади них, заставив обратиться в бегство всю армию{422}.

Увидев тень неминуемого поражения, Чжоу сбежал во дворец, где взял оружие из нефрита, приготовившись к последнему бою. Но ворвавшиеся силы Чжоу подожгли дворцовые помещения вокруг него, так что ему обжигало уши. Он умер в пламени – символичный конец для человека, который использовал огонь для того, чтобы пытать и убивать людей.

В этой истории чувствуется сильная нота неправдоподобия в том, что касается мятежа Вэня. Древние историки не прославляют свержение тирана, и сам Ву не хвастается, что правит землями от горизонта до горизонта или тем, что кучами наваливает головы врагов у ворот. Его славят не за умение сражаться, а за восстановление правильного порядка.

Мятеж Чжоу – это не совсем непослушание подвластных людей. Еще до мятежа царь Шан имел над Чжоу сомнительную власть. Вэнь был царем со своими правами, но царь Шан мог заключить его в тюрьму и вынудить платить выкуп. С другой стороны, когда Вэнь предложил Чжоу подарить землю, царь с радостью воспринял это как подарок, а не ответил с негодованием, что он уже и так правит ею.

Но древние историки все-таки вынуждены как-то оправдывать неповиновение правителей Чжоу. Чжоу и Шан имели одинаковые культуры, и сражения между ними так же приводят в замешательство, как вражда между Сетом и Осирисом в ранние годы Египта. Несомненно, необходимо, чтобы первый царь Чжоу не являлся бы узурпатором, а был добродетельным человеком, который поднялся над пороками и начал цикл заново. По этой причине правление царя Чжоу датируется не с победоносного Ву, а с его отца, который был несправедливо заключен в тюрьму и по собственному желанию пожертвовал землю за своих людей. Он, а не его воинственный сын, считается первым царем Чжоу.

Получается, что правление династии Шан закончилось не у ворот горящего дворца, а тогда, когда знать и оракулы собрались под предводительством «князя Запада». И захват Чжоу не был вторжением врагов. Собственная необузданность царя Чжоу стала причиной его смерти. По мнению китайских хроникеров, гниение всегда шло изнутри.

Несмотря на все свои добродетели, Ву, заявив о своем новом титуле, водрузил обожженную голову Чжоу на пику и выставил ее на колу у ворот города Инь на всеобщее обозрение. Старый порядок погиб в огне; утвердился новый порядок.

Сравнительная хронология к главе 42

Примечания

Комментарии

1

В отечественной историографии таких проблем не существует, поскольку аббревиатура AD (Anno Domini – Лето Господне) у нас давно и прочно заменилась обозначением «нашей эры» (н. э., т. е. CE), которое мы и будем использовать в дальнейшем. Соответственно, аналогом аббревиатур BC/BCE у нас будет обозначение «до н. э.». (Прим. ред.)

2

Есть и другие проблемы со списком царей, включая отсутствие тех частей, где таблички оказались разбиты, а также явное отсутствие правителей, которые находились у власти согласно другим надписям и прочим независимым свидетельствам. И все-таки этот список – лучший из имеющихся у нас сводных первоисточников о далеком прошлом шумеров. (Прим. авт.)

3

Во многих учебниках истории эти деревни теперь называют «шумерскими». Историки используют это название для культурных поселений, которые занимали Месопотамскую равнину примерно с 3200 года до н. э. и далее – поскольку в течение многих лет все свидетельства говорили о том, что хотя самые ранние деревни действительно существовали примерно с 4500 года до н. э., именно шумеры были сформировавшейся национальной группой, которая вторглась сюда с севера и обосновалась на этих землях примерно с 3500 года до н. э. Однако более поздние раскопки с использованием современных технологий (в том числе подводные исследования с помощью эхолота) показывают, что Шумер был заселен задолго до 4500 года до н. э. Более пристальные исследования остатков, которые доступны археологам, показывают, что вторжение чужаков не навязало новой культуры «туземцам Месопотамии»: более ранние деревни имеют такую же схему построения домов, структуру поселений, вид украшений и т. д., как и более поздние «шумерские» деревни. Очень похоже, что более ранние деревни были созданы людьми, пришедшими с севера, юга и востока не в ходе одного массового вторжения, но путем постоянного просачивания новых людей. Несмотря на это, старые названия для самых древних шумерских поселений сохранились; цивилизация нижней Месопотамской равнины именуется Убайдской в период 5000–4000 годов до н. э. и Урукской в период 4000–3200 годов до н. э. Следующий период, названный Джемдат Наср, датируется 3200–2900 годами до н. э. – хотя эти цифры могут немного плавать. Культуры до 5000 года называются по-разному – Самарра, Хассуна и Халаф. Эти эры, частично определяемые по новациям в гончарном стиле, обозначаются по археологическим местам, где впервые были найдены наиболее типичные предметы данного периода. Лингвисты используют другой набор обозначений – видимо, лишь для того, чтобы затуманить предмет спора; например, убайды у них стали «протоевфратианцами». Мне кажется, что проще – и более точно – использовать всюду наименование «шумеры». (Прим. авт.)

4

Существует и другое объяснение возникновения бюрократии – из необходимости контролировать работу масштабных ирригационных систем. Но, как указывает Джаред Даймонд в книге «Ружья, микробы и сталь» (Jared Diamond, Guns, Germs and Steel), централизованная городская бюрократия обычно уже существовала и до появления комплекса ирригационных систем, а «в плодородных районах производство продуктов питания и общественная жизнь деревни сформировались вначале на возвышенностях и в горах, а не в низинах у рек» (p. 23). Образование бюрократии было необходимо до того, как эти системы правильно построили и стали использовать; и тот факт, что «цивилизация» получила свое начало на возвышенностях, которые были гораздо менее гостеприимными, чем долины рек, подтверждает мою точку зрения. (Прим. авт.)

5

Думузи (шум. «Истинный сын») – полулегендарный правитель шумерского города Урука в XXVII веке до н. э., третий царь Первой династии Урука. По другой версии, изначально был рыбаком. (Прим. ред.)

6

Инанна немного позже стала известна среди семитов Месопотамии как Иштар; она эволюционировала в богиню любви и войны – комбинацию, вполне обычную в древние времена. (Прим. авт.)

7

В некоторых версиях легенды шумерского Ноя звали Зиусудра. (Прим. авт.)

8

Когда рассказ о шумерском наводнении был впервые переведен в Европе, большинство историков решили, что Книга Бытия произошла от него; дальнейшее изучение существенных различий между двумя рассказами показывает, что гораздо вероятнее независимое появление повествований об одном и том же изначальном явлении. (Прим. авт.)

9

Такой взгляд на Вселенную появился благодаря доказательству, что неповторяемые катастрофы действительно оставляют след на земле и очень часто меняют климат или уничтожают целые живые виды: например, считается, что конец мелового периода знаменовался падением астероида. По поводу мнения неспециалистов о древних глобальных бедствиях см.: Питер Джеймс и Ник Торп, «Древние тайны» (Peter James and Nick Torp, Ancient Mysteries). (Прим. авт.)

10

Нинхурсаг (букв. «Владычица лесистой горы») – в шумеро-аккадской мифологии богиня земли, с которой был первоначально неотъемлемо связан верховный бог неба Ану и от которой он породил бога воздуха – Энлиля, отделившего небо от земли. (Прим. ред.)

11

Здесь ошибка автора: Этана был десятым правителем после потопа. (Прим. ред.)

12

Из четырех рек, упомянутых в Книге Бытия (Фисон, Гихон, Хиддекель и Перат) Фисон и Гихон, похоже, исчезли, а Хиддекель стала известна как Идиглат, позднее Тигр, в то время как Перат («Великая река») превратилась в Урутти, а позднее стала Евфратом. Современный английский перевод Книги Бытия имеет тенденцию к упрощению и сразу переводит Хиддекель как «Тигрис», а Перат – как «Евфратес». (Прим. авт.)

13

Как и ранняя история Шумера, история Египта примерно до 3000 года до н. э. («додинастический Египет») делится на археологические периоды, каждый из которых определялся стилем гончарных изделий и назывался по городам, где были найдены образцы типичной керамики. Самые ранние поселения, примерно 5000–4000 годов до н. э., именуются Бадарианскими. Период между 4000 и 3000 годами до н. э. известен как период Накада и когда-то делился на три фазы: амратскую, которая длилась с 4000 до 3500 года до н. э., герзеанскую, с 3500 до 3200 года до н. э., и окончательную додинастическую, с 3200 до 3000 года до н. э. Некоторые египтологи делят Накаду на два периода: Накада I (кончается около 3400 года до н. э.) и II (3400–3200 годы до н. э. или около того). Другие обозначают 4000–3500 годы до н. э. как Накада I, 3500–3100 – как Накада II, убирая амратский и герзеанский периоды и вводя еще и третий период – Накада III, с 3100 по 3000 год до н. э. Последний век называют иногда «Нулевой династией». Так как едва ли разумно считать, что египетская культура никак не связана с более ранними поселениями долины Нила, я использую всюду название «египетская». Когда-то считалось, что египетская культура пришла извне долины Нила, то есть была привнесена на эту землю вторгшимися сюда народами около 3400 года до н. э. – но дальнейшие раскопки не подтвердили эту теорию. (Прим. авт.)

14

Некоторые источники о додинастическом Египте упоминают двух царей Скорпионов; тот, о котором идет здесь речь, – Скорпион II, первый строитель империи. Более ранний царь Скорпион I, вероятно, правил на юге, но явно не делал попыток объединить страну; быть может, он похоронен в гробнице в городе Абидос. (Прим. авт.)

15

В переводе с древнеегипетского Мена значит «Прочный», «Крепкий», «Вечностоящий». Согласно античным авторам, это был первый земной правитель Древнего Египта, основоположник Первой династии, живший приблизительно в XXXII–XXX веках до н. э. (более распространена датировка ок. 3050 года до н. э). (Прим. ред.)

16

Естественно, на эту тему идут нескончаемые дебаты. Начиная с 1500 года до н. э. надписи именуют объединителя Египта «Мени». Это может быть «Менес» (он же Мането), «Нармер» с таблички или же последний царь по имени Аха. Существует предположение, которое вообще скомкает определение объединителя Египта – «Мени» может быть просто грамматической формой, означающей «Тот, кто пришел». Как бы то ни было, именно он начал объединение двух царств. (Прим. авт.)

17

Египетский жрец Мането (греки называли его Манефон) в III веке до н. э. составил обширную и пользовавшуюся широким признанием в античном мире историю Египта. В ней он привел подробный список царей династического периода. (Прим. ред.)

18

Туринский папирус (Туринский Царский канон) представляет из себя папирус длиной 1700 мм и высотой 410 мм, написанный иератическим письмом. Название дано по месту хранения – Египетскому музею (Museo Egizio) в Турине. Иногда «Туринским папирусом» называют и Туринский порнографический папирус, а также Туринскую папирусную карту – которая, возможно, является самой древней из известных карт. (Прим. ред.)

19

Многие царские списки, найденные в гробницах или на стенах дворцов, явно написаны, чтобы поддержать репутацию того или иного фараона; Туринский канон, созданный около 1250 года до н. э., представляет собой довольно независимый перечень, который, похоже, передает гораздо более древнюю устную традицию. (Прим. авт.)

20

Единой и общепринятой периодизации истории Древнего Египта не существует вообще, поэтому мы можем опираться лишь на отдельные авторитеты. Для сравнения – английский ученый Дэвид Рол дает такой вариант:

Бадарианский (культура эпохи неолита) – ок. 4500–3250 годов до н. э.

Накадский I (иначе именуемый Амратский) – ок. 3250–3050 годы до н. э.

Накадский II (иначе именуемый Герзеанский) – ок. 3050–2850 годов до н. э.

Накадский III (иначе именуемый Нулевой династией) – ок. 2850–2781 годов до н. э.

I династия (согласно Новой Хронологии) – ок. 2781–2669 годы до н. э. (Прим. ред.)

21

Хайберский перевал – проход в горном хребте Сафедкох, расположен на границе между Афганистаном и Пакистаном. Длина прохода составляет 53 км, ширина от 15 до 130 м. (Прим. ред.)

22

По Фаренгейту, 10 градусов по Цельсию. (Прим. ред.)

23

Манвантара, «период Ману» – мера времени в индуизме, эпоха богов – дэвов. Согласно Пуранам, равняется 306 720 000 солнечных лет. Также термином манвантара обозначается период правления Ману. (Прим. ред.)

24

В индийской космологии перед этим шли века Золота, Серебра и Меди (Сатья-Юга, Трета-Юга и Дуапара-Юга), каждый из них давал уменьшение духовного начала на одну четверть. Железный век, будучи четвертым, является самым испорченным из всех. (Прим. авт.)

25

Здесь автор несколько запутался в периодизации. Культура Ян-шао существовала в четвертом-третьем тысячелетиях до н. э. в Северном Китае (среднее течение реки Хуанхэ). Ее сменила Луншань – группа неолитических культур в Северном Китае (первая половина второго тысячелетия до н. э.). Вначале она охватывала среднюю часть бассейна Хуанхэ, а затем распространилась и на восток (провинция Шаньдун). За ней следовала культура Хунань. Все эти культуры территориально подразделяются на более мелкие, часть из которых перечислены:

Давэнькоу (5000–3000 годы до н. э.) – на юг от Яншао.

Мацзябан и Хэмуду (5000–3500 годы до н. э.) – нижнее течение Янцзы (южная часть провинции Цзянсу).

Цинляньган (4500–3000 годы до н. э.) – Восточный Китай (провинция Цзянсу).

Цюйцзялин и Даси (5000–3000 годы до н. э.) – среднее течение Янцзы.

Дапенкен (5000–2500 годы до н. э.) – далеко на юге, Тайвань. (Прим. ред.)

26

«Книга истории» или «Книга документов» – одна из китайских классических книг, входящая в состав конфуцианского «Пятикнижия». Она содержит документы по древнейшей истории Китая (с 2357 по 627 год до н. э.); редакция ее приписывается Конфуцию, который привел в порядок дошедшие до него документы, некоторые из них считаются древнейшим пластом китайской истории и мифологии. Признана аутентичным документом VI века до н. э. (Прим. ред.)

27

В древних китайских записях нет согласия относительно такого расположении – три божественных царя и следом три мудрых царя. В некоторых изложениях за тремя царями-полубогами – Фу Си, Шэнь Нуном и Кан Пао – следовали пять императоров, это Хуан-ди, Ди Ку (изобретатель музыкальных инструментов), Яо, Шунь и Ю, который основал полулегендарную династию Ся. За династией Ся в 1776 году до н. э. возникла династия Шан – первая, о которой существуют серьезные исторические записи. (Прим. авт.)

28

Здесь речь идет о предании, гласящем, что Хуан-ди был искусен во владении копьем и щитом и собирался покарать всех правителей, не явившихся к нему с данью. Однако, узнав о его намерениях, все пришли с дарами. Один только правитель юга – бог солнца Янь-ди (по некоторым версиям, брат Хуан-ди) не пожелал подчиниться. Тогда Хуан-ди собрал тигров, барсов, медведей и других хищных зверей и сразился с Янь-ди у селения Баньцюань. Хуан-ди вышел победителем. Непокоренным остался лишь один Чи-Ю, потомок Янь-ди, которого Хуан-ди победил в битве при Чжолу и казнил. (Прим. ред.)

29

Согласно легенде, Яо изобрел игру вэй-чи («облавные шашки»), чтобы просветить своего нерадивого сына. Однако сын так и не проявил интереса ни к чему, кроме вэй-чи. Поэтому, когда пришло время избрать преемника, Яо указал не на собственного сына, а на Шуня, отдав за него замуж двух своих дочерей. Сына же он изгнал в отдаленную провинцию. (Прим. ред.)

30

Любой западный рассказ о китайской истории осложняется тем фактом, что не существует универсальной и общепринятой системы транскрипции китайских знаков латинским алфавитом. Система Уэйда-Джайлса, разработанная между 1850 и 1912 годом двумя кембриджскими учеными (не удивительно, что их звали Уэйд и Джайлс), широко использовалась до 1970 года, когда правительство Китайской Народной Республики официально выбрало систему пиньинь («китайский фонетический алфавит»), дабы попытаться стандартизировать написание китайских имен в других языках. Пиньинь не полностью отвечает поставленной цели. Многие западные исследователи находят эту транскрипцию дезориентирующей (например, Iching [ «И-цзин» – Ред.] в ней становится Yi jing; река Yangtze превращается в Chang Jiang) – частично из-за наличия латинской транскрипции Уэйда-Джайлса, которая получила широкое распространение в Европе, а частично потому, что многие китайские имена и названия стали привычными для не-китайцев в форме, которая не принадлежит ни Уэйду-Джайлсу, ни системе пиньинь. Например, северо-восточный район Китая соответственно называется Tung-pey в транскрипции Уэйда-Джайлса и Dongbey в системе пиньинь, но большинство историков готово оставить споры и просто называть его по имени, известному с XVI века – Маньчжурия. Так как система пиньинь (насколько я могу судить) выглядит все же наиболее точной из всех систем, я попыталась там, где это возможно, использовать ее. Однако когда другая версия имени кажется настолько более знакомой, что вариант пиньинь может вызвать недоумение, я перехожу к более известному написанию (как в случае с рекой Yangtze – Янцзы). (Прим. авт.)

Главная проблема транскрипции китайских слов заключается в том, что в разных регионах Китая произношение одних и тех же иероглифов может кардинально различаться – причем на слух европейца эти различия будут иными, чем на слух китайца. Транскрипция пиньинь ориентируется на столичное произношение, что выглядит достаточно осмысленным. Транскрипция Уэйда-Джайлса опирается в основном на южные диалекты, в то время как традиционная русская транскрипция – на северные. Вдобавок традиционное для русскоязычной литературы написание многих китайских имен и названий происходит от неверной расшифровки западной транскрипции. Следует заметить, что при написании китайских имен автор не просто смешивает две существующие системы (что создает серьезные трудности для адекватной передачи) – то же имя Фу Си она в соседних абзацах приводит в двух вариантах: Fu Xi (пиньинь) и Fu Hsi (Уэйд-Джайлс). (Прим. ред.)

31

Здесь имеется некоторая путаница в годах правления:

Фу Си (Fu Xi, Fu Hsi, Fu Xi Shi, 2953–2852 до н. э.) – один из мифических «Трех владык».

Шэнь Нун (Shen Nong Shi, 2852–2737 до н. э.) – один из трех мифических «Трех владык».

Хуан-ди (Huang Di, Huangdi, 2697–2597 до н. э.) – мифический совершенно мудрый государь древности, легендарный основоположник даосизма и первый из пяти императоров.

Яо (Yao Di, 2357–2255 до н. э.) – третий из пяти императоров.

Великий Юй (Yu, 2205–2197 до н. э.) – пятый из пяти императоров.

Остальные, как то Суй Жэнь (Sui Ren Shi, 2737–2697 до н. э.), третий из мифических «трех владык», Чжуань Сю (Zhuan Xu, 2513–2435 до н. э.) и Шунь (Shun Di, 2255–2205 до н. э.), соответственно второй и четвертый из пяти императоров – непонятно как выпали из списка. (Прим. ред.)

32

История развития письменности – это предмет, которому посвящено множество томов фундаментальных исследований; эта глава является только попыткой вставить данный предмет в описываемый нами исторический контекст. Более детальное изложение, написанное настоящим экспертом по лингвистике, можно найти у Стивена Роджера Фишера в «Истории письменности» (Steven Roger Fisher, «A History of Writing»); более популярное изложение представлений о самых ранних системах письменности и ее развитии дано в работе К.Б.Ф. Уолкера «Клинопись: читая прошлое» (C.B.F. Walker, «Cuneiform: Reading the Past»), а также во втором томе серии «Египетские иероглифы: читая прошлое» У. В. Дэвиса (W. V. Davies, «Egyptian Hieroglyphs: Reading the Past»). (Прим. авт.)

33

Синайское, или протосинайское, письмо – один из древних видов письменности; датируется вторым тысячелетием до н. э. Первые ее образцы были обнаружены Питри Флиндерсом во время его экспедиции по Синайскому полуострову зимой 1904/1905 года. Он датировал эти тексты XV веком до н. э. Это письмо представляет собой нечто среднее между рисуночным письмом иероглифов и буквенным письмом семитских алфавитов. В 1916 году английский египтолог Алан Гардинер выдвинул гипотезу, согласно которой синайское письмо было изобретено семитскими племенами, обитавшими на Синае и работавшими на рудниках фараонов. Эту гипотезу поддержал Олбрайт (1948) и другие видные специалисты. Расшифровка синайского письма до сих пор не завершена. Если датировка надписей правильна, можно предположить, что Моисей пользовался именно этим письмом. (Прим. ред.)

34

Археологи называют этот период шумерской истории, который длился примерно с 4000 до 3200 года до н. э., Урукским. Это название относится скорее к определенному типу гончарного производства этих лет, чем непосредственно к самому городу Урук. Раннединастический период (РД) обычно относят к 2900–2350 годам до н. э. Его часто подразделяют на три части: РД I (2900–2800), РД II (2800–2600) и РД III (2600–2350). (Прим. авт.)

35

Во время правления Мескиаггашера небольшая статуя Инанны стояла в комплексе Эанна, вероятно, на алтаре. Голова статуи, известная как маска Варка, была найдена при раскопках в 1938 году. Она была украдена из иракского Национального музея в апреле 2004 года во время грабежа, имевшего место при вторжении США. Преступник, выданный позднее своим соседом, признался иракской полиции, что голова Инанны закопана на его заднем дворе; в сентябре того же года полиция выкопала ее и вернула министерству культуры. (Прим. авт.)

36

Это высказывание – скорее аллегория. Голову царя Шумера венчала корона – «кидарис»; делали ее из тонкого белого войлока и сверху украшали золотыми чеканными пластинками. В некоторых случаях царь мог надевать невысокую круглую золотую шапку с украшениями наподобие рогов. Так что традиционных драгоценных камней в такой короне не было и быть не могло. (Прим. ред.)

37

Другими словами, Шумер уже какое-то время находился в медном, а не в каменном веке. Эти особые определения, как переходящие праздники, меняются от цивилизации к цивилизации. Так, медный век Шумера длился примерно с 5500 до 3000 года до н. э. или около того; за это время кузнецы научились изготавливать бронзу, и Месопотамия перешла в бронзовый век. Для североевропейцев, которые гораздо позже открыли, как превращать мягкую медь в инструменты и оружие, каменный век длился дольше, а медный век тянулся до 2250 года до н. э. Таким образом, европейский бронзовый век начался на семьсот лет позже, чем в Шумере. (Прим. авт.)

38

Скульптуры шумерских богов, хранящиеся в храмах того времени, были скромных масштабов (до полуметра) – поэтому Гильгамешу совершенно не было необходимости сооружать грандиозный монумент. Сам он объясняет свое путешествие следующим образом: «Я слышал, что где-то у моря в лесу кедровом живет свирепый Хумбаба, леса хранитель. Если его уничтожить, все зло мы из мира изгоним», – предлагает он своему другу Энкиду. (Прим. ред.)

39

Энмебараггеси – первый шумерский царь, чье правление может быть датировано более-менее точно: он взошел на трон около 2700 года до н. э., что позволяет нам также определить годы жизни Гильгамеша. Подробнее см. главу третью.

40

Месаннепадда (ок. 2700 года до н. э.) – первый царь Шумера из Первой династии Ура. Правил 80 лет. (Прим. ред.)

41

Судя по всему, правители городов Шумера следовали в таком порядке:

42

Традиционно восемь царей Первой династии – это Нармер, Хор-Аха, Джер, Джет (иногда его называют Вадж), Ден, Аджиб, Семерхет и Каа. Хор-Аха был, вероятно, сыном Нармера, фараоном, известным Мането как Атотис. Отсутствие ясности в определении, кто же такой Нармер, оставляет возможным идентифицировать Менеса скорее с Хор-Аха, чем с Нармером (в этом случае Атотис Мането должен стать Джером). По причине этих разногласий некоторые источники считают Нармера принадлежащим к некоей отдельной династии – Нулевой (вместе с царем Скорпионом). Я поддерживаю идентификацию Нармера с Менесом, поэтому не касаюсь тут вопросов, связанных с Нулевой династией. Царь Скорпион не начал царской линии, поэтому должен остаться в додинастическом Египте, которому он и принадлежит. Датировка древних династий Египта – вообще ненадежное занятие. Я, как правило, использую датировку, применяемую Питером Клейтоном в его «Хронике фараонов», хотя и не признаю учитываемую им Нулевую династию. (Прим. авт.)

43

Некоторые египтологи считают, что древних фараонов погребали на Саггаре в почетных гробницах, одновременно возводимых и в Абидосе, чтобы властители могли покоиться и на севере, и на юге. Сейчас преобладает мнение, что Абидос – единственное место захоронения для правителей Первой династии. (Прим. авт.)

44

Рассматривая египетскую теологию, полезно помнить замечание Рудольфа Антеса, что «египетская религия… абсолютно свободна от той логики, которая уничтожает одну из противоречащих друг другу концепций» («Египетская теология в третьем тысячелетии до н. э.»). (Прим. авт.)

45

Да, я понимаю, что в действительности это невозможно – именно поэтому и привожу такую аналогию. (Прим. авт.)

46

Мак-Бетад (Mac Bethad), владетель (маормэр) шотландской области Морей, в 1040 году убил своего двоюродного брата, короля Дункана I, в битве при Питгэвени (Pitgaveny, по другим данным – при Ботнаговане, Bothnagovan) и стал новым королем Шотландии. Шекспир использовал этот сюжет в своей пьесе «Макбет» – но в ней злодей Макбет (Macbeth) зарезал Дункана в постели. В 1057 году исторический Мак-Бетад погиб в сражении при Лумфанане против Малькольма, сына Дункана. Автор настоящей работы приводит иное написание имени персонажа (Macbeda) и превращает его титул в имя (Maormor). (Прим. ред.)

47

Шумерский Мир мертвых был весьма неприятным местом. Насколько мы можем судить, загробная жизнь шумера проходила в некоем подземном царстве без настоящего света, но и не в полной темноте, без тепла, но и не совершенно холодном, пища там была безвкусной, а питье – жидким; все обитатели этого места (согласно одной шумерской поэме) бродили абсолютно голыми. Это было место, куда добирались через реку, которая пожирала плоть, – мир, настолько далекий, что Гильгамеш отказывался отпустить туда Энкиду целую неделю после смерти последнего, пока потребность в захоронении не превратилась в настоятельную.

Энкиду, друг мой…

Шесть дней и семь ночей рыдал я над ним,

Не позволяя похоронить, —

пока черви не поползли уже из его носа.

(Таблица Х «Эпоса о Гильгамеше» в переводе Стефании Дейли, «Мифы Месопотамии», с. 106)

Судя по всему, вечное пребывание в этой серой и безрадостной местности было ужасной перспективой для любого шумера. (Прим. авт.)

48

Кроме Джосера, другие цари Третьей династии неизвестны – так же, как цари Второй династии. (Прим. авт.)

49

Хнум – в древнеегипетской мифологии бог плодородия, сын Нуна; демиург, создавший мир на гончарном круге; его священное животное – баран, с головой которого он изображался. (Прим. ред.)

50

Во время войны 1980–1988 годов между Ираном и Ираком Саддам Хусейн использовал самый крупный зиккурат в Уре – Ур-Намму – как основание для размещения зенитной батареи; он был выше, чем любое другое место или сооружение в этом районе. (Прим. авт.)

51

Создание для бога мест, куда он мог бы поставить ногу, остается постоянной формой поклонения на древнем Ближнем Востоке – вплоть до возведения Храма Соломона с расположенными в портиках двумя бронзовыми колоннами, каждая двадцать семь футов высотой. Южная колонна называется на иврите «созидание», другая – «в нем сила»; по всей видимости, им отводилась роль символических пьедесталов для Авраамова Господа. Можно предположить, что попытка Соломона построить храм была не совсем чисто теологической; см. главу 45. (Прим. авт.)

52

Весткарский папирус хранится в Берлинском музее. Он датируется эпохой Нового царства – но, судя по всему, является списком с некого оригинала времен Пятой династии, поскольку повествует о начале царствования этой династии. (Прим. ред.)

53

Дахшур или Дашур – некрополь египетских фараонов Древнего и Среднего царств, расположенный в пустыне в 26 км к югу от Каира, на западном берегу Нила. (Прим. ред.)

54

Геродот называет Хуфу греческим именем Хеопс. (Прим. авт.)

55

Сатаран (более правильно – Иштаран) – бог неизвестного (вероятно, эламского) происхождения в вавилонской мифологии. Сатаран являлся покровителем города Дёр в пограничной с Эламом области. В месопотамских источниках встречается уже в личных теофорных именах текстов из Фары (XXVI век до н. э.). В старовавилонское время встречалось определение «Иштаран-врач», что позволяет видеть в нем бога-целителя. Его послом был змееподобный бог Нирах. (Прим. ред.)

56

Похожие боевые сцены изображены на Штандарте Ура, шумерском памятнике войны, имевшей место между 3000 и 2500 годами до н. э. Найденный в царских могилах Ура, относящихся к периоду Ранней династии III (2600–2350 до н. э.), Штандарт – все еще сохранивший яркие краски после прошедших тысячелетий – изображает фаланги солдат, боевые колесницы и даже форму солдат: плащи, на которых видны нашитые металлические кружки. Лагаш был не единственным городом, принимавшим участие в профессиональных военных действиях. (Прим. авт.)

57

Как только ученые-шумерологи предложили такую интерпретацию клинописного знака, сам знак немедленно был принят как логотип «Фондом Свободы» (Liberty Fund) – доказав, что ни одна хорошая социальная реформа не уходит неиспользованной. (Прим. авт.)

58

Эта строка литературно говорит: «Моим городом был Азупирану», но Азупирану – не реальный город, как объясняет археолог Гвендолин Лейк, специалист по Ассирии; речь идет о гористой местности на севере, где росли ароматические травы (азупирану). См. книгу: Лейк «Месопотамия: изобретение городов» (Gwendolyn Leick, Mesopotamia: The Invention of the City, p. 94). (Прим. авт.)

59

Каждый, кто ходил в воскресную школу, немедленно задаст вопрос – какое отношение имеет эта история к истории о Моисее? Я рассуждаю на эту тему в главе 32. (Прим. авт.)

60

Имя Шаррум-кен, произносимое как Шаркен, пишется на иврите Саргон; оно появляется у Исайи в гл. 20:1 (относясь к Саргону II, который принял имя своего великого предка пятнадцатью столетиями позднее, примерно в 700 году до н. э.), и ивритский вариант стал наиболее известной версией этого имени. (Прим. авт.)

61

Успех Саргона относят примерно к 2334 году – эта дата получается из отсчета назад на семьсот лет от правления вавилонского царя Аммисадуги; она может расходиться с реальностью на пару сотен лет. Однако она стала традиционной разделительной чертой в истории Месопотамии между периодом Древней династии (2900–2334) и Аккадским периодом (2334–2100). (Прим. авт.)

62

Основной наш источник, 10:10, особо ссылается на Вавилон, Урук и «Аккад, в Шинаре». (Прим. авт.)

63

Город-государство третьего-второго тысячелетий до н. э. на севере современной Сирии, в бассейне Среднего Евфрата и реки Оронт. (Прим. ред.)

64

Ни одно из этих названий не родилось во время Хараппанской цивилизации. «Хаара» – это более позднее имя Шивы, божества, которое могли чтить, а могли еще и не знать в те далекие времена, а «Мохенджо-Даро» означает «Страна Мертвых» – название, данное развалинам города землекопами. (Прим. авт.)

65

Для читателей, которые слишком молоды или слишком образованны, чтобы понимать эту ссылку: борги – фантастическая цивилизация, оставившая самый глубокий шрам из всех, угроза для человечества в различных эпизодах сериала «Стар Трек: Следующее поколение». Борги являлись культурой киборгов, объединенных в единый коллектив, с массовой идентичностью – столь сильной, что они не могли использовать слово «я». Они вторгались в среду людей, преобразуя все культуры в единую коллективную, и делали боргами всех, заявляя: «Мы борги. Сопротивление бесполезно. Вы будете ассимилированы». Борги были неостановимы – пока сценаристы восьмой серии фильма «Звездный путь», очевидно, по ошибке не дали коллективу боргов индивидуальность, после чего команда «Энтерпрайза» разделалась с ними («Стар Трек: Первый контакт»). За объяснением, почему эти построения имеют интеллектуальную ценность, обратитесь к работе «Хорошо образованный разум», с. 186–187. (Прим. авт.)

66

Это современная транслитерация египетских иероглифов (у автора она пишется как Khafre, в литературе чаще встречается Chaefre), однако традиционно этот фараон именуется греческим именем – Хефрен (Chephren). Имя его означает «Воплощение Ра», причем есть предположение, что последний слог должен читаться первым, то есть наиболее правильным произношением будет «Рахаф». (Прим. ред.)

67

Мането дает Хафре имя Суфис II; Геродот называет его Хефреном. (Прим. авт.)

68

Лев и сокол соединялись в одно существо в додинастической резьбе, но это существо выглядело совершенно иначе и стало известно как грифон. (Прим. авт.)

69

Геродот называет Менкауре греческим именем Микеринос. Он также составляет генеалогическое древо, обозначая Хафре («Хефрена») братом Хуфу («Хеопса»), и затем определяет Менкауре сыном Хуфу, а не его внуком. (Прим. авт.)

70

Близкородственное скрещивание. (Прим. ред.)

71

Надписи «текстов пирамид» в конце концов перекочевали наверх, на внешние стороны гробниц, и стали «текстами гробниц»; оттуда они перешли на папирус и превратились в широко известную «Книгу Мертвых», которая описывает в подробностях судьбу души после смерти. Однако описанная эволюция завершилось уже после наступления Нового царства, почти на тысячу лет позже. (Прим. авт.)

72

Греки называли этих правителей номархи, а их провинции – номами, и эти анахронические названия стали традиционными. (Прим. авт.)

73

Бедствия, посетившие Египет как раз перед Исходом, под номером десять, а десятый номер – самый опустошительный: могут также отражать понимание числа десять как некоего усилителя (см. сноску в конце главы 36, где дан другой пример). (Прим. авт.)

74

Кутии – древние обитатели Западного Ирана. (Прим. ред.)

75

Палестинским аналогом может считаться город Иерихон, который пал под атакой израильтян и находился под тяжестью проклятия, наложенного на него Иисусом Навином, предводителем израильтян (Иисус Навин, 6:26). Похоже, из-за своей репутации проклятого города, Иерихон, один из древнейших городов мира, пустовал несколько веков, прежде чем его снова заселили. Библейское повествование считает возрождение Иерихона, которое имело место в правление нечестивого Ахава Иерихонского, дополнительным знаком развращенности этих времен; видимо, строитель приносил человеческие жертвы, дабы гарантировать, что стены, построенные на проклятом месте, не рухнут (см. I Царств, 16:34). (Прим. авт.)

76

Традиционно время жизни Авраама определяется как 2166–1991 годы до н. э., это основано на буквальном прочтении канонического текста. Естественно, по этому поводу среди исследователей нет согласия. Сам текст делает возможными разночтения; Книга Бытия – это теологическая история, а не политическая хроника, она не дает точной хронологии. Никакие археологические свидетельства не указывают безоговорочно на Авраама; ученые, сравнивая мир Книги Бытия, 14, с условиями Древней Месопотамии, приходят к датам рождения от 2166 до 1500 года или даже спорят, что он не существовал вовсе. Придерживаясь собственной практики в этом вопросе, я оставляю традиционное датирование, но его нужно принимать очень приблизительно. Однако приключения Авраама хорошо вписываются в мир 2100 года до н. э., как станет ясно из этой главы. (Прим. авт.)

77

Знакомое всем нам «Иегова» – это не имя. Имя бог дает себе, когда говорит Аврааму, что он YHWH (см., например, Кн. Бытия, 15:7). Это слово, позднее известное в Греции как «Тетраграмматон», считается некоторыми лингвистами относящимся к ивритскому глаголу, который выражает существование (см., например, работу Джека М. Сассона «Происхождение иврита: Историография, История, судьба Древнего Израиля», с. 81). Имя просто составлено из четырех согласных. Исходный текст Книги Бытия не имеет гласных – предполагалось, что читающий подставит их сам. Гласные были добавлены в ивритский текст много позднее, чтобы помочь зафиксировать его значение; в это время имя получило форму Yahweh – то есть Яхве. Однако чтобы избежать нечестивого пользования именем, многие читатели заменяли его именем «Элохим» (Elohim – родовое «мой господин»). Примерно с 1100 года и далее писцы, не знакомые с ивритом, начали все чаще вставлять гласные ELOHIM в согласные YHWH, получая бессмысленное YEHOWIH, которое в конце концов перешло в английский язык (через латынь) как Jehovah (Иегова). (Прим. авт.)

78

Хронология в Книге Бытия сомнительна. То ли Аврам слышал в Уре голос бога, убеждающий его отца направиться в Ханаан, а затем повернуть в Харан; то ли Фарра направился в Ханаан по другим причинам, а затем повернул в Харан, где Аврам позднее получил божественную команду вернуться на изначальное направление. Оба прочтения текста возможны. Я просто отмечаю это, чтобы не получать больше писем, обвиняющих меня в том, что я не читала Библию. (Прим. авт.)

79

Это название дано религиозным ученым Марком Смитом, который предлагает использовать его, так как оно не так ужасно анахронично, как любое другое, используемое для древних обитателей этого района. (См. «Ранняя история бога: Яхве и другие божества Древнего Израиля», с. 19). (Прим. авт.)

80

«Ханаанская» культура после доисторических времен разделяется (на основании стиля гончарных изделий) на Ранний бронзовый период I, 3300–2850 годы до н. э.; Ранний бронзовый период II/III, 2850–2400 годы до н. э. и Ранний бронзовый период IV, 2400–2000 годы до н. э. (Прим. авт.)

81

Существовала теория, что амореи подняли вооруженное восстание, которое привело к такой резкой перемене в их образе жизни; но это сомнительно, так как нет никаких признаков изменений в культуре региона. (Прим. авт.)

82

См. главу 48 по поводу прихода «халдеев» в ассирийскую и вавилонскую историю. (Прим. авт.)

83

Мусульмане все еще практикуют обрезание мужчин, или khitan, эта традиция тянется корнями к Аврааму. Традиция говорит, что Пророк родился обрезанным, – но мусульманские ученые не согласны со значимостью этого чуда. Так как Коран не содержит безусловного требования делать обрезание, эта практика в исламе соблюдается менее жестко, чем в иудаизме: ученые не имеют одного мнения, то ли обрезание обязательно (вахиб), то ли это просто обычай (сунна). См. М. Дж. Кистер: «„… и Он был рожден обрезанным”: Записи об обрезании в Хадисе», в Oriens 34 (1994), с. 10–30. (Прим. авт.)

84

Технически засоление земли включает в себя не только накопление солей, но также химическую реакцию, которая изменяет содержание минералов в почве; это «процесс, при котором растворимые химические соли накапливаются в почве и изменяют свою химическую композицию» (Д. Диксон, «Ограничения, возникающие из-за разрушения антропогенной окружающей среды» в «American Antiquity», 52:4 [1987], с. 11). Диксон указывает, что воды Тигра и Евфрата также богаты кальцием, магнием и натрием, которые склонны осаждать растворимые соли почвы. (Прим. авт.)

85

Ср. с кочующими народами, которые позднее заняли североамериканский континент, – они могли передвигаться практически по неограниченным пространствам плодородных земель (Р. Л. Карниро, «Теория происхождения государства», «Science», 169 [1970], с. 734–735).

86

Даже сегодня возделывается лишь около 60 % ранее плодородных земель Ирака (страны, которая теперь занимает большую часть Месопотамии) – из-за вековых отложений соли и других химических веществ. (Прим. авт.)

87

Время от падения Ура и примерно до 1600 года до н. э. обычно называют Ранним Вавилонским периодом – что является крайне неточным определением, так как Вавилон не являлся важным городом до прихода к власти Хаммурапи в 1792 году до н. э., и даже после этого он не доминировал на всей Месопотамской равнине еще лет тридцать или около того. (Прим. авт.)

88

Традиционно начало правления Шамши-Адада относят к 1813 году до н. э.; это может быть не совсем верно, но такая дата служит одной из основных отметок древней истории. (Прим. авт.)

89

Использование название «Китай» является анахронизмом, так же, как и использование названия «Иран» для территории Элама, поэтому я пытаюсь избегать этих обозначений. Во втором тысячелетии до н. э. государства, располагавшиеся в восточной части азиатского континента, назывались по родовым именам их правителей. Однако гораздо легче извинить использование названия «Китай», нежели применение слова «Иран» для обозначения земель эламитов, так как современный Китай почти совпадает с землями, где очень долго располагалось древнее государство Ся, – но это совершенно не так относительно современного Ирана, границы которого были определены только в XX веке и не совпадают с границами какой-либо древней страны, занимавшей эту территорию. (Прим. авт.)

90

В отличие от разбивки месопотамской истории, традиционная разбивка археологами китайской истории весьма упрощена: за культурой Ян-шао (5000–3000 годы до н. э.) следует культура Луншань (3000–2200 годы до н. э.), затем бронзовый век (2200—500 годы до н. э.), а затем уже железный век. (Прим. авт.)

91

До этих раскопок, проведенных в конце 1950-х годов, многие историки считали, что династия Ся была лишь легендой; археология продемонстрировала, что в традиционные времена Ся на реке Хуанхэ действительно существовало царство. Взаимоотношения между Эрлитоу и династией Ся все еще являются предметом споров, хотя об их связи впервые подняли вопрос именно западные историки и археологи. См.: Li Liu and Xingcan Chen, State Formation in Early China (Ли Лиу и Синкань Чэнь «Образование государства в Раннем Китае»), p. 26–27). (Прим. авт.)

92

Культура Эрлитоу – урбанистическая археологическая культура раннего бронзового века, существовавшая на территории Китая в период 2100–1800 (1500?) годов до н. э. (Прим. ред.)

93

Предыдущей династией была Симаш, названная так по первому царю, Эпарти; его именовали также Суккалма, или «Великий регент». Возможно, династия называлась так из-за эламитского царя, правящего с помощью регента, чья преемственность определялась невероятно сложными правилами. (Прим. авт.)

94

Оригинальный труд Мането потерян, но еврейский историк Иосиф Флавий сохранил изначальный текст, слово в слово скопировав его в свой труд «Против Апиона». (Прим. авт.)

95

Флавий фактически переводит слово, использованное Мането, как «пастырь». Он делает неверное заключение о том, что термин «гиксосы» происходит от египетского «hyk», или «взятый в плен», и таким образом связывает гиксосов с пленением израильтян в Египте. На деле этот термин относится не к вторгшейся расе, а тесно связан с военачальниками, которые потребовали себе власти над Египтом; понятие «вождь» или «владыка страны холмов» ближе по смыслу к этому слову. (Прим. авт.)

96

Ранняя история Крита обычно разделена на Додворцовый период (3200–2000 годы до н. э.), до того, как начали строить дворцы; Протодворцовый, или Период Первого дворца (2000–1720 годы до н. э.), Новодворцовый, или Период Второго дворца (1720–1550 годы до н. э.; он продлевается до 1450 года до н. э., если извержение на острове Тира относить к 1520, а не к 1628 году до н. э. [см. примечание далее]; и Позднедворцовый период (1550 [1450] –1350 годы до н. э.). (Прим. авт.)

97

«Библиотеку» обычно приписывают Аполлодору, греческому историку, который жил в Афинах около 140 года до н. э.; но возможно, это произведение и не его. (Прим. авт.)

98

Дата извержения Тиры остается предметом крупных споров. Радиоуглеродный анализ вулканической золы дает нам приблизительно 1628 год до н. э. Это очевидно также из колец на деревьях в различных местах Северного полушария, которые показывают прекращение роста около 1628 года до н. э. – возможно, ставшее результатом сильного извержения, могущего иметь место на острове Тира. Однако нет точного способа наверняка связать все это с извержением Тиры. Археологи возражают, что извержение не могло произойти в 1628 году до н. э., потому что археологический период (основанный на стилях глиняных изделий), во время которого имело место извержение, закончился примерно через тридцать лет после извержения; если Тира извергалась в 1628 году до н. э., этот культурный период (названный LM IA) должен был закончиться около 1600 года до н. э. Но схожесть гончарных изделий времени LM IA и других культур, которые торговали с Критом, предполагает, что LM IA длился примерно до 1500 года до н. э. Это условие, выдвинутое Дж. Фиттоном, вызвало острую полемику между приверженцами двух дат, 1628 и 1500 годов до н. э.; см. обзор Фиттона «Минойцы» (J. Lesley Fitton, Minoans), с. 25–36. Недавнее обозрение всех существующих теорий (гораздо более подробное, чем требуется нам) см. Поль Ребака и Джон Г. Янгер, «Обзор Эгейской предыстории VII: Новодворцовый, Позднедворцовый и Последворцовый Крит» в «Америкэн Джорнал оф Археолоджи», 102:1 (1998), с. 91—173. (Прим. авт.)

99

Невозможно сделать более уверенное утверждение из-за того, что существуют как минимум четыре различные версии даты извержения Тиры; кроме того, археологи не согласны с датами падения минойской цивилизации. Дискуссия сильно осложняется из-за количества различных специалистов, которые присоединились к этому спору: историков, археологов и океанографов, причем все они использовали различные методы, каждый из которых дает свой итоговый результат. (Прим. авт.)

100

Было написано очень много трудов, серьезных и не очень, о возможности того, что извержение Тиры и затопление центра острова явились для Платона источником вдохновения в его описании таинственного острова Атлантида, затонувшего в море после страшного землетрясения и наводнения. Платон называет Атлантиду самой мощной морской силой в регионе – что действительно может быть намеком на минойскую цивилизацию. Такого рода предположения в самом деле завораживают – но, к несчастью, в данной работе нам просто не хватит места, чтобы описывать в деталях даже многие реальные цивилизации, не говоря уже об исследовании воображаемых. (Прим. авт.)

101

Теория начала XX века, говорящая, что арии полностью завоевали хараппанские города, относилась больше к политике, чем к фактам; европейские ученые стремились найти доказательства, что арии с их европейскими корнями во всем превосходили местное население Индийского субконтинента. Эта мотивация окрашивает также английское понимание слова арий, которое (хотя и относится к отдельной группе людей) первоначально, вероятно, не несло смысла «чистокровный». Как указывает историк Стюарт Пигготт, очень похоже, что оно подразумевает «знатный» (в противоположность классу «служащих»); вторгавшиеся арии, расселяясь как завоеватели, становились правящим классом в землях, где они селились. (Прим. авт.)

102

Эта группа людей часто называется «индоевропейской» – не очень-то помогающим именем, которое означает, что они не были семитами, эламитами или египтянами. «Индоевропеец» – это первичный лингвистический термин, относящийся к наличию общности в языках, на которых говорили в Европе и в Индии, и которой не было с семитским, египетским или эламитским языками. Между прочим, минойцы все еще являются белым пятном в этом четырехстороннем разделении: они, вероятно, являются индоевропейцами, которые иммигрировали из Малой Азии через Крит – но, возможно, представляют собою пятую, отличную от других, языковую группу. Языки Дальнего Востока попадают в абсолютно отдельную категорию. (Прим. авт.)

103

Стандартная месопотамская хронология ставит после Древнего Вавилонского периода (правление династии Хаммурапи, 1800–1600 годы до н. э.) эру касситов (1600–1150 годы до н. э.). (Прим. авт.)

104

Положение Камеса в семье не совсем ясно; он мог быть братом Секеннера, так как существует значительный разрыв в возрасте между Камесом и Яхмесом, который приходит следующим. См.: Aidan Dodson and Dyan Hilton, The Complete Royal Families of Ancient Egypt (Айдан Додсон и Дайен Хилтон, «Все царские семьи Древнего Египта»), p. 126. (Прим. авт.)

105

Эти четыре мумии, а также еще пятьдесят две, дошли до нас в хорошем состоянии, потому что египетские жрецы собрали и спрятали их двумя партиями примерно в 1000 году до н. э.; клирики надеялись защитить мертвецов от нарастающей волны ограблений гробниц. Первая партия была найдена в 1881 году, вторая – в 1898 году. (Прим. авт.)

106

Тутмос I был, вполне вероятно, первым фараоном, который использовал Долину Царей, – но его мумия так и не была идентифицирована, а его имя выбито на двух различных саркофагах Долины. Некоторые ученые считают, что он вообще был похоронен где-то в другом месте. (Прим. авт.)

107

Историк Джеймс Генри Бристед был первым, кто назвал Тутмоса «Наполеоном Древнего Египта», и этот титул пристал к нему. (Прим. авт.)

108

Это первое упоминание в истории города Мегиддо. Он существовал здесь со времен Авраама и контролировал стратегически важный узел дорог. Благодаря своему расположению Мегиддо стал местом ряда важных битв мировой истории, последнее крупное сражение произошло здесь в XX веке. В греческом тексте Библии Мегиддо именуется Армагеддоном, здесь должно будет произойти величайшее сражение перед концом света. (Прим. авт.)

109

Не было найдено никаких архивов Митанни – это означает, что у нас нет списка царей, нет корреспонденции, на основе которой можно было бы рассуждать, поэтому невозможно создать точный свод правителей; все конструкции по последовательности царей Митанни остаются открытыми для обсуждения. (Прим. авт.)

110

И Инь (Yi Yin) также известный как Хэн, был министром в начале эпохи Шан и являлся одним из самых почитаемых должностных лиц ранней династии. (Прим. ред.)

111

Термин «Greek» – это анахронизм. Классическая греческая (Greece) цивилизация началась гораздо позднее; но Греческий – удобное название для полуострова, который, как и Китай, является очень четко определенным географическим пространством. Существует также связь, пусть слабая и мифологическая, между городами Микен и культурой классической Греции; наиболее вероятно, что микенцы – это народ, который Гомер называет ахейцами (или данайцами, или аргивянами – по именам самых первых греческих героев). По поводу пространной дискуссии о происхождении греков и хронологии микенской культуры см. работу Уильяма Тейлора «Микенцы» (Lord William Taylour, The Mycenaeans). (Прим. авт.)

112

Точное соответствие между гомеровскими эпосами («Илиада» и «Одиссея») и ранними культурами на Греческом полуострове не вполне ясно. И так как все ученые – археологи, историки и литераторы – имеют собственные теории, основанные на различных материалах, проблема не становится яснее. Тем не менее, кажется наиболее логичным принять, что такие эпосы, как «Сказание о Гильгамеше» и китайские рассказы, устно прошли через множество поколений и отражают, хоть и слабо, гораздо более ранние времена. (Прим. авт.)

113

Об этом идут нескончаемые дебаты. Мать Аменхетепа III, Мутемвай, не может быть наверняка идентифицирована с дочерью Артадамы, но существуют сильные аргументы в ее пользу (один из них – то, что она не была главной женой Тутмоса IV). (Прим. авт.)

114

См. главу 15. (Прим. авт.)

115

См. главу 28. (Прим. авт.)

116

Эта дата, 1446 год до н. э., основана на прямом прочтении главы Первой Книги Царей 6:1. Глава сообщает, что прошло 480 лет между Исходом и строительством храма Соломона (ок. 966 года до н. э.). Другие версии о фараоне, при котором произошел Исход, указывают на Рамсеса II (глава 34), чьи крупные строительные планы хорошо подходят для задач, данных израильтянам в рабстве, и его преемника Мернептахо (глава 38), который является первым фараоном, сделавшим явное признание израильского народа как такового; его победная стела 1207 года до н. э. говорит: «Израиль разорен, в нем нет больше семени, Палестина стала вдовой для Египта» (процитировано у Питера Клейтона в «Хронике фараонов» (Peter A. Clayton, Chronicle of the Pharaohs: The Reign-by-Reign Record of the Rulers and Dynasties of Ancient Egypt, p. 157). В действительности трудно понять, как эта цитата соотносится с массовым исходом израильтян из Египта – хотя она и свидетельствует о более раннем существовании израильтян как отдельно выделяемого народа. (Прим. авт.)

117

По крайней мере, век существовала теория, что Эхнатон обучил Моисея, а затем отправил странствовать в пустыню; она все еще выскакивает время от времени на «Историческом канале» и на радиовещании. Эта версия не имеет никакой исторической основы и на деле необычайно трудно согласуется с любыми другими из более достоверных дат Исхода. Похоже, первым эту версию высказал Фрейдом – который, увы, не был беспристрастным ученым в своем желании объяснить происхождение монотеизма, отрицая при этом уникальность иудаизма. (Прим. авт.)

118

С этого момента историки начинают отсчитывать ассирийское Среднее царство. (Прим. авт.)

119

Приветствия в письмах, найденных в городе Эхнатона («Письма Амарны»), не всегда проясняют, какой царь какому царю пишет; в данном случае Ашшур-убаллит называет себя, но фараона именует просто «Великий Царь Египта». Из-за этой неопределенности и из-за невозможности абсолютной датировки текстов (мы можем лишь выстроить их относительно друг друга, и только когда они обращаются друг к другу по имени) могут возникнуть небольшие расхождения при реконструкции взаимоотношений между странами. (Прим. авт.)

120

Уничтожение было таким полным, что только с великим трудом (и заметной долей неопределенности) мы можем реконструировать правление Эхнатона, поэтому детали его описаний варьируются от историка к историку. (Прим. авт.)

121

Удивительно, почему, учитывая двойное прерывание линии по крови после Тутанхамона (и возможное перед ним, так как его родословная вовсе не ясна), Мането не начал новую династию или с Эйе, или с Хоремхеба. Ответ на это заключается в том, что общий хаос в конце Восемнадцатой династии внес неразбериху не только в само наследование, но и в позднейшие записи. Эйе принял некоторые памятники Тутанхамона как свои собственные; Хоремхеб сделал то же самое с памятниками Эйе; два наиболее известных варианта египетского Царского списка перескакивают через Тутанхамона и Эйе и переходят прямо к Хоремхебу. Он появляется как последний фараон Восемнадцатой династии – прежде всего из-за того, что заявил, будто его жена была сестрой главной жены Эхнатона, что (едва ли) квалифицировало его как наследника по женской линии; и из-за того, что он делал все от него зависящее, чтобы стереть все следы Эхнатона, Тутанхамона и Эйе, добавляя их годы правления к своим собственным, так что Царский список, написанный под его контролем, переходит напрямую от Аменхетепа III к Хоремхебу, позднее, однако, его иногда указывают как фараона, основавшего Девятнадцатую династию, а не последнего царя Восемнадцатой. (Прим. авт.)

122

Большинство археологов относят первые пять культурных слоев (Троя I–V) к годам между 3000 и 1900 до н. э. Троя VI находилась между 1900 и 1300 годами до н. э. и была снесена с лица земли землетрясением; Троя VIIa была возведена на руинах, но сгорела (возможно, в результате осады) примерно в 1240 году до н. э. Троя VIIb была восстановлена на пепелище, но так и не достигла прежнего очень высокого уровня утонченности и постепенно зачахла. Примерно к 1100 году до н. э. это место было покинуто и оставалось незаселенным четыреста лет. Греки построили на этом месте город примерно в 700 году до н. э., много позже возникновения эпических легенд о Троянской войне, и назвали город Илион; археологи называют Илион Троей VIII. Римляне захватили греческий город в первом веке до н. э. (Троя IX – последнее большое заселение города). (Прим. авт.)

123

Дж. Лесли Фиттон замечает: «Множество литературных работ относится к дате окончательного уничтожения Кносса, но консенсус до сих пор не достигнут» (Минойцы, с. 181). Однако при любых расчетах Кносс перестал быть могущественным центром примерно в 1450 году до н. э. и никогда больше не достиг прежнего важного положения.

124

Исследователь Дж. А. Г. Роберт указывает, что жертвы часто увеличивались на десять: это, вероятно, подходит к моей теории, упомянутой в главе 15, что число десять могло служить как усилитель качества. (Прим. авт.)

125

Сложные лингвистические расчеты привели большинство ученых к соглашению, что гимны «Ригведы», впервые записанные около 600 года до н. э., завершили процесс устного творчества, шедшего примерно между 1400 и 1100 годами до н. э. (для краткости объяснения см. главу Стэнли Уолперта «Век ариев» в книге «Новая история Индии» (Stanley Wolpert. A New History of India). Давая эту дату, отметим, что даже самые ранние из легенд в «Ригведе» ничего не говорят о жизни, которую эти племена предположительно вели в пустынях Центральной Азии, севернее гор; это должно означать большой зазор времени между расселением вдоль Инда и первыми устными рассказами, сохранившимися для нас в «Ригведе». (Прим. авт.)

126

То есть «Тот, кого возлюбил Птах». (Прим. ред.)

127

Со времени прапрадеда Тукульти-Нинурты ассирийские цари начали вести детальные записи всех военных кампаний за все годы их правления; это дало нам массу информации о завоеваниях ассирийцев в то время. Другие подробности поступили из писем, найденных в Ниневии и находящихся теперь в Британском музее; см. Йорген Лэссое, «Народы древней Ассирии» (Jorgen Laessoe, People of Ancient Assyria: Their Inscriptions and Correspondence), с. 94–96, для получения более полной информации о природе материалов из источников. (Прим. авт.)

128

Хронологию этих событий восстановить достаточно затруднительно, но вероятно, Тукульти-Нинурта является царем Нимродом из Книги Бытия, 10:10, – могучим охотником и воином, чье царство включало Вавилон, Эрех, Аккад и Ниневию (то же пространство, на которое притязал Тукульти-Нинурта для Ассирии). Удивительно, что эта иудейская версия имени великого ассирийского царя стала в английском языке синонимом для глупого и слабого человека («What a nimrod!» – «Ну и нимрод!»). Единственное объяснение происхождению этого оборота, какое я смогла найти: однажды Багз Банни, известный специалист по Библии, назвал Элмера Фудда «бедным маленьким Нимродом» – продемонстрировав иронию по отношению к «могучему охотнику». По-видимому, субботняя утренняя телевизионная аудитория, плохо помня всю генеалогию библейских персонажей, восприняла эту иронию как общее оскорбление и приложила ее ко всем заикам и вообще людям, похожим на Фудда. Таким образом, искаженное эхо об умениях Тукульти-Нинурты отскочило, как мяч от руки плохого игрока, в словарь XX века. (Прим. авт.)

129

Техника «подсчета по кистям» раз или два изменялась в более ранних битвах, когда солдаты, очевидно, решали отрезать взамен пенисы и приносить их для подсчета (видно по одному особенно интересному барельефу, на котором писцы сравнивают подсчет по рукам с подсчетом по пенисам, чтобы проверить, совпадает ли счет). (Прим. авт.)

130

Кажется, что большая часть китайской и индийской истории, которую мы рассмотрели до настоящего момента, также погружена в темные времена. Но данный термин обычно используется в том случае, когда имелась зафиксированная документами письменная история, а затем ее след вновь теряется – не для времени до того, как широко стали пользоваться записями о событиях. (Прим. авт.)

131

Этот Навуходоносор I менее известен, чем его тезка Навуходоносор II. Последний, живший около 605–561 годов до н. э., захватил Иерусалим, отстроил заново Вавилон и (согласно преданию) построил Висячие Сады Вавилона для своей тоскующей по родине жены. (Прим. авт.)

132

Русский перевод см.: http://www.vekperevoda.com/1930/vyakobson.htm. (Прим. ред.)

133

Более известен как Чжоу Синь или Ди Синь. (Прим. ред.)

134

Вэнь и Ву появляются как Вэнь-ван и Ву-ван в системе пиньин: «Ван», или «царь», становится суффиксом всех царских имен Чжоу. Но я предпочитаю использовать обозначения «царь Вэнь» и «царь Ву». (Прим. авт.)

Комментарии

1

Из коллекции публикаций в: Archives royales de Man, vol. X, 123; translated and quoted by Bertrand Lafont in «The Women of the Palace at Mari», in Everyday Life in Ancient Mesopotamia by Jean Bottero (2001), p. 129–134. Я весьма благодарна мистеру Лафонту за подведение итогов борьбы между Кирум и Шиматум.

2

Bottero, p. 130.

3

Translated by Samuel Kramer, as Appendix E of The Sumerians: Their History, Culture, and Character (1963), p. 328.

4

See, for example, Charles Pellegrino, Return to Sodom and Gomorrah (1994), p. 155 ff.

5

In M. E. L. Mallowan, Early Mesopotamia and Iran (1965), p. 7.

6

Translated by Gwendolyn Leick, in Mesopotamia: The Invention of the City (2001), p. 1.

7

Translated by Diane Wolkstein and Samuel Noah Kramer, in Inanna, Queen of Heaven and Earth: Her Stones and Hymns from Sumer (1983), p. 33.

8

Мое переложение с прозаического перевода: N. K. Sandars, The Epic of Gilgamesh (1972), p. 110.

9

Мое переложение с перевода, предложенного в: Bottero, p. 69.

10

Quoted in William Ryan and Walter Pitman, Noah’s Flood: The New Scientific Discoveries about the Event that Changed History (2000), p. 54. Я благодарна мистеру Райану и мистеру Питману за их убедительное резюме своей академической теории потопа.

11

Ryan and Pitman, p. 57.

12

Эта версия, к примеру, разделяется Чарльзом Пеллегрино в: Return to Sodom and Gomorrah.

13

Quoted in John Keay, India: A History (2000), p. 1–2.

14

See Peter James and Nick Thorpe, Ancient Mysteries (1999), p. 13.

15

Sandars, p. 112.

16

Quoted in Ryan and Pitman, p. 50.

17

Origin de los Indias, quoted by Lewis Spence, in The Myths of Mexico and Peru (1994), p. 108.

18

Translated by Samuel Kramer and quoted, in Bottero, p. 19.

19

Richard J. Mouw, «„Some Poor Sailor, Tempest Tossed”: Nautical Rescue Themes, in Evangelical Hymnody», in Wonderful Words of Life: Hymns in American Protestant History and Theology, ed. Richard J. Mouw and Mark A. Noll (2004), p. 249.

20

Michael Rice, Egypt’s Making: The Origins of Ancient Egypt 5000–2000 BC (2003), p. 73.

21

Stephanie Dalley, ed. and trans., Myths from Mesopotamia (2000), p. 196.

22

Ibid., p. 198–199.

23

Pellegrino, p. 39.

24

Harriet Crawford, Sumer and the Sumerians (1991), p. 23.

25

Rice, p. 11.

26

David P. Silverman, general ed., Ancient Egypt (2003), p. 107.

27

A. Rosalie David, Religion and Magic in Ancient Egypt (2002), p. 46.

28

Gerald P. Verbrugghe and John M. Wickersham, Berossos and Manetho, Introduced and Translated: Native Traditions in Ancient Mesopotamia and Egypt (1996), p. 131.

29

Stanley Wolpert, A New History of India (2004), p. 11.

30

Keay, p. 2.

31

J. A. G. Roberts, The Complete History of China (2003), p. 3.

32

Anne Birrell, Chinese Mythology: An Introduction (1993), p. 46.

33

Steven Roger Fischer, A History of Writing (2001), p. 25–26. Фишер указывает на Шманд-Бессера как на «ведущего сторонника этой теории» – но оговаривается, что эта теория (подобно большинству иных теорий на начальном этапе их существования) по-прежнему остается спорной.

34

Quoted in W. V. Davies, Egyptian Hieroglyphs: Reading the Past (1987), p. 47.

35

«Enmerkar and the Lord of Aratta», translated by J. A. Black, et al., in The Electronic Text Corpus of Sumerian Literature at http://www.etcsl.orient.ox.ac.uk/ (1998–); hereafter abbreviated as ETC.

36

Translated by Sandars, p. 61.

37

Sandars, p. 71. Я очень обязана Н. К. Сандарс, обеспечившей дополнительные краски для моего повествования вводным эссе к своим переводам, где она анализирует различные исторические варианты, могущие лежать в основе описания северного путешествия Гильгамеша.

38

Версию списка, на которой я основываюсь, см.: Kramer, The Sumerians, p. 78–80. Доктор Крамер также сравнивает этот документ с Царским списком, чтобы показать ход конфликта между двумя городами.

39

«Gilgamesh and Agga of Kish», in ETC.

40

Herodotus, The Histories, translated by Robin Waterfield (1998), 2.99.

41

Ian Shaw, ed., The Oxford History of Ancient Egypt (2002), p. 68–69.

42

Rudolf Anthes, «Egyptian Theology in the Third Millennium B. C.», Journal of Near Eastern Studies 18:3 (1959), p. 171.

43

Ibid.

44

Ian Cunnison, The Luapula Peoples of Northern Rhodesia (1959), p. 98.

45

Edmund Leach, «The Mother’s Brother in Ancient Egypt», RAIN [Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland] 15 (1976), p. 20.

46

Shaw, p. 9.

47

William Flinders Petrie, Researches in Sinai (1906), p. 41.

48

Rice, p. 14.

49

Peter A. Clayton, Chronicle of the Pharaohs: The Reign-by-Reign Record of the Rulers and Dynasties of Ancient Egypt (1994), p. 28.

50

Dalley, p. 42 ff.

51

Сам «Эпос о Гильгамеше» так или иначе является источником. Я основывалась на его структуре, данной в переводе Н. К. Сандарс, но слегка сократила цитируемый текст, убрала из него наиболее трудные слова и частично изменила его на основании поправок от следующих лиц: Сэмюэль Крамер, Морин Гэллери Ковакс и Стефани Дэлли.

52

Практически полностью взято из перевода Сандарс: p. 118–119.

53

Clayton, p. 33.

54

Richard L. Zettler and Lee Home, Treasures from the Royal Tombs of Ur (1998), p. 29.

55

This is J. M. Roberts’s suggestion, in The Penguin History of the World (1997), p. 71.

56

Herodotus, 2.12.

57

Paul Jordan, Riddles of the Sphinx (1998), p. 73.

58

Clayton, p. 45.

59

Herodotus, 2.124.

60

Herodotus, 2.126.

61

Bruce G. Trigger, «Monumental Architecture: A Thermodynamic Explanation of Symbolic Behavior», World Archaeology 22:2 (1990), p. 119.

62

Dean Hardy and Marjorie Killick, Pyramid Energy: The Philosophy of God, the Science of Man (1994), p. 169.

63

Peter Tompkins, Secrets of the Great Pyramid (1971), p. xiv.

64

James and Thorpe, p. 208.

65

Translated by Samuel Kramer, The Sumerians, p. 51.

66

Ibid., p. 313.

67

John Winthrop Hackett, ed., Warfare in the Ancient World (1989), p. 4.

68

Leick, Mesopotamia, p. 149.

69

I. M. Diakonoff, ed., Early Antiquity (1991), p. 82.

70

Translated by Samuel Kramer, From the Tablets of Sumer (1956), p. 48.

71

Diakonoff, p. 82.

72

J. S. Cooper, Sumerian and Akkadian Royal Inscriptions, vol. 1, Presargonic Inscriptions (1986), p. 78.

73

Nels Bailkey, «Early Mesopotamian Constitutional Development», American Historical Review 72:4 (1967), p. 1222.

74

Translated by Kramer, The Sumerians, p. 323–324.

75

Leick, Mesopotamia, p. 150.

76

Translated by Kramer, The Sumerians, p. 322–323.

77

Cooper, p. 95.

78

Crawford, p. 25.

79

Пересказ, основанный на переводе, представленном в: James B. Pritchard, ed., in The Ancient Near East: An Anthology of Texts and Pictures (1958), p. 85–86, с очисткой для лучшего понимания от некоторых терминов, предложенной в: Gwendolyn Leick in Mesopotamia, p. 94.

80

J. M. Roberts, p. 51.

81

Translated by Kramer, The Sumerians, p. 330.

82

Xenophon, The Education of Cyrus, translated by Wayne Ambler (2001), 1.3.8–9.

83

«The Sargon Legend, Segment B», in ETC.

84

Translated by Kramer, The Sumerians, p. 324.

85

Diakonoff, p. 85.

86

Ibid.

87

Translated by Kramer, The Sumerians, p. 324.

88

H. W. F. Saggs, The Might That Was Assyria (1984), p. 19.

89

Adapted from Benjamin R. Foster, Before the Muses: An Anthology of Akkadian Literature, vol. 1 (1996), p. 254.

90

Michael Roaf, Cultural Atlas of Mesopotamia and the Ancient Near East (1996), p. 97.

91

A. Leo Oppenheim, Ancient Mesopotamia: Portrait of a Dead Civilization (1977), p. 154.

92

Diakonoff, p. 86.

93

Bailkey, p. 1225. Примечания Бейкли содержат полную библиографию древних вавилонских надписей, так называемых «Текстов Предзнаменования», содержащих записи о восстании.

94

Leick, Mesopotamia, p. 99.

95

Keay, p. 6.

96

Wolpert, p. 14–15.

97

Fischer, p. 61.

98

Wolpert, p. 18.

99

Keay, p. 13.

100

Hermann Kulke and Dietmar Rothermund, A History of India (1998), p. 23.

101

Ibid., p. 22–23.

102

Терминология и размерения взяты из: Kulke and Rothermund, p. 23, and Keay, p. 8–9.

103

Herodotus, 2.127–128.

104

Jordan, p. 80.

105

Ibid., p. XVII.

106

Herodotus, 2.129.

107

Herodotus, 2.133.

108

Herodotus, 2.131.

109

Clayton, p. 60.

110

A. Rosalie David, The Egyptian Kingdoms (1988), p. 16.

111

Абзац 217 дан в переводе из: J. H. Breasted in Development of Religion and Thought in Ancient Egypt (University of Chicago Press, 1912); далее абзац 309 взят в переводе: R. O. Faulkner in The Ancient Pyramid Texts (Clarendon Press, 1969); оба процитированы: Jon E. Lewis, ed., Ancient Egypt (2003), p. 27–29.

112

Clayton, p. 64.

113

Quoted in Clayton, p. 67.

114

Colin McEvedy, The New Penguin Atlas of Ancient History (2002), p. 36.

115

Kramer, The Sumerians, p. 61.

116

Roaf, p. 98.

117

Впервые отмечено: Hugo Radau, Early Babylonian History Down to the End of the Fourth Dynasty of Ur (1899), p. 307.

118

David Willis McCullough, ed., Chronicles of the Barbarians (1998), p. 8.

119

Oppenheim, Ancient Mesopotamia, p. 62.

120

«The Cursing of Agade», in ETC.

121

Ibid.

122

Kramer, The Sumerians, p. 330.

123

«A tigi to Bau for Gudea», in ETC.

124

«The Victory of Utu-hegal», in ETC.

125

Kramer, The Sumerians, p. 325.

126

«Ur-Namma the canal-digger», in ETC.

127

«A praise poem of Ur-Namma», in ETC.

128

Gen. 10:11–24.

129

Victor P. Hamilton, The Book of Genesis: Chapters 1—17 (1990), p. 363.

130

Adapted from «The death of Ur-Namma (Ur-Namma A)», in ETC.

131

Jonathan N. Tubb, Canaanites: Peoples of the Past (1998), p. 15.

132

J. M. Roberts, p. 41.

133

Tubb, p. 39.

134

Donald B. Redford Egypt, Canaan, and Israel in Ancient Times (1992), p. 63–64.

135

Aidan Dodson and Dyan Hilton, The Complete Royal Families of Ancient Egypt (2004), p. 80.

136

Quoted in Redford, Egypt, p. 67–68.

137

Qur’an 2.144–150.

138

Roaf, p. 101.

139

Quoted in Leick, Mesopotamia, p. 132–133.

140

Leick, Mesopotamia, p. 126.

141

Roaf, p. 102.

142

Tubb, p. 38.

143

John Perlin, Forest Journey: The Role of Wood in the Development of Civilization (1991), p. 43.

144

Thorkild Jacobsen, Salinity and Irrigation Agriculture in Antiquity (1982), p. 468.

145

D. Bruce Dickson, «Circumscription by Anthropogenic Environmental Destruction: An Expansion of Carneiro’s (1970) Theory of the Origin of the State», American Antiquity 52:4 (1987), p. 713.

146

Kramer, The Sumerians, p. 333–334, adapted.

147

Ibid., p. 334–335, adapted.

148

Несколько адаптировано из: «The Lament for Urim», in ETC.

149

Ibid.

150

Verbrugghe and Wickersham, p. 137.

151

Stephan Seidlmayer, «The First Intermediate Period», in The Oxford History of Ancient Egypt, ed. Ian Shaw (2002), p. 128–129.

152

Verbrugghe and Wickersham, p. 194.

153

Clayton, p. 72.

154

«Instructions for Merikare», in Miriam Lichtheim, Ancient Egyptian Literature, vol. 1 (1975), p. 70.

155

Shaw, p. 161.

156

Ibid., p. 151.

157

Dodson and Hilton, p. 87.

158

Ibid., p. 90.

159

«The Prophecy of Nerferti», quoted in Shaw, p. 158.

160

Clayton, p. 79.

161

Shaw, p. 160.

162

Silverman, p. 79.

163

Reconstruction of «Ishbi-Erra and Kindattu», segments A, B, D, and E in ETC.

164

Roaf, p. no.

165

Saggs, Assyria, p. 28–30.

166

Reconstructed from the somewhat fragmented «Letter from Nann-ki-ag to Lipit-Estar about Gungunum’s troops» and «Letter from Lipit-Estar to Nann-ki-ag about driving away the enemy», both in ETC.

167

«An adab to Nanna for Gungunum (Gungunum A)», in ETC.

168

L.W. King, The Letters and Inscriptions of Hammurabi, vol. 3 (1976), p. 213, translation of «Reign of Sumu-abu».

169

Translated by A. K. Grayson, Assyrian and Babylonian Chronicles (1975), p. 155.

170

Assyrian king list quoted in Saggs, Assyria, p. 25.

171

Daniel David Luckenbill, Ancient Records of Assyria and Babylon, Volume I: Historical Records of Assyria from the Earliest Times to Sargon (1926), p. 16.

172

Saggs, Assyria, p. 37.

173

Roaf, p. 116.

174

Saggs, Assyria, p. 25.

175

Gwendolyn Leick, The Babylonians: An Introduction (2003), p. 33.

176

Oppenheim, Ancient Mesopotamia, p. 156.

177

H. W. F. Saggs, Babylonians (1995), p. 98.

178

Ssu-ma Ch’ien, The Grand Scribe’s Records, vol. 1, ed. William H. Nienhauser, Jr., translated by Tsai-fa Cheng et al. (1994), p. 21.

179

Ibid., p. 22.

180

Ibid., p. 32.

181

John King Fairbank and Merle Goldman, China: A New History (2002), p. 37.

182

Li Liu and Xingcan Chen, State Formation in Early China (2003), p. 35.

183

Ibid., p. 35.

184

Ch’ien, p. 37.

185

Ibid., p. 38.

186

J. A. G. Roberts, p. 5.

187

Ch’ien, p. 38; the exact quote is «I regret failing to kill T’ang in Hsia-t’ai; that is what has brought me to this».

188

Jorgen Laessoe, People of Ancient Assyria: Their Inscriptions and Correspondence (1963), p. 47.

189

Перефразировано для лучшего понимания из: Laessoe, p. 50.

190

Laessoe, p. 68–69.

191

Ibid., p. 76.

192

Ibid., p. 78.

193

Реконструкция Андре Парро из надписей Мари, приведено в: Jack M. Sasson, «The King and I: A Mari King in Changing Perceptions», Journal of the American Oriental Society 118:4 (1998), p. 454.

194

King, vol. 2, p. 176.

195

Pritchard, p. 142.

196

Norman Yoffee, «The Decline and Rise of Mesopotamian Civilization: An Ethnoarchaeological Perspective on the Evolution of Social Complexity», American Antiquity 44:1 (1979), p. 12.

197

Saggs, Babylonians, p. 101.

198

King, vol. 1, p. xxxvii.

199

Roaf, p. 121.

200

Shaw, p. 169.

201

Clayton, p. 93.

202

Josephus, Against Apion, 1.14.74–77, in The Works ofjosephus (1987).

203

Ibid., 1.14.85.

204

Redford, Egypt, p. 126.

205

George Steindorff and Keith C. Steele, When Egypt Ruled the East (1957), p. 29.

206

J. Lesley Fitton, Minoans (2002), p. 67.

207

Ibid., p. 104–105.

208

Ibid., p. 138.

209

Apollodorus, The Library (1921), 3.1.3–4 and 3.15.8.

210

Cyrus H. Gordon, The Common Background of Greek and Hebrew Civilizations (1965), p. 51–52.

211

Thucydides, The Landmark Thucydides: A Comprehensive Guide to the Peloponnesian War, translated by Richard Crawley (1998), 1.4–5.

212

Herodotus, 1.171.

213

Thucydides, 1.8.

214

Rodney Castleden, Minoans: Life in Bronze Age Crete (1990), p. 148.

215

Fitton, p. 166.

216

Christos G. Doumas, Them, Pompeii of the Ancient Aegean (1983).

217

Ibid., p. 134–135.

218

Ibid., p. 139.

219

Ibid., p. 147.

220

Wolpert, p. 21.

221

G. F. Dales, «The Mythical Massacre at Mohenjo Daro», in Ancient Cities of the Indus, ed. G. L. Possehl (1979), p. 291.

222

Gregory L. Possehl, «The Mohenjo-daro Floods: A Reply», American Anthropologist 69:1 (1967), p. 32.

223

Ibid., p. 35.

224

Romila Thapar, Early India: From the Origins to AD 1300 (2002), p. 87.

225

Julian Reade, «Assyrian King-Lists, the Royal Tombs of Ur, and Indus Origins», Journal of Near Eastern Studies 60:1 (2001), p. 27.

226

Wolpert, p. 27.

227

Ibid., p. 24.

228

Keay, p. 20.

229

Robert S. Hardy, «The Old Hittite Kingdom: A Political History», American Journal of Semitic Languages and Literatures 58:2 (1941), p. 180.

230

Trevor Bryce, Life and Society in the Hittite World (2002), p. 116–117.

231

G.G. Giorgadze, «The Hittite Kingdom», in Early Antiquity, ed. I. M. Diakanoff, trans. Alexander Kirjanov (1991), p. 271.

232

Bryce, p. 230.

233

Robert S. Hardy, p. 181.

234

Giorgadze, p. 272.

235

Robert S. Hardy, p. 194.

236

Хеттское «Завещание», более подробно см. в: Bryce, p. 11.

237

Bryce, p. 31.

238

Redford, Egypt, p. 134.

239

Leick, The Babylonians, p. 42.

240

Robert S. Hardy, p. 206.

241

Bryce, p. 107.

242

Слегка перефразировано из: Steindotff and Steele, p. 31.

243

Silverman, p. 30.

244

Clayton, p. 102.

245

Josephus, Against Apion, 1.14.

246

Lewis, p. 98.

247

Shaw, p. 216.

248

Redford, Egypt, p. 129.

249

Eliezer D. Oren, «The ‘Kingdom of Sharuhen’ and the Hyksos Kingdom», in The Hyksos: New Historical and Archaeological Perspectives, ed. Eliezer D. Oren (1997), p. 253.

250

Lewis, p. 98.

251

Dodson and Hilton, p. 127.

252

Clayton, p. 105.

253

Edward F. Wente, «Some Graffiti from the Reign of Hatshepsut», Journal of Near Eastern Studies 43:1 (1984), p. 52–53. Венте указывает, что надписи на стенах могут иметь и дополнительные истолкования.

254

E. P. Uphill, «A Joint Sed-Festival of Thutmose III and Queen Hatshepsut», Journal of Near Eastern Studies 20:4 (1961), p. 249–251.

255

I. V. Vinogradov, «The New Kingdom of Egypt», in Early Antiquity, ed. I. M. Diakonoff, trans. Alexander Kirjanov (1991), p. 178.

256

Ibid.

257

Ibid., p. 180.

258

Steindorfif and Steele, p. 58.

259

Ibid., p. 57.

260

Laessoe, p. 83.

261

Ibid., p. 87.

262

Steindorff and Steele, p. 63.

263

Robert S. Hardy, p. 206.

264

Ibid., p. 208.

265

Bryce, p. 28–29.

266

Laessoe, p. 89.

267

Redford, Egypt, p. 164.

268

Ibid., p. 167.

269

Alan R. Schulman, «Diplomatic Marriage in the Egyptian New Kingdom», Journal of Near Eastern Studies 38:3 (1979), p. 83.

270

Ch’ien, p. 43.

271

Kwang-Chih Chang, Shang Civilization (1980), p. 11.

272

Ch’ien, p. 45.

273

Arthur Cotterell, China: A Cultural History (1988), p. 16.

274

Chang, p. 10.

275

Quoted in Chang, p. 11.

276

Ch’ien, p. 47.

277

Lord William Taylour, The Mycenaeans (1983), p. 18.

278

Plutarch, Plutarch’s Lives, vol. 1, The Dryden Translation (2001), p. 10.

279

Taylour, p. 41.

280

Ibid., p. 147; Robert Morkot, The Penguin Historical Atlas of Ancient Greece (1996), p. 29.

281

Taylour, p. 137.

282

John Chadwick, Linear B and Related Scripts (1987), p. 44–49.

283

Herodotus, 3.122.

284

Taylour, p. 156.

285

Fitton, p. 179.

286

J. T. Hooker, «Homer and Late Minoan Crete», Journal of Hellenic Studies 89 (1969), p. 60.

287

Clayton, p. 116.

288

David O’Connor and Eric H. Cline, Amenhotep III: Perspectives on His Reign (1998), p. 13.

289

Ibid., p. 11.

290

Tacitus, The Annals of Imperial Rome (1996), p. 111.

291

Details found in Ernest A. Wallis Budge, Tutankhamen: Amenism, Atenism, and Egyptian Monotheism (1923), p. 68, см. также: Clayton, p. 117.

292

Donald B. Redford, Akhenaten: The Heretic King (1984), p. 36–37.

293

Clayton, p. 116.

294

O’Connor and Cline, p. 20.

295

Laessoe, p. 90.

296

O’Connor and Cline, p. 243.

297

William L. Moran, ed. and trans., The Amarna Letters (1992), p. 1.

298

Ibid., p. 1–2.

299

Ibid., p. 8.

300

O’Connor and Cline, p. 2–3.

301

Redford, Akhenaten, p. 162.

302

Dodson and Hilton, p. 142.

303

Redford, Akhenaten, p. 52.

304

Cyril Aldred, Akhenaten, King of Egypt (1988), p. 278.

305

Ibid., p. 241–243.

306

Redford, Akhenaten, p. 141.

307

Парафраз надписи из Эль-Амарны (далее EA), обозначенной археологами как 20-я, приведена в: Moran, p. 48.

308

Redford, Akhenaten, p. 195.

309

EA 41, in Moran, p. 114.

310

EA 16, in Moran, p. 16.

311

Redford, Akhenaten, p. 197.

312

Laessoe, p. 90.

313

EA 9, in Moran, p. 18.

314

Saggs, Babylonians, p. 118–119.

315

Clayton, p. 134.

316

Nicholas Reeves, The Complete Tutankhamun: The King, The Tomb, The Royal Treasure (1995), p. 23.

317

Clayton, p. 135.

318

Clayton, p. 138.

319

Ibid., p. 146.

320

Bryce, p. in.

321

Shaw, p. 298.

322

Diakonoff, p. 189.

323

Shaw, p. 298.

324

Clayton, p. 151.

325

Письмо переведено и процитировано у: Bryce, p. 172.

326

Luckenbill, Ancient Records, vol. 1, p. 27.

327

Bryce, p. 108.

328

Luckenbill, Ancient Records, vol. 1, p. 40.

329

Redford, Egypt, p. 188.

330

Clayton, p. 153.

331

Barbara W. Tuchman, The March of Folly: From Troy to Vietnam (1984), p. 43. 1. Taylour, p. 159.

332

Homer, The Iliad, Book 3; this translation is E. V. Rieu’s (1950).

333

Virgil, The Aeneid, 2.13–20, translated by C. Day Lewis (1950).

334

Ibid., 2.265–267, 327.

335

E.V. Rieu, «Introduction», in Homer, The Iliad (1950), p. xiv.

336

Chadwick, p. 36.

337

Clayton, p. 162.

338

Herodotus, 1.4.

339

Herodotus, 1.5.

340

Thucydides, 1.11.1.

341

Homer, The Odyssey, Book 3, Samuel Butler translation (1898).

342

Thucydides, 1.12.2.

343

J. Legge and C. Waltham translation, quoted by Chang, p. 12.

344

Fairbank and Goldman, p. 34.

345

J. A. G. Roberts, p. 67.

346

Ibid., p. 8.

347

Chang, p. 32–35.

348

A. Waley translation, quoted in Chang, p. 13.

349

Cotterell, China, p. 24.

350

Keay, p. 26.

351

Ranbir Vohra, The Making of India: A Historical Survey (2001), p. 3–4.

352

Keay, p. 29. Мандала может также означать нечто округлое.

353

The Rig Veda, translated by Franklin Edgerton in The Beginnings of Indian Philosophy (1965), p. 52–56.

354

Kulke and Rothermand, p. 35.

355

Thapar, Early India, p. 114.

356

Redfbrd, Egypt, p. 247.

357

Clayton, p. 157.

358

Bryce, p. 94.

359

Ibid., p. 22.

360

K.A. Kitchen, trans., Ramesside Inscriptions, Historical and Biographical, vol. 4 (1969), 5.3.

361

Bryce, p. 95.

362

Ibid., p. 109.

363

Ibid., p. 26.

364

Ibid., p. 234.

365

Redfbrd, Egypt, p. 245.

366

Переделано из надписи, обозначенной как RS 34, взятой из: Sylvie Lackenbacher, Le rot bdtisseur. Les recks de construction assyriens des origins a Teghitphalasar III (1982).

367

Itamar Singer, «New Evidence on the End of the Hittite Empire», in The Sea Peoples and Their World: A Reassessment, ed. Eliezer D. Oren (2000), p. 22.

368

Laessoe, p. 98.

369

Leick, Mesopotamia, p. 209.

370

Chronicle P, quoted in Saggs, Babylonians, p. 119.

371

Quoted in Roaf, p. 148.

372

Luckenbill, Ancient Records, vol. 1, p. 49.

373

Saggs, Assyria, p. 52.

374

Luckenbill, Ancient Records, vol. 1, p. 49.

375

Leick, Mesopotamia, p. 251.

376

Saggs, Babylonians, p. 120.

377

Большой папирус Харриса[Большой папирус Харриса (он же «Харрис-500» или «Папирус № 9999») —хранящийся в Британском музее в Лондоне древний свиток времен Двадцатой династии (царствование Рамзеса III и Рамзеса IV). Назван так по имени британского коллекционера Энтони Чарльза Харриса. Имеет в длину более 41 метра, несет около полутора тысяч строк. Содержит краткий обзор царствования Рамзеса II. (Прим. ред.)], цит. по A. Malamat in «Cushan Rishathaim and the Decline of the Near East around 1200 BC», Journal of Near Eastern Studies 13:4 (1954), p. 234.

378

Clayton, p. 160.

379

Несколько сжатый вариант из перевода Льюиса: Lewis, p. 219.

380

Jacobus van Dijk, «The Amarna Period and the Later New Kingdom», in The Oxford History of Ancient Egypt, ed. Ian Shaw (2000), p. 304–305.

381

Несколько сжатый вариант из перевода Редфорда: Redford, Egypt, p. 251.

382

Redford, Egypt, p. 252.

383

Lewis, p. 245.

384

David O’Connor, «The Sea Peoples and the Egyptian Sources», in The Sea Peoples and Their World: A Reassessment, ed. Eliezer D. Oren (2000), p. 95.

385

Ibid., p. 85.

386

Lewis, p. 245–246.

387

van Dijk, p. 306.

388

Lewis, p. 247.

389

Ibid., p. 252.

390

Ibid., p. 254.

391

Clayton, p. 168.

392

See van Dijk, p. 308, а также: Lewis, p. 265.

393

Clayton, p. 171.

394

Taylour, p. 159.

395

Morkot, p. 46.

396

Herodotus, 5.76.

397

Konon, Narratives, Sec. 26, in The Narratives of Konon: Text Translation and Commentary of the Diegesis by Malcolm Brown (2003).

398

Thucydides, 1.12.2–4.

399

Taylour, p. 161.

400

E. Watson Williams, «The End of an Epoch», Greece & Rome, 2d series, 9:2 (1962), p. 119–120.

401

Philip P. Betancourt, «The Aegean and the Origin of the Sea Peoples», in The Sea Peoples and Their World: A Reassessment, ed. Eliezer D. Oren (2000), p. 300.

402

Homer, The Iliad, 1.12–14, translated by Robert Fitzgerald (1974).

403

Williams, p. 117.

404

Quoted in Williams, p. 112.

405

Translated by H. Otten in the journal Mitteilungen des deutschen Orientgesellschaft 94 (1963), p. 21, and quoted in Redford, Egypt, p. 254.

406

Roaf, p. 149.

407

A. T. Olmstead, «Tiglath-Pileser I and His Wars», Journal of the American Oriental Society 37 (1917), p. 170.

408

J. N. Postgate, «The Land of Assur and the Yoke of Assur», World Archaeology 23:3 (1992), p. 255.

409

Luckenbill, Ancient Records, vol. 1, p. 83.

410

Olmstead, «Tiglath-Pileser I and His Wars», p. 186.

411

Leick, Mesopotamia, p. 212.

412

Olmstead, «Tiglath-Pileser I and His Wars», p. 180.

413

W. G. Lambert, «Studies in Marduk», Bulletin of the School of Oriental and African Studies, University of London 47:1 (1984), p. 4.

414

Postgate, p. 249.

415

J. A. Brinkman, «Foreign Relations of Babylonia from 1600 to 625 BC: The Documentary Evidence», American Journal of Archaeology 76:3 (1972), p. 276.

416

Quoted in Leick, Mesopotamia, p. 254.

417

J. A. G. Roberts, p. 10.

418

Ch’ien, p. 51.

419

Mencius, Mencius, translated by D. C. Lau (1970), p. 172.

420

Ibid., p. 26.

421

J. A. G. Roberts, p. 13.

422

Cotterell, China, p. 28.

Content

Сьюзен Уайс Бауэр
История Древнего мира. От истоков цивилизации до первых империй

От автора

Предисловие

Часть I. Начало истории

Глава 1. Происхождение царской власти

Глава 2. Древнейшая история

Глава 3. Появление аристократии

Глава 4. Создание империи

Глава 5. Железный век

Глава 6. Царь-философ

Часть II. Самые первые

Глава 7. Первые записи событий

Глава 8. Первые военные хроники

Глава 9. Первая гражданская война

Глава 10. Первый эпический герой

Глава 11. Первая победа над смертью

Глава 12. Первый реформатор

Глава 13. Первый военный диктатор

Глава 14. Первые распланированные города

Глава 15. Первый распад империи

Глава 16. Первые вторжения варваров

Глава 17. Первый монотеист

Глава 18. Первое несчастье в среде обитания

Часть III. Борьба

Глава 19. Битва за объединение

Глава 20. Месопотамский котел

Глава 21. Падение Ся

Глава 22. Империя Хаммурапи

Глава 23. Египет захватывают гиксосы

Глава 24. Царь Минос на Крите

Глава 25. Распад Хараппы

Глава 26. Возвышение хеттов

Глава 27. Яхмес изгоняет гиксосов

Глава 28. Узурпация и реванш

Глава 29. Трехстороннее соперничество

Глава 30. Перемещающиеся столицы Шан

Глава 31. Микенцы в Греции

Глава 32. Битва богов

Глава 33. Войны и браки

Глава 34. Величайшая битва древности

Глава 35. Битва за Трою

Глава 36. Первый царь в Китае

Глава 37. «Ригведа»

Глава 38. Колесо поворачивается вновь

Глава 39. Конец Нового царства

Глава 40. Темные века Греции

Глава 41. Темные века Месопотамии

Глава 42. Падение Шан

Примечания