Сесили Вероника Веджвуд

Мир короля Карла I. Накануне Великого мятежа: Англия погружается в смуту. 1637-1641

C.V. Wedgwood

The King's Peace 1637-1641

© C.V. Wedgwood The King's Peace 1637-1641

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Предисловие

«Мир короля» – это повествование о четырех годах правления короля Карла I, непосредственно предшествовавших гражданским войнам в Англии. История эта не такая простая, как могло бы показаться на первый взгляд; речь идет о трех странах – Англии, Шотландии и Ирландии – и двух совершенно разных цивилизациях – англосаксонской, подвергшейся нормандскому влиянию, и кельтской.

Шотландцы первыми восстали против власти короля, поскольку он хотел принудить их к исповеданию догм англиканской церкви. Затем поднялись ирландцы, но не против короля, а против английских и шотландских поселенцев и агрессивного протестантизма, навязываемого английским парламентом. Ирландцы сформировали независимое правительство в Килкенни, которое просуществовало более восьми лет. Англичане, последними взявшись за оружие, то борясь совместно с шотландцами, ирландцами и валлийцами, то выступая против них, начали войну за религиозные и политические принципы, которая завершилась смертью короля на эшафоте. Это вызвало глубокое возмущение в Шотландии, привело к междоусобной войне в самой Шотландии и, в итоге, к войне между Шотландией и Англией.

Правительства европейских стран, осознавая важное влияние Британии на исход континентальных войн, помогали ей открыто или тайно. Французы, голландцы и датчане предложили посредничество в переговорах между Карлом и его подданными. Папа послал своего нунция, а короли Франции и Испании направили послов к ирландцам в Килкенни. Наследный князь Германии с надеждой взирал на почти вакантный, как ему казалось, английский престол. Английские поселения в Нидерландах, шотландские поселения в странах Балтии, общины английских купцов в Ливорно, Константинополе и Мадрасе ощущали отзвуки далекой войны. Как и новые колонии, недавно образовавшиеся на восточном побережье обширного Американского континента, и поселения на островах Вест-Индии.

Гражданские войны на Британских островах повлияли на европейскую политику, на страны Средиземноморья, на взлет и падение колониальных империй, но, по существу, они были внутренним делом Британии и были порождены взрывной народной энергией, столкновением противоположных идеалов и противоречивых интересов ее граждан.

Автор, приступающий к рассмотрению противоречивой и актуальной темы, о которой было много написано, обязан довести до читателя свою точку зрения так же ясно, как он понимает ее сам. Причины гражданских войн были тщательно проанализированы; священнослужители и диссентеры, виги и тори, либералы и марксисты, прагматики и романтики высказали свое мнение, насколько правы были их участники. Религия, политические и философские взгляды своего времени влияют на мнение любого автора, каким бы он ни был объективным, но, несмотря на это, каждый автор может внести нечто свое в понимание прошлого. Не было и не появится такого всеведущего историка, который делал бы только правильные выводы. Никто не может знать всей и окончательной правды.

В равной степени это касается и современника той далекой эпохи. Находясь в гуще событий и не зная о многом, что станет известным только со временем, он прокладывал себе путь в окружавшем его мире, делая неверные умозаключения в условиях плохой информированности. Но он знал то, о чем историк может только воображать: он знал, что значит жить в своем времени, переживать религиозные сомнения, испытывать экономические тяготы как часть своей жизни. Он мог не знать и не подозревать о тех факторах, о которых станет известно позднее, но он знал, что происходило в его душе и как страдала его плоть, и он знал, какие верования и интересы лежали в основе его поступков. «Здесь нам свойственно совершать ошибки и неверно судить друг о друге», – сказал Страффорд на эшафоте. Повседневные события истории являются отчасти следствием ошибок и неверного суждения. На этом уровне сама ложь – это часть правды.

Прежде чем установить логическую последовательность исторических событий, зачастую необходимо отрешиться от неверных представлений людей той эпохи и их недостаточной осведомленности. С научной дотошностью мы можем создавать теории, которые объясняют, как и почему произошли те или иные исторические события, и для нас это выглядит убедительным, и эти события даже могли иметь место, но все это может привести к тому, что у нас образуется иллюзорное представление о прошлом. Однако люди, жившие в те времена, возможно, могли бы не признать и не принять нашу точку зрения. Правомерно, что историк стремится проникнуть вглубь событий и показать побудительные мотивы и влияния, не известные в то время, но равным образом правомерно принять причины и объяснения, которые выдвигали люди той далекой эпохи. Два метода дают разные результаты, но каждый из них может быть правдивым ответом на конкретно заданный вопрос. Они способны ввести в заблуждение, только если рассматриваются как окончательная истина.

В этой книге я не стремилась раскрыть подлинные причины происходивших событий, мне было важно показать истинные мотивы поступков и иллюзии людей XVII столетия. Я предприняла попытку воссоздать их непосредственный опыт.

Жить в истории – это непростой опыт. Я попыталась описать все разнообразие и все несовершенства жизненного опыта Британских островов, их религию и образ правления в XVII в., намеренно избегая подробного их анализа и стремясь скорее дать общее представление о той бурной и противоречивой эпохе. Иначе книга могла бы превратиться в простое хронологическое повествование. Я предпочла, насколько это было возможно, описывать события в строгой последовательности, как они происходили, хотя и возникала необходимость переноса внимания от одной темы к другой и от места к месту. Полагаю, книга читается легче, когда автор выбирает среди повседневных запутанных событий самые важные, но только жесткое следование хронологии помогает читателю лучше представить, как события того времени влияли на людей.

Высокие идеалы, поставленные перед обществом в эпоху конфликта поколений, были благородны. Люди, которые сражались и трудились ради них, были менее благородны, чем эти идеалы, поскольку даже самые лучшие люди не всегда удерживаются на высоте положения, а большинству это вовсе недоступно. Идеализация некоторых участников гражданской войны сменилась впоследствии выдвинутым против них обвинением, явно преувеличенным. Но циничный взгляд на человеческие слабости нисколько не помогает историку, и человеческие качества могут быть справедливо оценены, только если будет предпринято искреннее усилие для понимания противоречивой и сложной природы конкретного человека.

В этой книге отражены события только нескольких лет, и поведение многих людей невозможно понять в полной мере, если не рассматривать его в аспекте всего их жизненного пути. Моя цель – показать, как проявляли себя отдельные общественные деятели и приходили новые, и дать комментарии, насколько это возможно, опираясь только на источники эпохи. Рассказ Кларендона о Карле I, например, вместе с наиболее известными описаниями короля, принадлежит более позднему времени, когда уже была известна его судьба, что могло повлиять на оценку его поступков в 1637–1641 гг.

Для меня поведение отдельных людей более интересно, чем их действия в различных общественных группах и классах. Историю можно писать с подобным пристрастным отношением, и от этого она не становится более или менее правдоподобной. Самое важное – это признать, что история отвечает только на один блок вопросов и только одним способом. Несколько методов исторического исследования дают больший результат, и никакого вреда от них нет до тех пор, пока соблюдаются принятые ограничения. Эта книга не является ни экономическим анализом, ни социальным исследованием. Это – попытка понять, как чувствовали себя в ту эпоху люди и почему, по их мнению, они поступали так, как поступали.

Часть первая. Самый счастливый король христианского мира. Июнь 1637

У нас нет никакого иного намерения, как только воздать честь нашим правлением Тому, благодаря святой воле Которого правят короли, и обеспечить благоденствие нашего народа, и ради этой цели сохранить право и власть, которые Бог даровал нам.

Карл I

Глава 1. Двор и страна

Карл, король Великобритании и Ирландии, в свои 37 лет и на 13-м году своего правления верил, что он самый счастливый король христианского мира. Он говорил именно об этом в тот теплый июньский день 1637 г. своему племяннику и крестнику Карлу Луи, курфюрсту Пфальцскому, который вместе со своим братом Рупертом пребывал с длительным визитом при английском дворе. Они были сыновьями единственной сестры короля Елизаветы, муж которой, ставший на краткое время королем Богемии и курфюрстом Пфальцским, потерял в войнах с Габсбургами все свои владения.

В таком утверждении короля Карла не было ничего необычного. По свидетельству своего ближайшего окружения, он был одарен свыше душевным спокойствием, а в его владениях царил мир. Он не желал быть втянутым в кровавые европейские междоусобицы даже ради блага своей сестры и ее детей.

Стремление короля Карла править ради блага своего народа нашло отражение во многих высокохудожественных произведениях искусства. При поддержке придворных-землевладельцев, которых поощряла в этом королевская власть, шло быстрое благоустройство столицы. Ансамбль площади Ковент-Гарден, окруженной великолепными городскими усадьбами аристократов, среди которых выделялась своей архитектурой новая церковь Святого Павла, почти сформировался. Огромный средневековый кафедральный собор Святого Павла в Лондоне был очищен от мелочных торговцев, которые превратили его в торжище. Горожане, годами выбрасывавшие всякий мусор в крипту, были вынуждены искать другое место. Был возведен великолепный портик в итальянском стиле для украшения устаревшего готического фасада.

Генеральный инспектор короля Иниго Джонс, знаток художественных редкостей, высказал несколько интересных идей о застройке нового Лондона, просторного, чистого и привлекательного. Лондонский мост, сквозь узкие арки которого воды Темзы во время прилива стремительно неслись, бурля на перекатах, был обречен на снос. Разваливающиеся жилые постройки на нем выглядели старомодно и причудливо; в последние несколько лет они начали представлять реальную опасность. У них был неприглядный вид после пожара, который оставил от них на северной стороне моста только обгоревшие остовы, перекрытые досками. На смену им должны были прийти каменные постройки по примеру моста Сант-Анджело в Риме, достойные большой реки. В строительных планах Иниго Джонса начинал проступать облик самого великого в будущем города Европы, и это касалось не только его размеров.

На практике король столкнулся со скрытым противодействием, которое могло вызвать только раздражение. Когда он решил снести наряду с другими строениями небольшую малоценную церковь Святого Григория, препятствующую проходу к собору Святого Павла, ее прихожане высказали недовольство, не считая церковь малоценной в художественном отношении, и к тому же потратили значительные суммы на ее украшение. Подобные досадные инциденты продолжали происходить во все время перестройки Лондона. Например, в пригородных полях Лонг-Акр намечалось устроить ландшафтный парк, но до того, как начались работы по благоустройству местности, в одну ночь здесь появились деревянные лачуги, а к утру их уже заселили сквоттеры.

Помимо явного противодействия случались естественные задержки в строительстве, объяснявшиеся плохой погодой, несвоевременной доставкой строительных материалов, ошибками в планировании, которые следовало исправить. Великолепные картины, заказанные королем Питеру Рубенсу для потолка его Банкетного зала во дворце Уайтхолл, были закончены более чем за год до того, как появился сам потолок. Полотна пришлось свернуть и оставить в мастерской художника в Антверпене. К тому времени, когда зал был построен, по красочному слою картин пошли трещины, и Рубенсу пришлось несколько недель трудиться над восстановлением их, перед тем как отправить в Англию. Летом 1637 г. полотна заняли предназначенное им место на потолке в Банкетном зале, и, по заверению тех, кто в восхищении их рассматривал, они стали данью уважения блаженной памяти покойного короля Иакова.

В каждом углу потолочных панно были изображены сцены торжества победы мира, мудрости и верховной власти над распрями, ложью и разобщенностью: Медуза в ореоле своих волос-змей попирала своего врага, а Геркулес успешно поборол гидру бунта. Рога изобилия, пышущие здоровьем дети среди гирлянд из цветов – все это должно было передавать идею процветания. На трех больших картинах в центре был изображен король, дарующий порядок, справедливость, мир и все блага истинной веры своему народу, еще до того, как он вознесся на небеса, где сонмы христианских ангелов и языческие боги объединились, чтобы на место земной короны вручить ему небесный венец.

На одной из этих картин две цветущие нимфы, олицетворяющие братские королевства Англии и Шотландии, нянчат крепкого малыша, который полон энергии и благородных устремлений. Этот ребенок – портрет короля Карла в детстве. На самом деле в этом возрасте он был слабым и больным и совсем не был похож на того пышущего здоровьем фламандского младенца, который послужил Рубенсу моделью. Но картины иллюстрировали то, что желал король Карл и его отец, – дать своему народу мир, порядок, справедливость.

Придирчивый критик мог бы придраться к этой прекрасной композиции, ко всем этим увенчанным облаками куполам и небесным божествам. Эта картина вряд ли имела что-то общее с Британскими островами, архипелагом, расположенным к северо-западу от континентальной Европы, береговая линия которого протянулась на 7 тысяч миль. С его крутыми прибрежными утесами и опасными рифами, о которые разбиваются атлантические штормы, с меловыми скалами-бастионами, возвышающимися над Ла-Маншем, с дюнами и зыбучими песками и отлого спускающимися к морю галечными пляжами. На высоком мысе возвышается маяк, на берегу лежат вытащенные из воды лодки, поблизости от них сушатся сети, на причалах докеры разгружают товары. Во внутренних областях островов простираются поля, засеянные зерновыми культурами, в долинах пасутся стада овец, а на холмах – крупный рогатый скот. Множество лесов и парков, болот и топей, трудно проходимых гор. 7 миллионов подданных короля проживали в скученных городах и уютных деревнях, в разбросанных тут и там поместьях и на островных фермах. Их можно было также встретить на скалистом побережье далекого Ньюфаундленда, среди лесистых холмов Массачусетса, на теплых островах Карибского моря. Они отправлялись в плавание на запад и восток, их ждали на борту кораблей «Мэри Роуз» в Бристоле, «Сент-Эндрю» в Лите, «Патрик» в Голуэе.

Обо всем этом аллегорически рассказывали картины. Художника не просили и от него не ждали, чтобы он отразил особенности географического положения королевских владений или характер занятий его подданных. Он выразил на своих полотнах важные и благородные идеи и вполне справился с этим заданием. Он не отвечал за то, чтобы его представления соответствовали фактам. Эта задача выпала королю.

Национальность, обычаи, язык и верования королевских подданных были столь же разнообразны, как и пейзажи королевских земель. Большая их часть проживала в Англии, население которой вместе с княжеством Уэльс насчитывало около 5 миллионов жителей. В Шотландии и Ирландии, вместе с прибрежными островами, было около миллиона в каждой стране.

Ученые того времени полагали, что на Британских островах говорили на двенадцати языках. Только один из них, английский, имел официальный статус. И агрессивный язык-победитель, переживавший свой золотой век, сталкивался на севере и западе с более древними кельтскими языками, некогда основным языками страны – корнийским на крайнем западе, на полуострове Корнуолл, валлийским в княжестве Уэльс, различными ирландскими диалектами Шотландского нагорья, Западных островов, острова Мэн и самой Ирландии. На северных диалектах говорили на Оркнейских и Шетландских островах. На островах в Ла-Манше разговорным языком был французский, а в автономных общинах переселенцев, осевших в городах на юге и востоке страны, – голландский и французский.

Владения короля окружали моря. На западном побережье в море вдавались полуострова с изрезанной береговой линией и скальными утесами, которые принимали на себя штормовые удары Атлантики. На восточном побережье песчаные берега медленно отступали под давлением Северного моря. Море врезалось глубоко в сушу, образовав эстуарии таких рек, как Темза и Северн, Хамбер и Тайн, Ферт-оф-Форт и Клайд, и узкие заливы-фьорды Лох-Файн, Лох-Лонг, Лох-Линне. На побережье Ирландии море создало широкие бухты и лабиринты заливов с низменными берегами. В тех местах, где земли были заболочены под действием морской воды, простирались акры солончаковых маршей и илистых отмелей, которые сменяли зыбучие пески.

По крайней мере половина подданных короля жила полностью или частично за счет моря. Побережье было усеяно сотнями рыбацких деревушек. Развивался интенсивный морской промысел. Шел активный сбор даров моря среди скал и на мелководье, обнажавшихся во время отлива. Колонии двустворчатых моллюсков на побережье Уэльса и Шотландии давали жемчуг. Колчестер и Уитстейбл славились устрицами. Так же как и Селси съедобными моллюсками, а воды песчаного побережья Ланкашира – креветками. В эстуарии Темзы в изобилии водилась сельдь и угри; в Северной Ирландии вылавливались в большом количестве наиболее крупные виды угрей. В эстуарии Северна ловили миног. Сардины из Плимута и Пензанса были известны во многих странах; Майнхед был славен мидиями. Существовал спрос на мясо жирных морских чаек, а только что вылупившихся птенцов бакланов везли в корзинах из Басс-Рока в Эдинбург, где их подавали к столу гурманов как деликатес. Бервик издавна слыл промыслом лосося и моллюсков, но вскоре для него настали не лучшие времена. Рыбаки, соблазнившись получить рекордный улов, нарушили неписаные правила рыбной ловли и вышли на лодках в море. С тех пор лосось ушел из Бервика, это стало предупреждением всем, кто намеревался последовать их примеру.

Рыбачьи суда выходили из Ярмута в Северное море на промысел сельди и возвращались с богатым уловом. Их шестивесельные парусные боты доходили до Дарема на севере и до Лайма на западе; пойманную сельдь продавали на пристанях Ярмута, затем ее разделывали и коптили. Рыболовецкие суда выходили из портов Восточной Англии – Линна, Саутуолда, Альдебурга – для ловли трески. На рыбных базарах домохозяйки торговались о цене, покупая камбалу, треску и скумбрию, тюрбо, ската, мерланга и хека. «Бедный Джон» – так называли обычную соленую треску, которая была пищей простого народа. Осетров и мясо китов, выброшенных на берег, подавали только к королевскому столу.

Далеко на севере в водах Гренландии предприимчивые шотландцы охотились на китов. Однако Московская английская компания оспаривала право вести прибыльный промысел в северных водах, и английские деньги вкупе с материальными ресурсами компании в противостоянии с шотландскими предпринимателями склонили чашу весов в пользу англичан. Право занятия рыболовством в шотландских водах было предметом ожесточенного спора; жители равнинной южной части Шотландии соперничали с воинственными обитателями побережья Шотландского нагорья и Гебридских островов, а агрессивные голландцы нападали на тех и других. В водах Оркнейских островов голландцы не только нарушали право ловли, но иногда обстреливали рыбацкие лодки местных жителей, намеренно разоряя птичьи базары и грабя деревни.

Там, где берега были низменными, добывали минеральное богатство морских вод – соль. Ее выпаривали в сотнях чренов, а затем полученную соль очищали в Ньюкасле, Колчестере и Честере. Где берег был скалистым, собирали морские водоросли и отвозили их на тележках на поля в качестве удобрения. На скалах и песчаных дюнах собирали растение критмум, а среди морских отложений на берегу искали амбру, которую продавали на кухню зажиточным людям. Ценились также пресноводные угри из Абингдона, хариусы Северна, кефаль Арундела.

Тысячи небольших судов с товарами и пассажирами курсировали от одного небольшого порта до другого. Глубоко сидящие в воде плоскодонки из Суонси перевозили уголь из Южного Уэльса через Бристольский залив. Майнхед и Барнстейпл обменивались товарами и осуществляли пассажирское сообщение с Тенби и портами Южной Ирландии, Уотерфордом, Уэксфордом, Югалом, Кинсейлом и Корком. Пятьдесят парусников из этих ирландских портов обычно заходили в эстуарий Северна во время июльской ярмарки в Бристоле. Небольшие каботажные суда из Перта, Арброта и Монтроза поддерживали связь между деревнями восточного побережья Шотландии. Суда, приписанные к Глазго и Гриноку, связывали западную часть Шотландии с ближайшими островами и Ирландией. Халл, Ярмут, Кингс-Линн, Ипсуич и Харидж первенствовали в прибрежной торговле Восточной Англии. Флот из трехсот судов доставлял уголь Ньюкасла в Лондон. Из Дамбартона и Уайтхейвена корабли-угольщики везли уголь в Дублин, а отправным пунктом для «Айриш Мейл» (если позволяла погода и ветер) был Честер. Эр и Эрвин торговали с Францией; Лит, Данди, Абердин и Стоунхейвен – с Норвегией, Данией и Нидерландами. Из Нормандии и Бретани через Ла-Манш суда перевозили лен и пеньку в Дартмут и Эксетер, а затем из этих городов экспортировали уже парусину и клееные холсты. Глостер, царственный город среди лугов Северна, был местом сбора больших партий шерсти овец котсуолдской породы, откуда их отправляли в Бристоль и далее. Путешественники, отправлявшиеся во Францию, садились на корабль в Дувре; уезжавшие в Нидерланды и Германию – в Харидже.

Из Бристоля, Плимута и Саутгемптона парусники, взяв на борт сотню-другую мужчин, женщин и детей, направлялись через Атлантический океан в американские колонии. Они везли также продовольствие, одежду, обувь, сукна, скобяные товары для уже переехавших поселенцев. Разгрузившись, они шли на север, покупали на Ньюфаундленде рыбу, затем продавали ее за две тысячи миль на базарах Кадиса в Испании и возвращались домой с испанскими винами.

Но море давало возможность подданным короля зарабатывать на жизнь не только за счет рыболовства и торговли. Остров Ланди, Оркнейские острова и острова Силли были пристанищем пиратов. На Гебридах, островах Бласкет, на побережье Корнуолла и на черных прибрежных скалах графства Клер часто можно было видеть, как в темной ночи горят костры, которые зажигали, чтобы привлечь на их свет заблудившиеся суда, в результате чего они разбивались о рифы и становились добычей разбойников. Влиятельные люди в этих краях, в обмен на долю в доходах от пиратства, иногда помогали своим соседям и арендаторам обманывать местные власти. Последняя попытка превратить Сторноуэй в более респектабельный порт, поселив там купцов, встретила упорное сопротивление местных жителей и в итоге окончилась ничем. Грабежи на море и на суше, дело рук клана Макдональд, были пресечены в континентальной Шотландии, но когда «Сюзанна» из Лимерика разбилась во время шторма и была выброшена на берег, то была разграблена под руководством одного из вождей клана. Между Северной Ирландией и Внешними Гебридами (Западными островами) наладили перевозку неочищенного спирта на рыбачьих лодках, сплетенных из ивняка и обтянутых кожей; по этому же маршруту переправляли беглых каторжников. Они игнорировали все указы его величества и время от времени совершали набеги на поселения англоговорящих переселенцев из Лондона и жителей равнинной Шотландии, которые пытались превратить дикий край Ольстера О'Нейллов и Макдоннеллов в мирную фермерскую страну, где выращивают лен.

Вне крупных портов королевства иностранные суда могли встретить недружелюбный прием. Например, голландское судно, поврежденное у Дюнкерка в Ла-Манше пиратами, едва добралось до Сифорда, чтобы получить там помощь и укрытие. Однако жители Сифорда ограбили экипаж, обшарили в поисках поживы все судно и решительно отвергли требование королевского правительства возместить причиненный ущерб. Или: когда иностранный корабль был выброшен волнами на берег в нескольких милях от Данбара, местное население приехало на запряженных лошадьми повозках, чтобы вывезти весь груз судна. Голландский корабль Ост-Индской компании, заброшенный штормом в ирландский порт, чтобы предотвратить возможное нападение, навел тяжелые орудия на город и высадил на берег команду с целью похитить сына одного из самых богатых горожан. Экипаж другого судна, которое нашло убежище от пиратов в отдаленной ирландской гавани, начал запугивать местных жителей и отказался платить пошлину на товары, распроданные, чтобы разгрузить корабль. Поскольку груз состоял из пряностей стоимостью 200 тысяч фунтов, представитель короля в Дублине рассмотрел возможность силой захватить весь груз; замысел не удался, потому что небольшие английские суда ничего не могли поделать с вооруженным пушками океанским гигантом.

Из-за пиратов Дюнкерка английские воды были небезопасны. Корсары из Северной Африки опустошали побережья Девона и Корнуолла, а также Южной Ирландии. Поэтому на африканских рынках рабов иногда замечали светлокожих парней и девушек из Плимута, Барнстейпла и Балтимора.

Король строил сильный флот, чтобы защитить свой народ. Он намеревался пополнять свои военно-морские силы двумя крупными боевыми кораблями каждый год. Одновременно разрабатывался новый тип судна – малые быстроходные корабли. В Детфорде, где все еще стояла на якоре для всеобщего обозрения «Золотая лань» Дрейка, собирались толпы народа. Они приходили наблюдать за поразительными успехами в строительстве самого большого корабля, когда-либо закладывавшегося на верфях Англии. Все еще не имевший названия, он величественно возвышался в доке, а самые лучшие мастера корабельного дела завершали его отделку, занимались позолотой и покраской, что добавляло ему элегантности и внушительности.

Главные королевские верфи располагались на южном берегу эстуария Темзы. В нескольких милях вверх по течению реки гигантский Лондон вместе с окрестными деревнями, центр морской и купеческой Англии, занимал 5 миль северного и 3 мили южного берега реки, где теснились дома, причалы и оборонительные башни. В западном направлении вдоль реки вплоть до Вестминстера тянулся ряд зданий. Раскрашенные просторные барки с подушками-сиденьями были пришвартованы у ведущих к реке задних ворот особняков лордов, фасадом выходящих на Стрэнд. Транспортной артерией была река, по ней адвокаты добирались до Вестминстерского дворца, а чиновники и придворные – до королевского дворца Уайтхолл. К востоку от Тауэра Рэтклифское шоссе соединяло между собой Уоппинг, Шэдвелл и Лаймхаус, моряцкие деревушки, от которых открывался вид на суда, стоявшие на якоре в эстуарии. Позади них расстилались зеленые луга, на которых стояли ветряные мельницы. Здесь закупались продукты Эссекса – твердые сыры и солонина для отправлявшихся в плавание судов. На южном берегу от Ротерхайта до Саутуорка тянулся бесконечный ряд домов и причалов. За ними начинался район пользовавшихся дурной славой мест увеселений, садов удовольствий, пивных пабов, театров и публичных домов Блэкфрайерса и Бэнксайда. Болотистая местность отделяла этот район от лежавшего в низине краснокирпичного архиепископского дворца в Ламбете и полей вокруг него. В теплые летние вечера молодые лондонцы посещали расположенные поблизости купальни. Эта огромная городская агломерация насчитывала почти четверть миллиона жителей. Окрестные деревни охватывали Лондон в виде широкого северного и южного полукружия, а сам город рос навстречу им. Деревни поставляли сено для городских лошадей и овощи к столу лондонцев; деревенские мельницы мололи зерно для пекарен, а трактирщики и работницы молочных ферм в праздничные дни снабжали горожан элем и сливками.

В недавно открытом Гайд-парке, на западной окраине Лондона, зажиточные горожане прогуливались вместе с придворными и приезжими джентри – мелкопоместными дворянами. Владельцы роскошных экипажей совершали выезды по столичному кольцу; здесь устраивались конные состязания в беге на скорость, были устроены две площадки для игры в шары, казино и харчевня; молочницы ходили среди толпы, предлагая для утоления жажды холодное молоко. Для простолюдинов любимым местом прогулок были поля Финсбери, несмотря на то что здесь в последние годы были построены кирпичные заводы для нужд лондонских строителей. В пределах самой столицы для жен горожан и девушек был выделен район Мурфилдс, где они могли развешивать выстиранное белье или сушить его на траве; специально посаженные деревья, дававшие густую тень, носили имена тех, кто их посадил, и были выстроены деревянные укрытия для защиты от дождя. Днем это было замечательное место, но с наступлением темноты оно становилось довольно опасным.

Лондон был прежде всего морским портом. Река во время прилива плескалась в конце улиц; лес высоких мачт со свернутыми парусами мешал увидеть водный простор. Лондон, значительно больший, чем все остальные порты королевства, вместе взятые, был крупнейшим торговым центром всего известного мира. Венецианский посол, специалист в корабельном деле, утверждал, что ежедневно в Лондоне можно было видеть до 20 тысяч больших и мелких судов. Весельные лодки и паромы перевозили горожан вверх и вниз по реке и с берега на берег. Тяжелые баржи везли товары из Лондона вверх по Темзе, а на обратном пути доставляли продукцию ее долины в столицу. Торговые суда из Антверпена и Амстердама, Кале и Бордо, Лиссабона, Ливорно и Кадиса, Бергена, Гамбурга и Архангельска, из Константинополя, Ост- и Вест- Индии становились на якорь немного ниже Лондонского моста. Некоторые суда были частными, другими владели торговые компании, такие как Московская, Левантийская, Вест-Индская и Компания купцов-авантюристов. Самые большие суда принадлежали Ост-Индской компании. Это были настоящие «морские крепости», которые могли сражаться с пиратами и противостоять штормам.

Лондон был огромным портом и огромным городом; ему, как и любому подобному городу, были присущи все возможные пороки. С помощью самого примитивного обмана деревенского простака можно было легко обвести вокруг пальца и вытянуть у него денежки. Оглушительные выкрики торговок устрицами и требухой, отчаянная ругань кэбменов, грохот колес наемных экипажей ошеломляли и оглушали приезжего из провинции. Лондон был опасным местом для таких простаков; но те, кто привык к нему, кто, едва родившись, «вдохнул запах ньюкаслского угля и услышал перезвон колоколов церкви Сент-Мари-ле-Боу», то есть стал истым лондонцем, знал, как избежать грозившей ему опасности и заранее о себе позаботиться. Но деревенские парни и девушки, приехавшие в столицу в тяжелые времена, привлеченные возможностью легкого заработка, очень скоро испытали разочарование, оказались на самом городском дне и умерли в тюрьме либо окончили свои дни на виселице – знаменитом «Тайбернском дереве».

По мере того как рос город, а происходило это стремительно, появлялось все больше потребностей в развлечениях. Места для травли медведей и увеселительные сады располагались в Бэнксайде. В кукольных театрах показывали представление «Красавица и дракон» и разные апокрифические сказания. В столице было два основных театра, их завсегдатаями была богатая и модная публика. В театре «Блэкфрайерс» в Бэнксайде, продолжавшем традиции Шекспира и Бёрбеджа, актер Тейлор создал убедительный образ Гамлета, в то время как другой актер, Суонстон, снискал похвалу за роль Отелло. Дородный комик Лоуин удачно сыграл комичного Фальстафа и всю галерею гротескных персонажей Бена Джонсона; мальчик-актер Стивен Хаммертон вызывал своей игрой слезы зрителей, когда появлялся в роли Джульетты или Дездемоны. Актер Кристофер Бистон собрал собственную труппу и основал театр «Кокпит» на Друри-Лейн, где ставились пьесы современных авторов. Эти два театра пользовались наибольшей известностью, хотя существовали и более мелкие театры, не имевшие постоянного места и показывавшие спектакли в дневное время, которые привлекали множество зрителей. Одна французская театральная труппа привезла из Парижа неоклассическую драму, но лондонцев шокировало появление женщины на сцене, и актеров забросали гнилыми яблоками. Королева, которая взяла труппу под свое покровительство, была возмущена подобным поведением. Спустя короткое время лондонцы отказались от своих устаревших представлений о театре и приняли новшество.

Темза, поднимаясь во время приливов к самому сердцу города по многим заливам и протокам, отчасти смывала копившийся на улицах мусор и тем самым очищала столицу. «Нью-Ривер компани» обеспечила город свежей водой, отведя русло реки Ли в Ислингтон. Но чтобы избавиться от гнилостного запаха улиц и домов, требовалось большое количество розмарина и жасмина. Лондонские дети болели рахитом, и различные эпидемические заболевания, которые называли одним обобщающим словом «мор», стали причиной смерти 10 тысяч жителей в злосчастном 1636 г. Но и на следующий год положение все еще оставалось тяжелым, однако умерло немногим более 3 тысяч человек.

Добропорядочные граждане Лондона объединялись в борьбе с преступностью и пьянством. Но город вполне мог рассматриваться как одно из пристанищ порока, хотя в то же время это был город истового благочестия. В обществе превозносились добродетели простого образа жизни и честного труда и предпринимались попытки реализовать их на практике. Библия и сотни церквей твердо стояли на страже благочестия, противостоя бардам и театру. Вера была воинствующей, и борьба никогда не прекращалась, потому что «расстояние между адом и любым иным местом на земле короче, чем расстояние между Лондоном и Сент-Олбансом».

Как в Лондон, так и из Лондона ежедневно шли и шли грузы по многочисленным дорогам и водным путям. Королевская почта отправляла письма и грузы в Эдинбург трижды в неделю, но большая часть горожан предпочитала частных курьеров, с известной долей недоверия относясь к государственному предприятию и пользуясь его услугами, только когда это считалось выгодным делом. Посыльные из провинции заходили в различные лондонские таверны по меньшей мере один раз в неделю, а иногда и чаще. В Оксфорд и Нортхемптон повозки отправлялись ежедневно. Трудолюбивый Джон Тейлор, скверный поэт-путешественник, составил специальный справочник с перечислением всех почтовых услуг, однако курьеры сочли его за правительственного шпиона, собиравшего необходимую информацию, чтобы «ввести для посыльных добавочный налог».

Для перевозки крупногабаритных грузов предпочитали использовать водный транспорт: дороги были плохими, становились непроезжими в дождливую погоду, а на пути могли встретиться разбойники. Груз с каботажных судов перегружался на баржи, стоявшие ниже Лондона; затем баржи поднимались по Темзе до Ридинга, а по реке Ли – до Уэра. На западном побережье суда подходили к Глостеру, далее по реке Северн до Шрусбери. По реке Уз доставляли товары в Северный Йоркшир, по ее притоку Тренту – в центральные графства Англии. Реки, имевшие удачное расположение и обустроенные в инженерном отношении, помогли объединить англичан и сделали их экономически взаимозависимыми друг от друга. Водный транспорт не получил развития в Уэльсе и Ирландии. Реки Шотландии – быстрый Форт, своенравный Тей, заиленный Клайд – не могли использоваться для доставки грузов, инженерная мысль XVII в. еще не реализовывала планы по их использованию. Незначительное число мостов, опасные броды, вскипающие водой во время дождей, только способствовали изоляции многих областей Шотландии. Возможности объединения и процветания имелись только в Англии.

Вторым источником существования, помимо моря, для подданных короля была шерсть и все связанное с ней производство. Овец разводили на равнинах Сассекса и Уилтшира, на богатых травами пастбищах Котсуолда в долине Темзы, на холмах Ланкашира и пустошах Линкольншира и Йоркшира, на равнинах Шотландии и в горах Уэльса. Города, где производилась шерсть, особенно быстро росли там, где имелось достаточно гидроэнергии для работы прядильных машин. Каждый регион специализировался на своем виде шерстяной продукции. В Шотландии это были пледы, которые защищали горцев и жителей долин от сурового климата, они экспортировались в северные страны Европы. Это была основная статья экспорта Шотландии, которая в стоимостном выражении превосходила доходы от экспорта всех остальных товаров. В Уэльсе и Северном Девоне производились грубые шерстяные ткани; Кармартен специализировался на фланели. Одеяла из Уитни в Оксфордшире были известны во всей Англии. В Болтоне и Манчестере производили мягкую шерстяную ткань, ошибочно названную хлопчатобумажной, потому что Манчестер уже импортировал хлопок из Смирны для производства бумазеи и канифаса. (Дерби, Макклесфилд, Лик и Ноттингем уже отказывались от шерсти и переходили на производство шелка.) Брэдфорд специализировался на ковриках и диванных подушках; Кендал в Камберленде, Бьюдли в Вустершире и Монмаут в Уэльсе – на производстве чулок и головных уборов. Вудсток и Илминстер производили перчатки. Самое лучшее сукно изготавливали на юге, хотя Лидс и Галифакс были первыми в Йоркшире в производстве тонкого черного сукна; вообще тонкое сукно с шелковистой отделкой производили в окрестностях Ридинга и Ньюбери и в городах Уилтшира. Сукна Уилтшира продавали во всей Европе, а некоторые столичные купцы отправляли его на кораблях в Рагузу и торговали в пределах турецких владений. Коггес-холл и Колчестер были центрами производства грубых сукон – байки и саржи. Оно поставлялось оптом в монашеские ордена за границу, и католические монахи Испании, Португалии и Италии носили сутаны из материала, сотканного ткачами-пуританами Саффолка и Эссекса. Норидж, некогда ведущий город Англии по производству шерсти, лишился своей ведущей роли и явно клонился к упадку. Теперь уже Глостер, после могущественного Лондона, имел первенствующее значение в торговле шерстью. У него было выгодное местоположение на реке Северн, по которой он имел связь со Шрусбери, где продавали овечью шерсть из Уэльса. Ее везли также в Бристоль, большой порт, через который шли товары на экспорт, второй по значимости в королевстве после Лондона. Глостер также экспортировал шерсть, которую давали длинношерстные котсуолдские овцы, широко известная английская порода овец.

Йорк был для севера тем же, чем Глостер для запада и, по заявлению жителей Йорка, чем Лондон для юга. Это был северный центр торговли необработанной шерстью и готовым сукном. Но Йорк был также второй столицей Англии, здесь находилась кафедра архиепископа и королевская администрация северных областей страны; Йорк, как считали горожане, ни в чем не уступал Лондону, а во многом даже превосходил. Его мощные крепостные стены, великолепный кафедральный собор и сорок церквей были свидетельством неувядаемого величия. В то время как король украшал Лондон, его представитель в Йорке лорд-председатель Севера возводил свою резиденцию в благородном европейском стиле. Соперником ему стал особняк частного лица сэра Артура Инграма, построенный наподобие итальянского палаццо с садом, который стал настоящим чудом города. Йоркцы гордились своей кухней, считая ее не хуже лондонской; северяне отличались хорошим аппетитом, «дежурное блюдо в Йорке оценили бы в Лондоне как праздничное».

Производство шерстяных тканей было в основном надомным. Женщины и дети прочесывали шерсть, пряли и вязали. В Восточной Англии большие окна крестьянских домов пропускали достаточно света, чтобы можно было работать на ткацких станках, которые давали семье средства к существованию. Имелись и более крупные предприятия, прежде всего в Уилтшире и в той же Восточной Англии. В Колчестере один голландский поселенец нанял в рабочие пять сотен мужчин и женщин и через некоторое время возбудил к себе такую ненависть среди частных предпринимателей-ткачей, что они сожгли его ткацкую мастерскую.

Фабрика не была единственным врагом английского ткача. Купцы поняли, что их доходы только вырастут, если продавать необработанную шерсть за границу, вместо того чтобы торговать готовой продукцией. Моды в стране тоже были изменчивы – сапоги не требовали ношения длинных шерстяных рейтуз, а льняные головные уборы были более удобными, чем шерстяные. Ткачи, вязальщики и прядильщики повсюду, но особенно в Эссексе, страдали от вынужденной безработицы, которая влекла за собой нищету и голод.

Большое значение в жизни подданных короля, кроме моря и производства шерсти, имела добыча полезных ископаемых. В Дареме началась разработка значительных месторождений угля; его также добывали в шахтах в Ланкашире, Дербишире, Южном Уэльсе и в южных областях Шотландии. Открытые разработки угля велись в центральных областях Англии. Некоторые шахты на севере достигали большой глубины; так, одна из них была глубиной в 300 футов и считалась самой глубокой в Европе. В шотландском Калроссе в Файфе штольни уходили далеко под дно моря. Уголь был главным предметом экспорта Шотландии. В Англии уголь быстро вытеснял дерево в качестве основного топлива, и только малая часть добычи угля шла на экспорт. Лондон снабжали углем из Ньюкасла; его доставляли морем, а затем на баржах везли во внутренние области страны. Вначале его доставляли частью на судах из портов восточного побережья, частью – на лондонских судах. Но затем жители Ньюкасла создали свой угольный флот, который насчитывал свыше трех сотен судов. В условиях роста спроса на уголь Ньюкасл быстро разбогател. Лондонские лесоторговцы, по мере того как их дела все больше приходили в упадок, попытались помешать «баронам угля» поставлять новое топливо с севера, но король благоволил Ньюкаслу и рассматривал возможность даровать его торговцам монополию на перевозку этого важного ископаемого. Лондон, обогревавшийся теперь почти полностью углем, с завистью смотрел за растущими доходами угольного морского порта на севере.

В то время как споры между перевозчиками угля обострялись, те, кто добывал его, шахтеры, повсюду оставались презираемым меньшинством. Они жили в жалких лачугах поблизости от примитивно оборудованных мест добычи угля. В Шотландии не нашлось ни одного желающего трудиться в мрачных забоях, и потому был возрожден старый закон, согласно которому профессия шахтеров стала наследственной: из поколения в поколение они продолжали работать только в шахте, их держали, по существу, в рабстве, из которого не было никакого выхода. Женщины и дети помогали мужчинам в работе, и в некоторых местах целыми семьями работали под землей всю неделю, выходя на поверхность только по субботам для обязательного посещения церкви. Как в Англии, так и в Шотландии преступник в бегах или бездомный бродяга мог быть приговорен к этим презираемым и опасным работам. Шахтеры держались особняком от остальных людей, и им, что было в данном случае естественным, были присущи самые дикие суеверия. Они работали при свете сальных свечей во мраке, и никто лучше их не знал о тех ужасных последствиях, если вдруг демоны из ада выпустят на свободу огонь, скрытый в недрах земли.

Горняки, добывавшие руду, пользовались большим уважением, хотя они тоже были отдельной социальной группой. Зачастую, подобно горнякам Корнуолла, добывавшим олово, они жили по своим собственным законам. На свинцовых рудниках Мендипа в графстве Сомерсет работали мелкие фермеры, каждый мог предъявить свои права на участок, где он обнаружил руду. Холмы, где добывали свинец, были все изрыты выработками, что приводило к проседанию дорог и образованию ям, опасных для пасущегося скота.

Медная руда добывалась в Уэстморленде; медь, цинк и серебро – в западной части страны, куда были приглашены королевой Елизаветой горняки из Германии. Близ Бристоля существовало медеплавильное производство. Король и двор возлагали большие надежды на месторождения серебра в Южном Уэльсе, которые открыл неутомимый старатель Томас Башелл.

Железная руда была вторым по значимости минеральным ресурсом после угля. Производство чугуна сосредоточивалось в Сассексе, Стаффордшире, Дербишире и Уэстморленде. Высказывались сомнения, стоило ли разрабатывать залежи руд в древнем лесу Дин. Поскольку древесина все еще использовалась при выплавке чугуна, король опасался, что расширение добычи руды уничтожит большую часть леса. Леса Сассекса уже были вырублены, а в Вустершире они быстро исчезали, потому что древесину использовали при выпарке соли, производство которой концентрировалось вблизи соляных источников. Английский дуб использовался в первую очередь в судостроении. Нельзя было допустить дальнейшее бесконтрольное сведение лесов. Проводившиеся эксперименты по применению угля при плавке руды давали надежду решить эту назревшую проблему.

Необходимо упомянуть об английских скобяных изделиях. Грубые ножи Шеффилда и дешевые мечи Бирмингема были низкого качества, но широко использовались. Мечи Хаунслоу были более известны, а в Рипоне производили замечательные шпоры. «Железные люди» Южного Стаффордшира в ответ на враждебность и презрение овцеводов, «жителей вересковых пустошей» Северного Стаффордшира платили им тем же. Производство изделий из железа было надомным – делали булавки и гвозди, и каждая семья имела свою небольшую кузницу. В Стаффордшире также развивалась керамическая промышленность, для которой был характерен тот же кустарный подход. Однако глиняная посуда не использовалась вне районов добычи глины – бедняки вместо кувшинов предпочитали кожаные бурдюки, а зажиточные люди пользовались оловянной посудой. Самая лучшая сбруя и кожаные изделия производились в Котсуолде и Чиппинг-Нортоне; Берфорд в той же степени славился седлами, как Вудсток перчатками.

На островах было достаточно запасов строительного материала. В каменоломнях Шотландии добывали гранит. Мрамор разрабатывали в Дербишире и Северной Ирландии, алебастр – в Линкольншире, Стаффордшире и на обоих берегах Бристольского залива, в Пенарте и Майнхеде. В Котсуолде существовал свой великолепный известняк; усадьбы в Девоне и Дорсете были построены из красивого желтого камня Хемден-Хилла, добываемого близ деревни Монтакьют. Новый королевский Банкетный зал и множество новых зданий в Лондоне были построены из известняка с острова Портленд в графстве Дорсет, а их интерьеры украшал черный ирландский мрамор. Для строительства зданий в изысканном европейском стиле строительные материалы везли издалека. Но большинство построек возводилось в местном архитектурном стиле и из местных материалов. Для строительства больших домов в южной части Англии использовали кирпич, в то время как на севере и западе страны предпочитали дерево. Будучи народом консервативным, англичане сохраняли готический декор зданий, несмотря на влияние Ренессанса, а английские плотники отличались замечательным мастерством, воспроизводя в дереве готическую каменную резьбу. Иниго Джонс, следуя европейским взглядам, не признавал за своими мастерами право иметь свое представление о реализуемом проекте; он, подобно королю в своей сфере, провозгласил, что только архитектор является главным автором всего здания и всей его орнаментальной отделки. Но вне столицы средневековая свобода воображения все еще продолжала существовать. Резные перемычки портала Вустерского собора и гипсовый орнамент домов Эссекса и Саффолка демонстрируют нам живую фантазию мастеров, их создателей. В то время как Лондон в представлении Иниго Джонса должен был стать рафинированным европейским городом, Джон Абелл, главный архитектор Херефордшира, построил последние и самые значительные шедевры в местном стиле, материалом для которых послужило дерево, – это здания ратуш в Херефорде и Леминстере. Каменщики и строители Шотландии, через традиции и культуру более тесно связанные с Европой, и особенно с Францией, создали зрелый стиль, который объединил элементы Ренессанса с характерными особенностями суровой местной архитектуры. Башенки и порталы, которые заставляют вспомнить мягкие очертания пейзажей Луары, придают легкость архитектуре, сложившейся в холодном климате и нестабильном обществе. Украшенные резьбой лестницы и росписи на стенах и потолках свидетельствуют о вкусах богатых лордов и горожан.

Англия была богата минеральными источниками; одни пользовались местной известностью, другие славились по всей стране. Бат был старейшим курортом, хотя и потерявшим былое великолепие времен Римской империи, но продолжавшим привлекать людей, желавших поправить здоровье или развлечься. Устраивались танцевальные вечера, турниры по фехтованию. Но основным развлечением было наблюдать за тем, как посетители курорта, всех возрастов и полов, сидели обнаженными, но в льняной шапочке, в огромных ваннах. Более роскошным был новый курорт Танбридж, где даже имелись игровые залы.

Соляные источники Дройтвича и целебные воды Бакстона и Мэтлока имели местное значение. Врачи высоко отзывались о водах Кнаресборо в Северном Йоркшире.

Несмотря на развитие горнодобывающей и обрабатывающей промышленности, Англия оставалась сельской страной. Люди жили в небольших общинах и гордились своими достижениями, их интересовали только местные дела, и они были очень близки к земле.

Земли короны различались по составу почвы и плодородию. Во многих областях деревенские общины стремились обеспечить самодостаточность. Небольшие урожаи ржи, ячменя и овса, фасоли и гороха собирали на общинной земле. Свиней пасли на этих же землях и в буковых лесах; животных забивали на Михайлов день, мясо коптили и запасали на зиму, а мочевые пузыри надували и играли ими, как в мяч. Даже на Шотландском нагорье кланы, занимавшиеся скотоводством, имели небольшие посевы овса, который выращивали и убирали женщины. Только кое-где в Ирландии продолжали существовать общины, занимавшиеся кочевым скотоводством и презиравшие такое орудие сельского труда, как плуг. Они питались молоком и мясом своего скота, съедобными травами и морскими водорослями, которые не требовалось выращивать. Время от времени они забирались в амбары английских поселенцев.

Кельтские племена в Шотландии и Ирландии занимались скотоводством еще с древнейших времен. Стада тощего с густой шерстью скота свободно паслись в горах и на пустошах. Борьба кланов нагорья за кормовые угодья внешне проявлялась в кровавых усобицах, которые они прославляли в балладах. Они боролись друг с другом за право жить в своей суровой стране. Никто иной не пожелал бы ее. Но в Ирландию, где пойменные луга представляли собой прекрасные пастбища, устремились переселенцы из Англии и Южной Шотландии; они все больше оттесняли местное население в болотистые местности. При этом ввозили лучшие породы скота и вводили новые методы ведения хозяйства.

К XVII в. овцеводство в Англии достигло пика своего развития. Города, разбогатевшие на этом, могли теперь существовать не только за счет шерсти. Проводились эксперименты и обсуждались методы повышения урожайности земли, улучшения агротехники, расширение посевов пшеницы и ячменя вместо ржи и овса. Все больше и больше земель – так как в Англии все еще было много пустующих земель и лесов – начинали использовать для выращивания зерновых и разведения скота. Молочное и мясное животноводство и производство кожи интенсивно развивались в Девоне и Сомерсете, Херефордшире и центральных областях Англии. Старые жалобы на то, что «овцы съели» пахотные земли, поменялись на новые – обрабатываемые земли «съедали» общинные земли и леса. Бедняки нуждались в этих землях, чтобы пасти свиней и собирать хворост для отопления своих домов. Крупные землевладельцы время от времени огораживали пустовавшие земли, но не только они посягали на них. Мелкие держатели земли и поденщики тоже занимались подобной практикой, стараясь сделать это незаметным образом, и мелкие деревеньки вырастали на окраине лесов и пустошей, ставшие форпостами безземельных переселенцев.

Каждый регион имел отдельную специализацию. Вишневые сады Кента поставляли свою продукцию в Лондон. В Херефордшире и Вустершире, в Сомерсете в окрестностях Тонтона и в Глостершире большие территории занимали яблоневые сады, к осени там были наготове бочки для сидра. В Хэмпшире собирали самый сладкий мед королевства; епископ Окленда тоже имел свои пасеки. Чеддер был известен сырами, Банбери – сырами и пирогами, Тьюксбери – горчицей, Помфрет и Нотингем – солодковым корнем. В окрестностях Сафрон-Уолдена простирались поля шафрана, который дал название городу. В окрестностях Лондона в радиусе 20–30 миль деревни, словно на шахматной доске, перемежались с огородами, разбитыми на голландский манер, – выращивали спаржу, зеленый горошек, цветную капусту и морковь для состоятельных покупателей.

Постепенно завоевывало признание молочное хозяйство Девона, а откормленный скот Херефордшира медленно брел по обочинам проселочных дорог, проходя по восемь миль в день, – его гнали на базар в Смитфилд. В Нортумберленде разводили все виды домашней птицы.

В Шотландии, в Лотиане, было достаточно пастбищ для скота и овец, а поля, засеянные овсом и ячменем, окружали Эдинбург, который производил впечатление города скромного достатка. Столица Шотландии, дома которой строились из гранита, расположилась среди скал на южном берегу залива Ферт-оф-Форт. Над крышами высоких зданий возвышалась изящная башня-маяк собора Святого Джайлса. Город, по шотландским стандартам, был небогат. Ветры, которые насквозь продували узкие улицы-овраги, яростно обрушивались на женщин-торговок на базарной площади, кутавшихся в плотные пледы. Один английский путешественник с ухмылкой заметил, что материал, из которого они были пошиты, его соотечественники пускают на лошадиные чепраки. Здесь жил практичный, трудолюбивый народ, не обращавший внимания на свой внешний вид. Люди были уверенными в себе, независимыми и гордыми.

К западу от Эдинбурга, в регионе Леннокс и в долине Клайда, развивалось многоотраслевое сельское хозяйство – там росли плодовые сады, имелись посевы зерновых культур и пастбищные угодья. Среди сельскохозяйственных земель появлялись все новые места добычи угля. Быстро развивался Глазго, который некогда контролировал выход к морю и сеть дорог в юго-западной части Шотландии. Но он еще не сложился в достаточной мере как портовый город, поскольку Клайд, имевший песчаное русло, был мелководным и в него могли заходить только самые мелкие суда.

Регион Голуэй был довольно развитым благодаря тому, что через его небольшие порты поддерживалось морское сообщение с Северной Ирландией. Здесь также разводили овец, но прежде всего он был известен особой выносливой породой лошадей – пони коннемара. Другие районы развитого земледелия, особенно это касалось выращивания ячменя и овса, находились в южной части Гоури, благодатной местности между Пертом и Монтрозом. Крупный рогатый скот, олени и небольшие дикие животные севера и северо-запада Шотландии давали шкуры; на выдр, барсуков и куниц охотились ради меха, который, как и шкуры, шел на экспорт. Ценились даже шкуры волков, которые все еще встречались в дикой горной местности. Жители северной части Шотландии, точнее, графств Росс и Кейтнесс жили за счет рыболовства и скотоводства. Скудное тяжелое существование не мешало людям Кейтнесса, по свидетельству путешественника и писателя Уильяма Литгоу, оставаться «самыми верными хранителями Рождества (за исключением греков), которых я когда-либо видел в христианском мире».

В Англии и в наиболее плодородных областях Шотландии просвещенные фермеры и землевладельцы рассматривали возможность улучшения методов ведения сельского хозяйства и повышения плодородия земель. Преобладание в Англии общинного землевладения усложняло проведение масштабных экспериментов. В Шотландии при существующей системе землевладения, когда наделы земли сдавались в аренду на определенное время, было невозможно осуществлять долгосрочное планирование. Но было ощущение близких перемен. Наиболее образованные фермеры обсуждали внедрение новых культур и применение новых методов ведения хозяйства. Предпринималась попытка высаживать картофель и репу, но они не снискали популярности у фермеров. Было предложено сеять люцерну, кормовой эспарцет и клевер для кормления скота в зимний период. В результате с наступлением осени стало возможным отказаться от обязательного забоя скота. Но идеи, выдвинутые прогрессивными теоретиками, предлагавшими огородить все общинные земли и, таким образом, предотвратить распространение эпизоотий среди скота, не встретили понимания. Время от времени землевладельцы, такие, например, как сэр Ричард Уэстон из Саттон-Плейс в Суррее, проводили масштабные эксперименты по ирригации и повышению плодородия почвы. Король позволил осушить некоторые болотистые земли. Удачное начало было положено в Хетфилд-Чейс, заболоченном районе между Йоркширом и Линкольнширом, который осушил голландский инженер Вермейден. Однако фермеры были недовольны – цена на местные зерновые резко снизилась благодаря обильным урожаям на восстановленных землях.

Теперь Вермейден приступил к мелиорации болотных пустынных земель в окрестностях Или в графстве Кембриджшир. В проект, в котором был заинтересован двор, Бедфорд и ряд других известных акционеров вложили большие денежные суммы. Планы голландца вызвали резкое неприятие местных жителей, которые ловили рыбу и выращивали водоплавающую птицу в этих местах и не хотели, чтобы они становились пастбищами.

Коренные жители решили сопротивляться. Они нападали на рабочих Вермейдена, закидывали их камнями и постоянно разрушали все строившиеся ими сооружения.

Наряду с этим обсуждались также вопросы применения новых органических удобрений, новые способы посева и пахоты, разведения новых видов домашних животных. Ричард Чайлд, знавший отчасти Восток, абсолютно серьезно пытался рассмотреть проблему использования слонов, в его представлении это было «очень полезное животное для перевозки грузов, на спине которого вполне могут поместиться пятнадцать человек, и его легко содержать».

Состоятельные люди предпринимали попытки вырастить новые виды плодовых деревьев и растений. Садовод короля Джон Традескант начал разводить французскую иву, невысокое дерево, из которой плели прочные корзины, а также декоративные растения – акацию и сирень. Он устроил ботанический сад в своем доме в Ламбете; с ним соперничал в этом деле лорд Денби, который заложил сад для Оксфордского университета. Опытные сады и сады для выращивания лекарственных растений устраивались повсюду. Был известен сад сэра Артура Инграма в Йорке, украшенный скульптурами в итальянском стиле, и садовый павильон Морей-Хаус в Эдинбурге. Многие помещики в провинции тратили время и силы на выведение новых фруктовых деревьев и цветов в своих садах – лучших сортов яблок и груш, новых фруктов и ягод, таких как абрикосы, виноград, малина, португальская айва, инжир, дыня, слива, грецкий орех, миндаль и каштаны. Уже стали выращивать персики и бобовник, и сэр Джон Огландер с острова Уайт записал с гордостью в своем дневнике, что он посадил «всевозможные сорта французских цветов и тюльпаны».

Ни разведение садов, ни обширные планы мелиорации земель не могли решить вопрос острой нехватки обрабатываемой земли, проблемы земельного голода английских и шотландских фермеров. Шотландцы уже на протяжении нескольких поколений эмигрировали семьями и селились на балтийском побережье Северной Германии и Польши. Вследствие этого получила развитие торговля между Шотландией и этими странами в бассейне Балтийского моря. Всего насчитывалось около 30 тысяч поселенцев. Шотландцы и англичане также обращали свои взоры на Ирландию. Манстер и Ольстер наводнили переселенцы – шотландцы и англичане. Молочное животноводство начало развиваться в Уотерфорде и Уиклоу, куда ввезли английские породы крупного рогатого скота; высокие урожаи ржи и ячменя собирали в окрестностях Дублина. Правительство поощряло выращивание льна для производства полотна в Ольстере; рос экспорт ирландской древесины.

Еще одна обетованная земля ожидала искателей приключений на другой стороне Атлантики, куда пионеры принесли с собой свои способы ведения сельского хозяйства и английские названия поселений – Плимут, Бостон, Ипсвич, основанных на побережье гигантского, еще не изведанного континента. Не так-то много подданных короля проживало в этом полном опасностей краю, который, по его мнению, находился вне его контроля: на огромном пространстве от Ньюфаундленда до Карибских островов насчитывалось не более 50 тысяч жителей. Временами королю Карлу казалось, что и эта цифра слишком велика. Если его подданные хотят получить больше земли, то пусть едут в Ирландию, где он может наблюдать за ними, за их образованием, верой и моралью.

Отъезд множества готовых пойти на риск людей объяснялся не только их потребностью в земле, на то были и другие причины. Они могли исповедовать свою веру и иметь иные политические взгляды вдали от патерналистского надзора короля, который подумывал, а не было бы более мудрым поступком вообще запретить их отъезд.

Социальная структура общества все еще была иерархической, хотя и со своими особенностями в каждом из регионов. В Англии на высшей ступени общества были аристократы старой школы, у которых было по две сотни слуг – от шталмейстеров, церемониймейстеров и интендантов, заведовавших погребами для хранения провизии, до прачек и грумов. На самой низкой ступени стоял поденщик, который мог заработать себе только на ночлег и тарелку гороховой каши и который мог время от времени насладиться грандиозным спектаклем, когда пышный кортеж лорда проезжал мимо. Такой же большой была дистанция между высшими и низшими слоями общества, казалось, их разделяли непреодолимые барьеры. Однако непрерывно шел процесс, можно сказать, обмена: одни поднимались из низов, другие опускались. Дворянство можно было приобрести благодаря интеллекту, военной доблести или богатству. Согласно английской традиции, все священнослужители, все выпускники университетов, все имевшие юридическое образование и офицеры могли считаться «джентльменами», независимо от того, кем был их отец. В каждом поколении купцы и йомены могли попасть в джентри, не говоря уже о чиновниках и секретарях, которые могли оказаться на службе у знатных лордов или при дворе. Последний шаг на пути во дворянство мог сделать тот, кто был в состоянии или выложить за это круглую сумму, или прослужить какое-то время при дворе. Старые аристократы смотрели с презрением на сыновей и внуков олдерменов и клерков, на всех этих графов и баронов, которые заплатили звонкой монетой за свои титулы – Миддлсекский, Портлендский, Коркский. Но, несмотря на это, они принимали их в своих домах и мечтали выдать за них своих дочерей.

Движение по социальной лестнице вниз было столь же частым явлением. Незадачливый джентльмен, который терял состояние, мог через несколько лет оказаться на самом дне общества. Попытка спасти свое положение путем женитьбы на богатой наследнице не всегда удавалась. Летом 1637 г. Сара Кокс, богатая сирота 14 лет, была похищена, когда прогуливалась вместе с другими пансионерками в Ньюингтоне. Ее увез, затащив в экипаж, какой-то молодой джентльмен. Несмотря на то что она была насильно выдана замуж в этот день, ее друзья добились ее освобождения на следующее утро, а мошенник-муж брошен в тюрьму.

Иногда в дело вмешивалась любовь, и, если бедный соискатель завоевывал сердце своей возлюбленной, его шансы были обычно высоки. Одна городская богатая наследница накануне дня своего венчания с ненавистным будущим мужем, который был выбран ее опекунами, шепнула при последней встрече с красивым молодым сыном обедневшего шотландского лорда, что «у нее к нему сильные чувства, и, если он испытывает то же самое, она готова немедленно бежать с ним». Получив подтверждение с его стороны, она отправилась вместе с ним в Гринвич этим же вечером и вышла за него замуж.

Близость королевского двора влияла на поведение лондонских женщин и их дочерей. Жена простого горожанина, разъезжая в новом экипаже по Рингу в Гайд-парке, могла легко завоевать расположение франтоватого джентльмена. За этим могло последовать приглашение ко двору на бал-маскарад, и далеко не все взволнованные молодые дамы, устремлявшиеся в Уайтхолл в своих великолепных нарядах, возвращались к родительскому очагу или к мужу с незапятнанной репутацией. «Нет ни одной гостиной, которая, умей она говорить, не подтвердила бы это», – заметил один автор-моралист. Молодые придворные нагло хвастались, что одурачили не одну дюжину городских мужей. В столичном Лондоне мораль двора оставляла желать лучшего. Ходили слухи, что аристократ Гарри Джермин был любовником королевы, да и сам король был не без греха. Все эти слухи были во многом беспочвенными, но горожане их повторяли, множили и верили им.

Английские женщины пользовались необычной свободой; подобная традиция уходила корнями в далекое прошлое и имела много общего с процессом перехода людей изодного класса в другой. Когда Реформация лишила младших дочерей из богатых и аристократических семейств возможности уйти в монастырь, женщины не остались сидеть дома в девичестве из-за отсутствия подходящих соискателей их руки. Они выходили замуж, где и как только могли: младшая дочь дворянина – за купца, дочь викария – за йомена и так до самых последних ступеней социальной лестницы. Эти женщины были мощной, тайной силой, вселявшей уверенность в праве на родовитость представителям самых униженных слоев английского общества.

Английская традиция не запрещала дворянину избрать себе любую профессию или заняться торговлей. Не было ничего необычного для простого сквайра в решении начать докторскую практику, стать юристом или капитаном корабля. Состоятельные люди ставили перед собой более честолюбивые цели. Могущественные компании, которые финансировали колониальные предприятия и торговлю с Россией, Турцией и Востоком, ставили дворян на должность директоров, были они и среди акционеров. Многие известные семейства уже сделали целые состояния на угле и железе. И не потому, что их месторождения были обнаружены на их земле; они сами открывали шахты и занимались вопросами организации транспорта ископаемых и поиском рынков сбыта. Семейство Уиллоби в Уоллтоне построило стекловаренные печи, а в качестве топлива использовало уголь, залежи которого открыли на своих землях. Байроны, составив себе состояние на добыче угля, стали крупными кредиторами в Мидлэндсе. Семейство Робартс, разбогатевшее на производстве шерсти и добыче олова, занялось тем же самым в Корнуолле. Семейство Эшбернхэм было крупнейшим фабрикантом железных изделий в Сассексе; Лангли финансировали производство квасцов в Хартлпуле, а Лэмбтоны – солеочистительные заводы в Сандерленде. Сэр Джон Уинтер, принадлежавший к древнему католическому роду, взял у короля в аренду железные рудники в лесу Дин и с помощью кузена лорда Герберта Раглана, новатора в области экспериментальной инженерии, усовершенствовал добычу руды. Он также приобрел право участия в добыче угля на шахтах Южного Уэльса; и на протяжении жизни следующего поколения исполнилось его пророчество о «брачном союзе» угля и железа, от которого родится промышленная революция. Семья Лоутер в Камберленде владела угольными шахтами в Уайтхейвене, на кораблях уголь вывозили в Ирландию.

В Англии очень рано феодальный землевладелец стал в одном лице промышленником и купцом. Младших сыновей сквайров – и это было в порядке вещей – отдавали обучаться торговому делу, пока не проявлялись их способности к юридической науке или к церковному служению. Только отчаянных авантюристов или безнадежных глупцов отправляли за границу, снабдив их прежде оружием и конем, на военную службу в иностранных армиях.

Во всех больших городах, и прежде всего в Лондоне, можно было видеть множество коротко стриженных молодых людей; все это были отданные в подмастерья сыновья джентльменов, мелкопоместных дворян, сыновья горожан. Между ними, несомненно, существовали различия. Сыновья дворян, естественно, проходили обучение у самых зажиточных и респектабельных людей. Вспыльчивый мастер скорее мог сорвать свой гнев на сыне бедной вдовы, чем на младшем брате баронета. Но в рамках одной большой корпорации и перед лицом городских законов все они были подмастерьями, и общие надежды, интересы и радости ломали сословные барьеры.

Наглядные пособия учили манерам и поведению в зависимости от того, к какому классу принадлежал тот или иной человек. Труды Ричарда Брэтуэйта The English Gentleman («Английский джентльмен») и The English Gentlewoman Drawn out to the Full Body («Английская аристократка выпрямилась») в двух книгах, одна для мужчин, другая для женщин, пользовались большой популярностью. Литератор Генри Пичем создал более популярное наставление Compleat Gentleman («Истинный джентльмен»), имевшее цель воспитать достойного представителя сословия джентри, дать им понятие о науке, литературе и искусстве, как и научить их рыбной ловле и рассказать о геральдике. Его же книги The Worth of a Peny («Цена пенни») и The Art of Living in London («Искусство жить в Лондоне») были адресованы молодым людям, которые стали жертвой мошенников и поддались искушениям большого города. A Precedent for Young Penmen («Прецедент для начинающих литераторов») анонимного автора учил на основании многочисленных примеров юношей, не получивших образования, искусству написания писем.

Общение и союзы между представителями разных классов не мешали им помнить о существовавших между ними социальных различиях. Если бы все было по-иному, то не было бы смысла подниматься по социальной лестнице. Никто так не желал сохранить привилегии своего положения, чем тот, кто недавно обрел их. Купец, который выдал свою дочь за лорда, при встрече с ней снимал шляпу и ждал, пока она разрешит надеть ее. Кэб горожанина обязательно уступал дорогу экипажу дворянина, когда они съезжались в узком месте улицы. Те, кто потерпел неудачу в жизни, могли проживать в домах своих более удачливых родственников только на положении слуг; они пользовались всеми их правами, но не более. Добродушный сельский викарий Ральф Джосселин сделал такую запись в своем дневнике: «Моя сестра Мэри обрела кров в моем доме на положении служанки, но я с уважением отношусь и буду относиться к ней как к сестре». Поклоны, реверансы, правила знакомства, поведение за столом – все строго регулировалось, хотя и уходили в прошлое некоторые условности, и старики ворчали на слишком вольные манеры молодых людей.

Некоторые виды спортивных занятий были исключительной привилегией джентльменов, и каждый носил одежду, приличествующую своему положению. Рабочий мог играть в кегли, но только не в шары, и его жена и дочь должны были носить нижние юбки и лифы в качестве отдельных элементов одежды; женщина-дворянка носила особого покроя платья. Лорд Стэмфорд был крайне возмущен, когда увидел, как викарий, решивший поохотиться, прошел через его владения с борзой на поводке и соколом на руке, к тому же он был в охотничьей одежде неподобающего цвета. Жители Ладлоу освистали и принудили вернуться жену кузнеца домой под его защиту, потому что она вышла на улицу в купеческом платье. Но все же отдельным правилам постепенно переставали следовать.

Домашняя атмосфера и в городе, и в деревне постепенно уходила из человеческих взаимоотношений, но подмастерья и сыновья все еще продолжали делить стол и кров с мастерами и отцами, и в некоторых местностях честный поденщик все еще мог рассчитывать на воскресный обед у сквайра или у соседа-фермера. Твердо соблюдался порядок старшинства, и кое-где старое выражение «сидеть ниже солонки» сохраняло свое первоначальное значение, то есть сидеть в нижнем конце стола, не на почетном месте, – массивная солонка незримо разделяла сидевших за столом хозяев и слуг. Однако в богатых домах к этому времени стали обычаем отдельные столы и даже отдельные столовые комнаты.

В некоторых больших домах преимущественно на сельском Севере еще сохранялся обычай выставлять у дверей в специальной посуде остатки пищи для бедных, но изменившийся образ жизни и питания покончил с этим средневековым обычаем. Различные французские деликатесы, засахаренные фрукты и цветы, итальянские соусы и совершенно новая подача блюд, когда упор делался на большую элегантность обслуживания, а не на содержимое тарелок, – все это вступало в противоречие со старыми обычаями. Консервативные писатели уже оплакивали ростбиф старой Англии как вещь из прошлого. Все же продолжали подавать плотный и основательный обед; по праздникам невозможно было обойтись без жирной оленины, фаршированной индейки, фазанов, свиной головы. А осенью для всех классов общества подлинным деликатесом был молочный поросенок.

Несмотря на местные традиции, английское общество оставалось строго иерархичным, но для этой иерархии не существовало барьеров, это была крутая лестница, по которой постоянно поднимались и сходили люди.

Подобное положение не наблюдалось в соседних странах. Как правило, джентри Уэльса были беднее и проще, чем джентри Англии. «Скорее вы можете обнаружить 50 джентльменов с годовым доходом в 100 фунтов, чем пятерых с годовым доходом в 500 фунтов», – заметил один наблюдатель из Англии. Валлийский джентльмен вел патриархальный образ жизни: его дом был возведен из камня, в дымоходе над огнем камина коптился лосось, вокруг открытого очага и вдоль стен стояли скамьи, по воскресным дням обеденный стол застилали вязаной скатертью. В глазах своих слуг и арендаторов он был больше чем работодатель; они продолжали сохранять верность его роду и гордились им. Зачастую хозяин дома даже не пытался обзавестись английской фамилией, потому что знал из устной традиции о своем происхождении из королевского рода. Он презирал подобную привязанность англичан к фамилиям. Его звали Дэвид Эванс; его сын Эван, крещеный в честь деда, будет зваться Дэвис. Его жизнь, бывшая отражением почти угасшей кельтской традиции, была по-своему проста и поэтична. Но даже несмотря на упадок, кельтское общество было более консервативно, чем английское общество, живущее по принципу «проложи свой собственный путь».

Честолюбивые валлийские юноши искали удачи отнюдь не у себя на родине, а в Англии, где окружающие часто воспринимали их вспыльчивый характер и характерный акцент с раздражением. В церкви или в юридической конторе их красноречие и воображение постоянно уносило их в заоблачные сферы далеко от реальной действительности. Епископ Линкольнский Джон Уильямс был самым выдающимся среди епископов Уэльса на Британских островах, и двое из двенадцати королевских судей, Джон Тревор и Уильям Джоунс, были тоже валлийцами. Некоторые из этих известных уроженцев Уэльса возвратились на родину уже в преклонном возрасте. Они возглавляли жюри на фестивале Эйстетвод, предлагали свое состояние, приобретенное в Англии, направить на возрождение потускневшей славы своего родного Уэльса. Чаще валлийские эмигранты независимо от того, добились они успеха или нет, оставались в принявшей их стране, и такие имена, как Джонс и Тревор, Воган, Эванс и Морган, появлялись в приходских книгах английского Мидлендса и южной и западной части страны.

В самом Уэльсе нищета народа и патриархальная структура общества давала возможность некоторым крупным землевладельцам обрести неограниченное влияние и власть. Это были семейства, подобные Хербертам, у которых было полдюжины титулов, или Сомерсеты, глава которых, граф Вустер, жил в Раглане. Здесь, в Уэльсе, старая феодальная система, навязанная четыре века назад кельтскому миру, сохранилась и укрепилась благодаря лояльности местных жителей и их неприятию кельтских традиций.

В Шотландии, где кельтский мир, враждебный и непокоренный, утвердился на Шотландском нагорье, ситуация была иной, чем в Уэльсе и Англии. Южная равнинная часть Шотландии, преимущественно англоговорящая и с англосаксонским населением, постоянно наблюдала за неукротимой северной горной Шотландией. В южной части страны феодальный строй, сложившийся к XII столетию, приобрел патриархальный характер вследствие контакта с кельтами. В Шотландии король не был, как в Англии, феодальным властителем и источником законности и власти. Для шотландцев король был главой большого семейства. Он был королем именно шотландцев, а не Шотландии, состоявшим в личных отношениях с народом.

Шотландский лэрд, владелец наследственного имения, одевавшийся очень просто, носивший одежду из домотканого сукна и голубой шотландский берет, управлял своими арендаторами и слугами подобно отцу семейства; был крайне требователен, но относился ко всем по-родственному. Его дом был открыт для путников, он помогал бедным, приходившим за подаянием к воротам его поместья. Но отношения, выглядевшие внешне дружественными, были, по сути, деспотичными. Иногда хозяин вел себя как тиран. Шотландцы-арендаторы держали свои наделы на условиях аренды, которые пересматривались раз в год. Лендлорд, на землях которого неожиданно были обнаружены месторождения полезных ископаемых, мог отказать фермерам в дальнейшей аренде и оставить их без земли. Жители равнинной Шотландии открывали все новые минеральные богатства своей страны, развивали судоходство и торговлю; в отличие от Англии шотландцы жили в суровом мире, где только упорный труд мог принести свои плоды. Вера в то, что Господь сделал шотландцев избранным народом и тем самым вознаградил его, давала им мощный стимул в борьбе за то, чтобы Шотландия заняла достойное место среди европейских стран благодаря ее шерсти, углю, древесине, мехам и рыболовству. Господь поместил угольные шахты на землях своего избранного народа, и, поскольку Ему принадлежала земля и все, что на ней, было всем понятно, что тот, кто потерял землю, не принадлежит к Божьему народу. Это утверждение не было циничным, оно говорило о чувстве глубокой благодарности Богу и об ответственности за Его дары.

На севере Шотландии продолжала существовать клановая система, наследие кельтов, несмотря на то что старая преданность клану повсюду приходила в противоречие с феодальным правом землевладения. Власть клана Макинтош, к примеру, распространялась на области, которые по законам феодального землепользования принадлежали графу Хантли, возглавлявшему клан Гордонов. В то же время он владел областями, где проживали члены клана Камерон. Эта правовая путаница порождала проблемы в стране, где вожди кланов распоряжались жизнью и смертью своих подданных. Какие бы законы королевское правительство ни принимало, чтобы ограничить юрисдикцию кланов, такие вожди, как Аргайл, Хантли, Сифорт, имели моральную и административную власть над Кэмпбеллами, Гордонами и Маккензи. Сами горцы издавна враждовали друг с другом: Кэмпбеллы убивали Макдональдов, а Макдональды – Кэмпбеллов, как только представлялась такая возможность. Маккензи враждовали с Маклеодами, Гордоны – с Крайтонами, и все воевали с Макгрегорами и Макнабами. Жизнь в стране была ужасной и кровавой, но дикая красота страны была дорога тем, кто знал ее. В конце лета кланы собирались ради охоты; мелкие споры забывались на время, когда целыми днями горцы скакали по холмам, загоняя оленей. Иногда летним днем юноши разных кланов собирались вместе на берегах Тея или Спея, соревновались в плавании и борьбе, пока на смену краткой ночи не приходил рассвет. Сыны больших вождей Шотландского нагорья, побывавшие при французском и английском дворах, познавшие ценности космополитической цивилизации, спали на голой земле бок о бок со своими соплеменниками и носили традиционный плед. Они говорили на гэльском языке, слушали песни бардов и резко звучащую музыку волынок, смотрели на танцы с мечами, принимали участие в пирушках при долгом свете заходящего солнца и колеблющемся пламени торфяных костров.

Некоторые лорды юга отправлялись охотиться на север; те, чьи земли были расположены вдоль границы с горной Шотландией, бывали там довольно часто, это были Монтрозы, Огилви, Мар, Эглинтоны. Они частично переняли образ жизни, характерный для горной Шотландии, возможно, «объяснялись на гэльском», иногда называли себя вождями, хотя в действительности были просто главами семейств. Их обязанностью было предотвращать набеги горцев на богатые земли Юга, но на протяжении многовековой борьбы они привыкли восхищаться и следовать поведению тех, против кого воевали. Иногда приглашали иностранного гостя принять участие в охоте в горах. Настырный кокни Джон Тейлор, одетый в килт, который одолжил ему граф Мар, сидел, поджав ноги, на холодной земле, наблюдал за необычными танцами и ломал себе голову, почему эти странные люди не срубят свои сосновые леса и не продадут дерево на мачты, удовлетворив тем самым запросы всех верфей мира.

Между жителями равнин и горцами сохранялся вооруженный нейтралитет, нарушаемый время от времени вторжением отрядов, угонявших скот. Горцы, которые знали, что вся земля принадлежала им, пока не пришли саксы, не считали грабежом свои действия. Ведь они возвращали себе то, что им принадлежало по праву. Такое же беззаконие царило и на английской границе. Покойный король Иаков, заняв английский трон, пытался замирить границы твердой рукой. И на время вооруженные дозоры, казни через повешение и депортация нарушителей границы, шотландцев и англичан, привели к иллюзорному спокойствию. Но традиция дерзких грабежей и беззаконных действий на границе укоренилась слишком глубоко, чтобы можно было покончить с ней за несколько лет. В условиях ослабления жесткого контроля над приграничными областями, что имело место в годы правления Карла I, положение на границе вернулось к своему прежнему состоянию. К 1635 г. значительные территории страны терроризировали вооруженные банды, которые жили грабежами, похищениями людей с целью последующего их выкупа и мстили страшно даже немногим тем, кто осмеливался донести на них. Предательское убийство лэрда Трогенда, героя одной из прекрасных приграничных баллад, было частью этих нескончаемых историй о шантаже и мести.

В Шотландии кельтский север – это район нагорья, англосаксонский юг – области низменных равнин. Такого разделения не было в Ирландии, в которую вторглись чужеземные захватчики из Англии и навязали свою власть разгневанным кельтам. Первые поселенцы-норманны, хотя это и заняло не одно столетие, но все же были приняты ирландскими вождями. Возник даже аристократический англо-ирландский род Батлеров – графов Ормонд. Можно назвать семейство Фицджеральдов, Сент-Леджер и де Бургов.

Новые поселенцы прибывали в Ирландию сначала из Англии, а затем из Южной Шотландии. Они были расчетливыми, предприимчивыми и намерены развивать скрытый потенциал еще не развитой страны. Они были протестанты, и за ними стояло протестантское правительство. Неистовые ирландцы были так же чужды им, как американские индейцы для переселенцев из-за Атлантики. Против этих энергичных пришельцев объединились ирландцы и потомки норманнов – аристократы со своими подданными и кланами, патриархальное общество выступило против безродных выскочек.

Все же мир был восстановлен, и королевское правительство, которое представлял лорд-наместник Вентворт, лелеяло надежду увидеть Ирландию «защищенной и обустроенной, украшенной городами и зданиями, и с трудолюбивым и процветающим народом». Дублин, по крайней мере, похорошел, его замок преобразился, Феникс-парк стал местом прогулок, здесь разъезжали конные экипажи и гарцевали всадники. К открытию театра модный драматург Джеймс Ширли написал пьесу. Лорд-наместник сознательно отдал своего сына в Тринити-колледж (который основала еще королева Елизавета), чтобы и другие известные дублинцы последовали его примеру. Под патронажем правительства Кристофер Симс составил новую латинскую грамматику, специально предназначенную для преподавания в ирландских школах и отпечатанную в типографии Дублина.

Внешность зачастую была обманчивой. Ирландцы сохранили свою веру и независимость духа. Их кланы остались верными своим вождям, даже если они находились в далекой ссылке, таким как Ред О'Нил, или настроенным дружественно к английскому правительству, таким как Рандал Макдоннел, граф Антрим, или Мурроу О'Брайен, граф Инчикуин, которые были вождями соответственно самых больших кланов на севере и юге. Кочевые орды все еще продолжали существовать под защитой болот и холмов, совершая набеги на своих соседей и поселенцев. Но самая большая опасность исходила не от них, а от скрытой враждебности всего населения. Здесь, в Ирландии, никто и представить себе не мог, что одиннадцативековая борьба между саксами и кельтами разгорится новым и ужасным пожаром.

То же самое столкновение идей и интересов было воспроизведено в миниатюре на полпути между Ирландией и Англией на острове Мэн. Имея 12 миль в ширину и 33 мили в длину, остров принадлежал лорду Стрэйнджу, старшему сыну графа Дерби. Он видел, что активные и словоохотливые островитяне сохраняли верность своим древним традициям, несмотря на все его мирные попытки привести их систему землепользования в соответствие с той, которая существовала в его владениях в Англии, и реформировать местные законы. Незаконность местных обычаев совсем не волновала жителей Мэна. Во главе самого большого островного семейства стоял могущественный капитан Кристиан, поскольку у него было много сыновей. С местными жителями он состоял в патриархальных отношениях. Его оппозиция заставила лорда Стрэйнджа изменить свою политику; лорд назначил капитана судьей на острове, что означало – он правил островом от имени Стрэйнджа.

Кельтское население было меньшинством в королевстве, но не по значению. От него, по мнению многих, могла исходить неявная опасность. Это меньшинство бросало вызов современному миру, на что были не способны жители островов в проливе Ла-Манш и редкие группы иностранных беженцев. В данный момент островитяне Ла-Манша ревностно отстаивали свои древние привилегии, давая отпор посягательствам правительства, но они разделяли вместе с англичанами и жителями равнин Шотландии один и тот же взгляд на общество и мир, хотя и были небольшие различия в этих взглядах.

Существовало еще одно тайное и глубинное сообщество в королевстве – цыгане. Всем они были известны как бродяги и кочевники, отличавшиеся от обычных бродяг и воров своей сплоченностью и организованностью и говорившие на своем языке. В балладах их окружал ореол романтики, но на деле закон преследовал их, а на юге Шотландии быть цыганом значило постоянно находиться под угрозой осуждения и смертной казни.

Таковы были люди, которыми правил король Карл и которым он хотел принести мир, справедливость, порядок и истинную веру. Власть короля была непререкаема. Идеал был постоянно перед ним, но интеллектуальная и эстетичная мода дня, склонявшаяся к аллегории, не давала рассмотреть практическую сложность поставленной задачи. Король жил в мире поэтических иллюзий и не мог не подпасть под их влияние. Для него и его придворных самые ординарные события быстро приобретали пасторальный и классический облик. Например, если графиня Англси давала вечерний бал для королевы, то сразу же поэты начинали прославлять ее как богиню Диану и приглашали звезды сойти со своего пути и явить себя миру.

Или: молодой поэт, приветствуя новую гостью при дворе, восклицал: «Кто это так поздно прибыл из Пенсхерста, затмив собой яркий свет полуденного солнца, так что весь мир глядит на это с удивлением?! Конечно, это некий ангел, посланный нам свыше. О, это киприйская царица Любви в окружении граций». Но это была всего лишь леди Дороти Сидни в сопровождении обычной дуэньи.

Во многих школах, колледжах и частных домах разыгрывались небольшие сценки из идиллической жизни пастухов и пастушек в Аркадии, сопровождаемые чтением рифмованных стихов и песнопениями. Почти каждый год сам король участвовал в рождественских костюмированных балах. Самый дорогой бал, который когда-либо имел место и на который было потрачено свыше 20 тысяч фунтов, устроили в его честь юристы Судебных иннов. В маскарадной процессии, которая символизировала триумф мира, приняли участие около 200 юристов; они прошествовали по улицам Лондона при свете факелов в причудливых и роскошных нарядах, эскизы которых создал специально для них Иниго Джонс.

Аллегорические образы в поэзии и вычурные комплименты незаметно распространялись на обыденные вещи и входили в привычку. Иногда король рассматривал работу администрации и вопросы политики в таком ключе, будто мир и довольство уже давно воцарились в королевстве. На его рождественских пирах на фоне, изображающем небо, медленно спускалась на белом облаке золотая колесница, она несла мир, который выглядел подобно «Весне в одеянии из цветов», он был на котурнах из зеленой тафты, с оливковым венком на голове и пальмовой ветвью в руке.

Король Карл с самого детства воспитывался в глубоком понимании святости особы суверена и его ответственности. Его отец был автором трактата о государственном управлении «Базиликон Дорон», или, в переводе с древнегреческого, «Королевский дар». Краткое, но впечатляющее наставление об обязанностях короля первоначально предназначалось для его старшего сына принца Генри. Но принц скончался, и его любимый младший сын Карл вместе со всем наследством, доставшимся от брата, унаследовал и мудрость, заключенную в этом трактате. Когда он был еще ребенком, в его неокрепшем уме, должно быть, все же запечатлелась такая сентенция: «Добрый король должен сознавать, что он присягнул на верность своему народу, получил от Бога бремя правления, и он в ответе за это». Его отец в своем трактате постоянно подчеркивает, что отношения между королем и его народом должны быть подобны отношению отца к своим детям, что его власть, как и власть отцовская, основана на непреложном повелении Бога. Если отец не заботится о своих детях, это не освобождает его детей от исполнения пятой Божественной заповеди, но и в случае, если король не должным образом управляет своей страной, это не означает, что подданные могут отказать ему в лояльности. Король, подобно отцу, имеет свои обязанности и должен ответить перед Богом, если он их не исполняет. По сути, это было доктриной Божественного права королей, которую сформулировал покойный король Иаков, и его сын глубоко проникся ею. Существовали и другие сочинения старого короля, и их также изучил Карл. «Добрый король ограничит свои действия законом», – написал он в трактате «Истинный закон свободных монархов». «И все же он не связан ничем, как только своей доброй волей», – добавляет он. Фактически только король мог решить, придерживаться ему закона или нарушить его, принимать тот или иной закон или его отменить. Он написал трактат «Защита королевского права» в качестве ответа на появление некоторых дерзких теорий о правах народа и священников, направленных против королевской власти.

Ранним утром 27 марта 1625 г. Карл принял на себя бремя королевской власти, после того как Всемогущий Господь призвал к себе короля Иакова. Ему было всего 24 года. Во время коронации он пренебрег традицией. Он не захотел, чтобы торжественный обряд стал поводом для пошлой демонстрации верноподданнических чувств сограждан, и отменил традиционное шествие, столь популярное у лондонцев. Он также внимательно пересмотрел текст коронационной присяги, чтобы она отражала его политические взгляды. Карл был готов поклясться соблюдать свободы и законы страны, только если они не вступали в противоречие с его прерогативами. Он постарался, насколько это было возможно, избежать демонстрации внешних атрибутов королевской власти и надел белые одежды во время обряда посвящения. Библейский текст, выбранный для проповеди, – и это вызвало толки в то время – начинался такими словами: «Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни».

Идеалы короля были понятны с самого начала. Он хотел, чтобы его подданные приняли его абсолютную власть без всяких рассуждений, с полным послушанием и были преданными прихожанами истинной церкви, утвержденной законом. Это было фундаментом власти в его понимании. Если этого удастся достигнуть, то он будет по доброй воле, а не по официальной обязанности защищать традиционные права и свободы в рамках существующего законодательства и обеспечит справедливость, порядок и, насколько это в его власти, процветание и безопасность своему доброму народу.

Ни один правитель не может проводить эффективную политику, внутреннюю или внешнюю, не имея финансов, а доходы короны были недостаточны. Именно парламент голосовал за выделение денег для суверена. Спустя несколько месяцев после восхождения на трон король обнаружил, что парламент далек от понимания того, что он существует и работает только благодаря его милостивой воле. В первые пять лет своего правления он вступал в конфронтацию с тремя последовательно сменявшими друг друга парламентами. В 1629 г. он избавился от третьего, несмотря на отчаянную попытку своих основных оппонентов предотвратить его роспуск. Он бросил в тюрьму мятежных вождей и отныне решил вести дела на свой лад.

Король не решал свои проблемы, а заметал их под ковер. Выстроенный им порядок и его красивый фасад заставили его ошибочно поверить, что его власть в королевстве была столь же абсолютна, как и его власть над придворными. Он отворачивался от неприятной реальности, созерцал с удовлетворением свои прекрасные дворцы, свой образцовый двор, своих епископов и капелланов и считал, что эта блестящая внешняя оболочка свидетельствует о стабильность его власти.

Его двор был отражением его личности и его идеалов. Он никогда не критиковал своего отца, но очень рано убедился в несоответствии теории короля Иакова о монархии истинному положению дел, что нашло выражение в далеко не лучшем образе жизни, который он избрал. В юности молодой Карл много месяцев пребывал при испанском королевском дворе, ухаживая за инфантой. Его усилия ни к чему не привели, но он привез из Испании близкие его сердцу воспоминания о дворе и его церемониях. С началом правления Карла грубоватые шотландские шутки и пьяные развлечения, которые потешали его отца, сразу прекратились. Как и пустые разговоры и ссоры в передней и коридорах дворца. Каждый человек, начиная от комнатного слуги и до официантов в буфетной, точно знал, где ему находиться и когда и за каким столом принимать пищу, когда посещать молельню. Знал, когда встает король и когда ложится спать, когда он отправляется на конную прогулку, когда дает аудиенции и кто с полотенцем на руке стоит позади его кресла. Все формальности при дворе выполнялись строго и неукоснительно. Короля, единственного из всех европейских властителей, обслуживали, преклонив колено. И когда французский посол пожаловался, что для его жены не поставили ни кресла, ни стула – как это было принято делать для жены английского посла во Франции, – ему сказали, что во время официальных приемов ни одной леди английского двора, за исключением королевы, даже самой принцессе не позволялось сидеть в присутствии короля. При дворе короля не было вульгарной показной роскоши, ей предпочитали изысканные манеры и правила этикета.

Преобразования были всего лишь частичными и ограничивались ближайшим окружением короля. Напоминавший садок для кроликов дворец Уайтхолл представлял собой настоящую деревню: окружавшие его улицы и переулки, надворные службы просто кишели разного ранга придворными, слугами знатных фамилий и просто слугами слуг, которые жили и кормились за счет двора. Венецианский посол, критически оценивая круг ближайших к королю придворных, считал его домашнее хозяйство расточительным.

Король не замечал такого количества нахлебников и бездельников при своем дворе. Его власть над ближайшим окружением была абсолютной. Если бы не его жена-француженка, то английский двор был бы предельно аскетичен. Она же любила балы, маскарады, театральные постановки и музыку. Эти невинные забавы вносили необычайное оживление в повседневные будни Уайтхолла и Хэмптон-Корта. Не только она и король принимали участие в рождественском маскараде и часто приглашали профессиональных артистов ко двору на дни рождения короля или на пир в канун Крещения, но и сама королева, нарушая все традиции, лично посещала театральные представления.

Неистовые молодые придворные придумывали себе все новые развлечения, не обращая внимания на королевские ограничения. Они были завсегдатаями за игорными столами на Пикадилли, на конных скачках в Гайд-парке, в тавернах Вестминстера и Стрэнда, где жили литературными сплетнями. Они посещали пользовавшиеся дурной славой сады удовольствий на южном берегу реки, где, как говорили, всего лишь один ужин с Бесс Бротон или ей подобными дамами мог обойтись посетителю в 20 фунтов, не упоминая о дополнительных услугах этой леди. Однако двор тем не менее оставался центром общественной жизни и главным эталоном вкуса и манер.

Двор был также интеллектуальным центром, местом встречи талантов и ума в не меньшей степени, чем центром мод и прекрасного. Поэты и писатели – а среди них были известные личности, такие как Джон Саклинг, Ричард Лавлейс и Уильям Давенант, – собирались в парках Сент-Джеймса и Уайтхолла или в гостиной королевы в Сомерсет-Хаус, здесь они читали vers de societe[1] и сатирические эпиграммы для развлечения дам.

Талант придворных писателей активно проявлялся и в культурной жизни столицы, когда в своем творчестве они обращались к драме и ставили свои пьесы в лондонских театрах. Король, исполняя роль патрона, критика и цензора, иногда высказывал свое мнение об их произведениях, к которому писатели прислушивались.

Король предпочитал поэзии музыку. Его небольшой частный оркестр исполнял во время его застолий светскую музыку, а в королевской часовне звучала высокая музыка церкви, однако некоторые его подданные считали, что в Божьем доме не должно быть места для итальянских скрипок.

Король обладал великолепной коллекцией произведений искусства, собирать которую он начал, когда еще был принцем Уэльским. Рубенс так отозвался о нем: «Принц – наивеличайший любитель живописи в мире». Его собственный прекрасный вкус и советы знающих людей позволили ему собрать в своих дворцах самую редкую и самую большую коллекцию в Европе. В ней были античные мраморные статуи и флорентийская бронзовая скульптура, изящные поделки из слоновой кости, ограненные кристаллы и искусные произведения ювелиров и медальеров. Многие великолепные работы итальянских мастеров висели на дворцовых стенах: великое «Положение во гроб» Тициана, несравненный «Триумф Юлия Цезаря» Мантеньи, «Девять муз» Тинторетто, «Брак святой Екатерины» Корреджо, портреты Рафаэля, аллегорические картины Джорджоне. Работы Бассано и представителей семейства Карраччи, Джулио Романо и Якопо Пальмы Младшего висели в простенках окон. В собрании были картины современных художников – Рубенса и Рембрандта. Король пригласил работать при своем дворе Антониса Ван Дейка, Даниэля Мейтенса Старшего, Геррита ван Хонтхорста, Вацлава Холлара, Франца Клейна, престарелого итальянского мастера Орацио Джентилески вместе с его дочерью, талантливой художницей Артемизией. В Англию в составе голландского посольства прибыл Бальтазар Гербье, миниатюрист и архитектор, неутомимый аукционист, который стал помощником и советником короля в области искусства.

Король приобрел великолепные произведения, выполненные Рафаэлем для Ватиканских шпалер, и отослал их в Мортлейк поблизости Лондона, где была расположена мастерская по производству английских гобеленов, чтобы там с них сняли копию. Одновременно он поручил Ван Дейку подготовить рисунок рамок для тканых картин. Он также сделал большой заказ в Мортлейке на изготовление гобеленов для своих дворцов. В связи с тем, что он подумывал о королевской монополии на их производство, то приобрел мастерскую для короны.

Мода на гобелены, картины и классический декор, которыми король украсил свои дворцы в Уайтхолле, Гринвиче, Оутлэндсе и Хэмптон-Корте, была подхвачена аристократами и придворными. Лорд Арунделл собрал в своем особняке множество статуй из итальянского мрамора, лорд Пембрук в своем имении Уилтон-Хаус построил знаменитую комнату, представлявшую собой двойной куб, которую декорировал Ван Дейк. Великолепные постройки поместья Бейсинг-Хаус, принадлежавшего маркизу Уинчестеру, стали легендой. Фаворит короля Уилл Мюррей у себя в Хэм-Хаус расписал потолки и стены и украсил их лепниной, некоторые росписи копировали приобретенные ранее произведения Рафаэля.

Хотя искусство было высшим наслаждением для короля, он с уважением относился к ученым и поощрял развитие науки. Среди врачей, которым он покровительствовал, был сэр Теодор де Майерн, видный представитель клинической медицины, который, возможно, спас жизнь королеве во время первых родов, и лейб-медик короля Уильям Гарвей, открывший систему кровообращения.

Многочисленные лорды и джентльмены, которые полагали, что они тоже занимаются научными исследованиями, также пытались добиться покровительства двора, частично и потому, что лелеяли надежду получить патент за свои изобретения. Лорду Герберту Чербери выделили комнаты в королевском дворце, чтобы облегчить ему доступ к документам, которые были необходимы ему для составления жизнеописания Генриха VIII. В перерывах между историческими занятиями он постоянно пытался привлечь внимание короля к своим различным «практичным» изобретениям, чего только стоила его плавающая купальня, которую он предполагал установить на Темзе. Талантливый Эдвард Сомерсет, сын старого графа Вустера, посвятил всего себя водным насосам и гидравлическим лифтам, которые предназначались для замка его отца в Раглане на валлийской границе. Когда занятия привели его в Уайтхолл, он получил поддержку короля. Сэр Фрэнсис Кинастон, придворный и поэт, получил одобрение у короля, когда решил организовать школу для молодых дворян, но не встретил понимания, когда предложил королю новый тип печей для военных кораблей. Чарльз Кавендиш, брат графа Ньюкасла, математик-любитель, который переписывался со многими иностранными учеными, несомненно, заручился согласием короля, когда неоднократно пытался убедить французского математика Клода Мидоржа и французского философа Рене Декарта переехать на постоянное жительство в мирную Англию.

Отличительными чертами английского двора были строгое соблюдение этикета, изысканные манеры и просвещенность. Это было также пристанище красоты. Благородных дам с завитыми локонами и припудренными лицами, одетых в шелковые платья различных цветов – жемчужно-белого, бледно-шафранового и розово-оранжевого, небесно-голубого и салатового, запечатлел на своих полотнах Ван Дейк. Это Люси Хей, графиня Карлайл, придворная дама, красивая и самоуверенная; это меланхоличная леди Энн Карр; это леди Мэри Вильерс, изображенная в виде святой Агнессы с ягненком и пальмовой ветвью.

Над всем этим придворным сообществом стоял король. Замкнутый по характеру, он еще больше сторонился людей из-за небольшого заикания, поэтому ограничивался лишь официальными контактами с людьми, свободно он чувствовал себя только в домашнем кругу. Даже друзей держал на расстоянии, но общался с ними регулярно и был учтивым, они прекрасно понимали эту его манеру поведения, а тем, кто сам не был лишен формальности, это даже нравилось. Он был постоянен в своих действиях и предсказуем – если кого не любил, то так и продолжал не любить; твердо придерживался своих мнений и был верен друзьям, даже когда мнения оказывались ошибочными, а друзья – ненадежными. И был полон решимости исполнять свой королевский долг.

Карл был столь же прекрасным знатоком лошадей, как и живописи. В лице сэра Джона Фенвика из Уоллингтона король имел замечательного инструктора верховой езды и опытного конезаводчика. Он разводил лучших скаковых лошадей в Англии, которые были известны во всем мире. Ловкий и легкого сложения, он был хорошим наездником. Охота была его страстью, в этом он был похож на отца, но, в отличие от него, он прочно держался в седле. Все чисто человеческое было исключено из его общественной жизни, и практически вся его жизнь протекала на виду у общества. Однажды на охоте с ним случился несчастный случай, и это могло грозить драматическими последствиями. На полном скаку его конь провалился в болото, и топь сразу же поглотила животное. Седок едва спасся, ему вовремя успели помочь слуги. Он сохранил полное спокойствие, сменил мокрое платье, сел на другую лошадь и продолжил охоту.

Но хотя король постоянно переезжал из дворца во дворец, на что обратили внимание иностранные послы, он не знал достаточно хорошо своего народа и был иностранцем для большей его части. В своих путешествиях он использовал один и тот же маршрут. Он охотился в Нью-Форесте и посещал остров Уайт, часто присутствовал на скачках в Ньюмаркете или гостил у графа Пембрука в Уилтон-Хаус. Его принимали в университете Оксфорда, и он прекрасно знал долину Темзы и свои парки, где водились олени, в Виндзоре, Ричмонде, Оутлэндсе и Теобальдсе. Один раз он совершил путешествие в Шотландию и обратно, видел пустоши Линкольншира, поднялся по 270 ступеням башни Йоркского собора, чтобы насладиться видом окрестностей, проехал мимо угольных шахт Дарема, через вересковые пустоши Нортумбрии и Лотианские холмы. Он играл в гольф на дюнах в Лейте, сумел добраться до Перта и Брикина, но, в отличие от своих предков, не охотился на оленей вместе с шотландцами из горных кланов. Никогда не бывал в Уэльсе. Ни разу не посетил Ирландию. Он инспектировал свои военные корабли в Чатеме и Грейвзенде и наблюдал из окна скромной летней резиденции, построенной им для королевы в Гринвиче, за тем, как парусники плыли через широкий эстуарий Темзы в Лондон. Но не знал названия морских портов своего королевства и фамилий моряков и купцов, трудом которых было во многом обеспечено процветание его государства. За столом Совета или в неформальной обстановке во время разговора в холлах или гостиных его дворцов он решал большое количество технических вопросов налогообложения, развития промышленности, мануфактур и судоходства, регулирования торговли и улаживал конфликты между своими подданными. Во время этих обсуждений узнал для себя много нового о производстве соли, мыла, булавок и бобровых шляп, о торговле сукнами, об импорте вина, ловле сельди, промысле устриц, о лесах, шахтах, литейном деле и стекольном производстве.

Доклады, которые Совет получал регулярно от мировых судей, информировали короля, если он хотел об этом знать, об общем состоянии страны, о росте или снижении числа бродяг, об организации обучения детей, сирот и облегчении участи бедняков-рабочих.

Король считал своим священным долгом заботиться о вверенном ему Богом народе. Но это сочеталось с его полным нежеланием прислушиваться к мнению этого народа, и он старался избегать с ним близости. Возможно, только на Пасху и на День святого Михаила король для излечения золотухи мог позволить больным простолюдинам приблизиться к себе и одним прикосновением вылечить ее. Но даже в таком случае каждый больной, жаждавший исцеления, должен был, прежде чем пройти через дворцовые ворота, представить свидетельство, подписанное приходским священником, церковным старостой и мировым судьей.

У короля не было того горького опыта, который пережил его отец, будучи еще молодым человеком. Он никогда не сталкивался с наглыми оппонентами лицом к лицу и не переживал жестокого поражения. Ни разу не встречался с опасностью, которая грозила бы всей нации и которая заставила бы его выйти в народ и разделить с ним его беды. В то время он был не только самым формальным правителем, но и самым одиноким и замкнутым в себе среди европейских королей.

Менее добродетельные монархи спасались от формальностей в объятиях куртизанок низкого происхождения, но целомудренному Карлу не нужна была никакая Нелл Гвин, которая рассказывала бы анекдоты на кокни и подсматривала бы в замочную скважину за повседневной жизнью скромных подданных. Все, что Карл знал о людях, он знал исключительно из донесений и научных заметок. Подобно многим застенчивым, педантичным людям, он обожал афоризмы и обычно делал записи на полях книг тонким и красивым почерком. Среди них были такие максимы: «Немногие из великих ораторов хорошие деятели», «Только трусы жестоки». Он больше доверял проверенной временем истине ученых мужей, чем собственному столь небогатому опыту. Ведь его каждодневный контакт с внешним миром был ограничен только кругом его двора и охотничьими угодьями. Позже он признался, при трагических обстоятельствах, что знал закон в той же степени, что и любой джентльмен в Англии. Это было правдой, но у него было слабое представление о том, что законы значат для тех, кто по ним живет.

Некоторые им восхищались, многие боялись, но не очень-то его и любили. Он не добился ни расположения, ни привязанности своего народа, ничего большего, чем простое подчинение. В узком кругу своего двора он был одним из тех, кто не допускает проявления любви, когда в отношениях нет близости. Его слуги знали, что он человек пунктуальный, справедливый и уравновешенный. Прошли годы, и уважение дворцовой обслуги переросло в любовь, но произошло это не из-за его доброго к ним отношения. Несчастье, постигшее его, растопило лед их сердец. Во время его правления очень немногие сочувствовали ему лично как человеку; эта нерассуждающая человеческая привязанность облегчает тяготы службы и смягчает авторитарность власти.

Все же король был способен на глубокую и нежную привязанность, когда затрагивались его тайные чувства. Его любовь к жене, хотя любовь пришла не сразу, теперь стала самым сильным переживанием в его жизни.

Королева Генриетта Мария была по поведению и темпераменту противоположностью своему мужу. Их брак начинался с бурных проявлений недовольства с ее стороны и ответной, едва ли не жестокой холодности со стороны короля. Она была на девять лет младше его и стала его женой в пятнадцать лет; она была еще девочкой, подвижной и обожающей танцы. Он осуждал ее детские забавы и был крайне недоволен тем, как вели себя французы из ее свиты, которые поощряли такое ее поведение. Они были отосланы назад, и обливавшийся слезами ребенок был оставлен на милость сурового мужа и властного фаворита герцога Бекингема. Три несчастных года она жила всеми заброшенная и покинутая; и только после смерти Бекингема в 1628 г. она в первый раз забеременела.

Она не была сильной, ее позвоночник был немного искривлен. Ее первый ребенок, мальчик, прожил всего несколько часов; и, когда она поднялась с постели, цвет ее молодости уже увял. У нее изначально были неправильные черты лица, длинный нос и выдающиеся вперед зубы. Теперь очарование ее молодости ушло, хотя ее кожа цвета слоновой кости, даже потерявшая свежесть, и блеск ее больших ясных глаз все еще вызывали восхищение.

Ее изменившаяся внешность ничего не значила для Карла; после смерти Бекингема он сразу переключил все свое внимание на жену. Он полюбил ее со всем прямодушием, присущим тем, кто дарит свое чувство лишь двум-трем людям, но дарит им полностью. Ставшая любимой, молодая королева вновь расцвела, ее жизнерадостность, очарование и умелый портной скрыли все ее недостатки. Она понимала, что не красавица, но заставила свет думать, что ею является. Танцы, вызывавшие недовольство короля, теперь были разрешены, и ее ум и веселость сделали двор мужа таким, каким она всегда желала его видеть. Год за годом ее влияние на мужа росло, он просил ее совета по каждому вопросу и жалел, что не может сделать ее членом своего Совета. Только в вопросах веры между ними не было взаимопонимания, поскольку она была преданной католичкой, а он принадлежал к англиканской церкви.

Королю и королеве было достаточно общения друг с другом, и они не были заинтересованы в прибавлении семейства. Но принцы и принцессы рождались регулярно, принося большие страдания королеве. К детям были приставлены няньки и воспитатели, которые о них заботились. Но хотя дети изредка и сопровождали родителей на майских празднествах и присутствовали на дворцовых пирах и Ван Дейк изобразил на картине королевскую чету, как-то неловко держащих двоих из них, ни король, ни королева не чувствовали себя в детской как дома. Должны были пройти годы, прежде чем они, уже разделенные, открыто выказали свою любовь к детям.

У короля был ко всему вдумчивый и взвешенный подход. Королева же реагировала на события стремительно, но поверхностно. Ее муж, как и все тугодумы, восхищался ее быстрым умом, и его, как многих сомневающихся и колеблющихся людей, поражала ее способность моментально находить решение, каким бы импульсивным и непродуманным оно ни было.

Достижения были значительными, но они оказались поверхностными. Утверждение, что английский двор «превратился в самый прекрасный двор в мире», не имело никакого отношения к нерешенной проблеме государственного управления.

Глава 2. Вера и внешняя политика

Король, как и многие серьезные мыслители его времени, твердо верил, что хорошее правление должно основываться на истинной вере. Первым важным условием для этого было, чтобы народ верил правильно и поклонялся Богу надлежащим, наиболее приличествующим Ему образом. Каким именно образом могла научить только церковь. К несчастью, раскол в Римско-католической церкви и народное сектантское движение с его сотнями различных спорных толков чрезвычайно усложнили в XVII в. понимание того, какое верование и какой образ поклонения были правильными.

Подавляющее большинство подданных короля, каких бы доктрин они ни придерживались, каким бы ни было их образование и их интересы, были людьми искренне верующими. Они не сомневались в бессмертии своих душ и верили, что Христос умер, чтобы искупить грехи людей. Некоторые из них помнили об этом постоянно, большинство – только в воскресенье, и совсем немногие, возможно, вспоминали об этом не больше одного-двух раз в год. Но это было основной истиной и в их жизни, и в их смерти. От уголовного преступника, идущего на виселицу с улыбкой на лице и с покаянными словами на устах, вплоть до аристократа (которых окажется скоро очень много в таком положении), поднимающегося по ступенькам лестницы на эшафот, все они встречали смерть с непреклонной верой в будущую жизнь. Аристократ вместе с последним вором разделял твердое убеждение, что сам Сын Божий ради искупления грехов человеческих прошел тем же самым путем. Умереть без этой надежды, умереть, как говорили, в «отчаянии», было ужасным делом.

Желание верить и способность верить были равным образом сильны. Это было верно, за небольшими исключениями, для всех подданных короля, несмотря на разницу в благосостоянии, воспитании, образовании, разделявшую их.

Среди подданных Карла были самые образованные и просвещенные умы Европы и самые недалекие. Ведущие ученые в университетах Оксфорда, Кембриджа, Сент-Эндрю в Абердине и недавно основанном Тринити-колледже в Дублине ничем не уступали лучшим ученым мира. Теология доминировала в учебных программах университетов, но преподавали также классические языки, философию, историю Древнего мира, математику и медицину. Фрэнсис Глиссон вел лекции по анатомии в Кембридже; он поддержал новую теорию Уильяма Харви о кровообращении, которую яростно критиковал шотландский ученый Александр Росс. Не удовлетворившись вызовом, брошенным Глиссону и Харви, Росс набросился на итальянского астронома Галилея, надеясь, что сотрет его в порошок, с ироническими комментариями в книге под длинным названием «Земля – это не блуждающая звезда, таковой она является только в блуждающих умах последователей Галилея».

Лондон был центром научной деятельности. В Грешам-колледже преподаватель астрономии Генри Геллибранд изучал магнитное поле Земли и объяснил, что такое магнитное склонение. «Барбер Сёрдженс компани» построила анатомический театр по чертежам Иниго Джонса, проводимые здесь публичные лекции привлекали широкую аудиторию. Иногда готовили обеды для слушателей; однажды после одного такого обеда представитель «Барбер Сёрдженс», к своему огорчению, обнаружил пропажу серебряных ложек.

Изучением анатомии и естественных наук занималось множество людей, как профессионалов, так и любителей. Сэр Кенелм Дигби работал над обширным трудом «Природа человеческих тел», в котором он обсуждал, наряду с другими вопросами, какая часть животного организма сформировалась первой, могут ли животные думать и «каким образом живительные токи посылаются из мозга в определенные части тела, безошибочно находя себе путь». Томас Браун, известный врач из Нориджа, собрал большое количество научных данных для книги, в которой собирался рассмотреть и правильным образом объяснить невиданное множество распространенных суеверий и грубых заблуждений в интересах научной истины. В Йоркшире не по летам развитой юноша Уильям Гаскойн вел постоянные наблюдения за звездами и усовершенствовал телескоп. Не прошло трех лет, как был опубликован посмертно труд врача и естествоиспытателя Моффета Insectorum sive Minimorum Animalium Theatrum («Театр насекомых»), положивший начало энтомологии.

Математики продолжали в одиночестве заниматься своими вычислениями. Джон Нейпир, сидя в родовом замке близ Эдинбурга, открыл новую эпоху своей публикацией первой таблицы логарифмов. В другом шотландском замке сэр Томас Уркхарт, родом из Кромарти, размышлял в своей эксцентричной манере над практическим применением тригонометрии и пытался создать универсальный язык. Математик Уильям Отред опубликовал учебник арифметики Clavis Mathematicae («Ключ к математике»). Джон Уилкинс, занимавшийся математикой в Кембридже, отвлекся на время от своих расчетов, чтобы поразмышлять, насколько пригодна для обитания Луна. Он подумывал также над изобретением прибора, который мог явиться прообразом телефона. Также в Кембридже молодой Сет Уорд занимался решением геометрических задач. Но его учебник был предназначен только для школяров. В купеческих бухгалтериях клерки продолжали использовать счетную доску абак для подсчетов денежных сумм, лишь немногие пользовались простейшей логарифмической линейкой, созданной Джоном Нейпиром, или, как ее называли, «костями Нейпира».

Древние языки Востока и древности Британских островов интересовали многих ученых. Уильям Беделл, епископ Килмора, ведущий гебраист своего времени, посвятил себя, с тех пор как он переехал в Ирландию, изучению ирландского языка и начал переводить Ветхий Завет на ирландский. Абрахам Уилок, преподаватель арабского языка в Кембридже, который знал также и персидский, трудился над переводами трактатов Беды Достопочтенного на современный английский язык. Эдвард Покок, профессор арабского языка в Оксфорде, получил годичный отпуск для научных занятий и отправился в опасное путешествие в турецкие владения на поиски древних манускриптов в библиотеках греческих и сирийских монастырей.

Люди путешествовали не только в одном направлении; христианские беженцы из турецких владений иногда добирались до Англии. Критский ученый Натаниэль Канопис был приглашен в Оксфорд архиепископом Лодом, где он распространял свое учение и смешил своих коллег тем, как он готовил черного цвета напиток из жареных кофейных ягод.

Ученые устраивали библиотеки в университетах и у себя дома и упорно работали, в одиночку или в коллективе, над вопросами истории, археологии и этимологии, которые прежде не рассматривались. Это было время, когда впервые появились большие словари, новые монументальные научные труды, когда были заложены основы для будущих исследований в различных отраслях науки. Итальянско-английский словарь Джона Флорио; французско-английский словарь Рэндала Котгрейва; испанско-английский словарь и этимологический словарь на 11 языках Ductor in linguas, The Guide into Tongues («Доктор языков», «Путеводитель по языкам») Джона Миншеу (Minsheu) стояли на полках библиотек всех просвещенных людей Англии. Всем был известен фундаментальный труд историка Уильяма Кемдена Britannia («Британия»). Уильям Дагдейл занялся изучением церковной истории Англии, самым известным из его научных трудов стал Monasticon («Монах»). Генри Спелман издал первый том своего словаря юридических терминов. Додсворт, Арчер, Дьюс и другие пошли по стопам Роберта Коттона и Уильяма Лайла в исследованиях по истории англосаксов, о которой рассказывают названия населенных мест, в изучении истоков английского языка, обычаев и законов страны.

Случайный путешественник из любопытства мог свернуть со своего основного маршрута, чтобы увидеть огромный кромлех «Длинная Мег и ее дочери» в Камберленде. Все, кто переходил границу, останавливались, чтобы внимательно рассмотреть поросший травой большой бастион, который называли Стеной пиктов или Валом Адриана. Манил путешественников и Стоунхендж; Иниго Джонс утверждал, что его возвели древние римляне, но другие ученые оспаривали его мнение. Посетителей пещер Вуки-Хоул обычно поражало их удивительное эхо.

Лондон был городом книготорговцев и печатников, которые были прихожанами собора Святого Павла. Продавцы книг обычно выставляли свой товар на лотках напротив своих книжных лавок, книги, как правило, были открыты на самом интересном месте повествования. Все печатные издания проходили государственную регистрацию. В 1637 г. вышли в свет комментарии Томаса Гоббса к трудам Аристотеля, переводы Амвросия Медиоланского, Симмаха, Вергилия, Марциала и Петрарки. Также появились практические пособия, такие как The Complete Cannonie («Идеальный канонир») и The Husbandman's Practice («Советы земледельцу»). Вышли книги по навигации, медицине, акушерству, а также пьесы Джона Флетчера, Томаса Хейвуда и Джеймса Шерли. Появилось новое издание такого фольклора, как The Wise Men of Gotham («Готэмские умники»), сказки о Дике Уиттингтоне и «Старый дедушка Коль», а также новый перевод Апулея «Золотой осел», переведенное на английский язык «Руководство к благочестивой жизни» святого Франциска Сальского.

В пристанище литераторов Лондона «Дьявольская таверна», где их встречал Бен Джонсон в новом модном пабе «Роза» в Ковент-Гардене или в «Глобусе», где настенные росписи представляли Аркадию, молодые столичные джентльмены и гости из провинции обсуждали недавно появившиеся книги и пьесы. В сельских поместьях собирались общества образованных мужчин и дам, спорили о вопросах веры и философии, читали вслух свои сочинения, пели и танцевали под легкую музыку вёрджинелов и небольших, издававших низкие звуки органов, которые стали модными во многих домах. Некоторые собрания приобрели большую известность, создав себе имя. Так, в усадьбе Грейт-Тью собирался кружок сэра Фолкленда, в письмах современников описывались прелестные поместья и особняки, такие как Пенсхерст лорда Лестера, Сайон-Хаус лорда Нортумберленда, Комптон-Виньятс лорда Нортгемптона, Болсовер лорда Ньюкасла.

В простых домах ученых, священников, горожан и джентльменов гость мог насладиться доброй беседой, и ему обязательно показывали какую-нибудь редкую или антикварную вещь. Ректор Итона сэр Генри Уоттон, будучи в преклонном возрасте, часто принимал у себя своих друзей, чтобы поговорить о живописи и литературе, полюбоваться на венецианские полотна, которые украшали стены его дома, и осмотреть диковинный «шестиугольный кристалл, приобретенный в Ретийских Альпах». Его друг Исаак Уолтон, лондонский торговец скобяными изделиями, вел со своими гостями беседы о литературе и тихих радостях рыбной ловли. Лондонец Сэмюэль Хартлиб собирал вокруг себя тех, кого интересовали вопросы образования, философии и новых методов ведения сельского хозяйства. Уильям Отред, когда он был викарием в Олбери, организовал для учеников математический кружок, но время от времени он удалялся на два-три дня в свой кабинет, отказываясь от пищи и общения, чтобы решить внезапно овладевшую его воображением задачу. Поэт Уильям Драммонд, ведя уединенный образ жизни в поместье Хоторнден, затерянном среди холмов Лотиана, обсуждал вопросы поэзии и политические проблемы со своими домашними и друзьями. Поэт Генри Кинг, декан Рочестерского собора в графстве Кент, сочинял стихи, писал проповеди и собрал богатую библиотеку, которую завещал кафедральному собору.

Таково было приятное времяпрепровождение образованных дворян, священнослужителей, джентри и горожан. Чего нельзя было сказать об остальном обществе. Нравы в сельской местности довольно грубы. Разговоры велись о собаках, охотничьих соколах, лошадях, перспективах на урожай и местных земельных спорах. Вместо книг – пособия по землепользованию и охоте, учебник права, Библия, «Книга мучеников» Фокса; возможно, во время последнего посещения Лондона фермер мог купить популярные рыцарские романы «Ги из Ворвика» или «Пальмерин Английский».

Англию можно было назвать образованной страной. Школы с преподаванием латинского языка и старые образовательные учреждения, такие как Итонский колледж, Вестминстерская школа, Винчестерский колледж, недавно основанный Чартерхаус и школа при соборе Святого Павла принимали для обучения сыновей горожан и джентри, священников и лиц свободной профессии, иногда дворян. Однако чаще всего дворяне брали домашнего учителя для своих детей. Более состоятельные джентри отдавали своих сыновей в дом частного учителя; он брал обычно пять-шесть учеников, и на время они становились частью его семьи, он учил их и уделял им все свое внимание. Из таких образовательных учреждений королевства выходили выдающиеся люди.

Уроки были продолжительными, занятия начинались обычно в шесть часов утра. Еще задолго до того, как наступал день, школяры уже шли в школу, завтракая на ходу – поедая ломоть хлеба с сотами или куском сыра. Латинский язык был в основе обучения в школе; мальчики средних и старших классов, после того как овладевали латинским языком, продолжали изучать другие предметы, в том числе Закон Божий на латинском языке. Дин Ноуэлл составил «Всеобщий катехизис» для учащихся старших классов на латинском языке, который вошел в учебную программу школ с преподаванием латинского языка. Историю, географию, философию, поэзию и прозу изучали на основе трудов древней и современной латинской классической литературы. «Хроники Холиншеда», написанные на английском, или вновь опубликованные книги по истории Европы предназначались для чтения в свободное время. Объемный труд Рали «Всемирная история» был любимой книгой среди пуритан. Оливер Кромвель рекомендовал ее своему сыну Дику.

Несмотря на то что латынь продолжала оставаться универсальным языком для образованных людей и все без исключения книги были написаны на ней, это не мешало учащимся получать современные знания. Напротив, даже помогло знакомиться с европейской культурой и великими мыслителями эпохи Возрождения и Реформации. В школах с преподаванием латинского изучали труды Эразма Роттердамского, Меланхтона, Томаса Линэкра и Джорджа Бьюкенена. В некоторых школах рекомендовали изучать труды итальянского врача и философа Марчелло Палиндженио и голландского педагога Корнелиуса Шонеуса XVI в., отдавая им предпочтение перед языческими поэтами Вергилием и Луканом, комедиографом Теренцием или философом Сенекой. Большое значение имели произведения Джорджа Бьюкенена для молодых людей Англии и Шотландии. Он написал «Историю Шотландии», был автором трагедий, эпиграмм и пасторалей. Вкладом в политическую философию был его трактат De Jure Regni apud Scotos («О праве королевства среди шотландцев»), в котором он утверждал, что источником власти является народ, и выдвинул теорию ограниченной монархии.

Глубокое влияние трудов Бьюкенена в школах обеспокоило короля Иакова, и архиепископ Кентерберийский попытался популяризировать в шотландских школах стихи Артура Джонстона, недавно назначенного ректором университета в Абердине. Джонстон, который был настроен более благосклонно к королевской власти, чем Бьюкенен, снискал себе славу стихотворными переводами псалмов на латинский язык.

Латинский язык, на котором велось преподавание в XVII в., не помог добиться единообразия научного знания и мировоззрения. Большинство школяров, обучавшихся на латыни, не запомнили ничего из языческой классической литературы, кроме пары крылатых выражений. Их знания, философия и мировоззрение основывались на трудах писавших на латыни авторов предыдущего столетия. Лишь незначительное меньшинство дворян и богатых джентри разбирались в античной литературе, выезжали за границу. Они были очарованы цивилизацией Античного мира, которая пережила возрождение в эпоху Ренессанса. Им нравилось творчество латинских поэтов, присущее им живое воображение, мудрость и благородство. Они цитировали «Метаморфозы» Овидия, «Сатиры» Персия Флакка, реже – Ювенала, но больше всего – «Фарсалию» Лукана, поскольку она была проникнута стоическим и республиканским мироощущением. Сенека, популярный в Елизаветинское время, теперь вышел из моды, а Вергилий уступил место Лукану.

Новые методы обучения только обсуждались, но не применялись на практике. Сэмюэл Хартлиб готовил к публикации на английском языке труды чешского педагога Яна Коменского, и некоторые образованные люди надеялись, что известного теоретика педагогики удастся уговорить остаться в Англии.

В грамматических школах – школах с преподаванием латинского языка не учили письму и чтению. Дети дворян учились этому дома. Но нельзя сказать, что бедняки в Англии, особенно на юге страны, совсем не умели читать и писать. Работающие женщины оставляли своих детей под присмотр надомных работников – сапожника, ткача, портного, плотника. Чтобы дети сидели тихо и не баловались, их заставляли читать вслух букварь. Некоторые доморощенные учителя проявляли изобретательность: например, плотники вырезали буквы на деревянных брусках, другие для более быстрого их запоминания придумывали простейшие рифмы, выдавали призы за успехи в учебе и чередовали физический труд с занятиями. Так обучали в основном мальчиков, девочкам приходилось помогать матерям в работе. В глухое захолустье, где фермы и деревушки были разбросаны на большом расстоянии друг от друга, наведывались разъездные учителя. Эти «бродяги» обычно проводили пару месяцев в одном небольшом поселении и шли дальше. Через три или четыре года они приходили вновь и учили грамоте новое поколение учеников. Мастеровые, которые содержали школу, получали от полпенни до пенни в неделю за каждого ученика. Учитель столовался у того или иного йомена и получал подарки от благодарных родителей. Система была очень простая и примитивная, но работала достаточно исправно. Женщины-работницы были в основном неграмотны, но большинство мужчин умели читать.

Читать-то умели, но читать было нечего. В большинстве семей настольной книгой была только Библия. Многие читали также «Книгу мучеников» Джона Фокса, одну из самых популярных исторических книг в Англии. В приходской церкви хранился ее экземпляр вместе с Библией. В равнинных областях Шотландии всеобщее признание в народе снискала «История Реформации» Джона Нокса. Люди мало читали, тяжело воспринимали печатное слово, долго над ним размышляли, но зато помнили его хорошо. В приличных семьях всегда имелся катехизис, и родители заставляли своих детей тщательно его изучать. Более того, во всех школах и почти в каждой семье все пели. Женщины пели за вязанием и прядением, на скотном дворе и на кухне; мужчины – за столярным верстаком, ткацким станком, в кузнице и за плугом. Популярный учебник для обучения пению, в первую очередь псалмов, перепечатывался в течение столетия 235 раз.

Там, где было много деревень, где были города с развитой торговлей, большое влияние оказывали на жителей псалмы и Библия, книга Фокса и «История» Нокса. У простых людей в большей части Англии и в южной части Шотландии важные понятия и идеи прочно запечатлелись в душах еще в пору детства. Ветхий Завет они знали лучше, чем Новый, и неосознанно обрели мировоззрение избранного народа. К таким чертам характера англосаксов, как уверенность в себе, самонадеянность, напористость, добавился еврейский фатализм и непоколебимая вера в Бога, который стоял на их стороне в противостоянии миру.

Для власти была очевидна опасность, которая исходила от взглядов этих людей, настроенных серьезно и мысливших буквально, имевших самое элементарное образование. По этой причине власть настаивала на катехизации их детей в надежде, что удастся со временем удержать в границах, определенных церковью, их понимание веры. Постоянно предпринимались попытки добиться хотя бы какого-то единообразия в пособиях, используемых деревенскими учителями. В теории, хотя и не всегда на практике, все буквари издавались с санкции королевской власти, так что в них были только ортодоксальные молитвословия. Король Иаков попытался, правда, неудачно распространить в среде крестьянства книгу под названием «Бог и король».

Там, где преобладали кельтские языки, положение было совсем иным. Восприимчивые к чужому влиянию валлийцы отчасти привели свою национальную культуру в соответствие с английскими нормами. Значительная, если не большая часть печатных книг на кельтских языках издавалась на валлийском языке. Был составлен валлийско-латинский словарь, и два лондонских олдермена-валлийца подготовили дешевое издание Библии на валлийском языке ценой в 5 шиллингов, что было вполне по карману небогатым валлийским фермерам. Был сделан официальный перевод Книги общих молитв, а валлийский поэт и священник Эдмунд Прайс перевел на родной язык псалмы в стихотворной форме. Деятельный викарий Рис Причард вел проповеди на рифмованном валлийском языке, он упрощал текст библейской истории и даже пропевал его. Но валлийский язык уже не был языком образованных людей. Валлийские джентри говорили на английском и посылали сыновей учиться в школы, где говорили только на английском. В то же время не очень-то заботились о дочерях, и викарий Причард с возмущением говорил о подобном отношении своих соотечественников, указывая разницу в образовании английских и валлийских девушек. Дочь английского жестянщика, подчеркивал он, могла читать, в то время как дочь валлийского сквайра не была обучена чтению. Грамотность не давала преимущества тем, кто говорил только на валлийском, и бедняки редко озабочивались выучить родной алфавит. Они обходились устной речью, когда занимались своим ремеслом, отмечали традиционные праздники, пересказывали древние легенды.

Что было отчасти верно для Уэльса, в полной мере относилось к северу Шотландии или Ирландии. Бесполезно сравнивать образованного англичанина или жителя шотландских равнин и безграмотного кельта. Оба представляли не одну и ту же культуру, а различный образ жизни и мышления. Горец и дикий ирландец имели верную руку и меткий глаз, были отважны, в отличие от южан, помнили легенды и историю своей страны и устные предания. У них был свой кодекс чести, они соблюдали законы своего общества, которые существовали еще до Нормандского завоевания Англии.

Джентри в кельтских областях, даже если и хранили древнюю веру, все равно посылали сыновей учиться в английские школы: шотландцы-горцы – в Сент-Эндрюс в Абердин, ирландцы – в Тринити-колледж в Дублине. Многие молодые вожди кланов Шотландии и Ирландии получали свое образование во Франции и Фландрии, в Италии и Испании. Таким образом, хотя они и избегали прямого общения с англосаксами, но им вряд ли удавалось сохранить в неприкосновенности свои традиции. Известный ирландский поэт той эпохи Пьер Ферритер, родом с архипелага Бласкет, сочинял лирические стихи на родном языке, подражая Петрарке.

Романтики и любители древностей сожалели, что Реформация и печатное слово подавили народное воображение. Джон Обри сокрушался, что «множество хороших книг, увы, изгнали прочь все древние поверья, и божественное искусство печати отпугнуло Робина Гудфеллоу и фей». Он рассказывал, что его няня знала много баллад, в которых заключалась вся история страны, начиная от Нормандского завоевания и заканчивая эпохой Карла I. Но в 1637 г. англичане еще не забыли свои предания. В то время как одни, желая стать образованными и усваивая не совсем понятные знания англосаксов, гневно заявляли, что простой народ Англии – это потомок покоренных саксов, а вся аристократия – тираны-норманны, другие приняли на веру древнюю легенду, что Брут, правнук Энея, спас Британию, сразившись с гигантами Гогом и Магогом. По мере того как росло могущество страны, было приятно сознавать, что Британия стала теперь тем, чем некогда был Древний Рим, – законным наследником троянского величия.

Люди, даже проживая в городах, все еще во многом оставались очень близки к природе, к источникам жизни. Голоса ветра и воды, таинственные знаки на солнце и луне, расположение звезд и формы облаков, направление полетов птиц, лай собак все так же имели значение и были тайным посланием. В осенних сумерках по-прежнему бесшумно летали феи, и часто можно было видеть гоблинов. Робин Гудфеллоу, с молчаливого согласия людей, иногда оставлял трехпенсовые монеты в туфлях работящей служанки. Эльфы наказывали ленивых людей судорогами; домашний дух Билли Блинд был частым гостем северной усадьбы, это его хохот слышался в каминной трубе; речные русалки хватали за лодыжки переходившего реку вброд запоздавшего путника. Одинокий охотник, пробиравшийся через вересковые пустоши в сумерках, внезапно ощущал на себе взгляд каких-то невысоких существ со сморщенными старческими лицами. У святых источников в тенистой долине собирались бесплодные женщины и совершали обряды, которые уже были древними, когда святая Фридесвида была еще молода. Сохранялись языческие празднества, которые христиане пытались сделать своими. В канун мая дома в городах и деревнях украшали зелеными ветками, а вокруг майского дерева устраивали танцы, хотя верующие люди с трудом терпели подобные обычаи. Во время проведения языческих обрядов благословлялся урожай, из соломы сплетали куклу и торжественно проносили ее повсюду.

В пустынной местности Лохабер время от времени встречали Зеленого человека: его убили, когда еще не кончился день и не наступила ночь, и потому он не принадлежал ни земле, ни небу. Некоторые считали, что это призрак несчастного мертвеца, другие – что это один из обликов дьявола. Катастрофические природные явления с приходом христианства стали объяснять кознями дьявола. Спустя века черная магия нераздельно объединила в себе языческие и христианские верования. Дьявол в разных обличьях появлялся то в одной, то в другой области королевства. Иногда он выглядел настоящим джентльменом, таким он явился Элизабет Кларк из Челмсфорда. В другой раз Ребекка Джонс из деревни Сент-Осайт опознала его по огромным горящим глазам. Присцилле Коллит из Данвича коварный соблазнитель пообещал заплатить 10 шиллингов за ее бессмертную душу, она согласилась на сделку, но он ушел, так и не заплатив.

Если в Англии дьявол водился с самой низкой компанией, утешая бедных и голодных полоумных старух, то в Шотландии, поговаривали, у него была более приличная клиентура. С вершины стены городской тюрьмы в Эдинбурге всем проходившим мимо горожанам скалился череп графа Гоури, известного колдуна своего времени. Да и другие лорды подчас занимались подобной практикой. Дьявол разъезжал с лордом Карнеги в карете, запряженной шестеркой лошадей, по проселочным дорогам, где не мог проехать ни один экипаж. Сэр Джон Колкун из Лусса соблазнил свою свояченицу леди Катарин Грэм, и беглая пара нашла прибежище в Лондоне; их семейства были потрясены, узнав об этом, и все сошлись во мнении, что тут не обошлось без колдовства и дьявол приложил к этому руку. Какая магия процветала среди кельтов, сказать сложно, но англичане и жители равнинной Шотландии явно опасались их темных сил. А вот ирландцы – об этом было известно наверняка – могли при помощи заклинаний вызывать испарения из своих болот, которые уничтожали целые армии.

Граница между знаниями крестьян, приобретенных на практике, и черной магией была почти незаметной. Вообще-то опытный знахарь, мужчина или женщина, который знал искусство врачевания травами, мог произносить заговоры, изгонявшие болезнь, умел бороться с зубной болью, сводить бородавки, облегчать роды, не считался колдуном, по крайней мере в Англии. В Шотландии же, где вера была более суровой, все обряды и заговоры вызывали подозрение. И женщины, произнесшие старое заклятие, или коснувшиеся бока больной коровы синим камнем, или замеченные в ином странном поведении, могли ответить по закону.

«Исцеляющее прикосновение» было старым английским верованием. Власти иногда принимали меры против тех, кто заявлял, что имеет этот дар, поскольку исцелять прикосновением было священным правом только короля. В народе верили, что так исцелять может исключительно «седьмой сын седьмого сына». Подобный целитель практиковал в окрестностях Лондона. Коллегия врачей рассмотрела его методы лечения и заявила, что мошенничества в его действиях нет и он даже не был седьмым сыном. Таковым был мальчик пяти лет из Сомерсета, которого водил от деревни к деревне отец, и он излечивал многих. Ему не платили денег, лишь одаривали леденцами, лентами и прочими подарками. Епископ Бата, рассмотревший это дело, был снисходителен: он сделал предупреждение отцу и отправил обоих домой.

Борьба с предрассудками и сомнительными методами лечения была лишь небольшой частью стоявшей перед королем задачи. В вопросе черной магии он показал себя человеком просвещенным. Например, вмешался и спас от судебного преследования группу женщин из Ланкашира. Но его основной высокой задачей было способствовать утверждению правой веры и правильной религиозной практики среди всех своих подданных.

Для короля Карла церковь была душой государства, без которой его политическое тело стало бы инертным и безжизненным. На этом спокойном и внешне успешном этапе его жизненного пути его чувства к церкви проявились в полной мере. Он преисполнился непреклонной решимостью покончить со всеми ее противниками и заставить народ следовать ее канонам. Но всегда такому его отношению была присуща духовная страстность. Его церковная политика была следствием не холодного расчета, а твердого убеждения, он был готов умереть за него.

В 1637 г. было даже трудно представить, что от короля потребуется подобная жертва. И все же, если бы такой гипотетический вопрос и был перед ним поставлен, он не колебался бы в ответе. Когда Карл был еще принцем, то сказал своим друзьям, что не смог бы стать юристом, и объяснил это так: «Я не могу ни защищать зло, ни уступать в добром деле».

Это чувство отразило очень точно темперамент короля, и его «нежелание уступать» означало, что он не поддастся ни на какие уговоры ни в каком случае. В это еще безоблачное для него время подобное поведение выглядело случайным упрямством, тем более что круг вопросов, по которым король имел свое мнение, был еще довольно незначительным. Хотя были печально известны его неуверенность и колебания при решении спорных дел, что многих обескураживало, но в вопросе церкви он был непоколебим. Она была главной опорой его жизни, и он был глубоко убежден в истинности единственной в своем роде церкви Англии.

Карл был сложен из того прочного материала, из которого создаются мученики, но не те, экстатические и импульсивные, стремящиеся к смерти и чей век короток. А мученики, твердо и терпеливо идущие по долгому, растянутому на годы пути к своей цели, который может привести их к гибели. Трудно понять и невозможно правильно оценить ту ситуацию, которая сложилась в Англии, если не принять во внимание в качестве ее неотъемлемой части эту черту характера короля Карла. В 1637 г. действия короля могли рассматриваться как попытка укрепить власть короны за счет усиления власти церкви. Но и это было еще не все, так как, когда стало ясно, что предпринимаемые действия возымели обратный эффект, что политика короля вела не к укреплению королевской власти, а к смертельной опасности войны, даже к его гибели, король не собирался уступать.

Карл был первым королем, который воспитывался с детства в лоне англиканской церкви. Его предшественники входили в церковь уже в зрелом возрасте, для них она была как бы необходимым каркасом, на котором держалась их вера. Карл же впитал ее вероучение, когда был еще наивным ребенком. Англиканская церковь была для него, в отличие от каждого из его предшественников, установленным раз и навсегда порядком вещей.

В первый раз англиканская церковь имела своим главой Защитника веры, который никогда не рассматривал возможность защищать любую иную веру. Словно в ответ на заботу столь преданного ей монарха церковь пережила расцвет и обрела новую красоту, обогатилась новым словом, новыми формами и стала поистине святой. Королю были знакомы в самом начале его правления осторожная аргументация Ланселота Эндрюса и грозные обличения Джона Донна. Но теперь благородное пасторское вдохновение дышало в проповедях молодого поколения деятелей церкви – Джереми Тейлора, Генри Хэммонда, Уильяма Картрайта. Многие из них были поэтами, тонкое понимание красоты было присуще их размышлениям и молитвам, которые они сочиняли. Их было меньшинство, талантливых людей не так много. Но они дали импульс развитию англиканского сообщества, который не погас. Они любили скромную неброскую красоту своей церкви, не похожую ни на отличавшуюся пышным великолепием Римскую церковь, на на агрессивную церковь Женевы.

Правой рукой короля был архиепископ Уильям Лод, которого он всегда поддерживал и любил. Отцу короля коротышка Лод не нравился, он считал его назойливым и не продвигал по службе. При короле Карле Лод сначала был назначен на Лондонскую кафедру, а затем переведен на кафедру в Кентербери.

Человек высокообразованный, твердо придерживавшийся обряда и иерархии, Лод был скорее сторонником наведения внешнего порядка в церкви, чем истинным реформатором, но это был архиерей энергичный, который все четко видел. Его идеалом была строго организованная и исправно функционирующая церковь с мудро устроенной иерархией. Соответственно службы должны проводиться согласно унифицированному обряду, а все прихожане были бы единым послушным стадом. Этот взгляд на церковь разделял и король. Он стал краеугольным камнем личного глубокого уважения и дружбы между этими людьми. Вследствие таких отношений Карл старался не замечать отдельных промахов архиепископа. Однако многие участники Королевского совета смотрели на них более критическим взглядом. Они находили, что Лод доставляет беспокойство, что он бестактен и плохо воспитан. Сын торговца из Ридинга так ничего и не смог поделать со своим экзальтированным поведением. А его внешний вид – «низкорослый человек с красным цветом лица» – мог вызвать только неприятие. Он был раздражителен, упрям, в споре срывался на крик и нетерпеливо хлопал в ладоши. У него не хватало ума избегать абсурдных ситуаций, и его враги зло потешались над ним, за что их можно простить. Когда при освящении церкви Сент-Кэтрин Кри прозвучали торжественные слова из 23-го псалма «Поднимите врата вечные, и войдет Царь славы», как тут же вошел тучный коренастый Лод. Но, несмотря на все его недостатки, в нем чувствовалось некое подобие величия. Он был самоотверженным и целеустремленным в своей преданности вере и своему долгу. Подобно королю он действовал во имя не того, что считал целесообразным, а того, что считал, по своему мнению, истиной. И так же как и король, ни за что не отказался бы от этого.

Под влиянием короля и архиепископа все заботились о внешней красоте церкви. Иниго Джонс проектировал небольшие церкви в ренессансном стиле и перестраивал старые. При этом пристроенные итальянские фасады и портики никак не гармонировали с основной архитектурой здания. Развивался новый гибридный стиль, названный лодианской готикой. Возродился интерес к церковным облачениям и мебели всех видов, начиная от кафедр и заканчивая купелями.

Небольшие органы, которые были привезены из Германии, позолоченные и украшенные резьбой, появились в частных молельнях, церквях и кафедральных соборах. Поощрялось занятие церковным пением; композиторы сочиняли новую музыку для королевской часовни и хоров кафедральных храмов.

Джордж Херберт, младший отпрыск аристократического семейства, который должен был стать придворным, оставил мирскую карьеру. Став священнослужителем, он за время своего короткого преданного служения церкви стал образцовым англиканским приходским священником. Николас Феррар, выходец из зажиточной семьи, которого ожидало повышение по службе, неожиданно оставил светское общество и переехал в Литл-Гиддинг в Хантингдоншире, где вместе с матерью и братом с его детьми создал общину. Ее участники посвятили себя молитве, деланию добрых дел и изучению вероучительной литературы. Бедные вдовы жили за счет благотворительности общины, а деревенские дети разучивали псалмы под руководством благочестивых леди, получая пенни в качестве приза за успехи в учебе и воскресный обед для всех.

Хорошие проповедники, тонко чувствующие писатели, прекрасные, святые и преданные люди составляли меньшинство в англиканской церкви. Король, приближавший к себе таких близких ему по духу людей, наивно верил, что они хотя и не типичные представители церковного сообщества, но все же доминируют в церкви. Всяческие разногласия и сектантство представлялись ему отголосками старой бури, отшумевшей навсегда и о которой скоро забудут.

Он ошибался во всем. Его церковь была молода, и положение ее было непрочным, она была доктринально разделена, организация ее была несовершенна; она была открыта критике, но слабо укоренена в народе. Когда при королеве Елизавете был принят закон об учреждении церкви Англии, многие положения ее учения не были до конца сформулированы. Это было сделано с целью не дать повода для раскола в среде верующих и привлечь как можно больше прихожан. Церковь была протестантской, поскольку отказалась признавать власть папы, но в официальных документах ее продолжали называть католической, и в ней сохранялась епископальная система церковного управления. Эту реформу считали несовершенной многие английские протестанты, попавшие под кальвинистское и баптистское влияние, которое проникло в страну вместе с голландскими купцами. Первые требовали реорганизации церкви без епископов, как это имело место в Женеве, вторые – свободы выбора богослужения для конгрегаций верующих. Из этих двух групп кальвинисты были наболее интеллектуальными, здравомыслящими и влиятельными, в то время как баптисты и им подобные склонялись к анархии и дальнейшему дроблению.

Кроме тех, кто в полной мере принимал учение кальвинистов и принципы их организации, большое количество протестантов в Англии вследствие давней привычки по-своему толковать Библию и враждебности в отношении Римско-католической церкви скорее поддерживало протестантские элементы в церкви Англии и призывало к разрыву связей с католиками. Термин «пуритане», которым стали называть этих верующих, не был их официальным наименованием. Это было ругательным словом. Таким могли обозвать набожного сапожника, который по своему разумению пытался объяснить смысл Писания, или послушного прихожанина англиканской церкви, который всего-то высказал свое мнение, что стихарь – это наследие Рима.

В течение последнего полстолетия англиканская церковь стремилась к большей ясности и единообразию богослужения и учения, но процесс не был последовательным. Архиепископ Уитгифт вынудил непреклонных кальвинистов покинуть церковь, а его преемник Ричард Бэнкрофт действовал с пастырской строгостью, чтобы покончить с крайними воззрениями протестантских учений. Сменивший его на кафедре Джон Эббот пересмотрел подобную политику. Он благоволил протестантскому клиру и не поддерживал тех, кто выступал за сближение с Римом.

Взгляды Якоба Арминия, нидерландского теолога, который бросил вызов учению Кальвина в Лейдене, в это время быстро распространялись в Англии, что повлекло за собой возвращение к обряду. Эббот возненавидел его постулаты, но они стали интеллектуальной модой эпохи. Все больше и больше перспективных молодых людей в университетах принимали взгляды Арминия. Когда король Карл взошел на трон, уже наметилось сильное расхождение между арминианами и школой церковников, которых поддерживал Эббот. Когда Эббот оставил кафедру, сам Карл выдвинул на освободившееся место Уильяма Лода, самого известного из последователей Арминия. Лод с неизбежностью вернулся к антипуританской политике Бэнкрофта и Уитгифта. Но он ничего не мог поделать с наследием Эббота. В англиканской церкви сверху донизу – от епископов и до прихожан – было много тех, кто не одобрял взглядов арминиан, и благосклонность к ним Лода не находила понимания ни среди мирян, ни среди клира. Между пастырями и паствой существовал глубокий раскол.

Ключевым вопросом было отношение англиканской церкви к Риму. В Символе веры говорилось о «единой кафолической церкви», но это означало разные вещи для разных людей. Человек, подобно королю и архиепископу, веривший, что истина одна и нераздельна, желал видеть воссоединенным католическое христианство. Некоторые англиканские клирики разделяли это желание, хотя пути его реализации представляли себе совершенно по-разному. Искренний Годфри Гудман, епископ Глостерский, был окончательно сбит с толку. Он был одним из немногих ведущих церковных деятелей, кто сомневался в правильности позиции англиканской церкви, и только приветствовал бы возобновление общения с Римом, пойдя на определенные уступки. Архиепископ Лауд и те, кто его поддерживал, видели в учении и обряде англиканской церкви истинную католическую веру, сокрушались при виде заблуждений Рима и решительно осуждали их. Но Рим для них представлялся как ошибка в католичестве, которая однажды может быть исправлена. Это мнение резко отличалось от воззрений злостных еретиков, таких как кальвинисты и баптисты. Они были намерены всеми силами защищать свою паству от общения с Римом, но и понимали, что заблуждение Рима менее фундаментально и менее опасно для душ их паствы, чем сектантская ересь.

Епископы, которые остались на своих кафедрах со времени архиепископа Эббота, были, по сути, протестантами и не помышляли бороться с наследием Реформации. Некоторые были известны своей рассудительностью и честностью, но неуспешны в управлении епархией. Джон Давенант, епископ Солсберийский, и Джозеф Холл, епископ Эксетерский, образованные и достойные люди, не имели властных амбиций. Способный и дипломатичный Мортон, епископ Даремский, также не хотел принимать участия в церковной политике. Возглавил группу священников, которые пожелали примирения с пуританами, Джон Уильямс, епископ Линкольнский, умнейший валлиец, против которого архиепископ вел постоянную войну. Уильямс искренне верил, что церковь может развиваться и процветать только в дружеском союзе с лучшими представителями пуритан. Но честность его намерений не сопровождалась честностью его методов. Он совершил ошибку, вмешавшись в самую первую ссору короля с парламентом. Уильямс лишился доверия короля и оказался беззащитным перед серьезным обвинением в разглашении государственной тайны. Пытаясь защитить себя от этого обвинения, эмоциональный и изобретательный прелат оказался втянутым в еще более тяжкое преступление – подкуп свидетеля. Король, отказавшись от первоначального обвинения, возбудил новое дело. И Уильямс после многократных попыток уклониться от ответственности и отложить рассмотрение своего дела предстал перед Королевским советом летом 1637 г. в связи с этим позорным обвинением. Архиепископ решил одним ударом покончить и с Уильямсом, и с его церковной политикой.

Разногласия между лучшими людьми в церкви были большой проблемой для короля. Вторая проблема заключалась в дефиците ресурсов и организационных недостатках государственной церкви Англии. В результате Реформации, проведенной в правление Генриха VIII, экономический фундамент церкви был безнадежно подорван. Епископат и церковная администрация выжили, и их положение при Елизавете улучшилось. Но совсем другим делом было вернуть утраченную церковную собственность, с помощью которой англиканская церковь могла добиться того великолепия, которым обладала ее предшественница, католическая церковь. Епархии подверглись такому разграблению, что епископы были вынуждены при всех правителях – Елизавете, Иакове и Карле – принимать самые неординарные меры для выживания. Епископ Сент-Дэвида приказал снять свинцовую крышу с епископской резиденции и продать ее. Епископ Личфилда безжалостно вырубил все леса в своей епархии, чтобы получить деньги от продажи древесины. Другие епископы меняли форму аренды ради получения дополнительных денежных сумм. Епископ временно улучшал свое положение, но сменявший его преемник становился только беднее. Поэтому король Карл запретил подобные практики, но все было напрасно.

После Реформации десятины в отдельных епархиях были заменены денежными взносами. В течение последних тридцати лет деньги обесценились, и часто изменения в землепользовании приводили к изменению стоимости и количества платежей в натуральном выражении. Споры по поводу десятины между клириками и прихожанами случались довольно часто. Более того, они начали множиться, потому что для пуритан десятина была формой симонии, дары Святого Духа не предназначались для продажи. Все эти нестроения отражали духовное состояние церкви и ее служителей.

Попечительство над церковными приходами в период Реформации захватили миряне всех сортов, землевладельцы и корпорации, которые часто делали большие пожертвования на церковь. Небольшие доходы клириков породили такое недостойное явление, как совместительство. Ловкий клирик благодаря высокому покровителю мог получить для себя несколько приходов, затем поручить исполнение своих священнических обязанностей одному-двум бедным викариям, нанятым за мизерную плату. При этом сам совместитель «носил сутаны из камчатной ткани, шубу на бобровом меху и шелковые чулки, играл, сидя за карточным столом, в брелан… и мог насладиться стаканом отличного красного вина».

Статус приходского священника в социальной иерархии был не до конца ясен. На занятие физическим трудом смотрели с явным неодобрением, но священник был принужден трудиться сам на своем наделе. Прихожане в одной деревне жаловались на своего священника, потому что тот играл в кегли с мясником, а в другой на то, что клирик в свободное время брался за случайные заработки – перекрывал крыши. Несомненно, многое зависело от репутации и поведения конкретного человека. Большинство из разочаровавшихся образованных людей, оказавшись в сельской глуши, находили утешение в вине и сомнительной компании.

Не было действенного контроля над посвящением в духовный сан. Разрешения на рукоположение продавались или подделывались. Иногда епископы давали согласие без должной проверки кандидата, его образования и моральных качеств. У церкви не было ни людей, ни организационных возможностей, чтобы удовлетворить все предъявляемые к ней в этом вопросе требования. В Уэльсе наблюдалась явная нехватка священников, а среди вновь назначенных на валлийские приходы лишь небольшая часть клириков могла говорить и проповедовать на валлийском языке. В Херефордшире на более чем 200 церквей и часовен приходилось не больше двадцати приходских священников, способных или желающих регулярно вести проповеди.

Серьезные мужчины и женщины, среди которых не все придерживались крайних протестантских взглядов, попытались восполнить нехватку или полное отсутствие священников. Они собирались вместе для молитвы и чтения Библии. Им оставался всего один шаг до проповедничества. Так, джентльмен из Эксетера, имевший налаженное домашнее хозяйство, семь или восемь слуг, проводил раз в неделю собрание со своими домочадцами для обсуждения заранее намеченной темы, например, какого-либо эпизода библейской истории. В собрании могли участвовать также дети и слуги. Какое бы невинное начало ни имела эта дискуссия, она вела к опасной свободе слова. Государственная церковь начала бороться с этим явлением где увещеванием, где принятием жестких мер в зависимости от темперамента того или иного епископа. Преследования влекли за собой неповиновение и рост фанатизма. В тех местностях, где глубоко укоренилось влияние пуритан, семейные собрания после их запрета постепенно превратились в собрания тайные. Постоянный их рост для всех, кому была близка англиканская церковь, был одним из тревожных феноменов конца 20-х – начала 30-х гг. XVII столетия.

Группа пуритан еще в начале правления Карла решила начать подготовку образованных клириков с помощью частного предприятия. Они выкупали право распределять приходы, которые были секуляризованы в период Реформации, и назначали на них своих священнослужителей. Таким образом, они намеревались постепенно заполнить все вакансии на приходах высоконравственными и обученными клириками. Но, едва успев начать свое дело, они столкнулись с запретом. По мнению Лода, их действия смахивали на заговор: «Коварным путем, под благовидным предлогом, они намеревались свергнуть церковное руководство, поставив в зависимость от себя клириков, имея в этом власть большую, чем у короля, у всех пэров и у всех епископов в королевстве».

Со своей точки зрения Лод был прав. Но правы были и джентри-пуритане, которые пожертвовали свои время и деньги для осуществления проекта. Обе стороны стремились пропагандировать то, что считали истинным учением, и обе хотели контроля над самым совершенным инструментом образования и пропаганды – церковной кафедрой.

Уитгифт и Бэнкрофт, предпринимая попытки реорганизации церкви, в полной мере воспользовались при расследовании имевших место злоупотреблений эффективным оружием – церковным Судом Высокой комиссии. При Бэнкрофте стали множиться конфликты с юристами, специалистами по общему праву. Высокая Комиссия, как хранительница общественной морали, притязала на юрисдикцию во многих спорных вопросах, возникавших на местах, а также в делах, касавшихся церковных земель. Полемика о десятине также привела к конфликту между интересами церкви и общего права. Число случаев посягательств церкви на территории, входящие в юрисдикцию светского суда, росло с каждым годом. Таким образом, старый средневековый спор между духовной и светской властью возник снова. Опасность для церкви этого столкновения с общим правом была реальной и проявлялась на практике. Претензии Суда Высокой комиссии привели в итоге к союзу юристов общего права и пуритан.

Архиепископ Лод решительно использовал возможности Суда как с целью продвижения и укрепления своих идей, касавшихся вероучения и обряда, так и ради укрепления морали английского народа. Те люди, которые были вызваны в Суд, были вынуждены давать присягу, так называемую ex-officio (по должности), перед тем как ответить на поставленные им вопросы. Отказ в принесении присяги или в ответе на любой вопрос приравнивался к признанию вины. В первую очередь эта практика вызвала возмущение юристов, и отдельные критики с некоторой долей преувеличения сравнивали Высокую комиссию с испанской инквизицией.

Тем временем причин для конфликта с бескомпромиссными протестантами, как клириками, так и мирянами, появлялось год от года все больше. В церквях, посещаемых молодыми пылкими арминианами, которым покровительствовал сам Лод, зажигалось все больше свечей, там реставрировали образы святых и Девы Марии и писали новые, престол был передвинут в восточную часть алтаря. Арминианское духовенство носило не только стихарь, но и ризы. Одна глупая женщина-прихожанка в Норвиче, увидев на священнике красное одеяние, наивно спросила, почему мэр служит в церкви. Музыка вернулась в кафедральные соборы, мальчиков-хористов приучали ходить парами и не поворачиваться спиной к алтарю. Священники клали поклоны в сторону алтаря, некоторые даже совершали крестное знамение.

Оппоненты, придерживавшиеся самых крайних воззрений, с насмешкой обличали эти «обезьяньи выходки», это низкопоклонство, эти «приседания и прыжки», и большое число простых людей были действительно озадачены и обеспокоены, что, как они полагали, происходило возвращение к Римской церкви. Они знали свою Библию и «Книгу мучеников» Фокса и помнили своих предков, которые предпочли мученичество преклонению перед Римом. Они не желали предавать свою веру, и было бесполезно объяснять таким людям, что почитать образ – не значит заниматься идолопоклонством, образ становится идолом, когда ему поклоняются как идолу. Это казалось верующим чистой софистикой и, несомненно, нарушало вторую заповедь: «Не сотвори себе кумира».

То же самое можно было сказать и о праздновании субботы: «Помни день субботний, чтобы святить его». Эту заповедь постоянно нарушали паписты. В некоторых областях страны, где старая вера была еще сильна, соблюдающие и не соблюдающие субботу вступали в открытый конфликт. В Ланкашире и Сомерсете престольные праздники и праздничные дни некоторые жители отмечали с большим размахом, несмотря на явное неодобрение их благочестивых соседей. Король Иаков попытался положить конец всем этим спорам, приняв соломоново решение. В 1618 г. по его указу была издана Book of Sports («Книга спорта»), в которой указывалось, какими видами спорта и досуга было разрешено заниматься в воскресные и праздничные дни. Дозволялись танцы для обоих полов, гимнастические упражнения, стрельба из лука, танец Морриса[2]. В предисловии король привел аргумент, что если спортивные занятия запретить законом, то люди станут собираться в пивных, где будут «вести пустые и крамольные речи» и оскорблять друг друга.

Эта книга, выпущенная с политическими и гуманными целями, вызвала всеобщее неприятие. Король Карл переиздал ее в 1633 г. с указанием, что викарий каждого прихода обязан познакомить верующих с ее содержанием. Он даже якобы распорядился, чтобы клирики прочитали ее с кафедры всем прихожанам. Некий священник, закончив чтение, обратился к присутствующим: «Возлюбленные братья, вы услышали заповедь Бога и Человека, непременно следуйте ей».

Наиболее несдержанные сторонники архиепископа часто намеренно разжигали враждебные настроения среди своей паствы. Викарий Грэнтама вызвал среди присутствующих смех, когда преклонил колени в столь необычной манере, что едва не потерял равновесие. А когда попытался передвинуть престол в восточную часть алтаря, его прихожане ворвались в церковь, чтобы остановить его. Викарий тянул престол в одну сторону, они – в другую, пока он не уступил в неравном состязании, выкрикнув, что пусть они держатся за старое, а он построит каменный алтарь. Они резко ответили ему, что не потерпят никаких «каменных столов» в своей церкви, и направились толпой, возглавляемые двумя городскими олдерменами, к епископу с жалобой. Викарий шел вслед за ними, «бледный и с остановившимся взглядом». Он пожаловался епископу, что его прихожане угрожали сжечь его дом.

Это была епархия Линкольна, а епископом – Джон Уильямс. Он пригласил их всех на ужин и попытался разрешить спор. Позднее написал викарию: «По моему мнению, в этом бессмысленном противостоянии останется правой та сторона, которая проявит больше понимания и такта, ну а вы приобрели опыт в попечении о людских душах, и все произошедшее не имеет ничего общего с христианским милосердием». Вскоре он опубликует анонимный памфлет Holy Table: Name and Thing («Святой престол: имя и вещь»), в котором изложит свое скромное мнение о месте престола в церкви. Архиепископ воспринял эту попытку взвешенно рассмотреть предмет спора с явным негодованием.

Другие церковные сановники не шли на компромисс со своей паствой скорее по светским причинам. В Честере ни один мэр не посещал кафедральный собор на протяжении двенадцати лет: никак не мог решиться вопрос о месте в соборе, предназначенном для мэра. Наконец мэр, начинавший свой жизненный путь соборным хористом, попытался разрешить конфликтную ситуацию, но в последний момент настоятель снова поднял застарелый вопрос, и мэр вновь не появился в соборе.

Иногда внезапно вспыхивал внутренний конфликт между членами соборного капитула. Капеллан Джон Косин убедил капитул украсить достойным образом их великолепный Даремский собор: большие подсвечники вновь обрели положенное им место на высоком мраморном алтаре, и были восстановлены обезображенные старые резные изображения святых и ангелов. Его оппонент, член капитула пуританин доктор Смарт, в своей грозной проповеди, обличавшей идолопоклонство, осудил Косина, назвав его «нашим молодым Аполлоном, который отстроил заново хоры и украсил их странным вавилонским орнаментом». Суд Высокой комиссии заставил Смарта замолчать, он потерял место в клире собора и был оштрафован на 500 фунтов. Это решение обеспечило временную победу Косина, за которую была заплачена слишком высокая цена, а Смарт обрел среди разгневанных пуритан венец первомученика новой эпохи гонений.

Несмотря на отдельные нелепые выходки сторонников Лода, правила поведения англичан в церкви в это время требовали пересмотра. Нехватка денежных средств и прекращение пожертвований привели многие церкви к упадку, а некоторые были закрыты. Многие церковные здания стояли заброшенными, с выбитыми стеклами и горами мусора внутри, напоминая собой коровники. Такие покинутые церкви занимали сквоттеры; в Уилтшире в одной из них поселилось несколько семей, они использовали надгробные плиты в качестве пресса при производстве сыров. Ненависть к идолопоклонству, проповедуемая пуританами, привела к тому, что к церковному строению стали относиться без всякого почтения. Приходская церковь часто становилась местом встреч прихожан, в ней не только обсуждали деловые вопросы, но и устраивали танцы и пьяные застолья. Прихожане, любители охоты, приходили на богослужение со своими гончими псами и соколами; те, кто был победнее, пасли свиней на церковном кладбище. Церковный сторож в Суффолке был возмущен, когда обнаружил местного сквайра, укрывшегося от дождя в церкви вместе со своим конем.

Во время Реформации было утрачено множество богослужебных сосудов, вместо них использовали церковную утварь из глины и плетеного ивняка и самые обыкновенные трактирные горшки. Была обычной кальвинистская практика совершать причастие у престола, поставленного в центре храма. Это, как гневно выразился Лод, превращало церковь в пивное заведение. Он явно преувеличивал, но центральное положение престола словно поощряло прихожан использовать его в качестве удобного места, куда можно было складывать шляпы и перчатки и опираться на него локтями во время проповеди.

Социальные различия соблюдались более тщательно, чем правила поведения в церкви. Джентри и лондонские подмастерья считали ниже своего достоинства сидеть без головного убора во время проповеди. В Бристоле было принято давать слово проповеднику только после приезда мэра. Если же он появлялся в церкви раньше, священник начинал свою проповедь сразу же, как только тот входил, пропуская всю оставшуюся часть службы.

Такова была общая ситуация, когда король и архиепископ начали реформы. Прошло не так много времени после непристойного препирательства между викарием Грантэма и его прихожанами, как Лод начал настаивать, чтобы престол в каждой церкви королевства был передвинут к восточной части алтаря. Его также было необходимо защитить ограждением «высотой в один ярд с настолько плотно поставленными стойками, чтобы через него не могли пролезть собаки». Клирики должны были носить стихарь, совершать поклоны при произнесении имени Христа и читать очистительную молитву над женщиной после родов. Протестанты крайних воззрений просто не переносили этот обряд.

Год за годом архиепископ объезжал епархии, предъявлял иски в церковном суде, энергично продолжал дело Контрреформации, вызывая при каждом новом конфликте и при каждом новом судебном преследовании все большее возмущение против себя и против короля.

Интенсивность преобразований была различной в каждой из епархий. В епархиях на юге и юго-западе страны престарелый осмотрительный епископ Солсберийский Давенант и снисходительный и гуманный епископ Эксетерский Холл старались не настраивать против себя людей и не возбуждать в них враждебность по пустякам. Эти епископы не были в чести в Уайтхолле, и Карл заставлял их по очереди, причем Холлу доставалось больше, стоять на коленях перед членами Тайного совета за то, что они задевали его религиозные чувства. Настоятель Винчестерского собора также просил освободить его от обязанности совершать поклоны при упоминании Христова имени, потому что это могло ввести в соблазн его невежественных прихожан и они могли быть потеряны для церкви.

Совершенно особого духовного склада был страстный арминианин Мэтью Рен, назначенный на кафедру в Норвиче, в самом сердце Восточной Англии, твердыне пуританства. Он проводил все время в постоянных разъездах по епархии, и его строгость и требовательность привели к тому, что через два года прихожане во всей его епархии прониклись в отношении него мрачным мстительным негодованием. Он подробно выяснял не только в каком состоянии находятся церкви и церковные кладбища, каков порядок проведения богослужений, каковы облачения клириков, существуют ли тайные собрания и тому подобное. Он также постоянно пытался узнать, говорил ли кто-то что-нибудь против королевской власти, или, может, кто-то на приходе «пускался в рассуждения по божественным вопросам за простой застольной беседой». Если же были такие, кто, воспользовавшись «свободой тайных собраний, дерзал на мирском языке ораторствовать на тему Священного Писания», то для их соседей было прямым долгом «назвать таких людей, время и место собраний, припомнить все, что слышали об этом». Такое распоряжение поощряло доносительство, могло вызвать необоснованные подозрения в отношении самых разных людей у многих честных искренних христиан. Количество судебных расследований в епархии и число клириков, которым запрещено вести службы за их пуританское мировоззрение, было на самом деле невелико. Но гнев, охвативший епархию из-за действий епископа, не утих, можно сказать, результаты его дел были не столь ужасны, как его слово.

В это же время был опубликован памфлет «Новости из Ипсвича», который давал пуританам Лондона искаженное представление о событиях в Восточной Англии. Написанный страстным, но тяжелым слогом, он был полон риторических заявлений и одновременно приводил яркие подробности епархиальной жизни. Памфлет быстро раскупили и прочли, прежде чем власти смогли остановить его распространение. Источник публикации так и не был раскрыт. Известный лондонский проповедник-пуританин доктор Генри Бертон, приходский священник церкви Святого Матфея на Фрайди-стрит, воспользовался памфлетом для написания двух своих проповедей. Его осуждению подверглись все епископы, а не только епископ Рен. Не в первый раз Бертон выступил с оскорбительными заявлениями в их адрес, и неудивительно, что против него было начато расследование. В июне 1637 г. он предстал перед судом Королевского совета.

Было в итоге установлено, что автором «Новостей из Ипсвича» являлся Уильям Принн, в прошлом барристер, а позже заключенный лондонского Тауэра. За несколько лет до этого его обвинили в публикации памфлета Histriomastix («Гистриомастикс: Бич игрока, или Трагедия актера»), в котором он резко критиковал театральные представления и актеров. В этом произведении якобы содержалось нелестное упоминание о придворных костюмированных балах, тем самым было нанесено оскорбление его величеству, но в еще большей степени – королеве. Принну присудили штраф в 5 тысяч фунтов, он был пригвожден к позорному столбу, ему отрезали уши и приговорили к пожизненному заключению в Тауэре. Университет Оксфорда лишил его научной степени, и он был изгнан из Линкольнс-Инн.

Могучий интеллект Принна и его высокую образованность сковывали его фанатичные предрассудки. У него не было иных интересов, кроме науки, он был не женат, круг его друзей был узок. Он отстаивал свои кальвинистские убеждения с настойчивостью профессионального педанта, был целеустремлен и отважен. Со временем превратился в популярного общественного деятеля.

Бок о бок с Генри Бертоном и Уильямом Принном стоял Джон Баствик, один из прихожан Бертона. Баствик, по профессии врач, был заключен в тюрьму Гейтхаус за опубликованную на латинском языке книгу с критикой епископата. В начале 1637 г. книга уже вышла на понятном языке, в ней поменялась манера письма, но не содержание. Все три персонажа предстали перед Советом по одному и тому же обвинению – в преднамеренной попытке подорвать основы церковной иерархии. К Принну, Бертону и Баствику можно было бы отнестись как к чудакам, которые предъявляют епископам странные претензии. Но они были голосом оппозиции, которая постепенно ширилась и набирала силу.

Оппозиция была серьезным явлением, хотя часто проявлялась в смехотворной форме, и при этом тон задавали люди невежественные. К примеру, Генри и Сьюзен Тейлоры, деревенские жители из Норфолка, во всеуслышание заявляли, что епископы – это ленивые парни, что взимание десятины незаконно, что англиканское богослужение ничем не отличалось от католической мессы, и тут же добавляли, что клирикам не положено иметь жену. Викарий Лланид-лойса, который позволял прихожанам стрелять птиц в церкви и разрешил им разрезать свой стихарь на полотенца, был такого же горячего нрава, как и некая дамочка из Эссекса, которая оборудовала прачечную в алтаре. При этом она кричала, что если святой отец приносит свое старое белье в церковь, то так же будет поступать и она. Или как та женщина в Вулверхемптоне, которая, когда ей сказали, что нужно надевать платок, если ты находишься в церкви, покрыла голову обеденной салфеткой. У фанатиков уже начали проявляться признаки умственного расстройства. Безумная леди Элеонор Дэвис, имевшая репутацию пророчицы, вошла однажды решительным шагом в кафедральный собор Личфилда с ведром древесного дегтя, подошла к алтарю и вылила содержимое ведра на алтарный покров. Ее сопровождал городской клерк с женой, оба, по-видимому, были в здравом уме. Все это выглядело смешным, но народные чувства и глубокая убежденность, лежащие в основе этих инцидентов, были совсем не смешными.

Отношение короля к проповедям волновало пуритан больше, чем его отношение к обрядам. Именно проповедь, в которой разъяснялось содержание Священного Писания, была их главной опорой. Когда священник был явно не красноречив, не было ничего необычного в том, что он нанимал, часто за счет своих прихожан, проповедника со стороны. Большинство подобных проповедников были из пуританского клира, который, при существовавшем положении вещей, не имел перспектив для повышения. Там, где пуританство имело сильное влияние, прихожане, объединившись, сами платили за дополнительные проповеди, которые читались в середине недели. Таким образом, не вступая в открытое противостояние с церковными властями, можно было проповедовать крайние протестантские взгляды со многих кафедр.

Король и архиепископ решили покончить с подобными явными нарушениями церковной дисциплины. Был издан указ, согласно которому разрешалось произносить только одну проповедь в воскресенье, которая не должна была затрагивать полемических вопросов. Проповеди на каждый случай для всеобщего пользования содержались в Book of Homilies («Книге гомилий»). Во время дневного богослужения вместо проповеди должен был читаться катехизис. Что касается проповедей в середине недели, то они дозволялись только под наблюдением епархиальных властей.

Архиепископ и поддерживавшие его политику епископы время от времени запрещали отдельным священникам служить и произносить проповеди. В Уэльсе невежество народа и изолированность ферм и деревень побуждали некоторых ответственно относившихся к своим обязанностям клириков проповедовать вне церкви, на фермерских подворьях и в неурочные часы. Уильям Рот из деревни Лланвачес, обвиненный в подобной практике в Суде Высокой комиссии, произнес с кельтской страстностью целую речь в свою защиту и, в частности, такие слова: «Я видел тысячи бессмертных душ вокруг себя, обреченных на вечные муки, и разве я не должен был использовать все возможные средства ради их спасения?» Тем не менее его лишили прихода. Такая же участь постигла и Уильяма Эрбери, священника церкви Святой Марии в Кардиффе и его викария Уолтера Крэддока. Эти три преданных своему делу миссионера оказались под сильным влиянием пуританского мировоззрения и, несмотря на потерю своих приходов и вопреки запрету, продолжали проповедовать. Крэддок, взяв дорожную суму и посох, отправился в странствие по Южному Уэльсу, проповедуя слово Божие народу на его родном языке. Но даже Рис Причард, не будучи пуританином, конфликтовал с властями. Причиной этого была его необычная форма проповеди Священного Писания – петь библейские тексты на валлийском языке вместе со своей паствой. Архиепископ начинал свое служение в Южном Уэльсе на кафедре Сент-Дэвид, и его желанием было, чтобы свет благой вести просиял и в Уэльсе, но это должно было свершиться только по его повелению и никак иначе.

Клирикам, которые вступили в конфронтацию с архиепископом, было нелегко укрыться от его внимательного взора. Молодой священник Томас Шепард, который вскоре после своего рукоположения был избран верующими его прихода Эрлс-Колн в Эссексе проповедником, оказался в числе тех клириков, которым запретили проповедовать и исполнять другие обязанности клирика. На приеме у Лода он тщетно старался добиться справедливого решения своего дела. Шепард вспоминал, что епископ прямо-таки содрогался от гнева. Шепард и его друзья уже не были учтивы с Лодом, как и он с ними. В своих разговорах они называли его свиньей, которая стремилась «выкорчевать Божьи насаждения в Эссексе». Лишившись прихода, Шепард переехал в Йоркшир, где нашел прибежище в одном частном домовладении, но его нашли и там, и он отплыл в Новую Англию в поисках большей свободы.

Новая Англия и другие поселения на Восточном побережье Америки были источником постоянного раздражения для архиепископа и короля. Они пребывали в неведении относительно того, что там происходило, и были не в состоянии остановить происходившие там события. Архиепископ прилагал все усилия, чтобы помешать пуританам собирать денежные пожертвования для «благочестивых священников», чтобы те могли отправиться за океан. Тем не менее поток эмигрантов-пуритан не иссякал, и король начал всерьез задумываться над полным запрещением всех морских плаваний в Америку.

Еще одной проблемой были протестанты Европы. Рукоположенные кальвинистами в Голландии английские клирики сумели каким-то образом проникнуть в англиканскую церковь и на требования, выдвинутые принцу Оранскому не разрешать рукополагать английских подданных, ответа так и не получили. На острова Ла-Манша Реформация пришла из Франции, и местное население равнодушно отнеслось к английской ее версии. Жителям островов было даровано много отдельных прав благодаря их особому статусу, так как эта территория была частью бывшего герцогства Нормандия. Административные конфликты, довольно частые в это время, не были в компетенции Лода, в отличие от вопросов вероисповедных. Теперь он действовал более осмотрительно и с большим рассуждением, чем прежде. Трудность заключалась в том, что все распоряжения на островах должны были публиковаться администрацией на французском языке; поэтому учителей готовили в гугенотской академии в Сомюре. Лод выделил три стипендии в своем университете в Оксфорде для жителей островов с намерением дать им хорошее образование.

Церкви, основанные беженцами из Испании, Нидерландов и Франции и расположенные на юге и юго-востоке страны – в Норвиче, Колчестере, Мейдстоуне, Сэндвиче, Кентербери, – встретили суровый прием. Рен начал преследовать их в восточных графствах, Лод – в диоцезе Кентербери. Встал вопрос об их существовании как церковных общин, и было принято решение об их роспуске и присоединении к приходам англиканской церкви. Их соседи-англичане встали на их сторону; не говоря уже о религиозном аспекте дела, города, которые приютили беженцев, не хотели, чтобы их приходы взяли на себя заботу о бедных и престарелых в тех общинах, которые прежде сами занимались этими вопросами.

Англиканская церковь была официальной церковью Англии и Уэльса, и ее прихожанами были две трети королевских подданных, хотели они того или нет. Церкви Ирландии и Шотландии, которые были также в центре внимания короля, представляли другую проблему. Церковь Ирландии имела ту же организацию, учение и богослужение, что и англиканская. Король обычно при назначении ирландских епископов советовался с Лаудом, несмотря на то что у ирландской церкви был свой глава, Джеймс Ашер, архиепископ Армы.

Англиканская паства Ашера была представлена в основном переселенцами и их семьями. Неискоренимая и глубокая старая вера гарантировала лояльность ирландцев; католические священники и епископы оставались лояльными к власти, хотя кафедральные соборы, церкви, часовни и епископальные резиденции, а также доходы находились в руках чужаков, и клир существовал благодаря пожертвованиям верующих и терпимому отношению правительства.

Ирландские монахи за границей в Риме, Испании и испанских Нидерландах поддерживали связи со своими собратьями на родине. Казалось, можно было почувствовать, как зреют заговоры, преследовавшие одну цель – возвращение Ирландии в лоно своей церкви при поддержке Испании. Так, титулярный епископ Кашела, некая таинственная персона, путешествовал инкогнито между Ирландией и Испанией. Рассказывали, что испанцы платили ему тысячу дукатов в год за его службу и лорд-наместник Уэнтворт все никак не мог поймать его.

Церковь Ирландии напоминала плот, плывущий по воле волн во враждебном море. Она не пользовалась поддержкой всех поселенцев, которые, особенно в Ольстере, склонялись к принятию учения Кальвина, направленного против епископата. Церкви повезло с ее главой, архиепископом Джеймсом Ашером. Это был «высокий, почтенного вида и приятной наружности человек». У него был сильный, несгибаемый характер, он был трудолюбив и аскетичен, прост в общении. Его протестантское мировоззрение основывалось на высокой эрудиции, глубоких знаниях и было согрето, невидимо для всех, жаром его сердца. Лод, не ладивший с ним, уважал его за истинное понимание Ирландии и за честность. Он никогда не противоречил ему при назначении новых епископов и не выступал против его политики. И ирландской церкви было позволено сохранить свой протестантский характер.

В Ольстере равнинные шотландцы, которые переселились за последнюю четверть века, были явными кальвинистами, часто создавая этим проблемы своим епископам. Неповиновение духовной власти, ни при каких обстоятельствах, невозможно было терпеть и дальше. Архиепископ Ашер хотя и неохотно, но поддержал решение лорда-наместника Уэнтворта призвать непокорный клир к порядку. Часть наиболее упорствующих клириков были изгнаны из своих приходов, и они были вынуждены покинуть страну. Епископы Дауна и Дерри были наиболее последовательны в проведении этой политики.

Некоторые изгнанные шотландские клирики отплыли в Новую Англию, но встречные ветры прибили их обратно к берегам Эршира, где к ним присоединились другие беглецы, принужденные покинуть Ирландию. Их отчаянное положение тронуло сердца местных жителей, преимущественно женщин, и домашние хозяйки отправились в Эдинбург, чтобы добиться для беженцев помощи. Когда королевские советники попытались пройти мимо делегации женщин, их представительница своей мускулистой рукой схватила за рукав самого главного из них и твердо произнесла: «Остановитесь, мой господин, во имя Христа, я должна поговорить с вами».

Большинство королевских советников в Шотландии были склонны пойти на уступки кальвинистам, насколько это было возможным, поскольку ситуация в церкви, осложненная экономическими проблемами, была более критической, чем в других королевствах. За семьдесят лет до этого Шотландия стала ареной насильственной кальвинистской Реформации. Обостренные отношения между католиками и кальвинистами еще больше усугубились вследствие национальных противоречий между саксами и кельтами. Старая вера выжила в мятежных горах, но равнинные жители приняли нововведения.

Король Иаков VI проводил свою политику в условиях ожесточенного соперничества между различными партиями аристократов, пока не добился твердой власти над всеми мятежными элементами в Шотландии. Католичество сохранилось в самых глухих местах, но король сделал официальной религией страны протестантизм, в то же время борясь с его крайними проявлениями. Продемонстрировав терпение и изобретательность и прибегнув к взяткам, король убедил очередную церковную ассамблею, собравшуюся при Пертской церкви Кирк Сент-Джонс, вернуться к епископальной системе управления и принять известные «Пять статей Перта». Были, в частности, восстановлены коленопреклонение при причастии, совершаемое епископом таинство миропомазания, основные посты и праздники церкви. Дальше этого он пойти не посмел, всегда придерживаясь одного очень важного принципа в политике: не делать ничего, что привело бы к объединению аристократов и кальвинистов. Он проявил осмотрительность, когда вернул в церковь епископов, но не попытался вернуть источники их доходов, которые были захвачены шотландскими аристократами во время Реформации. Епископы при Иакове были покорны и осторожны в своих действиях, стараясь лишний раз не раздражать лордов. Более того, король оставил в неприкосновенности приходскую организацию церкви, чтобы система нравственного и религиозного контроля в каждой деревне и общине была основана на женевской модели. С помощью старейшин и частых приходских собраний удавалось поддерживать дисциплину и контролировать как священников, так и прихожан.

Король Карл не желал вмешиваться в эти дела. Когда он отправился с визитом в Шотландию, а это произошло только на девятом году его правления, то распорядился провести официальную церемонию коронации в Холируде. Во время нее произошел инцидент, когда лорд-канцлер в ответ на просьбу короля пропустить вперед архиепископа Сент-Эндрюса ответил, что скорее подаст в отставку, чем сделает это. «Я не намерен больше иметь дело с этим злобным подагриком», – в гневе произнес король, все же пойдя на уступку. Внешне коронация прошла так, как того желал король, но мысли аристократов были далеки от происходящего перед их глазами. Лорд Рот, который нес меч во время церемонии, несколько дней спустя попытался передать королю петицию, направленную против епископов.

Парламент, собравшийся во время визита короля, принял решение о других реформах в сфере обрядов, но лишь незначительным большинством голосов. Некоторые утверждали, что и этого не было и голосование было подтасовано клерком, который был человеком короля. Карл запомнил имена всех, кто голосовал против, и, когда вскоре у одного из них, лорда Балмерино, был обнаружен черновик еще одной петиции, направленной против епископальной системы управления, король повелел арестовать его по обвинению в государственной измене. Его дело разбирал Королевский совет, и Балмерино был признан виновным при одном решающем голосе. Король милостиво его простил. Но лорд не испытал чувства благодарности, он лишь только негодовал по поводу этого чудовищного процесса.

Страсти, вызванные судом над лордом Балмерино, и нежелание многих лордов и народа принять дальнейшие изменения обряда открыли королю глаза на трудности, ожидавшие его на пути реформ шотландской церкви с целью максимально сблизить ее с английской церковью. Но Карл в данной ситуации не мог судить беспристрастно. Придворные шотландцы, окружавшие его в Англии, были законопослушными англиканами. Те, которых допустили к королю во время его визита и которые придерживались наиболее передовых взглядов и были уважаемыми людьми в Шотландии, поддерживали епископальную систему по убеждению или из политических расчетов. Друммонд, ученый и поэт, который сочинил официальное приветствие королю, был убежденным сторонником епископального управления. Тех же взглядов придерживались несколько известных ученых и клириков, в основном из университета Абердина. Их общественный вес и высокое положение не давали увидеть королю их относительную малочисленность. Господствующая при дворе конфессия всегда будет в моде. В Эдинбурге в 1630-х гг. высокопоставленные лица часто посещали англиканские службы в королевской часовне. Король поверил, несмотря на недостаточность свидетельств, что старая непреклонность шотландцев-кальвинистов ослабла, и необходимо и впредь проводить твердую политику.

Более религиозный и менее осторожный, чем его отец, Карл сразу же отказался от всякой осмотрительности в политике, ведь под вопросом была вера и слава церкви. Его попытка отдать пальму первенства архиепископу, а не лорду-канцлеру, и его регулярные назначения епископов на вакантные места в своем Совете в Шотландии сильно беспокоили шотландских лордов. Когда в 1635 г. лорд-канцлер умер, то на его место был назначен архиепископ Сент-Эндрюский. Аристократы, привыкшие считать епископов ниже себя по положению, были возмущены этим назначением. Они увидели в этом попытку короля начать править Шотландией при помощи своих назначенцев-прелатов. Архиепископ был стар и готов идти навстречу пожеланиям лордов, когда это было возможно. Но представители молодого поколения епископов были людьми решительными, поддерживающими королевскую политику. Они были готовы дать отпор лордам не с христианским смирением, а с епископским достоинством. Частные конфликты случались даже между членами Королевского совета. Таким образом, даже назначая епископов в Совет, король не только не укреплял свою власть, а ослаблял ее, порождая враждебность и разногласия в среде его участников.

Шотландские лорды как в Совете, так и вне его имели еще один повод ненавидеть религиозную политику короля. Он уже открыто заявил о своем намерении вернуть церкви частично, если не всю, ее собственность, захваченную аристократами. Его самые известные придворные шотландцы Леннокс и Гамильтон согласились продать короне земли, приобретенные их отцами, чтобы потом передать их церкви. Доброму примеру не последовали другие лорды, они почувствовали прямую угрозу своей собственности.

Король так вновь и не посетил Шотландию. На протяжении четырех лет после коронации его церковная политика оставалась неизменной. Клирики, которые поддерживали его, в основном в области Абердина, стали еще ближе в повседневной богослужебной практике англичанам. Иезуитский миссионер сообщал о появлении в шотландских церквях органов и алтарей, об обязательном ношении стихаря и о песнопениях утрени и вечерни. Форма богослужения напоминала ему «имитацию мессы». Полномочия Суда Высокой комиссии теперь были переданы шотландским епископам, которые так же, как и английские, получили право наказывать непослушных прихожан. Новая «Книга канонов», несколько напоминавшая английский ее вариант, была отослана в Шотландию, чтобы заменить Book of Discipline («Книгу дисциплины») Джона Нокса. Эти действия вызвали глухое недовольство, но оппозиции все еще не хватало организации, союз между лордами, которые чувствовали, что их власть и собственность находятся в опасности, и недовольными клириками и мирянами еще не сложился.

«Книга канонов» привела организацию шотландской церкви в соответствие с церковью Англии. Вслед за ней вышел новый молитвенник, который сыграл ту же роль, что и «Книга канонов», но только в области богослужения. Он был подготовлен уже к 1636 г., но по решению Королевского совета в Шотландии использование его при богослужении было отложено на несколько месяцев.

Мнения участников совета разделились. Одни епископы одобрили молитвенник, другие полагали, что не все верующие примут его. Не было ни одного его обсуждения, ни на церковной ассамблее, ни на заседании парламента, и, хотя над ним трудились шотландцы, окончательное заключение давал английский архиепископ в Лондоне. Более того, вместо предисловия был опубликован приказ короля ко всем клирикам использовать молитвенник, а те, кто откажется его принять, будут объявлены вне закона. Шотландцев, можно сказать, в оскорбительной манере принуждали участвовать в литургии, в прекрасном и возвышенном таинстве. Это выглядело как покушение на их политическую и церковную независимость.

Как хорошо понимал Королевский совет, опасность заключалась в амбициях недовольных лордов и в религиозном рвении народа и клира. Что сделали бы Рот и Балмерино, если бы им выпал шанс? Их религиозное чувство было неглубоким, но все, что связано с папизмом, будило их предрассудки, затрагивало жизненные интересы и семидесятилетнюю непрерывную традицию. Как выразился в довольно грубой манере один аристократ во время обсуждения вероисповедных вопросов, «хотя мне довелось переспать со многими блудницами, я никогда не лягу в постель с блудницей Вавилонской». Если бы алчность, фанатизм и властные устремления аристократов соединились с энтузиазмом народа, это могло бы привести к трагическим событиям.

По этой причине Совет просил отложить на время окончательное решение, и только после неоднократных обращений короля наконец с большим опасением был намечен день официального принятия нового порядка богослужения по всей стране – последнее воскресенье июля 1637 г.

В Шотландии и Англии нелюбовь и недоверие к католичеству шли рука об руку с политически предвзятым отношением к нему, чреватым далеко идущими последствиями. Обе страны испытали на себе, в большей или меньшей степени, последствия религиозных войн в Европе. Обе помнили о попытке иностранного вторжения в интересах Римско-католической церкви, но в Англии предубеждение к католичеству было тесно связано с ненавистью к Испании. Это было наследие Великой армады и моряков Елизаветинского времени. Когда король в юности посетил остров Уайт, его удивила вывеска на таверне, изображавшей монаха в когтях льва. Когда он попросил объяснить, что это значит, сопровождавший его добродушный Джон Огландер не удержался, чтобы не похвастаться: «Так мы встречаем всех папистов и их священников». Огландер не был рьяным протестантом и еще в меньшей степени пуританином, он говорил от полноты своего елизаветинского сердца.

Король Карл не обращал внимания на такие предубеждения и не понимал ту путаницу мыслей, которая царила в умах многих его подданных. В Йорке по его распоряжению приступили к восстановлению храма Святого Уильяма. Король и Лод с большим уважением говорили о святых, и, как утверждали, когда некий клирик непочтительно отозвался о святом Георгии, его заставили извиниться. Также архиепископ Лод начал судебное расследование, после того как один издатель опубликовал календарь, в котором имена протестантских мучеников из книги Фокса были заменены на имена святых.

Одновременно с политикой запугивания кальвинистов, баптистов и других протестантских критиков церкви проводилась политика относительно терпимого отношения к римокатоликам. В своем брачном договоре король обещал отменить наиболее репрессивные законы против них. Парламент заставил его отказаться от этого обещания, но король все же нашел выход из положения уже после 1630 г. Он не отменил законы, но наделил своих подданных-католиков отдельными правами при помощи патента, охранного документа, за который только нужно было уплатить известную сумму денег.

Другими словами, законы устаревали. Францисканцы, якобы тайно, вернулись, но об этом знали все. Была восстановлена их английская провинция. Архиепископ Лод проявил интерес к предложению францисканцев о примирении католической и англиканской церквей. Мэри Уорд, основательница нового монашеского ордена в Германии – Englische Fraulein («Английская мисс»), вернулась на родину с небольшой группой монахинь и организовала для них временное пристанище в Йоркшире.

Католиков в некоторых областях страны было довольно значительное количество, и они были в состоянии предоставить помощь и защиту своим священникам. В Лондоне основная часть респектабельных горожан исповедовала протестантство, и священники оказывали попечение бедным, отверженным, попавшим в беду. Некоторые священники сидели под арестом или находились в тюрьме в ожидании суда, но днем их отпускали под поручительство, чтобы они могли выполнять свои священнические обязанности. Их дальнейшая судьба зависела от милости короля.

В Ирландии действие уголовных законов было временно приостановлено в обмен на выплату большой денежной суммы. Католики могли иметь адвокатскую практику и занимать общественные должности. Им не препятствовали в частном отправлении религиозных обрядов, хотя церковные богослужения и большие собрания верующих были категорически запрещены. Равным образом как и паломничества, крестные ходы и открытая демонстрация своей веры.

В Шотландии, где большинство населения были кальвинистами, попытки короля смягчить преследования подданных-католиков были менее успешны. Дело католичества защищал клан Гордонов с его главой маркизом Хантли; религиозный вопрос осложняли враждебные взаимоотношения кланов и традиционная вражда между горцами и равнинными жителями. Все, что король мог сделать, – это даровать особые привилегии Хантли и его семейству.

Миссионеры-иезуиты были достаточно активны в Шотландии и в окрестностях Абердина, где власть Хантли была крайне крепка, они осуществляли регулярную миссию среди верующих. Завеса секретности и конспирологии вокруг вопроса веры была особенно характерна для Шотландии. В 1630 г. один из членов семьи Хантли погиб вместе с несколькими компаньонами во время пожара во Френдроте, поместье, принадлежавшем семейству Крейтон. Несмотря на временное примирение, Крейтоны продолжали оставаться наследственными врагами Гордонов, и поэтому возникло подозрение, что пожар неслучаен. Если ужасное происшествие было действительно спланированным убийством, а не несчастным случаем, тогда это в самом деле следствие давней вражды и ничто иное; но некоторые задумались: а не было ли здесь религиозного мотива? Католики рассказали трагическую повесть о героизме молодой жертвы, которая перед смертью проповедовала истинную веру своим товарищам, в то время как языки пламени охватывали башню, ставшую ловушкой. При явном нежелании шотландского правосудия расследовать возможное преступление Крейтонов появилось мнение, что здесь могла иметь место и религиозная вражда и что протестанты были готовы защитить убийц видного католика, несмотря на требования короля покарать виновников.

Уступки короля католикам не вызвали бы такой недовольной реакции со стороны протестантов, если бы не открытое исповедание католицизма при дворе. Моду на католицизм задавала сама королева. Старая вера приобрела новое необычайное очарование, и многие лорды и леди собирались на службы в часовне королевы в Сомерсет-Хаус. Одни просто не хотели отставать от моды, другие уже были готовы принять новую веру. Исповедник королевы, обаятельный и эрудированный шотландский бенедиктинец Роберт Филип, часто обсуждал с придворными религиозные вопросы. При дворе существовала, можно заключить, чуть ли не римско-католическая миссия, что было явно не по душе лондонцам-пуританам. Король, хотя и возмущался, когда кто-либо из его придворных становился новообращенцем, поощрял образованных священников, которые входили в окружение его жены. Он очень любил богословские споры, а эти люди, в отличие от кальвинистов, говорили на языке, который он принимал и понимал. Во многих отношениях Карл чувствовал себя весьма близким к ним.

Когда королева показала ему великолепный украшенный алмазами крест, подарок ее крестного отца папы Урбана VIII, он улыбнулся и сказал, что должен изменить свое мнение относительно католических священников. До этого времени он верил, что они всегда берут, но не дарят. Невинная шутка дала повод для слухов: что именно король имел в виду, когда говорил, что готов изменить свое мнение?

Имея перед собой идеал единства и единообразия, Карл желал бы вновь увидеть объединившееся католическое христианство. Но подобно архиепископу и его клиру, был убежден, что этого можно добиться, если только папа пойдет на уступки англиканам. Он был решительно против назначения римско-католического епископа для окормления католиков в Англии. Установление двойной системы церковного управления, то есть наличие католического и англиканского епископата, грозило расколом. Дружественные контакты между королевским двором и Ватиканом все же сохранялись, и папа подарил королю замечательный бюст работы знаменитого Бернини, созданного по рисункам Ван Дейка.

В 1636 г. Ватикан обменялся представителями с двором короля Карла. Король послал в Рим шотландца сэра Уильяма Гамильтона, католика, который с оптимизмом говорил о грядущем возвращении Великобритании в лоно церкви. Отец Джордж Кон, представитель Ватикана в Англии, был тоже шотландцем, но более реалистично смотревшим на вещи: он признавал крайнюю непримиримость обеих сторон и отдавал себе отчет, насколько сильно пуританское влияние в Англии. Умный и высокообразованный, Кон нравился королю в трех ипостасях: как соотечественник-шотландец, как знаток искусства и как занимательный собеседник. Хотя он не имел намерения сменить свое вероисповедание, Карл принимал его с дружеской фамильярностью и даже заставил себя ждать одного сановника, кавалера ордена Подвязки, в течение более получаса, потому что показывал Кону новые приобретения для своей коллекции. Это неуважение к самому важному ордену в королевстве, естественно, вызвало толки.

В других случаях привязанность короля к жене и ее друзьям толкала его на необдуманные поступки. Однажды он сопроводил жену во время ее визита в небольшую общину капуцинов, находившуюся под ее покровительством. Королевская чета посетила часовню, кельи монахов и разделила с ними их скромный ужин.

Сам Карл, уверенный, что он ни в чем не виноват, не знал, что сказать об этих глупых недоразумениях, появлению которых дало повод его поведение, и сурово наказал тех, кто распространял клеветнические измышления. Человек, утверждавший, что король принял участие в мессе вместе с королевой, был принужден заплатить штраф в 5 тысяч фунтов. Но король продолжал благоволить католикам, и такое строгое наказание было напрасным. Его критики утверждали, что он выбрал случайную жертву, чтобы замолчать неудобную для себя правду. Архиепископ Лауд, который понимал всю опасность положения, высказал сожаление, что король поощряет Кона. Он просил Карла ограничить влияние некоторых других протеже королевы. Двое придворных особенно беспокоили его – Тоби Мэтью и Уот Монтегю. Первый был сыном англиканского епископа, второй – сыном благочестивого и сурового протестанта графа Манчестера. Оба недавно приняли католичество и были людьми просвещенными. Монтегю был более серьезным, Мэтью – более веселым. Ему нравилось дурачиться и развлекать придворных. Когда он предложил приготовить новый напиток – шоколад для королевы, то сварил его, но якобы по рассеянности тут же весь и выпил. Под маской легкомыслия скрывался острый пытливый ум. Он был широко начитан и знаком со всеми новейшими достижениями науки. Не последним достоинством католицизма было то, что он представлял авангард интеллектуальной жизни. Лорд Герберт из Раглана и сэр Кенелм Дигби, оба католики, вместе с Тоби Мэтью были одни из самых выдающихся ученых-любителей эпохи.

Архиепископ прекрасно понимал, какое впечатление производит такое благоволение короля к католикам. Народное суждение было далеким от истины, невежественным и прямо-таки убийственным. Если король, глава англиканской церкви, преследует честных протестантов и улыбается папистам, то из этого следует, что церковь ведут обратно в Рим. Значительное большинство английских протестантов, а не только экстремисты и фанатики, разделяло эту точку зрения.

Непонимание только росло, особенно среди той части общества, которая могла повлиять на политику Европы. Образованные люди имели свое представление о внешней политике и о роли Англии в европейских делах. На протяжении последних семидесяти лет Западная Европа была разделена на два враждующих лагеря. Борьба между Габсбургской династией, правившей в Испании и Австрии, и династией Бурбонов, правившей во Франции, привела к дальнейшему распространению религиозных войн, которые стали следствием Реформации. Габсбурги организовали крестовый поход против еретиков, в результате французский король, хотя и был католиком, посчитал мудрым шагом предоставить протестантам деньги и оружие, в то время как Ватикан, который тоже имел свои политические интересы, решил поддержать Францию в войне с Испанией. В Англии не совсем понимали смысл этих запутанных династических и религиозных отношений, и война выглядела просто как религиозная борьба или как противостояние господству Испании. Когда во время правления Елизаветы англичане вступили в конфликт, то сражались против испанской морской державы, которая препятствовала их экспансии в обеих Америках, и против Рима и испанской инквизиции. Тот факт, что не все католические державы сражались на одной стороне в войне и что Ватикан постепенно приближался к союзу с Францией против Испании, почти ничего не значил для среднего неинформированного англичанина.

Последние двадцать лет были отмечены в Европе возрождением не только испанских, но и австрийских Габсбургов, которые в первые десять лет Тридцатилетней войны отвоевали для католической церкви большую часть Центральной Европы и немецких государств. В протестантской Англии видели, в каком положении находятся их братья по вере. В страну прибыло множество немецких и чешских беженцев, которые жили в такой нужде, что посылали своих детей просить милостыню, обходя дома от двери к двери. Выражение «протестантское дело» стало демагогическим лозунгом в политических дискуссиях. Не имея внятного представления, что должен сделать король, чтобы помочь делу, политики в пабах, а также значительное число «умных» критиков обвинили его в бездействии. В Европе за протестантское дело против Испании и Австрии на полях Германии и Фландрии сражались голландцы и шведы, на Рейне – французы. А на море против испанцев сражались лишь одни голландцы. Король Англии, имея большой флот, не делал ничего, только спорил о праве на рыболовство с соседними протестантскими державами.

Столкновения с голландцами в морях, окружающих Англию, и в Ост- и Вест-Индии, где купцы двух стран соперничали в торговле, с каждым годом только обострялись. Но понимание важности так называемого «протестантского дела» для среднего англичанина было сильнее чувства соперничества, пока голландцы вели войну с Испанией. Они могли рассчитывать на помощь английских добровольцев и на сочувствие большинства, если не всех англичан. Подданные короля вовсе не были ему столь благодарны, как следовало бы ожидать, когда король, вместо оказания помощи «протестантскому делу», повернул пушки флота против голландцев и, продемонстрировав силу, заставил их правительство признать приоритетные права Англии на вылов сельди. Король, который хотел заставить замолчать критиков и подчеркнуть важность того, чего добился, повелел отчеканить серебряную медаль по данному случаю. Это было чудесное произведение искусства ювелира Брио. На медали была примечательная надпись: «Справедливость и мир облобызали друг друга». Но она говорила скорее о намерении, чем о реальном результате заключенного договора. Голландцы не обратили внимания на договор, и столкновения между рыбацкими шхунами и военными судами продолжились как и прежде.

С одной стороны, мы видим королевский двор, который благоволил католикам, с другой – церковь, преследовавшую кальвинистов. Но был и флот, который обстреливал только голландцев. Такая на первый взгляд упрощенная картина говорила о многом. О политике Карла ни в самой стране, ни за рубежом нельзя было сказать, что это политика протестантской страны. По мнению многих, она не была даже нейтральной. В 1630 г. Карл заключил договор с Испанией; согласно его условиям, испанское серебро должно было поставляться на монетные дворы Англии, а затем перевозиться на английских кораблях в Антверпен, где им платили испанским войскам, сражавшимся с голландцами. Для Испании преимущество этого соглашения заключалось в том, что деньги перевозил флот нейтральной страны, тем самым он был в безопасности, груз не мог быть перехвачен голландским флотом. Договор был выгоден тем, что Карл получал свою долю в каждой партии серебра, поставляемого на английские монетные дворы. Это, по заявлениям голландцев, было очень странным нейтралитетом. В действительности король стал прямым защитником и помощником Испании.

Протестантов, именно тех, кто критиковал королевскую политику, объединял сентиментальный культ единственной сестры короля Елизаветы. В 1613 г. она вышла замуж за курфюрста Пфальцского Фридриха, это был союз между протестантами и кальвинистами, который был чрезвычайно популярным. Ее супруг несколько лет спустя получил корону Богемии из рук мятежных протестантов этой страны. Этот акт ускорил начало крестового похода Габсбургов против протестантов в своих владениях. В результате военных действий несчастный государь потерял не только Богемию, но и свой титул курфюрста и все унаследованные им земли в Германии. Елизавета оставила добрую память о себе в своей собственной стране как о молодой, энергичной и красивой женщине. Но на смену прошлым счастливым дням пришли события судьбоносные и трагические: Елизавета – коронованная протестантская королева Богемии; Елизавета, разделившая с мужем все тяготы зимнего пути во время бегства из Праги; Елизавета, королева, призывающая для защиты гибнущего протестантского дела рыцарство Северной Европы; Елизавета – мать, родившая много прекрасных детей (дешевые гравюры на дереве с изображением королевы и ее многочисленных чад были очень распространены в Лондоне); и, наконец, Елизавета – вдова, защищающая права своего старшего сына. Те, кто брал на себя труд совершить короткое путешествие в Гаагу, где она жила на пенсию голландского правительства, после разговора с ней чувствовали решимость выступить в поддержку ее дела. Некоторые суровые моралисты среди кальвинистов были шокированы легкомысленным образом жизни ее семьи, но большинство гостей были глубоко впечатлены ее мужеством и оптимизмом.

Королева Богемии была предана своему брату королю Карлу и благодарна ему за помощь. Но было также известно – а как могло быть иначе? – что она сожалела о его нежелании или неспособности предпринять необходимые шаги в ее поддержку, будь то военной или дипломатической. Визит ее сына Шарля Луи к английскому двору только подтвердил это. Молодой человек приехал искать поддержки у своего дяди, надеясь, что король поймет, что пришло время для вмешательства в войну в Европе против Испании и Австрии. Но в то лето 1637 г. всем стало понятно, что он получил решительный отказ и покинул двор если и не с пустыми руками, то крайне разочарованным. Он надеялся, что оборонительно-наступательный союз мог быть подписан с королем Франции, войска которой сражались с Габсбургами на Рейне, во Фландрии и в Пиренеях, что английский военно-морской флот соединится с голландским для нападения на Испанию и король Карл продолжит дело королевы Елизаветы. Будучи племянником короля, тогда он смог бы получить поддержку и отвоевать земли своего отца в Германии.

Однако король, предпринявший было необходимые шаги для заключения союза с Францией, направленного против Испании и Австрии, вновь склонился к неопределенному нейтралитету. «Здесь царят непостоянство и беспорядок во всех делах», – сообщал венецианский посол. В это же время испанский посланник, которого раздражала нерешительность короля, заявил в частном разговоре, что ни один королевский двор во всем мире не ведет такую странную дипломатию, как английский. Англичане не слышат чужого мнения, они ничего не понимают и постоянно меняют свое мнение. Несколько недель при дворе только и было разговоров, что Руперту, младшему брату Шарля Луи, поручат командование флотилией, которая отправится на завоевание Мадагаскара. Давенант прославил будущую эпопею в своей поэме. Затем король заявил, что отдаст под командование курфюрста пятнадцать военных кораблей. Но в конце концов потратил всю свою энергию на споры с голландцами о ловле сельди. И все, что он дал молодому Руперту, – это совет отправиться на войну и создать себе репутацию. По крайней мере, щедро одарил обоих принцев и выделил крупную сумму курфюрсту, чтобы тот мог нанять солдат. Но, как говорили при дворе, он просто хотел отделаться от своих бедных родственников.

Политика короны становилась все более благосклонной к английским католикам и к Испании. Заключив в 1604 г. мирный договор с Испанией, король Иаков I мог теперь увеличить объем торговли с Вест-Индией. Неустрашимые английские капитаны продолжили торговать под иностранными флагами. Они использовали в качестве своих баз порты в Нидерландах, в Южной Ирландии и Северном Девоне. Занимаясь незаконной торговлей, они были неразборчивы в средствах. Они гордились, что они англичане. В то же время с равнодушием, а то и с презрением относились к королевскому правительству, которое не признавало и не защищало их. А король чеканил медали в память договоров о ловле сельди, его же подданные бросили вызов Испании, традиционному противнику, подняв собственный флаг.

Среди тех, кто финансировал и иногда принимал участие в тайных морских предприятиях, был Роберт Рич, граф Уорвик. Он был сыном Пенелопы Деврё, которую обессмертил в своем сонете в образе Стеллы придворный поэт сэр Филип Сидни. От своего нелюбимого мужа Пенелопа имела двоих детей – уже упомянутого Роберта и его младшего брата Генри, графа Холланда и фаворита королевы Генриетты Марии. От своего любовника графа Девоншира Пенелопа родила третьего сына Монтджоя Блаунта, ставшего графом Ньюпортом и известным человеком при дворе. Эти трое сыновей Пенелопы были в дружеских семейных отношениях со своим кузеном графом Эссекским, который был сыном брата госпожи Деврё. Другой их друг, граф Хертфорд, женился на сестре графа Эссекского. Уорвик был прирожденным моряком; однажды ему было поручено возглавить экспедицию в Вест-Индию. Он предпочитал проводить время в своих поместьях и на кораблях и в доках, чем посещать Хемптон-Корт и Уайтхолл. Оба графа – Эссекский и Хертфорд – в молодости испытали всю горечь унижения, находясь при дворе. Король Иаков I принудил графа Эссекского, которому тогда было двадцать четыре года, дать согласие на развод со своей женой по причине якобы его импотенции. Все дело было в том, что некий фаворит короля возымел намерение на ней жениться. После этого граф отправился на военную службу в Нидерланды, где пользовался репутацией хорошего солдата, был верным протестантом и честным скромным парнем. Граф Хертфорд в молодости полюбил и тайно женился на леди Арабелле Стюарт, кузине короля Иакова. У короля возникло опасение, что их брачный союз может угрожать трону, на который молодая пара вряд ли претендовала. Они были разлучены, Хертфорд бежал из страны, а Арабелла умерла, сойдя с ума в Тауэре. Когда Хертфорду исполнилось пятьдесят, его трагический роман был уже для него давним воспоминанием; он удачно женился во второй раз на сестре графа Эссекского. Теперь это был равнодушный ко всему, грузный джентльмен протестантских взглядов, отец семейства, но уже не вхожий в королевский дворец.

Все эти связанные родственными узами люди имели своих компаньонов и друзей, таких как барон Сэй и Сил, лорд Брук, Джон Хэмпден, богатый землевладелец из Бакингемшира, и Джон Пим, сквайр, родом из Уэст-Кантри, обладавший большими деловыми способностями. Позднее все они станут видными противниками короля в последнем парламенте, и все они были активными сторонниками политики освоения колоний и вкладывали большие средства в ее осуществление.

Войны с Испанией в правление королевы Елизаветы способствовали созданию союза протестантов и сторонников колониальной экспансии, в число которых входили все вышеперечисленные известные сановники. В стране они защищали и вдохновляли на проповедь священников-протестантов. В поселения на западном побережье Атлантического океана отправляли служить тех же протестантских клириков. Новая Англия становилась прибежищем для мирян и священников, не желавших признавать духовную власть Лода. Удивительным примером религиозной и интеллектуальной силы стало небольшое поселение Бостон, в котором уже в 1636 г. был основан первый пуританский богословский колледж в Новом Свете. Джон Гарвард, выпускник Эммануил-колледжа в Кембридже, главном центре пуританской мысли в Англии, пожертвовал 400 книг и 700 фунтов на создание второго Кембриджа на берегах реки Чарльз в Массачусетсе.

Однако интересы ведущих протестантских предпринимателей, не желавших иметь дела с короной, были сосредоточены, в частности, на поселениях, расположенных на Карибах. Здесь действовала «Провиденс компани», акционерами которой были Уорвик, Сэй, Брук и Хэмпден. Лорд Холланд, тоже бывший акционером, представлял интересы компании в Уайтхолле. Оливер Сент-Джон, известный барристер-пуританин, был солиситором компании, а ее секретарем – Джон Пим.

Компания основала поселение на небольшом карибском острове Провиденс, который позже стал называться Санта-Каталина, с двумя целями. Этот остров-аванпост, вместе с двумя другими близлежащими островами Ассосиэйшен и Генриетта, имел выгодное положение и мог быть использован в качестве военно-морской базы в противостоянии с Испанией. Но новые поселения также должны были стать образцом первозданной добродетели. На всех трех островах люди не будут знать, что такое грех, и воцарится чистота нравов. Были запрещены игры в карты и кости. Вечером можно было отдыхать, играя в шахматы. Нетерпимыми были проституция, пьянство и сквернословие. Тщательно подобранный священник – немецкий беженец-кальвинист – с позором был отправлен домой: в воскресный день он распевал каччи, светские вокальные песни.

Основной задачей этих поселений было осуществлять наблюдение за испанскими судами и грабить их, когда представлялась такая возможность. Граф Уорвик и его друзья создавали пиратские базы на всех трех островах, стремясь одновременно утвердить на них мораль и правила поведения, которые были присущи разве что кальвинистской духовной семинарии. Компания столкнулась с другими трудностями помимо вопросов поведения в поселениях Провиденса. В местном климате могли работать только негры, но это вовлекало компанию в африканскую работорговлю. Более того, негры бунтовали, и завоз других партий рабов пришлось прекратить. Также недоставало воды, поселения подверглись нашествию крыс, выращивание табака и хлопка не окупало себя. Табака – из-за вмешательства короля в торговлю. А для обработки хлопкового сырья на экспорт не хватало технических средств. Прижились только посадки плодовых деревьев и сахарного тростника, и развивалось свиноводство. Испанцы, французы и голландцы угрожали островам со всех сторон. В 1635 г. испанцы напали на остров Ассосиэйшен и полностью уничтожили все поселение.

Акционеры компании встречались в Лондоне, в домах лорда Брука и Уорвика, частым гостем в обоих домах был Джон Пим, поскольку отвечал за всю организацию предприятия. Он был умелым управляющим и опытным администратором, всегда действовал быстро и решительно, обладал хорошей памятью и удивительной способностью собирать и анализировать информацию, а затем использовать ее в деле.

Акционеры «Провиденс компани», несомненно, обсуждали, собравшись, политические вопросы. Едва ли они могли избежать разговоров на подобные темы, поскольку на их религиозные и торговые интересы влияла церковная политика короля и его дружба с Испанией. Некоторые из них, конечно, платили дань уважения курфюрсту Пфальцскому во время его долгого и неудачного визита ко двору его дяди. В какой-то момент визита король, попытавшись изменить внешнюю политику страны, зашел настолько далеко, что дал устное согласие на войну с Испанией в Карибском море. Войну, которая должна была вестись за счет компании и с помощью ее кораблей. Столкнувшись с постоянными потерями, которые несла компания, и катастрофическим состоянием поселений, акционеры были готовы принять решение о ее переводе на континент. Однако появившаяся возможность компенсировать все траты с помощью каперства открыла перед компанией новые перспективы. Поэтому летом 1637 г. акционеры вложили в предприятие еще 100 тысяч фунтов и решили продолжить его деятельность. Их первоначальные идеальные планы создания образцового общества так и не реализовались, все закончилось лицензированием капитанов пиратских судов в обмен на часть получаемых ими прибылей. Результаты деятельности «Провиденс компани» были удручающими, но все же она была наследницей традиций Елизаветинской эпохи.

Частное дозволение короля руководителям компании вести их собственную войну против Испании не повлияло, по их мнению, на общий курс внешней политики. Сэй, Брук, Уорвик, Хэмпден, Пим и их друзья, как никто другие в Англии, понимали, что отказ короля поддержать курфюрста означал с его стороны предательство протестантского дела и упущенную возможность вести войну справедливую, почетную и успешную.

Религиозная и внешняя политика короля внушала опасения его оппонентам за будущее страны при его авторитарном правлении. Небольшой факт, чисто случайное событие, на которое Принн обратил внимание в его «Новостях из Ипсвича», казалось, все объяснял. В переизданном в 1636 г. молитвеннике была опущена молитва за здравие Елизаветы, королевы Богемии, и ее семьи. Молитва о сестре короля читалась, когда у Карла еще не было детей, а она де-факто была наследницей трона. В 1636 г. у короля уже было пять детей. Количество имен его родственников, которые по праву могли быть включены в текст молитвы, было, естественно, ограничено. Но исключение Елизаветы было, по мнению критиков ее брата, зловещим знаком.

Король с презрением смотрел на подобные глупости, но он ошибался, поступая так. Вот где была опасность: слишком многих его подданных объединяли одни и те же страхи и одно и то же возмущение его религиозной и внешней политикой.

Глава 3. Королевский мир и доходы короля

Недоверие, рожденное церковной политикой короля, могло бы в меньшей степени повредить его планам, если бы у него были успехи в управлении государством. Власть, которой не доверяют, может быть эффективна только в одном случае – если ее боятся. И Карл мог бы достичь того, чего хотел, если бы его администрация смогла вызвать к себе уважение и добилась полной покорности народа.

Англия была богатейшей, влиятельнейшей и ценнейшей частью владений короля, и его истинная власть опиралась на английскую администрацию. Ни один уважающий себя английский юрист не стал бы в то время оспаривать утверждение, что «право монарха править – это фундаментальный закон». Но вызывало споры, в какой форме должно осуществляться это правление. Король считал, что в его доброй воле уважать и защищать народные свободы. Высказывалось и такое мнение, что законы только принимают, но не всегда требуют их исполнения. На практике, чтобы провести закон в жизнь, требовалось согласие и сотрудничество королевских подданных, селян и горожан, мировых судей, констеблей, шерифов и лордов-лейтенантов во всей стране, кому была делегирована власть. «Власть короля – это краеугольный камень в фундаменте административного управления», – сказал один из сторонников короля. Но в фундамент положено много других камней, кроме краеугольного. Можно по-другому выразить метафору. Король – источник справедливости, но река, берущая в нем начало, разбивается на более мелкие потоки и каналы и орошает всю страну. У всех есть только теоретическое и отдаленное понятие об источнике, откуда текут воды справедливости.

Король лично назначал судей, чьей первейшей обязанностью, как он это понимал, было поддерживать его власть. Фрэнсис Бэкон, канцлер отца Карла, называл судей «львами, сидящими под троном». Если львы начинали громко рычать и сотрясать трон, вместо того чтобы его поддерживать, необходимо заставить их замолчать. Ни Иаков I, ни Карл не испытывали при этом колебаний и так и поступали. Иаков отстранил от дел главного судью лорда Кока, назойливого защитника общего права, а Карл сместил главного судью лорда Кру, когда тот оказался признать законность его очередного требования денег. Для того чтобы его власть над судьями не вызывала ни у кого сомнений, король изменил формулу их присяги при назначении. В прошлом судьи продолжали занимать должность до тех пор, пока честно выполняли свои обязанности (quamdiu se bene gesserint – лишь бы вели себя хорошо, лат.). Во времена Карла (durante bene placito – в хорошие времена, ит.) судьи назначались по желанию короля.

Король внимательно следил за всеми законодательными исследованиями и пресекал те из них, в результате знакомства с которыми у судей могло возникнуть неправильное мнение. Исследователь сэр Роберт Коттон обнаружил в исторических документах эпохи баронских войн в правление Генриха III свидетельства о существовании доктрин о власти, критически относившихся к правам короля. Библиотека лорда была конфискована, а сам он потерял доверие при дворе. Король также запретил дальнейшую публикацию комментариев к законам, написанных Эдвардом Коком, опечатал его бумаги и сослал бывшего главного судью Англии и Уэльса в сельскую глушь.

Такие действия могли бы иметь смысл, если бы король назначал судьями людей принципиальных и достойных, но его выбор часто падал на людей честолюбивых и угодливых, а то и взяточников. Джон Финч и Джон Брэмстон, занимавшие пост главного судьи, были опытными и образованными юристами, но Финч слыл человеком беспринципным и честолюбивым, а Брэмстон был слаб и податлив. Эдвард Литлтон и Джон Бэнкс, генеральный солиситор и генеральный прокурор, считались людьми очень честными и достойными своей должности. Но, как правило, цена доходных мест была известна всему Уайтхоллу, и перспективы соискателей открыто обсуждались.

Со временем судьи все больше начинали походить на овец или даже шакалов и постепенно теряли уважение в народе. Это не касалось отношения к закону, поскольку закон существовал независимо от королевских теорий или коррупции судей, и в этом была его сила.

Везде в королевстве правосудие осуществлялось во множестве небольших местных судов, и истинными хозяевами Англии во всех делах, касавшихся повседневной жизни подданных, были местные мировые судьи – мелкопоместные джентри на селе и олдермены в городах. Судьи собирались в административном центре графства четыре раза в год, устанавливали ставки заработной платы и обсуждали состояние экономики в графстве и его нужды. Они имели право судить за все преступления, за исключением государственной измены и правонарушений, совершенных слугами короля. Подобные дела, а также те из них, которые представляли особую сложность с точки зрения закона, должны были рассматривать королевские судьи на выездных сессиях суда присяжных.

В период между сессиями мировые судьи разбирали будничные дела деревенских жителей. Они направляли праздных гуляк на работы в поле во время сбора урожая, давали разрешение на открытие паба, помещали незаконнорожденных детей в приюты, отправляли женщин легкого поведения и бродячих нищих в исправительные дома, оказывали помощь больным, беднякам и калекам. Их обязанностью было также поддерживать в исправном состоянии дороги и мосты.

Бесконечные мелкие конфликты, связанные с нарушением границ земельных участков, которые случались в сельской местности в условиях чересполосной системы землевладения и отсутствия каких-либо ограждений, были прерогативой старых манориальных судов – Корт-Лит (Court Leet) и Корт Барон (Court Baron). Лорд манора или его дворецкий восседали в кресле судьи и расследовали нарушения границ, случаи браконьерства и нанесения ущерба парковым насаждениям, а также расследовали мелкие дела мошенников и нарушителей общественного порядка.

Нельзя сказать, чтобы лорды маноров и мировые судьи в городе или деревне особенно хорошо разбирались в законодательстве. Даже несмотря на то, что многие из них обучались какое-то время в Судебных иннах в Лондоне. Для них было написано специальное пособие, которое помогало им в разрешении трудных вопросов, да и здравый смысл судей был так же важен, как и знание законов.

Координационный центр этой широко разветвленной судебной системы находился в Вестминстере, в древнем зале которого и в соседних с ним зданиях проходили сессии четырех судов – Суда Королевской скамьи, Суда общегражданских исков, Суда по делам казначейства и Апелляционного суда. Отличия между двумя первыми судами были незначительны. Суд Королевской скамьи занимался в основном судебными делами, возбужденными короной против подданных, Суд общегражданских исков – исками подданных против подданных. Во главе каждого был главный судья, которому в помощь были приданы трое судей и который имел право исправлять ошибочные решения, принятые судами низшей инстанции в королевстве. Суд по делам казначейства, четверых судей которого по ошибке называли баронами казначейства, рассматривал дела, связанные с налогообложением. К помощи Апелляционного суда прибегали, когда рассматривалось особенно сложное дело и для принятия решения собирались судьи всех трех судов.

Слушание дела во всех этих трех судах было открытым. Правосудие вершилось в Англии в шумной, публичной манере. Вестминстер-Холл был разделен на несколько небольших судебных залов, отделенных друг от друга невысокими, по плечо человека, перегородками. Одновременно могли слушаться несколько дел, так что можно было слышать и видеть все, что происходило в соседних залах; в качестве невольных свидетелей могли оказаться случайно проходившие мимо люди. То, что было верно для Вестминстер-Холл, было равным образом верно и для небольших судов в городах и деревнях. Отправление английского правосудия было привычным, поучительным и развлекательным представлением среди серой обыденности повседневной жизни, и аудитория смотрела его с полупрофессиональным интересом, так как среди нее были те, кто уже сам побывал актером в ежедневной драме. В качестве истца или ответчика, в качестве свидетеля или поручителя или мелкого чиновника суда большая часть населения в то или иное время сталкивалась с законом. Не только богачи и власть имущие знали законы и умели ими пользоваться. Поденщик и извозчик, чернорабочий и лодочник уснащали свою речь, сидя в пабе, жаргонными словечками из судейской лексики и имели общее представление о законе и о своих правах.

Почти не имеется свидетельств в эту эпоху в Англии, что люди боялись прибегать к помощи закона для защиты своих прав. Конечно, существовала коррупция всех видов, взяточничество и подкуп. Но общество складывалось из взаимозависимых групп людей, и в их интересах было поддерживать справедливые взаимоотношения. Бродяги и «люди, не имеющие хозяина» были постоянными жертвами закона, но они не всегда были беззащитными, иногда им удавалось выиграть процесс.

В остальном английская страсть к тяжбам, присущая всем классам общества, отражает общее отношение к закону. Закон существовал для того, чтобы защищать человека, и для подтверждения его социального статуса. Он был слугой и защитником, но никак не господином. Более того, в Англии юристы и обыватели не были враждебны друг другу. Это было верно даже в отношении представителей самых низов общества – простой чернорабочий понимал закон и иногда принимал участие в заседании своего местного суда. Но, несомненно, это было занятием в первую очередь образованных классов. В лондонском районе Холборн располагались корпорации барристеров Судебные инны (Inns of Court) – Линкольнс-Инн (Lincoln's Inn), Грейс-Инн (Gray's Inn), Иннер-Темпл (Inner Temple), Миддл-Темпл (Middle Temple). В эти заведения чаще, чем в Оксфорд или Кембридж, посылали своих сыновей провинциальные дворяне и зажиточные горожане, чтобы те посмотрели на жизнь и немного научились юриспруденции. Богатые и бедные молодые люди жили вместе в этом районе. Бесшабашный и шумный Августин Гарланд; серьезный Мэттью Хейл, который читал по шестнадцать часов в день; интеллектуалы Джон Хатчинсон и Эдвард Хайд, обсуждавшие музыку, философию и литературу. Они ходили на одни и те же лекции, посещали те же часовни и совместно весело праздновали Рождество. Судебные инны были для них третьим «университетом» в Англии, а с точки зрения их влияния – первым. Именно здесь юношеская дружба положила начало союзу тех людей, которые писали, разъясняли и применяли законы. Это был прочный бастион, который мог отразить возможное посягательство на судебную власть со стороны короля и церкви.

Король контролировал назначение судей, но не мог контролировать применение закона, судебная машина действовала сама по себе. Во время выездных сессий суда присяжных королевские судьи информировали местных мировых судей о политике короля, давали общие указания на будущее и наказывали, если указания короля не выполнялись должным образом. Но в конечном счете распоряжения короля выполнялись, если только мировые судьи намеревались их выполнить, и не существовало никаких эффективных средств, чтобы заставить судей принять непопулярные в народе меры. Королевский совет мог преследовать, наказывать и увольнять непокорных мировых судей, но, если большинство их были в оппозиции к королю, невозможно было распустить весь судейский корпус. Кто тогда стал бы исполнять их повседневные обязанности в сельской местности?

Королева Елизавета держала своих судей в благоговейном страхе перед королевской властью, любого нерадивого судью могли призвать для отчета на Королевский совет. Но она держала руку на пульсе страны и избегала противоречий с общественным мнением. Таким образом, она создала и поддерживала хрупкое равновесие между властью короны и требованиями подданных. Ее уважали и боялись одновременно, но ее любил народ, и она никогда не позволяла идти против воли своих судей и своего народа.

Король Карл тоже был высокого мнения о роли королевской власти в поддержании баланса интересов. Когда он начал править, уже не опираясь на поддержку парламента, то принял мудрое решение наладить регулярный контакт мировых судей с королевской властью, требуя от них присылать на Королевский совет полугодовые отчеты о своей работе. Король также выступил с несколькими заявлениями о Законе о бедных, целью которого было предотвратить распространение эпидемий и наступление голода, в связи с недостатком зерна, облегчить положение должников, проявить попечение об инвалидах, контролировать санитарное состояние домовладений. Об этих двух инициативах можно говорить как о прообразе благотворительной социальной политики, которую проводит корона. Одной из целей ее было укрепление власти Королевского совета за счет передачи ему части административных полномочий от местных властей.

Однако успех эксперимента зависел от того, насколько решительно его стали бы проводить в жизнь. Через два года обо всех заявлениях уже было забыто, и законодательная деятельность прекратилась. Когда, например, король попытался облегчить бедственное положение ткачей с помощью закупок государством шерстяного сырья и перераспределения его среди прядильщиков в каждом районе, обнаружилось, что правительству недостает административного опыта, властных полномочий и простого умения наладить сотрудничество между мировыми судьями в этом вопросе. Намеченный план так и не был реализован, и эта неудача нанесла урон престижу правительства, и мировые судьи еще больше его возненавидели.

Однако король все еще продолжал быть источником правосудия. С помощью Тайного совета и Канцлерского суда он мог исправлять ошибки любого суда в королевстве, а таких ошибок было множество.

Высокие издержки судопроизводства и коррупция были основными пороками судебной системы. У юристов были большие гонорары, составление документов обходилось дорого, в каждом суде имелось невиданное количество клерков, переписчиков, привратников. Каждый стряпчий ожидал соответствующего вознаграждения за свои труды, каждый клерк был готов оказать дополнительную помощь той тяжущейся стороне, которая заплатит больше, а если она забыла это сделать, то обязательно ей навредят. Вокруг судов толпились лжесвидетели, стремившиеся заработать на своем позорном ремесле. Рассмотрение дел могло затягиваться до бесконечности подкупленными клерками, и люди несли от этого большие убытки. Ни один человек не сомневался, что богач, и к тому же со связями, мог выиграть процесс против неимущего бедняка. Случалось, причиной судебных дел становилась простая месть; крупный землевладелец имел чуть ли не всех судей у себя в кармане. Многие власти предержащие брали взятки, и, согласно свидетельству венецианского посла, которого потрясла подобная практика, такое поведение считалось вполне естественным и безобидным.

Но все равно закон почитали и в него твердо верили. В большинстве случаев в судах рассматривали дела людей, принадлежавших к одной и той же социальной группе, когда разница во взятке – в четыре или шесть пенни – не столь сильно влияла на окончательное решение суда. Существовало убеждение, что, несмотря на нечестность и взяточничество в судах, закон должен работать.

Канцлерский суд, обязанностью которого было обеспечить защиту каждому юридическому лицу, кому не давало такую возможность общее право, был в то время, по общему признанию, самым дорогим и наиболее коррумпированным судом в королевстве. Это был суд, который защищал интересы сильных мира сего, тех, кто имел влияние при дворе, тех, кто намеревался с его помощью бороться со своими соперниками или даже разорить их. Суд по делам опеки, самый непопулярный суд в королевстве на протяжении нескольких поколений, вызывал у мелкопоместных дворян страх и ненависть, так как незаметно для общества стал не чем иным, как средством получения доходов для короны за счет любого имущества, унаследованного несовершеннолетним гражданином, любого оспариваемого завещания. Оба этих суда всячески затягивали рассмотрение дел, к чему приложили руку продажные вымогатели-клерки.

Суд Звездной палаты, наиболее важный из прерогативных судов, имел лучшую репутацию, хотя и не безупречную. По сути, это был совет при короле с двумя главными судьями. Суд был создан Генрихом VII с целью защиты подданных от произвола власти. Звездная палата имела право наказывать взяточников и шантажистов, могла вмешиваться в судебный процесс, чтобы защитить простого человека от преследования со стороны какого-либо надменного богача, и она же могла призвать мирового судью к порядку. Но суд, созданный с целью пресечения злоупотреблений, сам стал их жертвой. Король хотел заставить замолчать критиканствующие голоса, обличавшие суд, правительство и Церковь, а также, по его мнению, тех его противников, кто клеветал на его друзей и священников. Намереваясь заставить своих подданных бояться его власти, он прибегнул к наложению больших штрафов и санкционировал унизительные наказания. Ему не удалось запугать своих подданных, они лишь потеряли веру в Звездную палату как защитника их интересов и стали относиться к ней с подозрением.

Королевскому совету подчинялись еще три суда: Суд Севера в Йорке, Суд Уэльса и Валлийской марки в Ладлоу и Суд Замковой палаты в Дублине. Эти суды должны были, имея право на применение карательных и оборонительных мер, способствовать упрочению королевской власти на периферийных территориях его владений. Они предоставляли лорду-президенту Севера, лорду-президенту Уэльса и Валлийской марки и лорду-наместнику Ирландии необходимые полномочия для сдерживания честолюбивых устремлений могущественных лордов, которые в этих отдаленных областях могли нарушать права подданных его величества. Из всех трех судов только Суд Уэльса вызывал меньше всего нареканий. Его возглавлял граф Бриджуотер, который старался держаться в стороне от политики. Обязанности лорда-президента Севера и лорда-наместника Ирландии выполнял одновременно виконт Уэнтворт, что было для него нелегкой задачей. Он придерживался более твердого курса, чем Бриджуотер. Его усилия были направлены на защиту простого народа от произвола крупных землевладельцев. В Ирландии монаршее правосудие вершилось быстро, без проволочек и подкупов, что было положительно воспринято населением.

Наихудшей чертой судов прерогативы было то, что они поощряли доносительство. Они не всегда были достаточно компетентны, чтобы отличить ложную информацию от правдивой. Невиновный человек, представ перед Судом Звездной палаты, мог в равной мере легко пострадать наравне с преступником по ложному доносу. Любые случайно вырвавшиеся во время ссоры гневные слова могли быть неверно истолкованы осведомителем. Некий здравомыслящий судья высказал простую мысль, что если доносители будут и дальше в таком темпе продолжать свою работу, то каждая склока в стране будет рассматриваться на Королевском совете.

В череде событий одно вызвало особенную критику со стороны мирян и юристов. Суд Высокой комиссии начал тесно сотрудничать с Судом Звездной палаты, церковный суд и светский объединились, чтобы вершить жестокое правосудие. Когда доктор Александр Лейтон, пуританский проповедник, написал памфлет, обличавший англиканских епископов, Суд Высокой комиссии лишил Лейтона сана, а Суд Звездной палаты приговорил его к публичной порке и пожизненному заключению.

В ту эпоху, когда клеймение и порка были обычными наказаниями, прерогативные суды не обладали монополией на жестокость, но общественное мнение очень четко различало, что есть дозволенное и недозволенное варварство при выполнении приговора. В строго иерархическом обществе многое зависело от социального положения жертвы. Все понимали, что юристы, врачи и клирики, имевшие университетское образование, носившие чистое белье, черные мантии, шляпы и перчатки и писавшие слово «дворянин» после своей фамилии, не должны были подвергаться физическому наказанию, которое было уделом визгливых проституток и пьяных бродяг. Когда палач, готовый пустить в дело плеть, вежливо обращался к своей жертве «сэр», было понятно, что сложилась ненормальная ситуация.

Прерогативные суды имели еще одну зловещую особенность. В Англии, согласно общему праву, было невозможно применение пытки при дознании. На нее мог дать разрешение только король. Известный юрист Джон Селден размышлял: «Дыбу нигде не используют так, как в Англии. В других странах к ее помощи прибегают, если при следствии применяется принцип semiplena probation, то есть „половинчатого доказательства“, когда для того, чтобы получить полное доказательство вины человека, в случае если он не сознается, его вздергивают на дыбе. Но здесь, в Англии, они просто пытают человека, неизвестно зачем, не во время судопроизводства, а просто когда кто-то попросит». Король Иаков поступал так неоднократно, король Карл прибег к этому только один раз. К сожалению, подозреваемый оказался невиновен.

Добейся король того, чтобы суды прерогативы были уважаемы, добейся он подлинного контроля над мировыми судьями, то прошел бы по пути превращения его власти в реальную власть далеко вперед. Но он не мог сосредоточить свое внимание на одной цели. Зачастую он просто хотел получить сиюминутную выгоду. Он занимал трон двенадцать лет, семь из них правил без помощи парламента и не участвовал в войнах. И все же было понятно каждому вдумчивому наблюдателю, что он не снискал в народе доверия к своей власти и не смог укрепить ее настолько, чтобы не нуждаться во всенародном одобрении.

Причину плохого управления, или, если выразиться точнее, отсутствия управления, следовало искать в его администрации. Для воплощения в жизнь своих планов Карл нуждался в таких министрах, которые были у королевы Елизаветы, рассудительных и целеустремленных в своем служении стране. Но, по сути, советники короля были слабы и продажны, сам Совет раздирали противоречия.

Правительство Англии не могло осуществлять свою деятельность из-за Королевского совета, точнее, сплоченной группы внутри его, которую называли «кликой», или Кабинетом. В критические моменты, или в особых случаях, когда лорд-наместник Ирландии приезжал с отчетом, король присутствовал на заседании Совета. В обычных случаях он посещал его редко, так как Совет состоял из людей, которые постоянно находились при дворе или занимали там важные должности. Королю было удобней узнать мнение каждого члена Совета по отдельности в любое подходящее для него время. И поскольку принимать окончательное решение было его прерогативой, наиболее важные из них он принимал наедине.

Совет, по существу, был советом придворных. Почти не делалось попыток найти какого-либо наиболее опытного человека для решения той или иной важной проблемы. Король предпочитал выбирать из своих друзей и слуг тех, кто был наиболее близок ему по своим взглядам. При этом он опирался на ничем не обоснованную уверенность, что они обладают глубокими познаниями и необходимыми навыками управления. Среди этой случайно сложившейся группы аристократов и судебных чиновников выделялись несколько человек. Это был Уильям Сесил, граф Солсбери, один из наименее видных государственных деятелей, представитель выдающегося семейства, известный своей предусмотрительностью и скупостью, никогда не имевший своего мнения. Это был Филип Херберт, граф Пемброк, который скрывал свое коварство под маской шута; у него был раздражительный властный характер, он не стеснялся крепких выражений и хвастался своей неграмотностью, что было исключением в культурном обществе. Он сохранял благоволение короля отчасти из-за того, что мог организовать самую лучшую охоту в Англии, отчасти из-за своего эксцентричного поведения, которое отвечало особому чувству юмора короля. В основном же его близость к королю объяснялась тем, что он был фаворитом короля Иакова во времена своей юности. Карл всегда хорошо относился к тем, кого любил его отец. Еще один из его советников, который поднялся наверх благодаря тому же, был Генри Рич, граф Холланд. За свои темные глаза и гладкие черные волосы он получил прозвище Эль Конде. Однако под очаровательной внешностью ловеласа и модника скрывался упрямый, невежественный и мстительный человек. Холланд был младшим братом графа Уорвика, пирата-пуританина и самого известного лорда, оппозиционного двору. Хотя он мало чем походил на своего энергичного и предприимчивого брата, но продвигал его интересы везде, где только мог, поэтому нельзя сказать, что он был беспристрастным советником короля. В сравнении с этими тремя особами граф Нортумберленд отличался интеллектом. Его письма свидетельствуют о нем как о человеке проницательном и здравого рассудка; он также знал достаточно хорошо морское дело и проявил себя, служа при лорде верховном адмирале.

В английском Совете заседали два шотландских лорда – маркиз Гамильтон и герцог Леннокс. Гамильтон, бывший фаворитом короля с детства, человек недалекого ума и хитрый, был самоуверен в своих суждениях. О характере Леннокса можно узнать по портрету Ван Дейка. Это был добрый простодушный юноша, но далеко не умный.

Церковным казначеем был Уильям Джаксон, епископ Лондонский; это был прелат с изысканными манерами, известный своей честностью. Канцлером казначейства был лорд Фрэнсис Коттингтон, безответственный, но славный малый, сообразительный и остроумный человек, не обремененный моральными принципами. Все его любили, но в то же время никто ему не доверял. Были два государственных секретаря: трудолюбивый, преклонных лет Джон Коук, честный человек, но совершенно не способный справиться со своими клерками-взяточниками. И энергичный Фрэнсис Уиндебэнк, в каждой бочке затычка, у которого были многообещающие сыновья и которых он должен был где-то пристроить. В качестве их компаньона выступал контролер королевского двора сэр Гарри Вэйн, бойкий коротышка, честолюбивый и с большим самомнением.

Все эти персонажи были настоящие ловкачи, которые использовали свое положение для того, чтобы добиться доходных мест для себя, своих родственников и друзей. Королева, обладая веселым нравом и вечно занятая, легко вовлекалась в различные интриги, поощряла их, и лорды находили других бездельников-придворных, желавших принять в них участие. Хотя лорд Нортумберленд не был по натуре интриганом, но у него были брат и сестра, которые отличились в этом деле. Это были Гарри Перси и прекрасная графиня Карлайл, наперсница королевы. У короля были не менее опасные друзья – пользовавшиеся наибольшим доверием двое его приближенных Уилл Мюррей и Эндимион Портер, для друзей просто Дим, опытные мастера закулисных махинаций. Из-за этих и подобных им людей Королевский совет стал средоточием придворных интриг, но никак не главным органом управления правительства.

В Шотландии и Ирландии тоже были свои Советы, подобные Королевскому совету в Англии. В Ирландии во главе его стоял вице-король, лорд-наместник, сильный и энергичный правитель, самовластно управлявший страной. В Шотландии не было вице-короля, король правил своей родной страной непосредственно из Англии, но его английский Совет не имел права вмешиваться в дела другой страны. Королевский совет в Шотландии был слишком далек от Лондона, чтобы король мог обсуждать с ним текущие дела реальным образом. Связующим звеном был государственный секретарь Шотландии лорд Стирлинг, который передавал все пожелания короля Совету в Эдинбурге, чьей основной задачей было исполнять эти пожелания. Разработал эту особую форму управления король Иаков. «Я сижу здесь и управляю Шотландией с помощью своего пера», – заметил он с удовлетворением, но смог добиться небывалой покорности страны только после двадцати лет правления благодаря своей хитроумной политике и интригам. Во времена его сына все изменилось. Правительство Шотландии теперь уже считалось с мнением вождей горных кланов и лордов и лэрдов равнинной части страны. В начале XVII в. была введена система мировых судей, но те всецело зависели от власти вышеупомянутых лиц. Для шотландского законодательства имела значение точка зрения судей Сессионного суда.

Совет короля Иакова представлял их интересы, прислушивался к их мнению и уважал его.

Совет короля Карла не занимался ничем подобным. Пытаясь сделать его более сговорчивым, король исключил из его состава судей Сессионного суда и на освободившиеся места выбрал совсем незначительных личностей, обойдя при назначении видных и влиятельных аристократов в надежде, что они будут более послушны его воле. Это был только вопрос времени, пока он сможет понять, что его власть в шотландском Совете уже не была никакой властью.

Шотландские советники обладали меньшими возможностями для взяточничества и интриг, чем их английские коллеги, однако воспользовались всем, что было в их распоряжении, так казначей лорд Тракуэй значительную часть своего состояния приобрел, находясь на своем посту, что подтверждали многие.

Советники в обеих странах могли быть коррумпированы, часто не желая этого. Позиция некоторых министров короля Карла как в Шотландии, так и в Англии не только не имела прецедентов, но и была уникальной в истории Британских островов. Их советы и мнения систематически отвергались королем или не принимались во внимание. Однако он продолжал держать их в своем Совете и ожидал от них поддержки в проведении своей политики. Они не могли подать в отставку, поскольку такой поступок, как уход из Королевского совета, стал бы считаться позорным, и они сами были бы виноваты в этом. Такие государственные деятели, как Нортумберленд в Англии и лорд Лорн в Шотландии, были вынуждены служить, хотя с каждым годом для них становилось все более сложным служить честно и сохранять лояльность.

Два наиболее умных министра короля – архиепископ Кентерберийский и лорд-наместник Ирландии – были на голову выше своих коррумпированных и откровенно слабых коллег и были преданы идеалам короля. Однако Карл так же пренебрегал их советами, как и советами своих недалеких помощников.

Он поддерживал планы архиепископа в отношении церкви, но в других вопросах не переносил его вмешательства. Королева очень не любила Лода, и, словно следуя жене, Карл выступал против него почти по всем обсуждаемым проблемам. Например, не принял его совета не оказывать предпочтения католикам и был раздражен, когда Лод привлек его внимание к сложным и спорным аспектам королевской внутренней политики. После очередного трудного разговора с королем Лод жаловался: «Король более склонен не слушать, чем просто выслушать».

Лорд-наместник Ирландии, другой выдающийся советник, был обязан в основном своим положением Лоду. Вероятно, именно Лод убедил Карла предложить место в Совете и титул одному из самых беспокойных членов палаты общин в парламенте 1628 г. Лод прекрасно понял, что рвение, с которым Томас Вентворт выступал против короля, объяснялось его желанием сформировать достойное правительство и что у него не было претензий к королевской власти. Предложение было принято, и главарь разгневанной палаты общин превратился в наиболее ревностного слугу короля.

Вентворт, высокий и худощавый уроженец Йоркшира, внушал почтительный страх одним своим внешним видом. У него был тяжелый характер, и он был начисто лишен обаяния. Его диктаторские замашки, которые свидетельствовали, что он осознает важность своего положения, вызывали неприязнь. Но он был способен на сильные и глубокие чувства привязанности и простой верности, которые заставляли любить его тех, кто знал его лучше других. В качестве практичного администратора он сделал много хорошего для Северной Англии, а еще больше – для Ирландии. Он был справедлив и бесстрашен, работал над каждой задачей с энергией и страстью. Подобно королю и Лоду, верил в возможность установления всеми признанной власти как основы доброго правления.

Карл, Лод и Вентворт имели свою мечту и, действуя сообща, могли осуществить ее, создать то самодержавное правление, которое изобразил на своих полотнах Рубенс и которое было представлено на маскарадах, устраиваемых в Уайтхолле. Но король не хотел предпринимать усилий, желал, чтобы все сделалось само собой, и сводил на нет все усилия своих двух лучших министров. Он поверил, что решил все политические проблемы, но на самом деле отложил их решение на неопределенное время. Карл поверил в эту иллюзию, слыша льстивые и невежественные голоса при дворе, и с каждым новым мирным годом все больше желал обманываться.

Дружба Лода и Вентворта была скреплена их общим разочарованием. Оба были глубоко преданы королю, но критически воспринимали его поступки. В своей переписке каждый детально излагал свое видение событий и глубоко сожалел, что при дворе и в Совете имеют место интриги. Эти письма показывают, что Лод и Вентворт прекрасно понимали суть происходившего и правильно оценивали ситуацию в стране. Союз этих двух людей, реализуйся он в полной мере, придал бы королевскому правительству силу, в которой оно так остро нуждалось. Но Карл, следуя старой неумной сентенции своего отца, не желал поддерживать тех людей, которые были сильнее его.

Король был человеком серьезным, но не отличался трудолюбием. Его суровая манера общения помогала скрывать простейшую истину, что ему было просто лень вникать в вопросы управления. Его невнимательное отношение к заседаниям Совета, нежелание прислушиваться к тревожным сообщениям, занятие охотой, которое отнимало у него три-четыре дня в неделю, страсть к коллекционированию произведений искусств или участие в богословских спорах – все это говорило об одном и том же: что он был не заинтересован в практических делах управления. Он впустую потратил отпущенное ему время правления, не воспользовавшись представившимися ему возможностями, в то время как два его способнейших министра, Лод и Вентворт, обменивались обеспокоенными посланиями, а случайно оказавшиеся у власти советники старались не расстраивать короля неприятными известиями и тем самым нарушать его спокойствие. Своими действиями они подрывали репутацию короля и к тому же пытались воспользоваться национальным богатством страны для своего обогащения.

Репутация королевской власти зависела в первую очередь от состояния национального богатства, поэтому требовалось обеспечить устойчивый рост королевских доходов. Постоянная потребность в деньгах препятствовала проведению королевской политики, а методы, которые избрала власть, чтобы получить их, были непопулярны и похожи на вымогательство.

Карл не был непосредственно ответственным за финансовые проблемы. По натуре он был человек осторожный, но у него были важные обязательства, стоившие больших денег, прежде всего это помощь сестре. Не в последнюю очередь много тратилось на приобретение произведений искусства. Его вины не было в том, что деньги падали в цене, а расходы государства росли. Он должен был изыскивать средства на нужды правительства, а эффективность его работы напрямую зависела от количества поступивших в бюджет денежных средств.

Часть земель, с которых в Средние века королевская власть получала доход, были распроданы в последнее столетие, чтобы иметь в распоряжении наличные деньги. Поступления от земельной ренты с оставшихся земель были значительными, но их сбор требовал все больше средств. Доходы от ренты в общей сумме королевских доходов можно было подсчитать, и поэтому зачастую их заранее отдавали в заклад. В правление Карла чистый доход с земли после всех необходимых выплат составлял только около 25 тысяч фунтов стерлингов (в начале правления его отца он был в три раза больше).

Значительная часть королевских доходов поступала от уплаты пошлин на импортные товары. Сумму этих налогов, известных как «корабельные деньги» и «пошлина с веса», определял парламент на весь период правления. Но первый парламент Карла I решился на беспрецедентный шаг: было принято решение: таможенный сбор остается за королем лишь на один год. С точки зрения нижней палаты это было оправданным решением, позволявшим контролировать политику короля, потому что парламентарии не доверяли политическому курсу короля и его советникам. Так и не придя к согласию ни с одним из парламентов, король все же настоял, чтобы оба таможенных сбора были установлены в том объеме, который он считал необходимым. Хотя некоторые разгневанные купцы отказались платить и по указу Королевского совета были посажены в тюрьму, большая часть торговцев была вынуждена уступить, чтобы не расстраивать свои дела, от которых зависело благополучие их самих и всей страны.

Процесс сбора налогов усложнялся по мере того, как росли объемы торговли и появлялись все новые требования короля. Королевские доходы должны были проходить через казначейство, однако не существовало государственного органа для их сбора, или, по крайней мере, одной большой централизованной организации. Взимание налогов отдавалось на откуп придворным и финансистам. Они платили оговоренную сумму королю, а оставшаяся часть из собранных налогов шла уже им, обеспечивая этим чиновникам значительный доход. Король, находясь в стесненном денежном положении, еще больше усугублял ситуацию: он тратил деньги до того, как поступали налоги. Карл также занимал деньги у налоговых откупщиков, что приводило к еще большей путанице при сборе налогов. Чиновники казначейства подсчитали, что через него проходило меньше половины предполагаемых доходов короля.

Кроме этих двух крупных источников доходов Суд по делам опеки предложил воспользоваться третьим позорным источником. Для дворянина оставить несовершеннолетнего сына своим наследником было настоящим бедствием. Управление поместьем переходило к короне, которое перепродавало ее опекуну по своему собственному выбору. Правда, корона обычно выбирала ближайшего родственника, но даже в таком случае расходы, связанные с опекунством, продолжавшимся до достижения наследником совершеннолетия, были высоки. Само поместье, после того как с него получили свою прибыль королевская власть и опекун, часто оказывалось на грани разорения. Король это прекрасно понимал, но «сиротский суд» обеспечивал ему доходы, и поэтому его не собирались реформировать. В то время Суд опеки находился под контролем неразборчивого в средствах Коттингтона, который резко увеличил его доходность к выгоде короля и своей собственной. В 1637 г. было получено 61 972 фунта, доходы увеличились более чем на 25 тысяч фунтов стерлингов с начала правления Карла.

Советники короля в области финансов не жалели усилий, чтобы изыскать новые источники доходов. Было предложено использовать два основных способа: возродить устаревшие средневековые практики и повысить налоги на продукцию быстро развивавшихся промышленных предприятий и торговлю. Это предложение выдвинул опытный старый юрист Уильям Ной, один из основных советников короля на протяжении последних нескольких лет.

В феодальной Англии каждый землевладелец в случае войны был обязан явиться на королевскую службу или сделать денежный взнос, если был не в состоянии прибыть лично. Эта практика, к крайнему неудовольствию джентри, была возрождена, за титул рыцаря они платили требуемую денежную сумму, которая освобождала их от военной службы. Но и те, кто отказывался от нежеланного титула, тоже должны были платить.

Больших прибылей ожидали от возрожденных Ноем старых «лесных законов». Когда пропитание короля и его свиты действительно зависело от количества дичи, которую они запасали в охотничий сезон, считалось преступлением огораживать разбросанные в разных концах королевства большие участки королевского леса или вторгаться на них. Когда потребность в дичи у короля стала менее настоятельной, большая часть той территории, которая некогда была королевским лесом, стала использоваться под пастбище или распахиваться и постепенно перешла в частное владение. Король неожиданно решил провести расследование, как процесс отчуждения земель проходил в течение последнего полувека. Выявленные нарушители закона были вынуждены заплатить большие штрафы, хотя король иногда разрешал их снизить, но это было слабой компенсацией пострадавшему за причиненное неудобство и испытанное чувство страха.

Следующим шагом Ноя стало возрождение налога Елизаветинской эпохи, так называемых «корабельных денег». Этим налогом облагали морские порты и прибрежные регионы, он шел на строительство и содержание военно-морского флота. Суммы устанавливал Королевский совет, собирали налог мировые судьи и шерифы, и он непосредственно вносился в казначейство флота. Во многих отношениях это был наиболее удачный и экономичный из королевских планов, утекали лишь незначительные денежные суммы, в основном уходившие на сбор налога, и сам налог использовался по своему прямому предназначению.

Поразительно, как удалось Ною избежать принятия антимонопольного законодательства. Королева Елизавета сделала счастливое открытие, что может получать деньги, даруя право торговли на отдельные товары или на производство какого-либо товара зажиточным предпринимателям. Злоупотребления подобным монопольным правом, ставшим источником дополнительных доходов для членов парламента, часть которых они передавали короне, вызвали возмущение у нижней палаты, и в 1624 г. решением парламента эти права были признаны незаконными.

Уильям Ной нашел выход из сложившегося положения. В будущем монопольное право будет предоставляться только тем лицам, которые начали развивать свое собственное производство; вполне понятно и справедливо, что те люди, которые развивают новые виды производства, должны пользоваться особым покровительством. Слово «монополия» было заменено на «патент». Король предоставлял патенты проектантам, которые хотели иметь исключительное право на выпуск, например, бобровых шляп или медных булавок, так как только они обладали наиболее эффективным способом их производства, и они должны были быть защищены от конкуренции, пока не встанут на ноги. Некоторые патенты давались на различные эксперименты, большинство – по самым тривиальным причинам. Монополии, изгнанные решением парламента, давали отдачу в трехкратном размере в ином виде, что никого не могло обмануть. Потом стали выдаваться права не только на производство товара, но и на его перевозку, и система их выдачи стала все более усложняться.

Для получения денег, кроме выдачи патентов, король воспользовался так называемой регистрацией компаний. За определенную сумму регистрировалась новая компания, например, кожевников, при этом им предоставлялось право организовать свое собственное производство. Причина выдачи патентов и регистраций была чисто финансовой, но за ними скрывался политический подтекст. Предоставление патента могло быть использовано с целью поставить под контроль короны отдельные отрасли производства, прибегнув, таким образом, к примитивной национализации производства. Повод для регистрации был чисто экономический. Многие старые компании перестали быть корпорациями ремесленников и превратились в корпорации купцов: они просто продавали товары, которые были произведены другими. В обществе происходили революционные изменения: ремесленников вытесняли купцы, объединенные в компании, которые становились всего лишь поставщиками произведенной ими продукции, и для них оставался всего один шаг до использования труда наемного рабочего. Тем не менее независимые ремесленники пытались объединиться в компании, которые могли вести на равных переговоры с торговцами, которые покупали и торговали их товарами на рынке. Королевское разрешение на регистрацию было разумной попыткой улучшить положение ремесленников, направить в нужном направлении происходившие в стране социальные и экономические перемены и установить надежную связь между короной и ремесленником для защиты его от возможной эксплуатации со стороны перекупщиков.

Если бы план социально-экономических преобразований, разработанный в правление Карла и предвосхитивший план Кольбера во Франции, принятый спустя полвека, был претворен в жизнь, он мог бы не только создать прочный союз королевской власти и ремесленников, но, что более важно, направить Англию по пути, ведущему к просвещенному этатизму.

Но долгосрочные и перспективные экономические планы были заложниками сиюминутных нужд короля. Взыскание штрафов, а не защита бедного человека от посягательств богача, было первейшей заботой при применении «лесных законов». Первоначально их целью было предотвратить депопуляцию, и они были направлены против тех, кто огораживал общинные и пустующие земли. Но король, когда это было выгодно с финансовой точки зрения, сам проводил политику огораживания общинных земель.

Показателен следующий эпизод. Шантаж короля, направленный против лондонской «Винтнерс компани», породил нехорошие предчувствия в Сити. Король потребовал от компании платить ему 4 фунта за каждую бочку вина. Когда они отказались, Звездная палата издала указ, запрещавший компании готовить мясные блюда для клиентов. Поскольку «Винтнерс» давно занималась этой подсобной торговлей, запрет принес им ощутимые убытки. Они заплатили 6 тысяч фунтов стерлингов королю в надежде, что он отменит этот указ. Вскоре, однако, все повторилось: до сведения «Винтнерс» было доведено, что для окончательной отмены решения суда необходимо, чтобы компания согласилась выплачивать королю 1 пенни за каждую кварту проданного вина. Некоторые члены компании были настроены сопротивляться и обратиться в Звездную палату, но глава компании олдермен Абелл был прежде всего бизнесмен, а уже потом для него речь шла о принципах. Он спас компанию от дальнейших бед, выговорив сделку с королевским шталмейстером маркизом Гамильтоном. Компания обязывалась платить 30 тысяч фунтов стерлингов в год (4 тысячи фунтов из общей суммы – Гамильтону) за привилегию готовить обеды наряду с продажей вина.

В начале правления короля обнаружился дефицит соли в королевстве, и Карл начал подумывать о введении королевской монополии на соль, как это было сделано во Франции. Следовало обложить налогом соль, предмет первой необходимости, и обеспечить тем самым постоянный доход. Крайняя потребность в деньгах вынудила его выдать не один, а два патента на добычу соли. Естественно, между обладателями патентов возник конфликт. Их действия также не нашли понимания у жителей Ярмута, когда они попытались поставить чрены для выварки рассола на проверенных временем общинных землях. К тому же обладатели патентов постоянно вмешивались в дела заготовки и продажи соленой рыбы, очень важного для людей продукта, что крайне раздражало рыбаков и купцов по всей стране. Недовольный работой обоих соперничавших обладателей патентов, Карл возродил старый налог на соль, чтобы отдать на откуп его сбор за довольно значительную сумму. Монополисты потребовали освободить их от уплаты налога, и Карл начал преследовать их в судебном порядке в интересах откупщика, но последний пожаловался, что, поскольку теперь все покупают шотландскую соль, он много теряет от сделки. Шотландцы сделали противоречащее заявление, утверждая, что английская монополия нанесла большой ущерб их торговле. Не все жалобы могли быть обоснованными, но, по крайней мере, было ясно одно: корона не стала богаче, и весь деловой мир еще меньше стал доверять королевской власти.

Еще более абсурдным и столь же раздражающим фактором, как соляной бизнес, стала проблема, касавшаяся мыла. В 1631 г. король даровал на четырнадцать лет группе проектантов – некоторые из них были католиками – исключительное право на производство мыла из растительного масла. Они согласились выплачивать королю 4 фунта стерлингов за бочку и производить 5 тысяч бочек продукта в год по 3 пенса за фунт веса. Проектанты получили разрешение, ввиду ожидавшегося высокого качества их мыла, проверять все другое произведенное мыло и конфисковывать или уничтожать любое мыло, которое, по их мнению, было ниже стандартной нормы. В результате испытания, проведенного при закрытых дверях в Лондоне, их мыло было признано лучшим по качеству, чем то, которое производили лондонские фабриканты. Оно не так хорошо проявило себя в Бристоле, где горничная таверны и прачка намылили при большом стечении народа грязные льняные салфетки мылом проектантов и мылом местных бристольских фабрикантов. Они продемонстрировали всем, что бристольское мыло лучше отстирывает вещи и оно более экономно, чем мыло проектантов. Несмотря на это, король приказал закрыть семь из одиннадцати мыловаренных предприятий Бристоля.

В Лондоне борьба продолжалась с неослабевающей энергией. Королевские проектанты потребовали от короля полностью запретить использование рыбьего жира при мыловарении; в силу этого они захватили все запасы лондонских мыловаров и возбудили против них дело в Звездной палате, предложив выкупить их бизнес. Лондонские производители мыла отказались от сделки, и некоторые из них были посажены в тюрьму. Ропот недовольства раздавался со всех сторон. Рыболовецкие компании были недовольны запретом на употребление китового жира, а люди в большинстве своем говорили, что мыло проектантов было плохим. Тогда проектанты обратились к фрейлинам королевы, чтобы те написали благоприятные отзывы об их мыле, однако прачки и, что более важно, суконщики по всей стране продолжали ругать его. В ответ на это король полностью запретил частное производство мыла и предоставил проектантам право заходить и обыскивать каждый дом. Все было напрасно. Летом 1634 г. незаконно сваренное мыло продавалось по шиллингу за фунт или в шесть раз больше его истинной цены, такого невысокого мнения были все о новом мыле. Тогда проектанты отказались от своих планов использовать только растительное масло и начали применять рыбий жир, всем остальным это было запрещено. Король предпринял последнее усилие, чтобы покончить с конкурентами: ввел налог в 4 фунта стерлингов на бочку бристольского мыла. Бристольские мыловары отказались его платить, и 14 из них оказались за решеткой, разделив участь лондонских мыловаров. Подобный фарс не мог долго продолжаться, и в 1637 г. король закрыл проект и купил права его участников за 40 тысяч фунтов стерлингов, из которых половину уплатил в качестве компенсации лондонским мыловарам. Затем позволил им вернуться к своим прерванным делам; теперь они должны были платить королевский налог в 8 фунтов за бочку.

Подобные преследования вплоть до тюремного заключения принесли большие убытки людям. Это постоянное вмешательство в их дела постепенно отвращало народ от Карла; случалось так, что когда какой-то неизвестный человек вдруг начинал задавать обычные вопросы, то сразу начинал чувствовать к себе враждебное отношение, потому что его принимали за шпиона короля.

Ставшие проблемными вопросы о соли и мыле раздражали шотландцев так же, как и англичан. Более бедная нация ощущала и опасалась финансовых махинаций короля в большей степени, чем богатая. Англия уже занимала прочное положение в экономике Европы, Шотландия еще боролась за это место, и то, что в Англии могло выглядеть как помеха, в Шотландии оборачивалось бедствием. Соль занимала в экспорте Шотландии второе место после производства материи для пледов. И хотя в действительности введение по решению короля соляной монополии не имело тяжелых последствий, она вызывала большое беспокойство, пока действовала. Более серьезным был вопрос о мыловарении, потому что ограничения на использование китового жира задевали интересы шотландского китобойного промысла в арктических водах. Дальнейшие убытки понесла шотландская торговля, когда, несмотря на энергичные протесты, в два раза возросла экспортная пошлина на уголь. Но наибольшее возмущение вызвала чеканка медных монет.

В Шотландии, где люди все еще прибегали к бартеру при заключении сделок, постоянно ощущался недостаток мелкой монеты. Поэтому король предоставил графу Стирлингу право чеканить разменные медные монеты. Этот патент преследовал две цели: монеты должны были решить вопрос мелких денег в Шотландии, а полученные доходы шли Стирлингу в погашение значительного долга короля перед ним. К Стирлингу относились в его родной стране с подозрением, поскольку он принадлежал к большой группе шотландских придворных, которые последовали за своим королем на юг и связывали с ним свое будущее, пренебрегая интересами своей страны. Будучи поэтом и ученым, но никаким не финансистом, Стирлинг так повел дело чеканки медных монет, что оно стало причиной значительной инфляции, качество же королевских монет было далеко от идеального, и деньги так и не покрыли всех долгов короля. Не имея других возможностей заплатить свои долги, король оставался глух к постоянным протестам шотландцев и оставил Стерлинга одного решать, что делать с обесценивающейся валютой Шотландии.

Уильям Ной умер в 1634 г., оставив в наследство финансистам свою систему налогообложения. Он говорил о себе скорее как о юристе, чем финансисте, и возможно, что если бы у короля был казначей, который совмещал бы в себе государственного деятеля и администратора, то все наработки Ноя могли бы лечь в фундамент эффективной политики. Найдись человек, который организовал бы и контролировал сбор налогов так, чтобы самые большие суммы поступали королю, и который держал бы коррупционеров двора в определенных границах, то он мог бы обеспечить королевскому правительству постоянный доход. Не было проблемы большей у Королевского совета, как отсутствие умного человека в казначействе.

Когда первый казначей короля Портлэнд, ловкач и бесчестный человек, умер в 1633 г., архиепископ Лод использовал все свое влияние, чтобы назначить на его место Вентворта, который обладал талантом государственного деятеля, был неподкупен и бесстрашен. Но тогда пострадали бы придворные, которые набивали свои карманы за счет короля, и потому они, зная об этом, объединились, чтобы воспрепятствовать его назначению. Король не хотел видеть ежедневно вокруг себя возмущенные и укоризненные лица, если бы назначение Вентворта казначеем состоялось. Вместо этого он послал его в Ирландию. Пусть все эти возмущенные лица, которые породили бы методы Вентворта, будут вне его поля зрения – в Дублине. Сначала король создал комиссию из нескольких советников, которая выполняла бы функции казначейства. В результате возникла путаница в делах и беспорядок, появились взяточничество и хищения. Затем король назначил на должность казначея епископа Лондонского. Уильям Джаксон был человеком честным и внимательным во всех делах, куда доходили его руки. Но, несмотря на все свои усилия, не мог пресечь коррупцию на корню, контролировать все проекты и лицензии, заниматься вопросами откупщиков и проводить продуманную революционную реформу. Он получил назначение потому, что был известен как человек, который не создает проблем.

Вентворт, так и не ставший казначеем, на что надеялся, решил улучшить положение дел с королевскими финансами с помощью тех средств, которые оставались в его распоряжении. Он решил превратить Ирландию в ценный источник доходов для королевской власти, чтобы добиться ее процветания и развития ее ресурсов. Этого можно было достичь путем поощрения ирландцев трудиться с большей самоотдачей, а также было необходимо пригласить в большом количестве трудолюбивых переселенцев. Вентворт выступил против попытки короля распространить соляную монополию на Ирландию, потому что это могло бы повредить ирландской торговле соленой рыбой. Он был против введения обременительных налогов на переселенцев, которые еще не обустроились на новом месте.

Ему приходилось бесконечно спорить с королем, ожидавшим быструю отдачу от сбора налогов и который ради получения наличных денег был готов даровать землю Ирландии первому встречному. Тем временем Вентворт занимался в Ирландии тем же самым, что и в Англии. Он лично взял на себя откуп основных налогов. Получая приличные доходы и полагая, что наместник короля в Ирландии должен поддерживать его достоинство, он покупал земли, строил охотничьи дома, давал замечательные представления в Дублинском замке, который значительно расширил и перестроил. Его враги – все те, кто не дождался от него пожалования новых земель и чьи доходы от налогов он значительно урезал, – открыто заявляли, что он стал «страшно богат». Они намекали королю, что Вентворт обогащает себя, а не корону. Но доходы короля в Ирландии росли год от года, а быстро развивавшаяся страна открывала еще более радужные перспективы для казначейства. Король доверял Вентворту, хотя ему не нравилась его черта характера раздражать людей. Вся неистовая энергия уроженца Йоркшира обратилась на Ирландию. Но не все были довольны. Уайтхолл и Сент-Джеймсский дворец заполнили придворные, чьи надежды на владение ирландскими землями оказались напрасными.

В то лето 1637 г. король и Вентворт в своей переписке наибольшее внимание уделяли плантации в Лондондерри. Двадцатью пятью годами раньше город Лондон подписал договор с короной с целью освоения района в Северной Ирландии в регионе Дерри. Вероятно, в текст вкрались ошибки, случайные или нет, неизвестно. Но площадь земельного участка, отошедшего Лондону, была около 400 тысяч акров, тогда как в документе было указано 40 тысяч акров. Король Иаков вскоре пожалел, что заключил договор. В результате проведенной инспекции выяснилось, что город не выполнил свои обязательства по договору. В начале 1635 г. дело было рассмотрено в Суде Звездной палаты, и городу было выдвинуто обвинение в умышленном пренебрежении своими обязательствами. Справедливость в каком-то роде восторжествовала, но с самого начала было понятно, что королевская власть намеревалась расторгнуть договор с городом и вернуть себе земли.

Следуя обычной процедуре, Звездная палата не только лишила город всех его земель, но и выписала ему штраф в 70 тысяч фунтов. Но город так просто не сдался и продолжил бороться, и после двух лет разбирательств штраф был снижен до 12 тысяч фунтов стерлингов.

Целью короля было создать для себя такую ресурсную базу, чтобы отпала необходимость в созыве парламента в Англии. Хотя публично он не заявлял об этом, это им явно подразумевалось, и об этом было хорошо известно иностранным послам, как и советникам короля, которые старались не упоминать даже о возможности существования в будущем парламента. Король понял, что патенты и штрафы не приводят к решению вопроса. Но чувствовал и, наверное, не без причины, что окончательное решение очень близко. Он настоял на обязательности «корабельных денег» и пошлины с веса, несмотря на первоначальный бурный отказ от этого парламента. В 1636 г. появилась новая Книга тарифов, в которой перечислялись все таможенные пошлины, существовавшие на тот момент в королевстве. Ее восприняли без ненужного шума. Король дерзко потребовал предоставить ему право решать самые сложные вопросы получения своих доходов, не обращаясь к помощи парламента.

Возрождение «корабельных денег», налога Елизаветинской эпохи, который шел на строительство флота, было воспринято спокойно. Налог касался прибрежных графств и морских портов, но король решил провести опасный эксперимент и взимать его и во внутренних областях страны. Это было явным новшеством, и, как он и ожидал, критики правительства начали говорить, что ему следовало сначала проконсультироваться с парламентом. Лорд Данби вручил королю письменный протест с требованием немедленно созвать заседание парламента. Король взял бумагу и начал читать, еще не зная, что в ней, а прочитав, побледнел и начал молча в гневе мерять шагами комнату. Всю следующую неделю часами напролет он просиживал в Совете, забыв об охоте. В результате политика по отношению к голландцам была ужесточена, и еще раз была подчеркнута необходимость соблюдать договор о ловле сельди. Вышло второе издание трактата Mare Clausum («Закрытое море») юриста Джона Селдена, в котором утверждалось, что Англия имеет исключительные права на омывавшие ее моря. Король надеялся вызвать им энтузиазм у народа и готовность платить «корабельные деньги» для строительства военно-морского флота, но трактат не встретил должного отклика. Английских моряков больше интересовало соперничество с Испанией и незавидная роль их страны в борьбе за колонии и дело протестантизма, чем какой-то диспут с голландцами-кальвинистами. Граф Уорвик во время одного из редких посещений двора сказал королю при всех, что не шевельнет пальцем, чтобы заставить своих арендаторов выплачивать «корабельные деньги» против их совести. Но если Карл созовет парламент, все его подданные будут готовы, даже будут стремиться отдать все, что король потребует, для войны с Испанией и Австрией в интересах курфюрста Пфальцского. Король слушал с отсутствующей улыбкой и ждал, пока Уорвик закончит речь. Затем, словно забыв обо всем, о чем тот говорил, сказал ему, что надеется, что граф послужит примером для всех и проявит готовность заплатить налог.

Точно таким же образом король задал решающий вопрос судьям. Во время национального бедствия и неизбежной опасности для страны, спросил он, может ли король потребовать, без лишних слов, финансовой и другой помощи от своих подданных? Все судьи, за исключением сэра Джорджа Кроука и сэра Ричарда Хаттона, согласились, что король имеет такое право. Оба судьи с противным мнением решили для себя, что они должны присоединиться к большинству, и подписали общее заявление. Король с этого времени считал, что существует единодушно принятое судебное решение в пользу налога «корабельные деньги».

Тем не менее, несмотря на решение судей, некоторые подданные отказывались платить налог. Иногда сопротивление принимало открытый характер: дело дошло до взаимных оскорблений и рукоприкладства между сквайром Томасом Картрайтом, владельцем поместья Эйнхо в Нортгемптоншире, и людьми шерифа. Наибольшее сопротивление оказывалось в тех районах, где было особенно сильно влияние оппозиционно настроенных пэров. Граф Уорвик заявил, что не может заставить своих людей платить, он даже пошел еще дальше, настоятельно призывая их не делать этого. Королю и его Совету было ясно, что те подданные, которые отказывались признавать налог, понимали, что их будут преследовать. Судебное преследование давало оппонентам короля и их юристам возможность обсудить публично, насколько правомочны действия короны. Наряду с дебатами в парламенте это было бы наиболее действенным способом подвергнуть критике политику королевской власти в целом.

Демонстративное неповиновение подданных не могло быть более терпимо, и, хотя король не хотел привлекать внимание к лорду Сэю, начиная против него судебное расследование, ему было необходимо найти эффективные средства борьбы со своими оппонентами. Летом 1637 г. в Казначейском суде начало рассматриваться дело «Король против Хэмпдена». Джон Хэмпден из Грейт-Миссендена графства Бакингемшир был одним из многих, кто отказывался платить «корабельные деньги» из принципа. Это был 43-летний импозантный умный мужчина, влиятельный землевладелец, акционер компаний «Провиденс» и «Нью-Ингленд», друг лордов Уорвиков, Брука и Сэя, и Джона Пима.

Английское правосудие, как всегда, действовало неспешно. Хэмпдена не вызывали в суд вплоть до мая 1637 г. по делу о неуплате налога на земли в Сток-Мандевилле. Принимая во внимание предварительные слушания и всевозможные отсрочки, было понятно, что дело не будет рассмотрено до Михайлова дня.

Летом 1637 г. у короля было много планов и нерешенных дел: дело Хэмпдена, реформа шотландской церкви, судебное дело против епископа Линкольна в Звездной палате, не говоря уже о Принне, Бертоне и Баствике, перестройка собора Святого Павла, строительство флота, осушение болот, открытие новых шахт в Уэльсе, дальнейшее развитие экономики Ирландии, приобретение новых картин для своей коллекции, выделение дополнительных земель для оленьего заповедника в Ричмонде. Хотя королевские заботы никуда не делись, Карл смотрел на будущее своих проектов с надеждой и уверенностью. Он был предельно искренен, когда в разговоре со своим племянником-курфюрстом отозвался о себе как «самом счастливом короле во всем христианском мире».

Его племяннику, которому, несмотря на его молодость, уже пришлось испытать разочарование, довелось много услышать и увидеть во время своего пребывания в Англии, чтобы он усомнился в суждении своего дяди. Чувство счастья, которым был полон король Карл, подобно расписанному потолку банкетного зала в Уайтхолле, не имело никакого отношения к политической реальности.

Часть вторая. Вызов, брошенный Шотландией. Июнь 1637 – июль 1639

Обязанность подданных – внимательно наблюдать за тем, каким образом осуществляются исключительные права короны. Власть короля – краеугольный камень в сложной конструкции правления, который, если однажды поколеблется, приведет к ее полному обрушению.

Томас Вентворт

Предоставьте Богу, благодаря которому король правит, явить Свою благую волю и власть.

Александр Хендерсон

Глава 1. Ковенант[3]. Июнь 1637 – февраль 1638

Благоприятное решение в деле Хэмпдена и принятие нового молитвенника для Шотландии могли бы открыть перед королем путь в направлении двух его честолюбивых целей: финансовой независимости его власти и унификации богослужения в его английских и шотландских владениях. Тем временем Суд Звездной палаты жестоко расправился с тремя людьми, которые в своих проповедях и памфлетах обличали епископат и, в частности, епископа Рена. Принн, Бертон и Баствик были не столь заметными фигурами, но для короля было важно наказать их. «Намерение этих людей, – заявил Лод во время суда над ними, – было и остается подстрекать народ к мятежу. Едва ли встречались прежде большие сеятели раздора в государстве и церкви». Лорд главный судья Финч, основной столп судебной системы короля, так же как Лод – церкви, был полностью согласен с этой точкой зрения. Он убедил советников вынести чрезвычайно суровый приговор. Все три обвиняемых были должны заплатить штрафы, которые превышали стоимость всего, чем они владели; всем троим предстояло провести остаток своих дней в отдаленных областях королевства. Прежде чем исчезнуть навсегда из поля зрения общественности, они должны быть наказаны стоянием у позорного столба и отсечением ушей. Принна также должны были заклеймить.

30 июня 1637 г., в жаркий солнечный день, осужденных повели к месту казни на Пэлис-Ярд у Вестминстера. Сочувствующая толпа собралась наблюдать за казнью. Под ноги мученикам бросали ветки розмарина и пряные травы, им подносили кубки с вином и aquae vita[4], чтобы они могли освежить свои силы. Когда их привязали к столбам, жена Бертона взобралась на скамью и поцеловала мужа. В толпе послышались одобрительные возгласы. На Бертоне был парадный камзол, он был в белых перчатках и держал в руке букетик цветов, на который присела пчела, что вдохновило его на краткую проповедь. Страдальцы стояли на своих громоздких «кафедрах» в течение двух часов под раскаленным солнцем, и у них было много времени для проповеди. Принн говорил громче и дольше всех. Когда палач приблизился, чтобы отсечь им уши, Баствик, который был врачом, достал хирургический нож и показал ему, как им пользоваться. С Принном палач обошелся сурово, потому что тот дал ему всего лишь полкроны, причем одними шестипенсовиками.

Толпа, подобно волне, прихлынула к жертвам; стремясь заполучить реликвию, люди окунали свои платки в пролитую ими кровь. Бертон, которому было за шестьдесят, потерял сознание из-за страшной духоты; врач из-за жуткой давки никак не мог пробиться к мученикам, чтобы обработать их раны. Принн, проявив удивительную силу духа, прочитал эпиграмму, в которой дал такое объяснение двум буквам-клеймам S. L. (Seditious Libeller – крамольный клеветник), которые были запечатлены на его лице: Stigmata Laudis – знак Лода. Кто-то в толпе прокричал, что вызвало всеобщее одобрение, что если бы эти трое были папистами, то им не причинили бы никакого вреда.

Когда архиепископу доложили об отношении горожан к произошедшей расправе, то к его обеспокоенности примешалось еще чувство тревоги. Он поделился своими мыслями с Вентвортом. Оба признали, что за всеобщей народной поддержкой фанатиков скрывается грозная сила. Подобные чувства испытывали не только лондонцы. На обратном пути в тюрьму мучеников сопровождала огромная толпа сочувствующих. Принна особенно тепло приветствовали в Честере; мэр устроил в его честь торжественный обед и подарил ему несколько портьер для его комнаты в замке Карнарвон, куда он был заключен. С достойной похвалы покорностью судьбе он обзавелся Библией на валлийском языке и начал его изучать.

Звездной палате предстояло рассмотреть еще одно очень важное дело, перед тем как уйти на летние каникулы. 15 июля 1637 г. противник Лода епископ Линкольна Уильямс был осужден за лжесвидетельство. Не вызывает сомнений вина Уильямса в этом чрезвычайно сложном и несчастном деле. Но его репутация посредника в спорных вопросах и оппонента Лода была хорошо всем известна. И народное мнение, что его преднамеренно оклеветали, было небеспочвенным. Его обвинение было средством, позволявшим покончить с епископом, что особенно приветствовали король и архиепископ.

Звездная палата и Высокая комиссия действовали рука об руку в этом важном судебном расследовании. Звездная палата приговорила Уильямса к уплате штрафа в 10 тысяч фунтов стерлингов, лишила его всех церковных доходов и заключила в Тауэр к радости короля, а Высокая комиссия лишила его епископского сана. Лжесвидетельство и подкуп были не теми правонарушениями, которые могли повлиять на высокое положение епископа в церкви. Он возглавлял диоцез Линкольна и был деканом Вестминстера. Лод питал надежду, что очерненный в глазах общества епископ будет униженно просить освободить его из Тауэра в обмен на отказ от церковных должностей и согласится стать во главе какого-нибудь небольшого отдаленного диоцеза Ирландии или Уэльса.

Джон Уильямс не был религиозным фанатиком, мучеником за веру, не был он и невинной жертвой правосудия; прежде всего он был политиком, обладавшим небывалым упорством. Он был убежден, что его суждение о церковных делах было верным, а Лод был не прав. У него не было никакого желания оставлять два ключевых поста в церкви только из-за обвинения в лжесвидетельстве. Лод взял на себя управление диоцезом Линкольна, но Уильямс отказывался подать в отставку, надеясь, что какое-либо непредвиденное обстоятельство сможет вернуть его к власти. Он выжидал, пока Лод потерпит поражение. Находясь под угрозой дальнейшего уголовного преследования, лишенный всех средств существования, вынужденный скудно питаться, и то всего лишь раз в день, он продолжал принимать за скудной трапезой желанных гостей. Тауэр не сломил его и не запугал.

Конец лета был отмечен еще одним событием. Генеральный прокурор Джон Бэнкс раздумывал над тем, что необходимо предпринять в отношении памфлета с вызывающим названием «Краткое послание о незаконном захвате прелатами духовной власти», который случайно попал в его руки вместе с письмом, предназначенным лично ему, и в котором говорилось, что можно только сожалеть, что такой «верующий и благочестивый джентльмен», как Бэнкс, встал на сторону гонителей. Сказать по правде, Бэнкс был одним из советников короля, обладавшим умеренными взглядами, и он не советовал Звездной палате начинать судебное расследование.

В судах наступило каникулярное затишье, король наслаждался своим любимым занятием – охотой в Отлэндсе, и вдруг в первую неделю августа 1637 г. из Эдинбурга пришли неприятные новости.

Совет короля в Шотландии назначил на 28 июля, в воскресенье, официальное принятие в качестве богослужебной Книги общих молитв. Торжественная служба должна была пройти в кафедральном соборе Сент-Джайлс. Едва настоятель собора доктор Ханна начал богослужение, собравшиеся в церкви прихожане подняли крик и начали бросать свои увесистые Библии и складные стулья в настоятеля и советников. Стражам порядка удалось вытеснить протестовавших верующих из собора, но огромная толпа на улице принялась стучать в двери и бросать камни в окна, и так продолжалось до конца службы. Подобные выступления состоялись и в других церквях, а днем банды на улицах Эдинбурга совершали нападения на сторонников короля, подвергая опасности их жизни.

Демонстрация силы была преднамеренной. За прошедшие три месяца настоятели церквей, джентри, горожане и лорды, все, кто выступал против принятия молитвенника, подробно обсудили, что им делать, когда настанет кризисный момент. Религиозный пыл населения был искренним, оставалось только возглавить его. Королевские советники, зная о решимости людей и серьезности их намерений, понимали, насколько велика опасность для королевской власти в Шотландии. Но также понимали, в каком опасном положении оказались сами. В итоге, хотя они и заявили, что бунтовщики виновны в измене и заслуживают смерти, но временно отказались от использования молитвенника и поменяли место своих заседаний, перенеся его из охваченных волнениями Эдинбурга в безопасный Холируд.

Такова была новость, пришедшая в Отлэндс. Король был страшно разгневан и трусостью шотландского совета, и наглостью, как он высказался, городского сброда. Не колеблясь, он приказал вернуть в церкви молитвенник, а основных зачинщиков бунта арестовать и судить за совершенные преступления. Карл действовал с королевским безразличием к подлинной реальности. Восстание было для него не более чем нарисованным драконом, тяжелого опыта которого ему еще не довелось пережить, а поведение советников – всего лишь результат их страхов, когда они проходили по узким темным улицам Эдинбурга.

Советники не могли выполнить королевский приказ, потому что им не хватало силы. Даже приходские священники, готовые пользоваться молитвенником, могли сделать это только с согласия прихожан. Уильям Аннанд, священник из Глазго, который осмелился вести службу по новому молитвеннику, был просто растерзан толпой женщин, а епископ Бречина, суровый и грозный, проводивший богослужение, наведя на верующих пару заряженных пистолетов, был принужден бежать по его окончании, спасаясь от толпы, поджидавшей его у церкви.

Петиции против принятия молитвенника шли нескончаемым потоком из южных областей Шотландии. Толпы жителей из Файфа и Лотиана начали собираться в Эдинбурге. Их выступление поддержали и простые горожане, и образованные люди, лэрды и дворяне со всего юга. Их гнев питали национальные и религиозные чувства. Тридцать пять лет копилось негодование народа, теперь королю приходилось платить за пренебрежение давно назревшей проблемой, от которой отстранились его отец и он сам, за его долгое отсутствие, за попытку управлять Шотландией из Уайтхолла росчерком пера.

Тем временем в Англии король посетил свадьбу своего кузена герцога Леннокса и единственной дочери его бывшего фаворита, убитого герцога Бекингема. Молодых людей, которые, как все считали, были влюблены друг в друга, обручил архиепископ в Ламбетском дворце в грозовой дождливый день августа. Король был посаженым отцом невесты. Прием в доме тетки жениха проходил в атмосфере искреннего веселья, было выставлено много замечательных подарков, включая белый кошелек из сатина, в котором было 5 тысяч фунтов золотом. Король и королева уехали со свадьбы поздно и приехали снова на следующий день рано утром. Королевская пара была искренне привязана к Ленноксу и его невесте и хотела увидеть их счастливыми, прежде чем снова отправиться в Отлэндс. Молодожены входили в их свиту, но теперь они покидали двор на краткий медовый месяц.

Медовый месяц был короче, чем намечалось, так как в Шотландии умерла мать герцога, и он должен был спешить на север, чтобы присутствовать на ее похоронах и уладить все оставшиеся после нее дела. Леннокс был немного знаком с политикой, но он был кузен короля и первый аристократ Шотландии, и для короля было вполне естественным ожидать от него личного доклада о тревожном положении на Севере.

Герцог прибыл в Эдинбург на третьей неделе сентября 1637 г., и Совет вежливо попросил его присутствовать на его заседании 20-го числа. Леннокс, проходя по улицам, был поражен толпами народа, встречавшегося на его пути. По их просительным жестам и приветствиям понял, что они многого ожидали от него. Это касалось и населения, и Совета. Он был самый близкий родственник короля из семейства Стюартов. Люди полагали, что он имеет влияние при дворе, и у него была репутация человека честного, доброго и готового к компромиссам.

Наблюдая за работой Совета в этот критический момент, кузен короля испытывал разочарование. На столе лежало несколько однотипных петиций против новой формы богослужения и пространное Прошение, подписанное многими клириками и поддержанное отдельными дворянами. «Новая Книга общих молитв, – так утверждалось в Прошении, – содержит много положений, противоречащих актам наших Национальных ассамблей, законам его величества и основной форме богослужения нашей церкви… установленного со времен Реформации». Совет имел только одну просьбу к Ленноксу: доложить королю о сложившейся напряженной ситуации и взять с собой две или три наиболее яркие петиции для доказательства, что советники говорят только правду, когда просят его величество верить, что они не могут принять Книгу молитв.

По своем возвращении в Англию Леннокс увидел, что король не собирается уступать бунтовщикам, и по мягкости своего характера не смог изменить его мнение. Планы короля по улучшению внутреннего и внешнего положения страны и в малых делах, и в больших, казалось, движутся в нужном направлении. Внимание короля было привлечено к новому руднику по добыче серебра в Уэльсе. Было подсчитано, что еженедельная добыча ценной руды будет приносить 300 фунтов дохода. Король даровал владельцу Томасу Бушеллу право открыть второй монетный двор в Аберистуите. Обсуждались планы осушения и мелиорации земель в Ромни Марше. При дворе рассматривались новые проекты по сбору денег. Поступили предложения от сэра Уильяма Куртина, представителя новой Ост-Индской компании, и от сэра Томаса Роу, предложившего создать Вест-Индскую компанию.

В Дептфорде была закончена постройка нового линейного корабля «Повелитель морей». Граф Нортумберленд придумал название для этого замечательного океанского гиганта, имевшего 254 фута в длину и вооруженного 144 орудиями. Название корабля, которое словно намекало на короля, суверена морей, понравилось Карлу. Пока Леннокс был в Шотландии, весь двор отправился смотреть, как он будет сходить со стапелей. Но всем пришлось испытать разочарование, так как прилив был небольшим, и спуск не состоялся; торжественное событие произошло несколько недель спустя в присутствии не столь избранной компании.

Из Ирландии король получал месяц за месяцем от своего наместника отчеты, которые свидетельствовали, что королевская власть и королевские доходы никогда прежде не были в столь отличном состоянии. Вентворт завершил хлопотливое лето новыми достижениями в южных провинциях, где намеревался осуществить другие широкомасштабные планы по развитию страны. Глядя на землю глазами практичного трудолюбивого йоркширца, он видел, что она даст добрые всходы. «Среди всех провинций, в которых я побывал, Манстер – самая лучшая», – сообщил он Коттингтону. И продолжил свою мысль: «Все же смею вас заверить, что если бы людей в ней проживало в семь раз больше, для всех хватило бы места, и это сделало бы ее еще более удобной для проживания». Ирландцы не понимали своих возможностей. К примеру, был Лимерик, «наилучшее место для торговли, которое мне когда-либо доводилось видеть, расположенное в богатой местности… а рядом под стенами протекает живописнейшая река». Ее воды были глубоки, а гавань настолько удобна, что корабль водоизмещением в 400 тонн «безопасно входил в нее и останавливался у самой причальной стенки». Но вследствие недостойной лености ирландцев «не было ни одного корабля водоизмещением больше 100 тонн, принадлежавшего городу». Перо в руке уроженца Йоркшира дрожало от возмущения, ему не приходило в голову, что ирландцы имеют право сами позаботиться о своей пренебрегаемой властью стране. По правде говоря, они, казалось, были только рады положиться на милость короля в вопросах их собственности. Было предпочтительней, как при прежних поколениях, оставаться жертвой произвольных захватов их земель со стороны не брезговавших никакими средствами англичан, или их собственных «мелких, но властных» лордов. Вентворт правил твердой рукой, но на его слово можно было положиться. На Юге, однако, его принимали с воодушевлением и верноподданническими адресами в Килкенни, Клонмеле, Лимерике и других городах. Лимерик был украшен триумфальными арками, включая целое панно с изображением «семи планет, вращавшихся в небе», в центре которых было солнце, изливавшее розовую воду на наместника из какого-то предмета, напоминавшего врачебный шприц. Но более примечательным был тот факт, что местные землевладельцы в Ормонде, Клэре и Лимерике, не задавая никаких вопросов, признали за королем право распоряжаться их землей.

Вентворт имел план восстановления собора Крайстчерч в Дублине. На это должно было пойти 30 тысяч фунтов, которые готов был выделить послушный ирландский парламент. Единственным препятствием был архиепископ Джеймс Ашшер, который не одобрял подобное напрасное, как он полагал, расходование денег. Архиепископ, как с сожалением сообщал Вентворт, высказался в том смысле, что «можно иным образом послужить Богу, стоит вспомнить, о чем размышлял царь Давид, когда задумал строительство Храма».

В Ирландии события развивались для Карла самым благоприятным образом; король с таким же удовлетворением воспринял новость, что и комиссия, расследовавшая незаконный захват лесных угодий в Нортгемптоншире, взыскала штрафов на сумму более 50 тысяч фунтов; особо отличился граф Солсбери с огромной задолженностью в 20 тысяч фунтов. Богатые землевладельцы были не единственными нарушителями законов королевства. Законодательный акт, принятый при Елизавете, запрещал строительство приусадебного дома, если при нем не имелось участка земли площадью в 4 акра, который предназначался для выращивания различных сельскохозяйственных культур или для выпаса скота. Этот закон часто нарушали, в первую очередь бедные фермеры, и теперь на них неожиданно обрушились штрафы.

«Корабельные деньги», напротив, казалось, оправдали себя, поскольку побережье срочно нуждалось в защите. Берберские пираты этим летом осуществили по крайней мере один удачный рейд в юго-западную часть страны и захватили в плен больше 30 человек. В сентябре английская эскадра, которая под командованием капитана Рейнборо совершила плавание к западному побережью Африки, бросила якорь в эстуарии Темзы, и на берег сошли больше 300 англичан – мужчин, женщин и детей, освобожденных из мавританского рабства. Вместе с Рейнборо в Лондон прибыл посол от мавров, чтобы обсудить с королем меры, направленные на борьбу с пиратством. Посол возглавил процессию освобожденных пленников, одетых во все белое, а за ними вели в поводу четырех благородных, покрытых яркими попонами берберийских скакунов, предназначенных королю в подарок. Всем тогда казалось, что сектантские высказывания Хэмпдена и его друзей получили ответ. Что значил вопрос законности «корабельных денег», если они доказали свою пользу?

Увеселения двора были прерваны неожиданными происшествиями. Осенью разгорелся скандал, когда стало известно, что леди Ньюпорт, возвращаясь домой после представления в Друри-Лейн, тайно проникла в часовню королевы в Сомерсет-Хаус и была принята в Римско-католическую церковь. Ее муж выразил протест; королева отрицала свое участие в этом деле, но архиепископ Лод заявил, что священники, которые пользуются ее благосклонностью, явно злоупотребляют этим и часто обращают людей в католическую веру. Королева ответила архиепископу, что отказывалась говорить с ним в течение двух месяцев, а ее фавориты Уот Монтегю и Тоби Мэтью решили, что было бы лучше не появляться при дворе какое-то время. Карл был расстроен обращением леди Ньюпорт в католичество и строго потребовал от ее мужа, чтобы он разобрался, как это произошло, ради ее же блага.

Озабоченный всеми этими проблемами король уделял недостаточно внимания Шотландии, хотя в начале октября он приказал своему Шотландскому совету принять эффективные меры против подателей петиций в неспокойном Эдинбурге. Нерешительная попытка Совета выполнить этот приказ привела к бунту, который напугал епископа Галлоуэя до потери сознания, а лорд Траквер потерял свою шляпу и мантию, спасаясь бегством. После этих событий Совет уже не предпринимал других попыток. «Господь придал этому делу справедливый конец, поскольку у него было справедливое начало», – записал вечером в день мятежа в своем дневнике пресвитерианский юрист Арчибальд Джонстон из Уорристона.

Справедливое начало не было исключительно делом Господним; сторонники короля и епископы были хорошо осведомлены, что сопротивление было организовано и вдохновлялось группой дворян, юристов и священников. Бунты зачастую возглавляли женщины, точнее, особая порода решительных старух, чьи резкие высокие голоса можно услышать во время уличных споров в Южной Шотландии. Ни эти женщины, ни мужчины и мальчишки, которые присоединились к ним и преследовали на улице епископов, не действовали бы так целеустремленно, если бы не было руководящей руки, объединявшей их, которая поддерживала бы их гнев и направляла в нужном направлении в нужный момент. Но фанатизма, творившего с ними ужасные вещи, им было не занимать. Религиозным и национальным чувством значительного большинства населения южных областей Шотландии управляли несколько дальновидных и опытных политиков, которые знали, как их лучше использовать. Однако само чувство было глубоким, широко распространенным и ни в коей мере не иррациональным. Те священники, дворяне и юристы, которые стояли во главе движения, были не менее искренними в своей вере, они разбирались в политической стратегии и могли заранее просчитывать свои шаги.

Самым видным противником церковной политики в Шотландии еще со времени начала правления Карла был Джон Лесли, граф Роутс. Это был человек 40 лет, прирожденный лидер, упорный, независимый, имевший большой политический опыт. Его земли были разбросаны по различным областям, одни в Файфе, другие в Элгине; это была персона влиятельная, хотя графа невозможно было сравнить с такими аристократами и вождями кланов, как Хантли или Аргайл. Он был довольно набожным пресвитерианином, но политическая сторона дела всегда была для него более важной, чем духовная. Будучи шотландцем, он был против любой попытки унифицировать церкви Шотландии и Англии. К тому же как аристократ, предки которого имели свою долю от конфискации церковного имущества в эпоху Реформации, он был против восстановления епископальной формы правления и против попыток короля вернуть епископам их прежние земельные владения.

Его поддерживали другие шотландские лорды, в основном из Лоуленда, южной низинной части страны, – Балмерино, Лотиан, Линдсей, Лаудон, Кассилис. Не раньше середины октября один молодой человек, личность более сильная, чем все эти лорды, решил посвятить себя всеобщему делу и стал после Роутса его движущей силой. Джеймс Грэм, граф Монтроз, 25-летний юноша вернулся недавно из поездки по Европе, он был образован, остроумен и галантен. Новость, что он подписал Обращение против принятия нового молитвенника, вызвало смятение среди епископов, так как некоторые из них знали его лично, и он был всегда, как им казалось, дружествен с ними. Все считали, судя по его предпочтениям, по его друзьям и его путешествиям – он длительное время жил в Италии, учился в Падуе и посетил Рим, – что он станет человеком короля. Но Монтроз, несмотря на его европейский лоск, был верующим кальвинистом и гордился независимостью своей страны. Это были причины, которые побудили его потратить свое состояние на дело оппозиции. Ошибались те, кто говорил, что его побудил сделать выбор холодный прием у короля, когда граф посетил Лондон. Монтроз был ценным новобранцем для оппозиционной партии аристократов. Его благородные манеры и привлекательная внешность не в последнюю очередь помогли ему стать притягательным лидером.

Молодой Арчибальд Джонстон, лэрд Уорристон, современник Монтроза, был человеком другого социального происхождения, иных дарований и совершенно иного характера. Его семья принадлежала к мелкопоместному дворянству – джентри, но его отец был успешен в торговле, и сын наследовал его проницательный деловой ум. Со стороны матери его предки занимались адвокатской практикой, и Арчибальд тоже решил стать юристом. К 30 годам он уже был одним из ведущих адвокатов в судейском корпусе Эдинбурга. Уорристон был не просто религиозным фанатиком; дневник, который он вел, отражает его духовную жизнь, он открывает человека, находившегося на зыбкой грани сумасшествия. Его дар логики и предвидения, хорошая память и умение сосредоточиваться на главном не были подкреплены здравым смыслом и человеческим пониманием. Он мог проанализировать любой текст из Священного Писания, но был не в состоянии критически разобрать его; был доверчив до абсурда, по причине неосведомленности мог быть нетерпим к какому-либо вопросу, был не способен проанализировать свои чувства и мотивы своих поступков. Для такого ограниченного ума долгие часы, проведенные в молитве, что было в обычае у пресвитериан, означали только то, что он ежедневно упражняется в самообмане. «В течение двух или трех часов меня охватывает чувство великой свободы и небывалой близости к Богу, – пишет он. И продолжает: – Господь все это время разумно, могуче и проникновенно говорит во мне и обращается ко мне, молясь во мне и отвечая мне. – В холодном поту от испытываемого им ужаса и преданности Богу он внезапно осознает: – Я был предназначен для вечного спасения, и мое имя записано в Книге жизни». Он испытывает невыразимое чувство воодушевления от осознания, что не только будет прославлен после смерти, что это «слишком малая милость, которой одарены все Его святые и избранные, но что Он еще в этой жизни прославит Себя видимым образом в моей жизни и смерти». И Уорристон также знал, что, каким бы недостойным созданием он ни был, он был главным орудием Бога, с помощью которого удастся добиться «благоденствия Его церкви, низвергнуть Сатану, уничтожить Антихриста и утешить всех праведников». Это поразительное откровение о его миссии произвело на него такое впечатление, что его шатало «словно пьяного». Такому его состоянию способствовала также меланхолия и горькая жизнь.

Подобные мысли одолевали Уорристона в перерывах между его повседневными занятиями: мятежная партия Шотландии решила использовать его интеллект в одном важном деле. В настоящее время он изучал Символ веры 1580 г., с помощью которого шотландцы однажды попытались упрочить пресвитерианскую церковь Джона Нокса.

Главным вождем клириков был Александр Хендерсон, священник из Леучаса в Файфе. Он был старше всех светских представителей оппозиции, ему было далеко за пятьдесят. Хендерсон приобрел опыт общения с людьми за тридцать с лишним лет служения в большом приходе, хорошо понимал людей и терпимо относился к их недостаткам. Его заслуги могли способствовать его переводу на более важную должность, но его известное всем неприятие епископата препятствовало его переезду в Эдинбург или Стирлинг. С самого начала противостояния он выдвинулся в первые ряды борцов против использования новой богослужебной книги и подписал петицию за ее отмену. Хендерсон выделялся среди своих современников честностью и великодушием. Он был твердо предан учению церкви и ее богослужебной практике, но уважал мнение других людей, ему была присуща терпимость, но не уступчивость. Он был хорошим дипломатом, потому что был способен понимать отличное от его взглядов мнение и мог отвечать на него аргументированно, но без гнева. Иногда в разговоре он мог быть вспыльчивым, но это скорее добавляло ему авторитета.

Это были основные вожди оппозиции. Два человека еще не заявили публично о своей поддержке, но уже заключили частное соглашение с мятежниками, это были – Арчибальд Кэмпбелл, лорд Лорн, и сэр Томас Хоуп, оба бывшие членами Королевского совета. Лорд Лорн, старший сын графа Аргайла, уже владел землями своего отца и был в действительности главой аристократического дома и вождем самого большого клана в западной части горной Шотландии. Ситуация была необычной. Его отец, старый коварный буян, укрепил свою власть, одержав верх над мятежными кланами, чьи земли примыкали к владениям его людей, но был вынужден бежать из страны от кредиторов. С тех пор прошло уже двадцать лет. За это время старик перешел в католичество во Фландрии и поступил на службу к королю Испании. Его поместья были заложены, а его сын, которому исполнился 21 год, стал графом Аргайлом, но только по титулу.

Лорд Лорн за то время, что он управлял большими поместьями своего отца, привел в порядок расстроенные финансы дома Аргайл. Он также пресек разбойные набеги клана Макгрегор и победил на суше и на море пиратский клан Макдональд. Лорн обладал замечательными организаторскими способностями, четко видя, в чем заключается его выгода. Он построил небольшой рыболовный флот и занялся мелкой прибрежной торговлей в тех деревнях, которые располагались в многочисленных бухтах изрезанного морского побережья. В это время он был самым богатым и могущественным аристократом в Шотландии.

Тем не менее его внешность не соответствовала представлению, каким должен быть вождь клана и именитый аристократ. Лорн был небольшого роста и невзрачного вида, некрасив, с багровым невыразительным лицом и легким косоглазием. Наряду с физическими недостатками ему были присущи осторожность и скрытность. У него отсутствовало обаяние. Но его упорство и настойчивость в достижении цели производили впечатление. Исключительно глубокий интеллект графа был виден всякому, кто имел с ним дело. Коллеги уважали его, а клан относился к нему с боязливым почтением.

Лорн был убежденный и набожный пресвитерианин, хотя, находясь в составе Королевского совета, ему приходилось поддерживать политику короля. Сэр Томас Хоуп, баронет Крейгхолла, лорд-адвокат Шотландии, находился в том же стеснительном положении. Ученый и практикующий юрист с более чем сорокалетним опытом судейской практики, Хоуп должен был скоро отпраздновать свое семидесятилетие. Он был признан самым лучшим юристом своего времени в Шотландии. Его мать, Жаклин де Тотт, происходила из голландской семьи, и Хоуп, зажиточный коммерсант с торговыми интересами в Шотландии и Нидерландах, был среди тех, кто защищал экономические и религиозные интересы своей страны, поддерживая тесные связи с Амстердамской биржей и с проповедниками Лейдена и Дордрехта.

Его суждения были точны; у него был вспыльчивый нрав, однако действовал он всегда осторожно, но решительно. Он скопил немалое состояние и был основателем большой династии. Хоуп не упускал личной выгоды; он мог упорствовать в том, что считал верным, шла ли речь о Божьем Законе или о Шотландии. Несмотря на то что у него был критичный ум, он уверял, что во время своих молитв слышал голос Бога, который ободрял его.

По мере приближения зимы толпы на улицах Эдинбурга постепенно редели. Вожди выбрали представителей от дворян, священников и горожан, которые должны были постоянно находиться в городе и действовать по собственному усмотрению. Эти небольшие выборные группы со временем сосредоточили в своих руках большую власть. Они получили прозвище Tables (Скрижали).

Эти выборные группы под предводительством Роутса и Монтроза посетили Совет в начале декабря, когда граф Роксборо, недавно вернувшийся из Лондона в качестве посланника его величества, сообщил им о крайнем недовольстве короля, который снова призвал их к покорности. Это настолько не произвело на них никакого впечатления, что Александр Хендерсон лично укорил посланника, что он позволил себе прибегнуть в споре к ругани. Дело зашло в тупик: бунтовщики требовали, чтобы король прочитал их прошение и ответил на него, а король, находясь на безопасном расстоянии в Лондоне, решительно отказывался это сделать.

Зимой положение в Шотландии стало еще более взрывоопасным. Некоторые друзья короля предпринимали меры, которые не были ни достаточно продуманными, ни успешными, цель которых была расколоть силы оппозиции, настроив горожан против дворян, а джентри – против священников. Их намерения были столь прозрачны, что оппозиция только более тесно сомкнула свои ряды. По крайней мере только однажды, в один из темных зимних вечеров, лорд Лорн тайно встретился с фанатиком Уорристоном и долго с ним разговаривал. Он отменил обычный зимний визит в свой замок Инверарей и провел это мрачное время года в столице, чтобы понаблюдать за поведением обеих сторон конфликта.

Незадачливый Совет в Эдинбурге направил лорда-казначея Траквера снова в Лондон, чтобы тот встретился с недовольным королем и постарался объяснить сложившееся положение упрямому и недоверчивому Карлу. Лорд был родом с Юга; он добился звания пэра и обеспечил себе место в Совете с помощью мелких интриг и благодаря знакомству с нужными людьми. Траквер был достаточно умен, чтобы понять одну вещь: если король потерпит в этом деле неудачу, то его безусловная лояльность не принесет ему дивидендов. Вопросы веры не имели для него большого значения, и он из личных интересов присоединился к мятежникам, как это сделали раньше Лорн и Хоуп.

В Англии дипломатические отношения с иностранными державами вызывали обеспокоенность. Король придерживался нейтралитета в европейской войне, что стало предметом критики со стороны общества и вызывало резкое неприятие за границей. Королевские племянники Карл Луи и Руперт вернулись в Гаагу, где проживала их мать под покровительством принца Оранского, и вступили осенью в голландскую армию, части которой осаждали Бреду, приграничную крепость, которую испанцы захватили за двенадцать лет до этого. Осада ее тянулась уже давно, и за это время случалось всякое; и уже несколько недель в Англии это была главная тема для разговора. Вместе с двумя принцами на стороне голландцев мужественно сражалось много английских волонтеров; неистовый Гарри Уилмот был опасно ранен, храбрый Джордж Горинг получил пулевое ранение в ногу, отважный Чарльз Лукас первый ворвался в пролом в крепостной стене. На короля оказывали все большее давление, чтобы он официально объявил о вступлении в войну вместо того, чтобы предоставлять отдельным англичанам возможность спасать честь нации. Французский посол Бельевр, который осенью представил верительные грамоты, прибыл специально для заключения наступательно-оборонительного союза Англии с Францией и голландцами против Испании. Французы пользовались молчаливой поддержкой Ватикана, и папский агент при дворе Джордж Кон был призван оказать поддержку Бельевру.

За всеми этими событиями с беспокойством наблюдали Вентворт из Ирландии, а Лод и Коттингтон – из Лондона. Они понимали всю важность соглашения с Испанией о поставке в Англию слитков драгоценного металла. Без спасительного серебра из перуанских рудников было бы трудно стабилизировать финансы страны. Более того, только мир мог обеспечить устойчивость королевского правительства. В особенности Вентворт старался избежать войны с Испанией, которая нарушила бы его планы поступательного и мирного развития Ирландии.

Время от времени менее важные дела привлекали внимание короля. Его беспокоило расточительное ведение его дворцового хозяйства – слишком много нахлебников вместе со своими семьями жили и кормились за счет щедрости Уайтхолла. Необходимо было создать комиссию для расследования всех этих злоупотреблений. Ну а тут пришло время готовиться к рождественскому балу-маскараду, особенно прекрасными и роскошными были маски королевы и ее фрейлин. Спешно строился большой зал из дерева, где всех можно было бы разместить, – король опасался, что копоть от свечей может испортить новые росписи потолков кисти Рубенса в Банкетном доме.

Что касается более серьезных вопросов, то короля очень беспокоило усиление влияния католицизма, и потому он попросил архиепископа подготовить проект декларации, запрещающей его подданным посещать мессы в часовнях иностранных посольств. Отчасти он решился на это из-за недавнего обращения леди Ньюпорт; он намеревался реализовать свой план, согласно которому старшие сыновья лордов, исповедующих католическую веру, должны были покинуть родной кров и воспитываться под его непосредственным наблюдением при дворе. Тем самым их готовили бы для обращения в англиканство или, как он полагал, в истинную католическую веру. Все эти намерения вызвали большое недовольство при дворе, так что от них вскоре отказались. Королева, несмотря ни на какие условности, пригласила свою малую католическую паству к совместному причастию на Рождество в своей часовне, чтобы ее друзья могли видеть, какие усилия она прилагает в деле примирения церквей.

Можно сказать, в это же время появилась книга «Религия протестантов» молодого теолога из Оксфорда Уильяма Чиллингворта, в которой он защищал вероучение англиканской церкви. Автор признавался, что он однажды совершил ошибку, приняв католицизм. Королю настолько понравился его труд, что он даже решил повысить его по службе. Написанная в спокойной манере, с позиций терпимости к различным философским концепциям, книга получила самые положительные отзывы. В представлении ее лучших адептов англиканская церковь должна была иметь в своей основе самое благородное и самое совершенное учение среди всех других христианских церквей той эпохи, но вероучение, которое защищают от фанатиков и ограниченных людей так рьяно и с таким упорством король и архиепископ, влечет за собой установление деспотии. На фоне молчащих священников и обиженных шотландцев звучит довольно странно известное высказывание Чиллингворта: «Я не стремлюсь обидеть человека, я пытаюсь найти правду».

Отложенное на время дело Хэмпдена, отказавшегося от уплаты «корабельных денег», теперь должно было быть рассмотрено в Суде по делам казначейства. Защищать его в суде надлежало правовому советнику «Провиденс компани» Оливеру Сент-Джону и юристу Роберту Холборну. Сент-Джону было около сорока, он занимался адвокатской практикой уже более десяти лет. Его призванием было конституционное право, и те, кто поручал ему ведение их дела, должно быть, имели возможность убедиться в его глубоких познаниях, в умении вести политические дискуссии, которые, несомненно, сопровождали собрания компании. Сент-Джон начал представление дела своего клиента, приведя два аргумента – один общий и один частный. Первый состоял в том, что если король заявляет о своем праве собирать налоги со своих подданных по своему желанию, то это подрывает основы собственности, и ни один человек не может уповать ни на что иное, кроме как на «великодушие и милость короля». Подобное положение явно противоречит практике и принципам английского закона. Его второй аргумент касался решения судей, что король, в случае возникновения непосредственной угрозы своим подданным, может собирать деньги, не обращаясь к парламенту. Но Сент-Джон с юридической точностью доказал, что государству не грозила никакая опасность в то время, когда срок действия предписания о сборе «корабельных денег» истек. Сент-Джон излагал свои аргументы, подкрепленные ссылками на имевшиеся прецеденты в законе, в течение двух дней. Может показаться, что это много времени, но, например, генеральный солиситор Литтлтон потратил четыре дня на представление в суде выдвинутых против Хэмпдена обвинений, а Холборну, второму защитнику Хэмпдена, потребовалось для представления своих аргументов шесть дней. В завершение слово взял генеральный прокурор Бэнкс, который потратил три дня, перечисляя доказательства правоты короля. В качестве примера он указал на реальную опасность, исходившую от пиратов, с которыми еще так и не удалось покончить. Могут возникнуть серьезные угрозы, сказал он в ответ на аргументы Сент-Джона, и в отсутствие войны в стране. Это было правдой, но он не объяснил, почему пираты, которые всегда представляли угрозу английскому судоходству, именно в 1636 г. начали представлять чрезвычайную опасность.

Английская страсть к законам объясняла тот неподдельный интерес аудитории к бесконечным доводам и доказательствам, которые приводили обе стороны процесса. Четверо слуг закона пересмотрели почти всю историю Англии, они цитировали статуты всех Генрихов и Эдвардов, раскапывали факты на развалинах Столетней войны, рассматривали подробно войны баронов, что давало возможность получить уникальную информацию о сборе налогов, а Бэнкс даже вспомнил о временах короля Эгберта. Эти аргументы не затрагивали принципиальных вопросов, ничего не было сказано ни о морали, ни о правоте или ложности того или иного факта. Четыре честных, старательных, ученых человека представляли собой не что иное, как группу серьезных археологов, просеивая упорно и бесстрастно пыль прошлых веков и подбирая по своему усмотрению тот или иной фрагмент для доказательства своей точки зрения. К середине декабря в суде были выслушаны все стороны, но дебаты продолжились в тавернах Вестминстера, в домах барристеров и их друзей. Дело Хэмпдена подняло проблему огромной важности и интереса. Конечно, политические страсти вырывались наружу; из Ирландии лорд-наместник Вентворт писал в гневе, что он страстно желал бы, чтобы Хэмпдена и ему подобных «привели в чувство плетьми». Однако у большей части общества дело Хэмпдена вызывало не столько возмущение, сколько обеспокоенность, правильно ли в суде истолковывают закон.

Сами судьи, разбиравшие дело Хэмпдена, были сильно озадачены, поскольку Сент-Джон и Холборн привели прецеденты, которым они не могли дать юридическое определение. Формально-юридические аспекты указа о взыскании «корабельных денег» были далеко не ясны. Не зная, как поступить в данном случае, решили передать дело в апелляционный Суд Казначейской палаты. Также последовало обращение к судьям Суда королевской скамьи и Суда общей юрисдикции, чтобы они рассмотрели дело и вынесли свое заключение.

Должно быть, в данном решении присутствовал политический мотив. Верховный судья барон Давенпорт оказался в затруднительном положении. Он был последовательным сторонником короля и твердо верил в его право взимать налог под названием «корабельные деньги». Но должен был признать аргументы защиты, что в постановление, направленное Хэмпдену, вкралась техническая ошибка, и, таким образом, он был принужден высказаться в пользу Хэмпдена. Из дискуссии с его тремя коллегами выяснилось, что Денем не только был согласен с этим его мнением по поводу допущенной ошибки, но и до конца не определился с вопросом о правомочности взимания «корабельных денег». Двое других судей, Тревор и Уэстон, были людьми короля. В итоге голоса разделились поровну. Это означало явное поражение короны. Вероятно, чтобы избежать подобного исхода, Давенпорт отложил рассмотрение дела и представил его на рассмотрение всем двенадцати судьям.

Дело Хэмпдена и другие не менее важные дела, тревожившие короля, не дали ему возможности в ту зиму уделить повышенное внимание плану капитана Рейнборо, предложившему полностью покончить с пиратами в Средиземном море и использовать для этой цели английский флот, который должен был установить блокаду Алжира. Победа Рейнборо в боях на Марокканском побережье летом была единственным успехом флота, так как он не смог обеспечить своего превосходства даже в собственных территориальных водах. Французские и испанские суда одерживали на море верх над английскими кораблями, а капитаны голландских судов, кальвинисты по убеждениям, тайно доставляли запрещенную религиозную литературу в Англию, выгружая ее в пустынных местах побережья Эссекса. Религиозные памфлеты имели широкое хождение, несмотря на запрет Звездной палаты на печатание и продажу не имевших лицензии книг. Некоторые из них печатались тайно в Англии, но большая часть – в Голландии, а затем контрабандой переправлялась в страну. Молодой Джон Лилберн, арестованный по обвинению в доставке из Голландии вредоносной книги Баствика, был заключен в тюрьму и ожидал суда Звездной палаты. Он стал несчастной жертвой, и его случай должен был послужить примером для остальных, но он был только одним из многих, кто распространял запрещенные книги.

В самом начале правления Карла были запрещены иностранные газеты; газеты были запрещены в Англии, под запретом находилось также печатание новостей из Шотландии. Но отважные пуританские книготорговцы распространяли написанную от руки последнюю информацию о шотландском диспуте, и симпатизирующие им лондонцы, возможно, знали лучше, что происходит на севере, чем английские советники короля. Но королю угрожало нечто большее, чем симпатия английских пуритан к шотландцам-кальвинистам. Инакомыслящие шотландские лорды имели своих друзей и агентов в Англии, в то время как в Голландии священники-изгнанники, солдаты и купцы обеих наций за последние десять лет сильно сблизились друг с другом.

Не сразу, но Карл осознал, что положение дел в Шотландии представляет собой большую проблему и, вероятно, тесно связано с широко распространившейся пуританской оппозицией в Англии. В итоге и король, и архиепископ решили, что тут могут помочь только строгие меры. Королевская и архиепископская власть должны приложить необходимые усилия и устроить показательные расправы в обеих странах. Одна жертва уже была намечена – молодой Лилберн, в качестве второй Лод предложил директора Вестминстерской школы доктора Ламберта Осбалдестона, который был недостаточно осторожен и вступил в переписку с епископом Линкольна, осужденным и находившимся в заключении Уильямсом. К несчастью, были найдены его письма. В одном из них он упоминал «невысокого, во все вмешивавшегося ловкача», этого человека можно было безошибочно идентифицировать как архиепископа. В канун Рождества Осбалдестон все еще продолжал всех уверять, что может все объяснить, но Лод передал его дело в Звездную палату и обещал, что обвинение будет серьезным.

В этой крайне суровой атмосфере лорда-казначея Траквера, привезшего в Лондон послание от Шотландского королевского совета, ожидал холодный прием. Его неуклюжие попытки обвинить шотландских епископов в разжигании кризиса из-за крайней спешки в рассмотрении дел сильно разозлили короля. Как и все поведение его Совета в Шотландии. Он написал им, что их действия «скорее подрывают доверие к нашей власти, чем ведут к установлению истинного мира и порядка в стране. Мы никогда не считали, что в стране может быть подлинный мир и порядок, когда осмеливаются посягать на королевскую власть». К письму была приложена декларация, которую Совет должен был опубликовать. В ней король заявлял, что все дворяне, которые осмелились протестовать против новой богослужебной книги, заслуживают самого сурового осуждения. Однако, если они раскаются, то он простит им их проступок и готов приписать его их «чрезмерному рвению», нежели преступному намерению. Но они должны понять, что их единственная надежда на милосердие короля заключена в их полном повиновении.

Судьи начали высказывать свое мнение о деле Хэмпдена с интервалом в две недели. Первые трое судей решительно высказались в пользу короля. Один из них, Роберт Беркли, выступил 10 февраля 1638 г. с особенно красноречивой речью. «Подданные Англии, – заявил он, – свободные люди, а не рабы». Но далее сказал, что их свобода покоится на законе и что закон, по своей глубочайшей сути, это выражение благой воли короля. Невозможно представить конфликт между королем и законом. «Король – это закон, – заключил он, – говорящий закон, действующий закон». Редко случалось, чтобы мнение короля о своей власти было бы высказано с такой прямотой. Он был законом, он был хранителем и распорядителем свободы своего народа. Речь Беркли как нельзя лучше соответствовала выдвинутому королем в тот же месяц требованию Шотландии без всяких условий принять монаршую волю.

Король постарался на время забыть о всех тяготивших его делах и отправился в Ньюмаркет поохотиться. Он был неприятно удивлен, обнаружив, что охотничьи собаки каких-то людей проникли на территорию его заповедных земель. Но отданный им приказ уничтожить всех гончих и дворняг в радиусе 10 миль исправил положение. Кроме большой и веселой свиты, он взял с собой своих верзилу Макла Джона и карлика Джеффри Хадсона. Весь день они проводили время на открытом воздухе, а долгие вечера проходили в приятной атмосфере: подавали изысканные блюда и отличное вино, играли в шахматы и кости.

Эти королевские увеселения были несвоевременными. В Шотландии в конце промозглого февраля 1638 г. праздновался «великий день обручения нации с Богом». На это свадебное празднество, имевшее большие последствия, король Карл приглашен не был.

Возвращение Траквера в Шотландию с королевским приказом стало сигналом, которого ждали оппозиционные силы. Совет собрался в Стирлинге 20 февраля 1638 г. в далеко не лучшем настроении, чтобы огласить обращение короля. Сэр Томас Хоуп не принял участия в собрании, лорд Лорн тоже отсутствовал, почти все епископы извинились, что не могут приехать – они боялись, не без причины, разгневанных толп народа, собравшихся в Стирлинге.

Текст обращения и намерение Совета опубликовать его должны были держать в секрете, чтобы не дать возможности горожанам Стирлинга сразу же выступить с протестом. Но оппозиция уже обо всем знала, вероятно, ее информировал Траквер. Толпа, приблизительно в тысячу человек, возглавляемая вождями, окружила герольда, зачитывавшего обращение, и начала протестовать. Совет не нашел ничего более достойного, как послать за ее лидерами, Роутсом и Монтрозом, чтобы уговорить их распустить толпу, пока не вспыхнул бунт. Едва ли можно было найти более явное доказательство слабости Совета и силы их противника.

Воодушевленные победой Роутс и Монтроз попросили протестовавших горожан разойтись. И теперь их внимание переключилось со Стирлинга на Эдинбург, где повторился два дня спустя фарс с оглашением обращения короля. Теперь вожди оппозиции собрали еще больше людей и обратились к ним с пламенными речами. Монтроз взобрался на пустую бочку, чтобы его лучше видели и слышали. «Джейми, – заявил Роутс, – ты никогда не успокоишься, пока тебя не вздернут на веревке на высоту трех сажень от земли».

В те бурные годы, которые прошли после Реформации, шотландцы были свидетелями многих протестов и народных демонстраций. Придерживаясь своих традиций и разбираясь в законах, они не могли в феврале 1638 г. выступить, не опираясь на прецедент. Они нашли его – Уорристона и других, и он имел место в 1580 г. В этот год дворянство и клир принудили молодого короля Иакова VI подписать Символ веры, согласно которому в Шотландии окончательно воцарялась кальвинистская церковь и вводилось кальвинистское богослужение. Февральский протест 1638 г. призывал не к чему-то новому, а к возвращению договоренностей 1580 г.

Уорристон размышлял над текстом Символа веры на протяжении последних четырех месяцев. К нему присоединился Александр Хендерсон и еще один священник – Дэвид Диксон, человек ограниченный и надменный. Как представляется, именно эти трое подготовили документ, который получил название Национальный ковенант, ставший манифестом нового движения. На самом деле это было подтверждением Символа веры 1580 г., подкрепленным протестом против всех тех изменений, которые произошли в Шотландии после его принятия, приведших во многом к отказу от истинного вероисповедания. Заключительный параграф был клятвой хранить веру: «Сознавая нашу ответственность перед Богом, нашим королем и страной, мы обещаем, поклявшись великим именем Бога, нашего Господа, исповедовать нашу веру. Мы будем защищать ее и противостоять всяческим ее искажениям, следуя нашему призванию, со всей той властью, которую Господь вложил в наши длани, в течение всех дней нашей жизни».

Шесть дней спустя после событий у Рыночного креста Эдинбурга, в среду 28 февраля 1638 г., главные вожди мятежа встретились в церкви Грейфрайерс-Кирк. Хендерсон произнес проповедь, Уорристон зачитал пространный документ, и все лорды и дворяне во главе с графом Сазерлендом поставили свои подписи под ним. Джентри и священники продолжили его подписывать в четверг; в пятницу пришла очередь горожан Эдинбурга. Было большое стечение народа в церкви и на церковном дворе.

В следующие недели копии Национального ковенанта распространили по всей Шотландии. В каждой церкви, городке и деревне, во всех местностях южной части страны люди прикладывали свою руку к священному обязательству. «Я наблюдал, как несколько сотен людей вместе подняли свои руки, и слезы покатились из их глаз», – писал один священник. Говоря словами Уорристона, «эта духовная чума тьмы египетской, поглотившей свет Евангелия», наконец-то перестала свирепствовать, и шотландцы отпраздновали «великий день обручения нации с Богом».

Архиепископ Споттисвуд констатировал: «То, что мы сделали за эти тридцать лет, было отброшено в одну минуту». Совет в Стирлинге, подготовив с мрачной решимостью документ, который уже сам по себе был мятежным выступлением против короля, оказался не в силах укротить шторм, вызванный их недальновидной политикой. «Ужасный гнев Господень» обрушился на страну.

Глава 2. «Корабельные деньги». Март-июнь 1638

В Англии в том году весна пришла рано, живые изгороди мгновенно оделись зеленью; тюльпаны, даже в северных садах, расцвели в конце марта, а «абрикосовые деревья и кусты сливы были в буйном цвету». В это теплое время король, сам того не желая, неожиданно оказался на опасном повороте своей судьбы.

Ковенантеры – это название появилось спустя несколько недель после появления Национального ковенанта – действовали быстро. Текст Ковенанта, доставленный в Лондон активным молодым священником, стал известен противникам короля раньше, чем самому королю. Новость о мятеже шотландцев быстро распространялась среди сочувствующих им граждан. Лод жаловался Вентворту, что копии Ковенанта есть у каждого жителя Лондона. Даже в окрестностях Уайтхолла можно было встретить тех, кто принял сторону мятежников. Придворный шут Арчи Армстронг, у которого быстро развязывался язык после принятия спиртного, назвал архиепископа Лода «монахом-мошенником и изменником». Его сразу же отправили за решетку, его дело начал разбирать Суд Звездной палаты, и только по просьбе Лода расследование было прекращено.

Потешная выходка подвыпившего шута не представляла опасности, и король смог ее сразу пресечь, но он подозревал, что Арчи вдохновили на такой поступок люди с большим влиянием при дворе и в Лондоне. Демонстративное неповиновение королевской власти ширилось в народе. Петиции против взыскания «корабельных денег» приходили к королю из Линкольншира, Нортгемптоншира и из пограничных с Уэльсом графств. Шерифы докладывали о непреодолимых трудностях при сборе налога в Сомерсете, Хемпшире, Суррее, Беркшире, Хантингдоне, Норфолке, Вустере, Дерби, Ноттингеме, Нортумберленде и в Центральном Уэльсе. В Норфолке сельские жители проявили изобретательность: когда шериф попытался забрать скот у тех крестьян, которые не захотели платить, их соседи пустили этот скот в свое стадо, так что люди шерифа не смогли его отличить. Даже если бы шерифу и удалось захватить несколько голов скота, то выручить за них деньги он не смог бы, так как никто не купил бы чью-то собственность, захваченную подобным образом.

Упорное сопротивление мероприятиям королевской власти в Англии и Уэльсе представляло такую же опасность, как и то, что произошло в Шотландии. Стихотворные пасквили, в которых критиковалась политика короля и он сам, буквально наводнили Лондон. Каждому беспристрастному наблюдателю было ясно, что мятежники обеих наций симпатизировали друг другу. Венецианский агент в Лондоне сообщал своему правительству, что король никогда не сможет подавить мятеж в Шотландии с помощью своих английских подданных, больше половины которых были кальвинистами.

Управляющие «Провиденс компани», пользуясь негласным разрешением короля, занялись укреплением островов на случай нападения испанцев. Попутно шло обсуждение вопроса о будущем находившихся в упадке поселений компании на Карибах. Представители компании познакомились с лордом Форбсом, шотландским солдатом удачи, который воевал на суше и на море, в частности на Балтике в войсках королей Дании и Швеции. Но на тот момент у компании не было средств нанять его.

Другой шотландский солдат удачи, Александр Лесли, тоже оказался в то время проездом в Лондоне. Он возвращался на родину с полей боев в Германии, где был маршалом в войсках шведской королевы. Офицер такого высокого ранга, несомненно, мог иметь знакомых и дела в Лондоне, возвращаясь в Шотландию. Он встречался со многими ковенантерами, в том числе с Роутсом, который намеревался выдать свою дочь за него замуж. В Англии и Шотландии только и было слухов что о войне.

В наступившем новом году ни один человек на Юге и Западе Шотландии не осмеливался ни слова сказать в защиту епископов или короля. Попробуй кто-то так сделать, ему не поздоровилось бы. Как выразился один из умеренных священников, люди «были одержимы проклятым дьяволом». Один англиканский клирик, путешествовавший по Гэллоуэю, едва спасся бегством, одежда на нем была «разорвана в клочья», не уцелел и его багаж. Большинство епископов покинули страну; Томаса Сидсерфа, одного из наиболее ненавидимых клириков, который, как говорили, носил распятие на шее, разгневанная толпа три раза забрасывала камнями. Сочувствовавших епископам преследовали на улицах Эдинбурга, гневно поносили их, едва сдерживаясь, наполовину обнажив меч. Ковенантеры наиболее крайних воззрений уже призывали выгнать из страны всех, кто отказался подписать манифест.

Возмущенный роялист, который наблюдал за толпами людей, подписывавших Ковенант, сообщил, что среди них можно было видеть десятилетних детей и даже бродяг. Несомненно, многие поставили свою подпись более из страха, чем по убеждению. Многие скрывали свое чувство несогласия глубоко в душе, но волна религиозного фанатизма сметала все на своем пути.

Король вызвал Траквера, Роксборо и Лорна в Англию, чтобы те доложили ему о положении в Шотландии, но в любом случае он доверял только архиепископу, и его беседа с этими шотландскими советниками была простой формальностью. Король был явно недоволен Лорном. Но его друзья, родственники и члены его клана, полагаясь на его влияние и ум, наивно верили, что он сможет объяснить королю, что шотландцы не примут новый молитвенник и ему удастся уговорить Карла изменить свою политику. В действительности все произошло наоборот. Король уже подумывал, не арестовать ли ему Лорна.

Лорну и его коллегам-советникам все же было разрешено вернуться домой. В Англии у Карла появились другие проблемы. Вследствие его попытки продать Ньюкаслу монополию на перевозку угля, чему воспротивились лондонские судовладельцы, людям в Южной Шотландии пришлось пережить холодную зиму из-за дефицита топлива; отмена монополии теплой весной не успокоила население.

В апреле в Новую Англию должны были отправиться восемь судов с эмигрантами, однако разрешения на это они не получили. После недели проволочек и обсуждений король отменил свой запрет, но вскоре был издан указ, что в дальнейшем все отплывающие суда будут обязаны получать специальную лицензию. Сэр Фердинандо Горджес, служивший еще королеве Елизавете, президент «Нью ингленд компани», выступил с решительным протестом. Он задал королю вопрос: «Разве древние римляне, испанцы и голландцы не стали великими благодаря своим колониям и не следует ли Англии поступить так же?» Лорд Коттингтон, канцлер казначейства, не принял его петицию, позволив себе презрительно заметить: «Древние римляне, испанцы и голландцы были и продолжают быть завоевателями, а не сажают табак и взращивают пуританство подобно дуракам». Этими словами он кратко выразил мнение короля, который вскоре после этого сделал замечание лорду Дорсету, так как пошли слухи, что в финансируемых им поселениях на Бермудах практикуют пуританство.

Англичане в заморских владениях и иностранцы в стране являлись источником проблем; и Валлонская конгрегация в Норвиче снова оказалась весной в центре внимания. Епископ Рен, следуя распоряжениям Лода по искоренению подобных общин, выгнал ее из епископальной часовни, которую они использовали много лет. Неравнодушные люди Норвича пришли на помощь бездомной конгрегации, позволив им использовать для богослужений небольшую городскую церковь. Тогда епископ представил им счет, якобы за нанесенный часовне во время пользования ею ущерб, который община была не в состоянии оплатить. Постоянное мелкое преследование продолжилось.

Самое серьезное событие весной для короля было продолжение дела Хэмпдена. В отношении него в апреле высказали свое суждение двое судей, и оба выступили против короля. Это не было неожиданным поворотом в деле, так как эти двое, сэр Джордж Кроук и сэр Ричард Хаттон, всегда сомневались в законности налога «корабельные деньги». Но король и суд не ожидали столь решительных заявлений. Почтенный Кроук особенно остановился на аргументах Оливера Сент-Джона. «Король должен применять свою власть, – сказал он, – только в случаях особой необходимости и непосредственной опасности, когда обычные меры не помогают… но в мирные времена и в отсутствие крайней необходимости нужно обращаться к законным методам, а не прибегать к помощи королевской власти». Хаттон, приведя те же самые аргументы двумя неделями позже, заявил, что за исключением военного времени подданных не должны заставлять при помощи закона поступаться частью своей собственности просто потому, что так потребовал король. Поэтому можно сказать, что, по мнению Кроука и Хаттона, в данном случае Rex (король) не представлял собой lex (закон), как бы сэр Роберт Беркли ни утверждал обратное.

В середине апреля, еще до официального заявления Хаттона, молодой Джон Лилберн подвергся наказанию за распространение запрещенной религиозной литературы, что привело к новым народным демонстрациям. Он был значительно моложе Принна, Бертона и Баствика, происходил из уважаемой семьи йоменов Севера и не имел образования. У него были мелкие невыразительные черты лица и красивые глаза, он был небольшого роста, хрупкого телосложения, скорее разговорчивым, чем красноречивым. Пуританство Лилберна не было окрашено в мрачные тона, его манеры были живыми, а одежда (насколько позволял скудный кошелек) – опрятной и элегантной.

Звездная палата приговорила его к суровому наказанию, и 18 апреля 1638 г. его доставили из тюрьмы Флит в Вестминстер, где он подвергся бичеванию, а затем его повели к позорному столбу. Вокруг собралась сочувствовавшая ему толпа, некоторые обращались к нему с просьбой, чтобы он произнес проповедь. Он шел спотыкаясь, ему трудно было говорить, но он обещал обратиться к народу, когда его поставят у столба. Слух об этом достиг Вестминстера, где заседал Суд Звездной палаты. Судя по размерам толпы, могла состояться столь же внушительная демонстрация, что и при казни Принна, Бертона и Баствика, и советники палаты предприняли необычный шаг. Они отправили посланца переговорить с Лилберном. Ему милостиво позволили отдохнуть пару минут, прежде чем встать у столба. Во время этого краткого перерыва, пока он сидел, весь в пыли и крови, стараясь отдышаться, джентльмен из палаты приблизился к нему и сказал, что он избежит позорного столба, если принесет искреннее покаяние в своей вине. Лилберн, к тому времени немного пришедший в себя, отказался это сделать.

Королевские советники, глядя из окна палаты на площадь, увидели с возмущением, что Лилберн не только обратился к толпе, но и с акробатической ловкостью раздал три копии своей возмутительной книги, которые спрятал под одеждой. Они послали человека, чтобы заставить его замолчать, но дело уже было сделано.

Когда Лилберна привезли обратно в тюрьму, оказалось, что Совет распорядился, чтобы никто не имел к нему доступа. У него не было денег, без помощи друзей он не мог вызвать врача и принужден был питаться тем, что приносил ему тюремщик. За постель и свежую воду надо было, конечно, платить, и все это было не для таких, как он. После месяца заключения, когда голод и суровые условия содержания должны были, как считали, сломить его волю, его вызвали на допрос по поводу произнесенной им речи. Генеральный прокурор Бэнкс, который вел расследование, был человеком гуманным, он не издевался и не кричал на голодного, дрожавшего в лихорадке небритого узника. Лилберн предстал перед ним – даже если бы на его месте был другой представитель закона – все таким же несломленным. Господь, не собиравшийся оставить его в одиночестве, утешал его во всех его страданиях. Лилберн с гордостью пересказал содержание своей проповеди у позорного столба, не убавив ни слова, и, когда ему было предложено подписать свои показания, он взял перо и твердо написал: «Все сказанное здесь мной, Джоном Лилберном, запечатлеваю своей драгоценной кровью».

В то время как Лилберн продолжал находиться в заключении, а в Вестминстере только и было разговоров что о последних выступлениях в суде, касавшихся дела Хэмпдена, в Ирландии произошло знаменательное событие: королевский наместник в Дублине арестовал лорда-канцлера. Это был еще один конфликт между королем и законом. Друзья Вентворта полагали, что он мог бы и подождать, пока не стихнет шотландский шторм, прежде чем начинать новый конфликт в Ирландии. Лорд-канцлер Лофтус имел могущественных покровителей в Англии. Зачем было плодить новых врагов короля, в то время как он нуждался в друзьях, особенно среди юристов?

Вентворт смотрел на дело с иной точки зрения. Именно теперь, полагал он, было необходимо продемонстрировать силу королевской власти, которая подвергалась нападкам и в Шотландии, и в Англии. Вентворт был расстроен высказыванием Хаттона в суде о деле Хэмпдена, ведь судья был йоркширец и его старый друг, за его сына Вентворт выдал одну из своих сестер. В направленном ему письме он высказал свое несогласие в вежливом, но твердом тоне. Любой указ короля, утверждал он, – это «не что иное, как повеление Бога». В этом своем высказывании он превзошел даже Роберта Беркли, заявлявшего, что «король – это закон». О чем-то подобном он, должно быть, подумал, когда в апреле 1638 г. выступил против лорда-канцлера Ирландии. Вентворт намеревался окончательно утвердить исключительное право короля и возместить в одном из трех королевств те потери, которые понес тот в оставшихся двух.

Лорд-канцлер Адам Лофтус в течение последних двадцати лет злоупотреблял своими полномочиями на столь важном посту. Делал он это, конечно, в интересах своих и его друзей. Вначале он проявлял осторожность, когда был назначен новый бдительный наместник. Но вскоре вернулся к своей прежней порочной практике. Он рассматривал дела, в которых имел свой личный интерес, in camera (при закрытых дверях). Когда ему было выгодно, ни во что не ставил власть наместника. Одной из его жертв стал фермер Джон Фицджеральд, которого он незаконно лишил жилья и посадил в тюрьму. Пострадавший в поисках справедливости обратился непосредственно к наместнику. Вентворт, передав его дело в прерогативный Суд Замковой палаты, председателем которого был он сам, своими действиями ускорил наступление кризиса, который назревал уже в течение длительного времени. Вентворт имел две веские причины для подобного шага. Первая, и самая важная, – это необходимость подтвердить право короля отменять решения других судов. Вторая, менее важная, – добиться справедливого решения дела Фицджеральда. У Лофтуса также было две причины выступить против Вентворта. Будучи опытным юристом, он верил, что его долгом было противостоять попыткам прерогативных судов вмешиваться в дела правосудия.

Когда Лофтус был вызван в Суд Замковой палаты, чтобы объяснить причину осуждения Фицджеральда, то попытался просто отшутиться. Во время бурного заседания Совета Вентворт продолжал настаивать на своем, и Лофтус начал шуметь и грубить. Тогда Вентворт приказал ему освободить помещение. Совет временно отстранил лорда-канцлера от исполнения своих обязанностей из-за неуважения к суду. Вентворт, человек педантичный, настаивал, чтобы Лофтус выслушал решение суда, стоя на коленях. «Скорее я умру, чем пойду на это», – ответил тот. Прошло еще несколько недель в препирательствах; а тем временем разгневанный старый джентльмен тормозил ход государственной машины – он спрятал Большую печать и сказал, что отдаст ее только королю.

Вентворт не принял во внимание одно неприметное, но опасное оружие Лофтуса, которым канцлер мог воспользоваться против него. Канцлер не любил своего родного сына и прилагал усилия, чтобы обманом лишить свою невестку брачного контракта. Невестка была красивой и умной женщиной, и наместник был восхищен ею, и хотя чувство его было нескромным, но вполне невинным. Поэтому было легко разжечь скандал, стоило лишь намекнуть, что канцлер был лишен поста вследствие интриг его коварной невестки и самого настоящего прелюбодея Вентворта.

Сплетники в Уайтхолле предпочли эту версию, и вскоре она была принята всеми. Король был далек от подобных предположений, но его беспокоила возможность дуэли между наместником и канцлером. Он поддерживал своего наместника, хотя и не без некоторых сомнений. Карл приказал Лофтусу передать Большую печать Вентворту, и канцлер исполнил это повеление. Он решил оставить свой пост, предпочтя сыграть роль старого сломленного старика, несправедливо осужденного безжалостным тираном.

Вентворт отпраздновал свою победу в Дублине и, позволив себе немного отдохнуть от дел, отправился в теплый Троицын день на охоту, прекрасно проведя время, несмотря на надоедливую мелкую мошкару.

Большая мошкара в Уайтхолле также роилась и жалила. В конце мая старшему сыну короля должно было исполниться восемь лет, и отец решил даровать ему титул принца Уэльского и выделить необходимое количество слуг для его небольшого двора. Место при дворе было желанной синекурой для аристократов и джентри. К сожалению, назначения столь долго обсуждались и кандидатов было так много, что в итоге мало кто удостоился столь высокой чести. Дела в Шотландии заставили короля ограничить свои траты, и для нового двора были предусмотрены скромные расходы. Карл продемонстрировал недовольство шотландской нацией, назначив в придворные своего сына только англичан. Это задевало чувства лояльных шотландцев при дворе, но все равно вакансий было слишком мало, чтобы удовлетворить всех претендентов. Даже граф Ньюкаслский, новый гувернер принца, был недоволен, когда узнал, что ему придется делить стол с наставником принца, любезным, но неродовитым епископом Чичестерским доктором Брайеном Даппой. Сам же принц был весел и приветлив ко всем.

Как ни пытался король уйти от реальности, она все равно напоминала о себе. Он постарался как можно дольше скрывать ото всех прискорбные события, происходившие в Шотландии, советовался только с Лодом, и его недовольным советникам, которыми явно пренебрегали, оставалось только пожимать плечами и заявлять, что они умывают руки. Но даже к советам Лода Карл часто не прислушивался: так, решив направить специального уполномоченного в Шотландию для переговоров с ковенантерами, король остановил свой выбор на маркизе Гамильтоне, в мудрости которого сильно сомневался архиепископ.

Выбор Гамильтона был плохим, но он был единственно возможным кандидатом для выполнения этой задачи. Ни один англичанин не смог бы общаться с шотландцами в то время, не вызвав у них резкого неприятия. Поэтому нужно было выбрать шотландца, который сохранял верность королю, обладал властью, пользовался уважением у беспокойных соплеменников и был способен общаться с ними. Лорд Лорн, наиболее могущественный член Тайного совета в Шотландии, был исключен из кандидатов, так как все знали, что он уже однажды выступил против нового молитвенника. Все дело было в том, что только три человека могли стать претендентами: маркиз Хантли, герцог Леннокс и маркиз Гамильтон. Хантли, вождь клана Гордонов, держался в стороне от ковенантеров и смотрел на них свысока, но, по идее, был предан королю. «Вы можете отрубить мне голову, – скажет он через несколько месяцев, – но сердце мое останется с сувереном». Хантли мог произнести хорошую речь, но на что еще хорошее он был способен, никто точно не знал. Он провел большую часть своей жизни во Франции в качестве капитана славной шотландской гвардии французского короля и вернулся в Шотландию за два года до смерти отца. Его отец был католиком, мать, которая была еще жива, так же была привержена католицизму, как и многие из его клана. Сам он исповедовал непонятно какую веру, и, хотя его жена и дети были протестантами, он давал приют и защиту приверженцам старой веры на всей территории клана. Его жена была сестрой Лорна, и Хантли заложил значительную часть своих земель шурину, но так полностью и не выпутался из долгов. Будь он назначен специальным посланцем короля, ему было бы трудно появиться в Эдинбурге, где проживали его основные кредиторы. Несмотря на древность рода и красивую внешность, его запутанные долговые дела вызывали к нему только презрение.

Следующим среди претендентов был молодой Леннокс. Король доверял ему и хорошо знал его, с его способностями у него было больше шансов на успех, чем у Гамильтона, хотя у него практически не было опыта и он не отличался особым интеллектом. Но, как и у Хантли, у него были тесные связи с католиками: один его брат был священником, другой только что женился на католичке. Ходили слухи, что сам Леннокс был новообращенным католиком. Поэтому с неизбежностью оставался один Гамильтон, этот наиболее злополучный из всех соратников короля. Неопытный, честолюбивый и глупый, Гамильтон не был ни столь плох, ни столь могуществен, как об этом думали его современники. В их представлении на протяжении последующих одиннадцати лет он стал законченным предателем.

Те тяжкие обвинения со временем потеряли свою силу. Епископ Бернет в своей апологии, написанной много лет спустя, прикрыл явный провал Гамильтона неким флером приличия. Официальная история в значительной степени забыла о нем. Другие исторические персонажи в Шотландии и Англии возвышаются над ним – Аргайл, Монтроз, Страффорд, Руперт, Хайд да и сам король.

В ту эпоху ему исполнилось тридцать с небольшим лет; это был человек приятной наружности, с величавыми манерами и тяжелым слогом речи, который произвел впечатление на короля и позабавил его. В детстве он был пажом Карла, чуть ли не фаворитом. Ему была присуща врожденная осторожность, которая удерживала его от опасных предприятий. Он был готов на героические поступки и командовал войсками, защищая протестантское дело в Германии, но шведские и немецкие союзники постоянно жаловались на его некомпетентность, так что он был снят со своего поста. Но это не обескуражило его, Гамильтон продолжал верить, что он великолепный солдат и что король разделяет это мнение. Карл был действительно искренне привязан к нему, это была та редкая, глубокая, прочная дружба, которая не видит ошибок.

Гамильтон верил не только в то, что он настоящий солдат, но и в свои способности дипломата. В его действиях прослеживалась одна необъяснимая особенность – его левая рука не знала, что делает правая, да и странно было ожидать от него что-либо иного. Его мастерству создания различных политических проектов мог бы позавидовать сам Макиавелли, если бы у него существовал единый план для их осуществления. Но такого плана не было. Кроме всяких предрассудков и убеждения в собственной значимости, он не имел перед собой никакой цели. Хотя даже его враги признавали за ним, кроме негативных черт характера, некоторые добродетели. Он был человеком уравновешенным, ему не была присуща жестокость, его подчиненные говорили о нем как об «одном из лучших хозяев для вассалов и слуг в нашем королевстве». Он был всегда вежлив в общении с теми, кто был ниже его по положению, что было необычным для того времени. Гамильтон получил назначение 8 мая, и в тот же день он и Карл отправили письма в Шотландию. Король повелевал своему Совету собраться 8 июня в Далките на встречу с его специальным уполномоченным. Гамильтон просил в письме своих друзей и арендаторов в Шотландии встретить его 5 июня в Хаддингтоне.

Подготовка к путешествию на север была прервана в связи с внезапной смертью его жены. Брак состоялся, когда он еще был в молодом возрасте и во многом против его воли, и то безразличие, с каким двор встретил известие о ее смерти, свидетельствовало, что, по-видимому, между супругами не было глубокого чувства. Бернет утверждал, что Гамильтон слишком поздно понял, насколько близка была ему жена, и глубоко сожалел об этом. Это было вполне вероятно, потому что, несмотря на несколько брачных предложений, он так и не женился вторично. И еще одну загадку скрывает этот странный человек. Когда умерла его жена, у него на руках оставалось трое маленьких сыновей и две дочери. В течение последующих двух лет, когда Гамильтон погрузился в круговорот политических дел, все трое его сыновей один за другим умерли. Эти смерти, как и смерть его жены, почти не вызвали отклика у современников. Что скрывается за этим сдержанным молчанием, мы не знаем. Но если Гамильтон и не мог быть трагической фигурой в истории, то мог бы стать, при ближайшем рассмотрении, фигурой достаточно патетической.

Когда Гамильтону поручили отправиться с особой миссией в Шотландию, он почувствовал некую тревогу. Поэтому, с мыслью о своем будущем, обратился к королю с личной просьбой дать ему заверение, что, каким бы ни был исход дела, он не лишится его милости. Получив такую гарантию, он целую неделю обсуждал с королем свои будущие планы. Инструкции короля были достаточно ясны. Предусматривалась только одна уступка: Карл временно отменит свой указ о введении в богослужебную практику нового молитвенника. Но взамен требовалось полностью отвергнуть Ковенант и немедленно сдать все его копии. Гамильтон получил право смещать всех нелояльных членов Совета, арестовывать любого из королевских подданных, кто попытается организовать публичный протест, подкупать, если возникнет такая необходимость, ковенантеров, сея раздор в их рядах, и разгонять толпу силой. В крайнем случае он мог обвинить мятежных лордов в предательстве. В инструкциях Карла содержалось также следующее предостережение: «Если не найдется достаточной силы в королевстве, чтобы принудить особенно упорных противников к повиновению, необходимые силы придут из Англии, и я прибуду лично с ними, и даже готов подвергнуть риску свою жизнь, нежели позволить с презрением отнестись к королевской власти».

Вряд ли потребуется прибегать к угрозам и применять силу, судя по тому, как шли дела, подумал Гамильтон. Но по мере того как продолжалось его путешествие на север под ударами штормовых ветров, принесших дожди и пришедших на смену теплой ранней весне, он все же решил призвать к себе шерифов английских графств и приказал им проводить военные учения с отрядами ополчения по крайней мере дважды в неделю. Это было впервые, когда решили поддержать королевскую власть с помощью вооруженной силы.

В Лондоне тем временем судебный процесс близился к завершению. Неуместное рвение сторонников короля так же беспокоило его, как и наглое поведение его оппонентов. Клирик Томас Харрисон явился в Суд по гражданским делам, когда там председательствовал Хаттон, и «внезапно резко и решительно произнес фальцетом: „Я обвиняю господина судью Хаттона в государственной измене“». Инцидент заставил о себе говорить, но главное было в том, что он привлек внимание к официальному заявлению Хаттона, что он выступает против уплаты «корабельных денег». Об этом деле король уже стал забывать. Несчастный мистер Харрисон провел праздник Пятидесятницы в тюрьме Флит по обвинению в неучтивом высказывании в отношении судьи.

Правонарушение Харрисона, заключавшееся в обвинении им одного из судей, было в действительности оскорблением его величества короля. И что бы Карл ни думал о взглядах Хаттона на «корабельные деньги», было необходимо возбудить судебное дело против Харрисона. Оно попало в Звездную палату в одно время вместе с делом баронета сэра Ричарда Уайзмена, который обвинил лорда-хранителя Большой печати во взяточничестве. Звездная палата постановила наложить на Харрисона штраф в 5 тысяч фунтов и заставить его принести публичное извинение. Уайзмен, против которого было выдвинуто гораздо более серьезное обвинение, выслушал и более суровый приговор: его лишили титула баронета, приговорили к позорному столбу и к выплате штрафа в 10 тысяч фунтов.

Оба приговора, но особенно Уайзмена, имели цель подтвердить репутацию королевского правосудия, но ни один из них не вызвал интереса ни у жителей Лондона, ни у адвокатского сообщества Иннс-Корт. Харрисон не пользовался популярностью, а Уайзмен уже давно раздражал суды своими пустыми претензиями. Лорд-хранитель был человеком почтенным, преклонного возраста, начавшим служить еще при короле Иакове, получившим свою должность в начале правления Карла и не оказывавшим особое влияние на королевскую политику.

Еще один важный приговор Звездной палаты завершил очередную сессию суда. Некто Кристофер Пикеринг, католик, во всеуслышание заявил, что король – тайный новообращенный католик. Он позволял себе высказывать и другие голословные обвинения, о которых его недобрые соседи донесли властям. Его неуместные заявления прозвучали в нужный момент. Они предоставили Суду Звездной палаты возможность продемонстрировать, что не только пуритане были единственным объектом их внимания. Несчастный Пикеринг перенес все те страдания, которые по отдельности выпали на долю Принна и Лилберна. На этом примере лондонцам должны были наглядно показать, что к подданным католикам, которые клевещут на короля, не будет снисхождения, наряду со всеми остальными. Но это намерение не осуществилось. Лондонцы не обратили внимания на дело Пикеринга и на то, что выпало на его долю, в то время как судьба Принна и его соратников отпечаталась в их памяти.

А вот что касалось дела Хэмпдена о «корабельных деньгах», то король выиграл процесс: голоса распределились как семь к пяти. Окончательное решение, озвученное Давенпортом и Брэмстоном, показало, что большинство, независимо от дела Хэмпдена, высказалось за законность взимания «корабельных денег», соотношение голосов было девять к трем. Суд мог бы вполне считать это своей победой, но судьи были не настолько слепы. Аргументы Оливера Сент-Джона в защиту своего клиента и взвешенные эмоциональные заявления двух высокоуважаемых судей значительно перевешивали простое арифметическое большинство короля. В июне генеральный прокурор Бэнкс оповестил об официальном результате процесса «Король против Хэмпдена». Король выиграл дело, законность налога «корабельные деньги» была подтверждена. Бэнкс прекрасно осознавал, как и любой думающий юрист королевской партии, что заявленная победа была, по сути, катастрофическим поражением.

Насколько сам король сознавал в действительности, что произошло, остается сомнительным, но его обычное спокойствие было нарушено. Он выглядел взволнованным и обеспокоенным, выезжал на охоту реже, чем обычно, и почти полностью забросил свои летние развлечения и теннис. Но отказался от любой политики примирения и не принимал пессимистических настроений своих советников. Его естественным желанием было более энергично защищать свою власть, отвечать на вызов вызовом и добиваться своего. Карл уже принял решение поступать так в Шотландии. 11 июня, два дня спустя после вынесения окончательного вердикта судьей Финчем о «корабельных деньгах», Карл писал Гамильтону в Шотландию: «Я полагаю, ничто не сможет заставить этот народ повиноваться, этого можно добиться только силой… Я разрешаю вам тешить их надеждами, какими только пожелаете, до тех пор, пока я не буду готов расправиться с ними. Я скорее умру, чем уступлю их наглым и проклятым требованиям». Десять дней спустя он сообщил Гамильтону о сорока готовых к бою орудиях, о заказе, который он разместил в Голландии на поставку 2 тысяч лошадей, и о предоставлении Англии 14 тысяч пехотинцев, чтобы покончить с «предателями ковенантерами».

Он еще официально не сообщил Английскому совету об этих своих решительных намерениях, но попросил Коттингтона и Джаксона доложить ему о состоянии государственной казны и казначейства и узнал, что в его распоряжении имеется по крайней мере 200 тысяч фунтов. Письмо от лорда-наместника Вентворта от того же месяца, в котором сообщалось об увеличении доходов Ирландии, вполне могло укрепить его в мнении, что у него есть средства заставить шотландцев подчиниться при помощи оружия.

В последний день июня король направил официальное послание лордам-лейтенантам шести северных графств, предписывающее провести мобилизацию отрядов ополчения. В воскресенье 1 июля во время заседания своего Английского совета он впервые официально сообщил его участникам, что в Шотландии началось восстание, которое, в случае дальнейшего сопротивления шотландцев, он намерен подавить силой.

Среди его советников только архиепископ видел предельно ясно, что решения короля не отвечают реальности. Королевская власть была подобна догмату веры как для него, так и для короля, но он не считал, что ее можно удерживать только верой. «Моя душа охвачена дурными предчувствиями, что нас ожидают немалые беды, – писал он Вентворту. – Я не вижу никакого выхода, если только не случится чуда, и опасаюсь, что оно не будет нам явлено».

Глава 3. Генеральная ассамблея в Глазго. Июнь-декабрь 1638

«Ничто не сможет заставить этот народ повиноваться, этого можно добиться только силой», – писал Карл из Гринвича 11 июня 1638 г. Гамильтон, еще до того, как получил это письмо, убедился, что это было правдой.

Тридцать лордов и шестьсот священников из партии Ковенанта встретили его в Эдинбурге в присутствии огромной толпы, внимательно наблюдавшей за происходившим. Уильям Ливингстон, «самый громогласный оратор и самый большой аскет» среди всех проповедников, обратился к Гамильтону скорее с проповедью, чем с речью, призвав его принести мир этой стране.

Никто не ожидал мира. Арендаторы Гамильтона так и не собрались в Клайдсдейле, как он им приказал, они боялись спровоцировать вооруженное сопротивление арендаторов и последователей лордов из партии Ковенанта. Эдинбургский замок охраняли патрули ковенантеров, если бы Гамильтон попытался укрепить его для приема войск короля. Кружили слухи о новом «пороховом заговоре» с целью убийства вождей Ковенанта; рассказывали, как король покупал оружие в Голландии и Северной Германии на случай непредвиденных обстоятельств.

Красноречие клириков поддерживало религиозный пыл народа. «Ни один человек не покинул их ряды, – писал сторонний наблюдатель, – но ежедневно к ним присоединяются все новые и новые люди. Никогда прежде не встречалось на улицах Эдинбурга в любое время дня так много проповедников и молящихся людей, как ныне. Все более или менее дееспособные священники проповедуют каждый день по всему городу, а в Господень день в каждой церкви произносят по три проповеди, и так делают во всех общественных местах собраний и в больших домах».

В подобных обстоятельствах Гамильтон пришел к выводу, что лестью склонить Роутса к подчинению не удастся. Он был также озадачен беспомощными действиями Совета. Сэр Томас Хоуп с высоты своего юридического опыта категорически возражал Гамильтону по нескольким статьям закона и отказывался признавать, что в Ковенанте было что-то такое, что противоречило законам Шотландии. «Он не тот человек, чтобы служить вам, – с сожалением писал Гамильтон королю, – но сейчас не время смещать его с должности».

Если генеральный прокурор Шотландии отказывался осудить документ, Гамильтон не мог назвать лиц, его подписавших, предателями, и основное оружие, которое король вручил ему, оказывалось бесполезным. Он продолжил выполнять, как мог, первую часть своего плана и приказал объявить у Меркат-Кросс на рыночной площади о королевской амнистии для всех ковенантеров, если те без всяких условий подчинятся воле короля. Это давало вождям новую возможность для самооправдания; Уорристон ответил на слова герольда тем, что зачитал заявление-протест, которое в недвусмысленном тоне осуждало политику короля и требовало созыва парламента и Генеральной ассамблеи. Несколько дерзких неизвестных роялистов прокричали из окон соседних домов «Мятежники!», но их крики потонули в шуме аплодировавшей толпы. В этот же день Совет отмежевался от действий Гамильтона и заявил, что их согласие, которое Гамильтон получил от них накануне, теперь недействительно.

Мотивы королевских советников, выступивших против политики короля, легко объяснимы. Большинство из них или симпатизировало ковенантерам, или боялось их. Причины, побудившие Гамильтона к дальнейшим действиям, совершенно непонятны. Он был «высокомерен и суров» во время официальных встреч с вождями ковенантеров, но в тот день, когда было оглашено заявление, имел частную беседу с некоторыми из них. Гамильтон уверил их, что обещает «как честный шотландец, что если они продолжат вести себя храбро и решительно, то получат, чего хотят, но если они проявят слабость и уступят, то их ждет печальный конец. Умный человек поймет с полуслова». Подобный его поступок не имел объяснения. Гамильтон был единственным человеком в Шотландии, который знал с абсолютной уверенностью, что король не намерен уступать. Возможно, он хотел обеспечить королю моральное преимущество, которое оправдало бы намерение Карла начать войну, на которую он уже решился.

К этому времени уже появились свидетельства военных приготовлений с обеих сторон. Мать Гамильтона, вдова, казалось, не одобряла поведение своего сына. Как утверждали, она скупила весь порох в Эдинбурге в интересах ковенантеров. Генерал Лесли во время своего визита в начале весны намеревался организовать армию ковенантеров до того, как вернуться в Германию, он предлагал привлечь для этой цели шотландских профессиональных солдат, воевавших в войсках протестантов. Некоторые шотландские лорды с самого начала появлялись на улицах в сопровождении своих вооруженных последователей-телохранителей. В связи с этим начали распространяться слухи, что у ковенантеров под ружьем 40 тысяч человек. Все были уверены, что король ведет переговоры о привлечении испанских полков из Фландрии и что архиепископ и лорд-наместник Вентворт имели план подавить сопротивление сторонников Ковенанта при помощи ирландской армии.

Слухи сбивали людей с толку, у наместника не было подобного плана, хотя у короля он имелся. Уже летом 1638 г. конфликт между королем Англии и кальвинистским большинством Шотландии начал сказываться и на положении в Ирландии с ее взрывоопасными проблемами.

Шотландцы равнин, переселившиеся в Ольстер, были упорны в отстаивании своей веры, чему способствовали в немалой степени их священники, что привело к конфликту с правительством и церковью Ирландии и к установлению связей с ковенантерами. Женская половина шотландцев была особенно активна. В 1638 г. епископ Дауна сообщал, что во время празднования Пасхи многие женщины не пришли, когда он давал причастие. Именно они начали подписывать с благочестивым рвением копии Ковенанта, присланные в конце лета из Шотландии, несмотря на все усилия Вентворта подавить бунт в зародыше.

Равнинные шотландцы не были единственными обитателями Ольстера. Кроме нескольких тысяч английских поселенцев, в самом Дерри и его окрестностях проживало множество коренных ирландцев, в основном представители семейств О'Нил и Макдоннелл. Они жили и трудились среди поселенцев и на землях местных клановых вождей и джентри. Макдоннеллы жили не только в самой Ирландии, на протяжении столетий они населяли Западные острова и западную часть горной Шотландии. Гордые и воинственные, они придерживались древней нерушимой традиции верности роду и кровного родства. Они были хозяевами всего побережья, шотландского и ирландского, и близлежащих островов. Места эти были небезопасными из-за их постоянных нападений и грабежей на суше и на море. Именно против них Лорн, владелец земель в Юго-Западной Шотландии, имевших стратегически важное положение, вел успешные боевые действия, обеспечивая безопасность торговли и рыболовства и укрепляя свою собственную власть и своего клана Кэмпбеллов.

Макдоннеллы исповедовали старую веру и пострадали в Реформацию и после нее как в Шотландии, так и в Ирландии. В Ольстере они были вытеснены с более плодородных земель, которые заняли новые протестантские переселенцы, а в Шотландии их изгнал с принадлежавших им богатых земель клан протестантов Кэмпбеллов. Их род неизбежно перестал бы существовать, если бы не один странный случай. Главный вождь ирландского клана Рэндалл Макдоннелл, граф Антрим, был вывезен из Ирландии еще ребенком и воспитан под присмотром двора и короля. Он был человеком легкомысленным и безответственным, но имел очень красивую внешность. Лод находил его восхитительным, как и вдова герцога Бекингема, дама средних лет. Он женился на ней и в шутку стал называть ее нежно «моя старая герцогиня». Пара стала средоточием придворной жизни, и король и королева находили ирландское очарование Антрима неотразимым. Он был беден, его земли находились в запущенном состоянии, а долги были огромны. Для того чтобы помочь ему, король подарил ему шотландский полуостров Кинтайр. Это было одним из самых неразумных дарений Карла, так как Кинтайром владел последние тридцать лет клан Кэмпбеллов.

Антрим важно расхаживал по дворцу, хвастаясь, как он с большим войском высадится на полуострове и оставит от Кэмпбеллов мокрое место. Вряд ли было удивительным, что Лорн с сожалением написал Гамильтону об этом решении короля. При этом твердо заявил, что если Антрим попытается напасть на его владения, он непременно даст ему отпор. Тогда Гамильтон в письме королю посоветовал, чтобы он использовал случай с Антримом для шантажа Лорна. Тем временем Антрим начал разрабатывать самые головокружительные проекты. Он обратился, опираясь на поддержку короля, с просьбой к лорду-наместнику Ирландии, чтобы тот помог ему собрать и вооружить отряд Макдоннеллов из Ольстера для нападения на Шотландию и оборудовать арсенал в Колрейне, передав туда часть вооружений со складов в Дублине. Вентворт, в отличие от своих английских коллег, прекрасно понял за последние пять лет, какую цену имеют легковесные обещания ирландцев. Он отказался помочь Антриму по трем веским причинам. По его мнению, Макдоннеллы были контрабандистами и разбойниками, которых следовало бы разоружить, а не вооружать. У него не было никакого намерения посылать в Колрейн оружие и боеприпасы, где были сильны ольстерские шотландцы, которые «могли бы воспользоваться представившимся случаем и использовать это оружие совершенно в иных целях». И наконец, в заключение он заявил, что считает предложения Антрима просто абсурдными. Что касается его намерения отправиться в поход в Шотландию во главе нескольких тысяч солдат, Вентворт заметил, что Антрим «так же способен на это, как если бы я возложил на себя крест и отправился с большим войском в Святую землю».

Необдуманное предприятие влекло за собой самые неожиданные угрозы, какие только мог предвидеть опытный Вентворт. Оно ставило под удар Лорна, сомнительную лояльность которого следовало поддержать, а не отталкивать его; оно поощряло ирландских католиков продолжать свои подрывные действия, а этих католиков, по мнению Вентворта, нужно было держать под постоянным контролем. Попустительство им давало основание слухам, что Карл искал помощи у испанцев, и у шотландских поселенцев появлялась законная причина начать вооружаться, чтобы противостоять возможным нападениям Макдоннеллов. И даже если бы план был правильно составлен, Антрим не обладал достаточным опытом, чтобы реализовать его. Чего не смог увидеть Вентворт, так это то, что этот экстравагантный план был предвестником предстоящей большой катастрофы – Ирландского восстания.

Поддержка, которую Карл оказал Антриму, в первый раз ясно показала, насколько ошибочна и безрассудна политика короля. Наиболее полно она проявилась в последний период его правления. Как иногда бывает у многих нерешительных и осторожных людей, временами он принимал опрометчивые и необоснованные решения. Это ясно выразилось в его отношении к событиям в Шотландии. Его решение начать войну основывалось на его неоправданном оптимизме, на его твердой уверенности в ее благополучном исходе. Карл горячо верил в свой военно-морской флот, который уже перехватил несколько шотландских судов с грузом оружия. Он намеревался построить укрепления на севере Англии, штурмовать и захватить Лейт с моря и с помощью блокады принудить шотландцев к капитуляции. Возможно, король рассчитывал и на поддержку Антрима, который мог помочь, вторгшись в пределы страны на западе. Военные суда короля уже патрулировали восточное побережье Шотландии. Король приободрился, и всеобщее веселье вновь воцарилось при дворе, тяжелое положение в Шотландии не мешало ни новым театральным представлениям, ни охоте.

Это жизнерадостное настроение не разделяли ни архиепископ, ни лорд верховный адмирал. В письме Вентворту лорд жаловался, что казна пуста и что можно рассчитывать на доходы всего лишь в 100 тысяч фунтов. «На военных складах почти не осталось оружия и боеприпасов, – писал он, – и военачальники ни на что не годны. Народ по всей Англии так недоволен сваливающимися на их голову каждый день все новыми распоряжениями и указами, что, я думаю, нам надо опасаться, что большая его часть скорее будет готова присоединиться к шотландцам, чем вынуть из ножен мечи в защиту своего короля».

Адмирал Нортумберленд был частично прав в том, что постоянное вмешательство короля в дела торговли и мануфактур – основная причина всех неурядиц. Этим летом Карл предпринял попытку вернуть себе былую популярность и раздал множество патентов. Основным поводом для недовольства оставались «корабельные деньги». Королевская победа в деле Хэмпдена, ставшая в итоге поражением, имела своим следствием рост сопротивления по всей стране. В Нортгемптоншире главный констебль во всеуслышание заявил, что англичанам, когда попираются их права, следует последовать примеру шотландцев и восстать, и такое же мнение высказывали ответственные чиновники в Норфолке. Вопросы «корабельных денег» и религиозный теперь обсуждались открыто и всеми. Университет Оксфорда предложил в качестве темы для научного диспута вопросы о законности взимания «корабельных денег» и о роли новой шотландской литургии. Архиепископ, который был ректором университета, немедленно распорядился снять с обсуждения эти темы.

В Северной Англии тем временем началась подготовка к войне. Граф Арунделл, граф-маршал королевства, посоветовал перевооружить жителей пограничья на английской стороне границы, которые имели традиционное устаревшее оружие – луки и копья. Он предложил послать пушки и мушкеты в предполагаемые будущие гарнизоны в Бервике и Ньюкасле. Двое профессиональных военных, Джекоб Эшли и Уилл Легге, должны были организовать оборону Халла и Ньюкасла. Но мобилизация в северных графствах, распоряжение о которой отдал Гамильтон, проходила медленно. Сэр Эдвард Осборн, вице-президент Совета Севера, столкнулся с противодействием местных джентри, к тому же его беспокоила нехватка профессиональных солдат, которые могли бы обучать новобранцев, имевших самое архаичное оружие.

Король, продолжавший верить в победу, признал, что следовало бы воздержаться на время от использования силы, пока подготовка к войне не закончена. Война должна была начаться не раньше будущего лета, и главной проблемой было «сбить с толку» шотландских мятежников, чтобы они не узнали, когда он собирается наступать. Таково было положение, когда Карл принял Гамильтона, вернувшегося в конце июля, готового рассказать о своей миссии и получить указания на дальнейшие действия. Король посоветовал ему удовлетворить два требования ковенантеров: временно не использовать в богослужении молитвенник и разрешить созвать Церковную ассамблею, но только с тем условием, что в ней примут участие епископы.

Когда 10 августа Гамильтон вернулся в Эдинбург, то обнаружил, что ситуация еще более ухудшилась за время его отсутствия. Ковенантеры, опасаясь интриг со стороны католиков и епископов в окрестностях Абердина, где преобладало влияние маркиза Хантли, послали туда энергичного Монтроза, который, по их мнению, смог бы добиться поддержки Ковенанта. Невозможно было рассчитывать на решительный успех в этой твердыне роялизма, но Монтроз пользовался здесь популярностью и обладал даром убеждения. Он сумел рассеять сомнения многих людей и собрал большое количество подписей; триумфом это назвать было нельзя, но и неудачей тоже.

В то время как роялисты на северо-востоке страны спорили друг с другом и колебались в принятии окончательного решения, ковенантеры проводили мобилизацию и занимались обучением своих войск в окрестностях Эдинбурга. Лорн, памятуя об угрозе Антрима, продолжал вооружать своих людей и поставил обучать их опытного воина Дункана Кэмпбелла из Окинбрека. Наблюдая за его действиями из Ирландии, лорд-наместник Вентворт сообщал, что он укреплял «те острова, которые лежали у северного побережья королевства и до которых нужно было плыть три часа. Туда доставили, как сообщается, 16 орудий и расположили их в наиболее выгодных для обороны местах, а людей начали обучать обращению с ними». Целью всех этих приготовлений, как невнятно объяснил сам Лорн, было «оказать его величеству услугу».

В Эдинбурге народ пришел в движение. Была взята штурмом часовня Холируд, но орган, этот нечестивый глашатай папистской мессы, остался невредимым и был вывезен Монтрозом из аббатства. Более серьезным событием лета было подписание Ковенанта ведущими адвокатами Шотландии. Большинство лордов – участников Сессионного суда также поддержало дело ковенантеров, тем самым отказав королю в поддержке его политики, что стало тяжелым ударом по престижу короны в Шотландии.

Подлинной сенсацией, хотя и кратковременной, стал состоявшийся в церкви Грейфрайерс-Кирк торжественный акт примирения иезуитского священника Томаса Абернети с протестантами. Ренегат ознаменовал свое обращение в протестантскую веру тем, что выдал имена католических священников, тайно служивших в Шотландии. Он также сообщил о 6 тысячах его теперь уже бывших собратьев по вере, хотя и не привел их имен, служивших в Англии, и о том, что по воскресеньям в Лондоне проходит более 300 католических месс. В завершение он добавил, что римский папа ознакомился с новым молитвенником для Шотландии и одобрил его.

Видя стремительное развитие событий, Гамильтон понял для себя, что ковенантеры вполне могут первыми начать военные действия и король может не успеть подготовиться к ним. Он пробыл всего две недели в Шотландии и ничего не сказал ковенантерам о возможности созыва Ассамблеи, но попытался каким-то образом ослабить их позиции и внести раздор в их ряды. Он вел переговоры в основном с Траквером, полагаясь на его ум, но не на его лояльность. Вдвоем они наметили план действий, чтобы поставить шах и мат ковенантерам. Ковенант основывался на Символе веры, которому присягнул король Иаков VI в 1580 г.; хотя он сделал это под давлением, но никогда не изменял своему решению. По духу этот документ был кальвинистским, но, в отличие от нового Ковенанта, основные его положения не были столь четко сформулированы. Из его текста можно было понять, что он не имел ничего против епископата. Гамильтон подумал, что ему следует более подробно ознакомиться с этим документом.

Сами ковенантеры заявляли, что в основе их вероисповедания лежит Символ веры 1580 г. Переиздай его король в качестве королевского ответа на Ковенант и призови своих сторонников подписаться под ним, то ковенантеры могли бы лишиться поддержки своего движения среди народа. Если бы они выступили против Символа веры 1580 г. после всего того, что прежде говорили о нем, то в итоге оказались бы не правы.

Гамильтон поспешил вернуться в Англию и провел неделю в Отлэндсе с королем, пытаясь убедить его пойти на этот шаг. Карлу, как и его отцу, не нравился Символ веры 1580 г., и вначале он не хотел возвращаться к нему. В конце концов он уступил, но это было временным отступлением. Король приказал отправить 6 пушек и 900 мушкетов в Ньюкасл, также необходимое оружие было поставлено в Халл. К следующей весне, надеялся он, у него будет достаточно сил, чтобы навязать свою волю, а до того ему было необходимо удержать свои позиции. Он переиздаст Символ веры и тем самым выбьет почву из-под ног ковенантеров. Именно в этот момент он предложит им созвать Церковную ассамблею, о чем они и просили. В таком случае ему удастся внести раскол в их ряды, и это не позволит им получить большинство голосов на Ассамблее. Она должна была собраться в Глазго, сердце страны, где было особенно сильно влияние Гамильтона. И это тоже могло сыграть на пользу королю.

Возвращение Гамильтона с новым предложением застало ковенантеров врасплох. Даже их друзья в Совете никак не могли помочь им. Ни сэр Томас, ни Лорн не могли найти убедительную причину, почему король не мог бы вернуться к Символу веры 1580 г. и не призвать всех лояльных подданных подписать его, предпочтя его Ковенанту. Но они прекрасно видели, что, поступая подобным образом, он выставит ковенантеров глупцами перед всеми. Совершенно против своей воли Лорн и Хоуп были вынуждены поддержать остальных членов Совета и подписать возрожденный Символ. После этого они провели совещание с Уорристоном.

Уорристон сразу же разгадал коварный шаг короля, но не мог с первого раза придумать никакого аргумента, чтобы выступить с заявлением против этого, хотя жестко отчитал Хоупа за проявленную им слабость – что он по просьбе Гамильтона поставил свою подпись. Лорн не был подвергнут критике, потому что именно мнение Хоупа по любому вопросу имело больший вес, чем у кого-либо в королевстве. Уорристон понимал, что реальных причин для отказа подписать документ у них не было. И он не нашел ничего лучшего, как прибегнуть к диффамации. Повторное принятие Символа веры 1580 г. было, по его словам, актом «самого ужасного атеизма, клятвопреступления и открытой насмешки над Богом». Когда королевский герольд, по прямому распоряжению Гамильтона, начал призывать собравшихся у Меркат-Кросс горожан отказаться от Ковенанта и подтвердить верность Символу веры 1580 г., то собравшаяся толпа противников короля уже твердо знала, что надо делать. «Долой любой манифест, кроме Ковенанта!» – кричала она разгневанно. Когда страсти немного утихли, Уорристон зачитал официальный протест. За ним выступил Монтроз, самый авторитетный из вождей ковенантеров; его речь была настолько красноречивой, что все высказали свое несогласие со старым Символом.

Умеренные деятели в Южной Шотландии, а таких насчитывалось немного, были просто потрясены категорическим неприятием первого примирительного жеста короля. Но в итоге пришли к заключению, что, как они его назвали, «Антиковенант» был обыкновенной уловкой монарха. Поведение ковенантеров было неразумным, но их подозрения оправданными. Они получили случайное подтверждение этому, когда неожиданно для всех явилась пророчица Маргарет Митчелсон, дочь священника. Впав в транс, она говорила странные вещи об «Иисусе и Ковенанте», заявляла, что Ковенант был сотворен на Небесах, а королевский Символ проклят. Благочестивые верующие толпились у дверей ее жилища, в то время как она лежала в постели и произносила несвязные речи, а Уорристона так глубоко поразили ее откровения, что он взял ее к себе в дом. Она пророчествовала по много часов перед большой аудиторией, и здесь же присутствовали Роутс и Лорн.

В итоге Королевский совет в попытке проигнорировать политику короля нашел выход из трудного положения. Он отказался осудить новый протест ковенантеров и выслал копии Символа веры 1589 г. во все области Шотландии на подпись, при этом назначив ответственных за сбор подписей ведущих сторонников Ковенанта. Когда Гамильтон выступил против этого странного решения, члены Совета объяснили его тем, что эти люди, во-первых, занимают высокое положение в местном обществе и именно они являются его представителями, что соответствовало истине. И во-вторых, им было необходимо дать возможность проявить свою лояльность, что само по себе уже было абсурдным заявлением. Лорн, единственный среди членов Совета, который был самым крупным земельным собственником и обладал наибольшей властью, отказался в этом участвовать, объяснив это тем, что подобное мероприятие помешает людям сформулировать и предложить новые идеи в столь короткое время, остававшееся до открытия Церковной ассамблеи.

В конце концов королевский документ был подписан почти исключительно на землях клана Гордонов, особенно в Абердине. Усилия к этому приложил Хантли, возмущенный беспечной выходкой Монтроза этим летом, на которую он смотрел как на вторжение в сферу его влияния. Теперь он торжественно вошел в Абердин в сопровождении своих красивых сыновей и призвал горожан проявить лояльность и принять королевский Символ веры. Жители Абердина в большинстве своем подчинились, но Хантли был глубоко уязвлен отказом на подобные его требования к жителям Банфа и Инвернесса. Он собрал, как все говорили, солидные 12 тысяч подписей среди своих друзей, союзников и подчиненных.

Тем не менее для Хантли это был неудачный политический ход. Несмотря на то что сэр Томас Хоуп первым принял королевский Символ, большинство лордов Сессионного суда воздержались от его поддержки. Спустя шесть недель в результате серьезных размышлений сэр Томас позволил себе высказать мнение, которое окончательно убило обреченный документ. Он заявил Гамильтону, что Символ веры 1580 г. требовал от своих подписантов категорического отказа от епископата. Если это на самом деле было правдой и мнения Хоупа было для этого достаточно, то документ оказывался бесполезным и опасным для короля, и его не стоило реанимировать. Гамильтон тотчас перестал этим заниматься и сосредоточил все усилия на формировании послушного королю большинства для будущей Генеральной ассамблеи, которая должна была состояться в ноябре в Глазго.

Он сильно запоздал с этим и одновременно проявил равнодушие к этому делу. Ковенантеры начали организовывать себе поддержку с того самого момента, когда была назначена дата Ассамблеи. У них уже были намечены представители в большей части Шотландии, которые были людьми уважаемыми еще до того, как Гамильтон начал задумываться об этом. Шантаж и запугивание стали в то время распространенными методами ведения политической борьбы; банды наемников, которые сопровождали лордов, сторонников Ковенанта, держали в страхе всех своих оппонентов. Гамильтон постоянно жаловался, что его жизнь находится в опасности, и хотя его страхи были преувеличенными, но епископы Абердина, которые были наиболее последовательными сторонниками короля на Ассамблее, боялись даже решиться куда-либо поехать. Но Сэмюэль Рутерфорд, красноречивый пастырь, которого заставили замолчать несколько лет назад и изгнали в Абердин, путешествовал свободно и готовился принять участие в Ассамблее. Несчастные епископы, которые осмелились остаться в Шотландии, стали почти узниками в замке Глазго и жили под покровительством и защитой Гамильтона. В ожидании Ассамблеи они не имели покоя из-за постоянных нападок и оскорблений. Их обвиняли, естественно, в симпатиях папизму, в мирской суетности, в высокомерии и гордыне, а также в нарушении субботы, чревоугодии, пьянстве и блуде. Опустившаяся женщина, появлявшаяся тут и там с ребенком на руках, который, по ее утверждению, был незаконным сыном епископа Бречина, вызывала в народе всеобщее сочувствие.

Епископы предпочли бы, чтобы Ассамблея не состоялась, будучи уверенными, что она будет им только во вред. Гамильтон предложил им иной план. Он намеревался подвергнуть сомнению законность созыва Ассамблеи, если ковенантеры не позволят епископам присутствовать на ней. Если им в этом будет отказано, то он распустит собрание как неконституционное и заявит, что ковенантеры помешали намерению короля созвать свободную Церковную ассамблею.

Идея была хорошей, но снова ковенантеры обошли его. Они составили народную петицию к Церковной ассамблее, чтобы «так называемые епископы» предстали перед судом за свои многочисленные преступления. Эта петиция имела двойную цель: епископам, обвиненным или подозреваемым в преступлении, могли на законных основаниях запретить принять участие в Ассамблее, пока они не докажут свою невиновность. Петиция могла также использоваться в целях пропаганды, поскольку в ней приводился список предполагаемых преступлений епископов. Поздно вечером в субботу Гамильтон получил известие, что она будет на следующее утро прочитана с каждой кафедры в Эдинбурге. Он отдал спешное распоряжение запретить это мероприятие, но петиция показала, как низко упал авторитет королевской власти, и с этим уже ничего нельзя было поделать.

Обе стороны к этому времени уже почти ничего не говорили о якобы их стремлении к миру. Несмотря на установленную королем блокаду, генерал Лесли в небольшой рыбацкой лодке сумел незаметно проникнуть в Шотландию и занялся там организацией армии, его часто можно было видеть в компании Роутса. Передавали, что, когда ему сообщили, что король начал спешно укреплять Бервик и Ньюкасл, он сказал, что лучше бы Карл занялся укреплением Пяти портов, пока протестантские армии Европы не пришли на помощь их шотландским братьям, напав на короля в его собственной стране. Король в Уайтхолле образовал Комитет Тайного совета, который должен был получить права Военного совета.

В этой напряженной атмосфере всеобщей враждебности лорды, поддержавшие Ковенант, собрались в Глазго, и, несмотря на королевский приказ, их сопровождали «многочисленные отряды вооруженных ружьями и пистолетами людей». Гамильтон, который вроде бы должен был представлять здесь власть, избегал открытого столкновения, заботясь только о защите своих людей. 21 ноября 1638 г. открылось религиозное собрание, что вряд ли имело место прежде, судя по его атмосфере, по тем надеждам, которые возлагали на него верующие. Церемонии не хватало торжественности, потому что огромная толпа народа, собравшаяся у дверей, мешала участникам Ассамблеи пройти и занять свои места в собрании. Наконец проповедник доктор Белл, выбранный Гамильтоном, произнес обычную проповедь. Никакая иная не понравилась бы ни посланнику короля, ни ковенантерам, представлявшим большинство на Ассамблее.

На следующий день началась настоящая схватка между Гамильтоном и ковенантерами. В собрании принимали участие не только священники, они были меньшинством. Каждая пресвитерия была представлена старостами-мирянами, и присутствовал почти каждый дворянин партии Ковенанта. В итоге мирян было больше, чем священников, и они к тому же имели большее влияние. Поэтому оставался открытым вопрос, допускать ли мирян к участию в Ассамблее. Гамильтон на основании всех этих фактов хотел поставить вопрос о легальности Ассамблеи. Более того, когда епископам, против которых было выдвинуто обвинение, не было позволено принять участие в Ассамблее, они в письме оспорили право ковенантеров выдвигать против них обвинения и заявили, что Ассамблея не может состояться без их участия. Это дало Гамильтону основание также заявить о нелегальности Ассамблеи с самого первого дня ее работы. К несчастью для него, он не мог рассчитывать на поддержку Королевского совета. Хоуп был настроен решительно против него, а лорд Лорн еще не определился в своих намерениях – совсем недавно скончался его отец, и он стал графом Аргайл.

В первый рабочий день было принято решение проводить по одному заседанию каждый день, с десяти утра до пяти часов дня. Попытка Гамильтона поставить вопрос о законности Ассамблеи провалилась, потому что большинство проголосовало за то, что выборы председателя собрания и секретаря должны стоять на повестке дня первыми, и специальный посланник короля вынужден был сидеть и не вмешиваться, пока главный священник ковенантеров Хендерсон не занял председательское кресло, а секретарем был избран Уорристон. Таким образом, два ключевых поста были сразу же заняты ковенантерами.

После этого серьезного тактического поражения Гамильтон намеренно затаился. Во времена Нокса кальвинисты в Шотландии начали первыми созывать Генеральные ассамблеи, позднее это стало прерогативой короля. Было выдвинуто предложение обратиться к записям регистрационных книг прежних церковных собраний, чтобы определиться, как действовать в той или иной ситуации. Сохранились книги начиная только с 1590 г., их-то и представил Гамильтон. Едва он сделал официальное заявление об этом, как Уорристон заявил, что в течение нескольких последних месяцев ему удалось напасть на след потерянных регистрационных книг прежних Ассамблей, которые еще не находились под влиянием короля. Гамильтон немедленно оспорил их подлинность, и на протяжении нескольких сессий время от времени вспыхивали жаркие споры по этому вопросу. Но было совершенно невозможно поколебать веру ковенантеров в аутентичность этих документов, которые Хендерсон приветствовал в первый день и назвал их Magna Carta Церкви.

Гамильтон сделал еще одну, последнюю попытку взять под контроль враждебную Ассамблею, потребовав от ее участников дать ответ на официальный протест отстраненных от участия в заседаниях епископов. Большинство выступило за то, чтобы на время отложить чтение их письма. У специального посланника короля оставалась еще слабая надежда, что он может оспорить избрание некоторых старшин ковенантеров, потребовав официальной проверки их доходов и таким способом избавиться от наиболее беспокойных оппонентов. Но и здесь потерпел провал, большинством голосов его запросы каждый раз отклонялись.

Прошла неделя, Гамильтон был в полнейшей растерянности, в то время как ковенантеры полностью владели ситуацией и были готовы в любой момент начать суд над епископами. Ничего иного не оставалось, как распустить Ассамблею во что бы то ни стало, пока она не принесла еще больше вреда. Утром 28 ноября Гамильтон созвал Королевский совет и сообщил ему о своих намерениях. Аргайл спросил, ждет ли он их совета, на что Гамильтон коротко ответил, что уже принял решение о роспуске Ассамблеи и просит только поддержки Совета в своих действиях.

Слух о роспуске дошел до ковенантеров даже прежде, чем вопрос был поставлен на обсуждение в Тайном совете. Они вошли в зал заседаний, готовые встретить кризис. Один из участников из предосторожности запер дверь и спрятал ключ. На обсуждение был поставлен вопрос о праве Ассамблеи привлечь к суду епископов. Уолтер Балканкхолл, последовательный сторонник короля, был единственным среди клириков, на которого мог положиться Гамильтон. В своей речи он, не обращая внимания на попытки председателя прервать его и негодующие реплики его коллег в зале, подверг резкой критике претензии участников Ассамблеи. Его аргументы, естественно, не произвели впечатления на большинство присутствовавших, которое, как только он закончил выступление и сел на место, проголосовало, что Ассамблея имеет право начать судебное расследование в отношении епископов. Гамильтон как раз ждал этого момента. В красноречивой манере, а Гамильтон мог говорить убедительно, он обратился к участникам и сказал, что они недостойны того большого доверия, которое король оказал им. «Вы призвали к проведению свободной Генеральной ассамблеи; его величество даровал вам такую возможность… но из-за того, как вы повели себя и испортили все дело, теперь вам только остается позволить Богу и миру судить, осталась ли хоть тень какой-то свободы на этой Ассамблее».

Обвинение Гамильтона отчасти было справедливым, но его право возражать против решений Ассамблеи – сомнительным уже изначально. Он действовал согласно инструкциям короля, который ничего не ждал от этой Ассамблеи, она лишь давала ему время подготовиться к войне.

Александр Хендерсон дал достойный ответ на речь Гамильтона, защитив права участников Ассамблеи. Он был далек от того, чтобы обсуждать права короля, и призвал лишь к тому, чтобы «позволить Богу, от имени которого правит король, осуществить свою волю».

«Сэр, – сказал Гамильтон, – вы говорили как добрый христианин и сомневающийся подданный». Он дал возможность Хендерсону, как искренне верующему человеку, высказаться. Но тут же разоблачил интриги лордов, сторонников Ковенанта, представив общественности документы, которые назвал тайными инструкциями по выбору церковных старост. Это был самый сильный ход Гамильтона, и к тому же неожиданный. Роутс и Лоудон сразу же попытались опровергнуть подлинность документов, и такая поспешная реакция свидетельствовала об их глубокой обеспокоенности. Вслед за множеством оправдательных аргументов вторично прозвучал решительный голос Гамильтона. «Доводилось ли вам когда-нибудь, – спрашивал он, – слышать о том, чтобы, согласно закону и повседневной практике, молодые дворяне или джентльмены или кто-либо другой вставал во главе церкви?» Что это за свобода, которую навязывает клирикам «тирания светских церковных старост»? Эту Ассамблею, заявил Гамильтон, следует распустить как коррумпированное и незаконное образование, и тогда король даст разрешение созвать новую.

После обмена мнениями и бурного обсуждения выступил Аргайл. По сути, у него не было права голоса, поскольку он не участвовал в собрании, но его мнение имело вес, потому что он входил в Королевский совет. «Я не намерен уделять особое внимание этому вопросу. Его следует спокойно обсудить, но сейчас хочу сказать вам, что считаю вас всех участниками законной Ассамблеи и моими честными соотечественниками».

Гамильтон призвал Хендерсона распустить Ассамблею. Председатель собрания на минуту проявил нерешительность, но лорды-ковенантеры вскочили со своих мест и громко потребовали игнорировать приказ. У Гамильтона оставался только один выход. Он встал и покинул заседание, тем самым лишив Ассамблею всех королевских полномочий, благодаря которым она существовала. Торжественность момента была скомкана тем, что дверь собрания оказалась запертой и ему пришлось ждать несколько минут, прежде чем слуги открыли ее. Этой неловкой паузой воспользовался Хендерсон, который экспромтом произнес одну реплику. Некоторые, сказал он, готовы слушаться приказов только земных господ. «Разве мы не должны ревностно следовать заповедям нашего Господа и защищать свободы и привилегии Его Царства?» Следуя его примеру, поднялись другие священники, и под сопровождение их торжественных молитв Гамильтон покинул зал заседаний.

Все советники, за исключением Аргайла, последовали за Гамильтоном и вновь собрались у него в тот же день в замке в Глазго. Первым делом Гамильтон попросил их подписать декларацию, в которой было заявлено, что «ни один государственный служащий не проявлял прежде такого упорства и рвения… чтобы оправдать оказанное ему доверие, но тем не менее успех не сопутствовал ему. однако его заслуги должны помнить последующие поколения». Затем он подписал официальное заявление, в котором говорилось, что все участники Ассамблеи будут считаться изменниками, если продолжат свою деятельность. И Аргайл, и Хоуп отказались подписать этот документ, и он не смог запугать ковенантеров.

Ассамблея продолжила свои заседания, и Аргайл также участвовал в них. «Граф решил не идти против своей совести и пренебрег земной славой», – заметил один из членов его клана, хотя другие задались вопросом: а не одна лишь совесть диктовала ему так поступить? Ни один лорд в партии сторонников Ковенанта не имел хотя бы половину той власти, которой располагал Аргайл. В тот момент, когда он связал свою судьбу с ними, он был обречен стать их вождем. Он был настолько могуществен, что право участвовать в работе Ассамблеи получил благодаря всеобщему согласию, хотя не имел на то официального разрешения и его никто не выбирал. Никто даже не обратил внимания, что он не подписал Ковенант и не собирался этого делать, хотя другие новообращенные ежедневно в слезах и молитвах клялись ему в верности.

Ассамблея продолжала работу еще три недели после того, как Гамильтон объявил о ее роспуске. Ее участники отказались от всех обрядов и священнических облачений, отменили институт епископов, сместив и отлучив от церкви всех епископов в Шотландии. Они учредили постоянную комиссию, которая в целях сохранения чистоты веры должна была рассматривать все случавшиеся злоупотребления и принимать дисциплинарные меры вплоть до лишения сана и отлучения от церкви всех упорствующих в неподчинении священников и прихожан.

Комиссия имела задачу добиться, если потребуется – и силой, религиозного и политического соглашения с наиболее умеренными ковенантерами, как клириками, так и мирянами. Любые священники, симпатизировавшие епископам, изгонялись как «нечистые создания» из Божьего ковчега, и на их места назначались те, кого выбрали ковенантеры. Миряне, и особенно лорды, играли решающую роль в подобной проверке, увольнении и назначении новых клириков. Ассамблея в Глазго дала жизнь новому мощному инструменту секулярной политики и создала механизм, который в будущем приведет к установлению своего рода диктатуры.

В тот день, когда Ассамблея в Глазго отменила институт епископата, король в Лондоне издал указ, который аннулировал любой законодательный акт, уже принятый или готовящийся для принятия этим сборищем изменников. Он также дал всем лордам-лейтенантам северных и центральных графств Англии более подробные инструкции, которым они должны следовать при вооружении и обучении местных сил ополчения, как конных отрядов, так и пехотинцев. Чтобы помочь местным властям справиться с этой задачей, на Север отправился опытный полковник Эшли.

Сложившаяся ситуация, с точки зрения короля, была одновременно и нелепой, и сбивающей с толку. У него не только не было власти расправиться со своими врагами в Шотландии, но и он был даже не в состоянии контролировать свой Совет. Аргайл, вождь ковенантеров, продолжал состоять в Совете. Сэр Томас Хоуп, член Совета, отказывался разговаривать с епископом Бречина, потому что Ассамблея отлучила его от церкви. У Хоупа, как и у Аргайла, был свой взгляд на Ассамблею. Таким образом, даже советники короля открыто выступали против его политики и не приняли во внимание его указ, обнародовать который должен был Совет.

В поведении Гамильтона, находившегося в гуще всех этих событий, начали замечать некие странности, которые проявились позднее в его карьере; дело попахивало предательством. Лорд-наместник Вентворт, наблюдая за происходящим из Ирландии, был убежден, что тот сеет смуту среди шотландцев Ольстера; в результате внутренних неурядиц, как, возможно, рассчитывал Гамильтон, ему удалось бы заполучить для себя большие земельные владения. Сторонников короля меньше всего интересовали его отношения с беспокойными ольстерскими шотландцами, прежде всего они были недовольны его поведением в Глазго; они надеялись, что Гамильтон с помощью своих арендаторов разгонит Ассамблею, ведь он был самый могущественный землевладелец в этой местности. Но у того была серьезная причина для бездействия, было бы глупо идти на риск войны, пока король не был к ней готов.

Взаимоотношения Гамильтона и Аргайла было более трудно объяснить, они часто общались, и Гамильтон, уезжая, простился с ним с большой сердечностью. Такое его поведение озадачило лояльных королю людей; но прошло какое-то время, и тесный союз Гамильтона и Аргайла стал уже в порядке вещей в Шотландии.

То, что так поразило близких королю людей в поведении Гамильтона, озадачило короля, должно быть, в меньшей степени. В тот день, когда Гамильтону не удалось распустить Ассамблею, он отправил королю конфиденциальное и очень странное послание. В нем он открыто обвинял епископов в глупости и тщеславии, именно они были виновны во всех бедствиях. И прямо советовал королю сделать все возможное, что было в его силах, чтобы привлечь на свою сторону Аргайла, о котором – почти единственном из шотландских лордов – он говорил с подлинным уважением. С одной стороны, Гамильтон неуклюже пытался действовать как миротворец, в то время как с другой – проводил политику короля, нацеленную на войну.

К Рождеству 1638 г. рассеялись все надежды на мир. Неприятие участниками Ассамблеи в Глазго политики законного суверена Шотландии и игнорирование его специального посланника были равносильны объявлению войны. Планы празднования Рождества в Уайтхолле были сокращены под предлогом траура по недавно скончавшемуся шурину королевы герцогу Савойскому, с которым она ни разу не встречалась. Все разговоры были только о войне. Арундел и Нортумберленд постоянно давали советы по поводу ведения боевых действий, в то время как полковник Эшли и капитан Легге занимались военной подготовкой ополчения в северных графствах. Вентворт из Ирландии призывал короля вызвать в Лондон трех главных мятежников – Аргайла, Роутса и Монтроза. В случае если они приедут, их следовало арестовать, если откажутся – объявить предателями. Такими действиями король мог показать, какое наказание ждет тех, кто не считается с его приказами, и, возможно, ему удалось бы сломить сопротивление партии Ковенанта при помощи страха и угроз.

Ковенантеры меньше говорили и больше действовали. Лорды, которых возглавляли Аргайл, Роутс и Монтроз, составили подробные инструкции к действию, которые распространялись по всей стране; каждому пресвитеру сообщалось о его конкретном взносе в дело сбора средств, в поставках оружия и военной подготовке.

Сторонники короля в Шотландии, запуганные на юге и озадаченные на севере, не делали ничего. Хантли довольствовался демонстрацией своего религиозного чувства: в воскресенье перед Рождеством, как всегда в сопровождении своих двоих сыновей, лордов Гордона и Эбойна, он принимал причастие из рук епископа, который был отлучен от церкви решением Ассамблеи.

Прежде чем покинуть страну, Гамильтон забрал из Холируда столовое серебро и гобелены короля и отправил их в Англию. Его собственный отъезд несколько задержался из-за небольшого недомогания, которое, как утверждает Бернет, было следствием многочисленных забот и перенапряжения. Хотя архиепископ Лод объяснил, в свою очередь, причину его заболевания разлитием желчи. В самом начале 1639 г. Гамильтон вернулся в Уайтхолл, откуда передал королевские приказы в Тайный совет Шотландии. Его величество намеревался прибыть в свой главный северный город и свою вторую столицу Йорк не позднее Пасхи. Там он намеревался встретиться со своими шотландскими советниками и огласить свою волю. Это означало, в сущности, что король готовился выступить со всей своей мощью против мятежников Шотландии.

Глава 4. Первая Шотландская война. Декабрь 1638 – июль 1639

Осень в Англии была отмечена большим количеством общественных и личных бедствий. Во время вечерней воскресной службы в церковь в деревне Уидеком ударила молния, и три прихожанина погибли. Все сошлись в мнении, что это была Божья кара, но осталось сомнение, кого покарали за грехи – то ли Англию, то ли Уидеком. Спустя несколько дней еще один столь же печальный случай произошел в другом месте королевства. В доме лорда-президента в Йорке обвалился дымоход, пробил крышу и убил старшего сына сэра Эдуарда Осборна. Осборн, вице-президент Севера и наиболее преданный сторонник короля в Йоркшире, был подавлен постигшим его горем и не мог некоторое время заниматься подготовкой к войне в своем регионе.

Самые плохие новости пришли из Германии. Племянник короля, курфюрст, который мог полагаться только на себя, чтобы набрать небольшую полевую армию, прибег к помощи голландцев. Выйдя в поход на соединение со шведами, он был отрезан от основных сил и разгромлен императорскими войсками у Флото, расположенном на реке Везер. Сам он спасся бегством, но его брат Руперт пропал без вести. В Лондон пришло известие, что тот был убит или скончался от ран. Но на самом деле он остался жив и не был даже ранен, а попал в плен и находился в заключении в отдаленной австрийской крепости. Печальная новость вызвала новую волну критики политики короля со стороны пуритан. Вместо того чтобы готовиться к войне с шотландскими собратьями, ему следовало бы озаботиться вопросом, как помочь своим племянникам-протестантам в Германии.

Королева была объектом особой ненависти, так как она, как утверждали, отвлекала внимание своего мужа от отчаянного положения его сестры. Недавнее прибытие в Англию герцогини де Шеврёз вряд ли добавило популярности королеве. Она была изгнана из Франции за свои постоянные интриги, и считалось, что она находится на содержании Испании. Это прекрасное игривое создание стало незваным гостем королевского двора. «Она тратит столько, будто наше казначейство бездонно», – жаловался Лод, но он не мог ничего поделать, потому что королева была привязана к ней, а король позволял ей все. Герцогиня создала двору дурную славу, выставляя напоказ лондонцам свое вероисповедание и завязав любовную интрижку с влюбчивым лордом Холландом.

В ту же осень 1638 г. к королю явился еще один нежданный гость. Вздорная и глупая мать его жены Мария Медичи, которая, как и мадам Шеврёз, получала деньги из Испании, некогда спешно покинула двор своего сына Людовика XIII, найдя прибежище в испанских Нидерландах. Теперь же она решила отправиться в Англию. Вряд ли можно было найти более неподходящее время для приезда этой итальянской принцессы, католички, со свитой в 600 придворных. Тем более что Мария Медичи никогда не отличалась тактичностью. Ее официальный въезд в Лондон стал красочным представлением для горожан, которые приняли ее вначале доброжелательно. Однако вскоре ее высокомерное отношение к визитерам, непомерные траты на свое домашнее хозяйство и открытое исповедание папистской веры у себя в часовне привели к тому, что ее искренне невзлюбили не только придирчивые лондонцы, но и большая часть двора.

В простом народном объяснении политических событий дело выглядело так, что папистская мать папистской королевы жила безбедно на английские деньги, в то время как сестра короля, протестантка, пребывала в бедности за границей, ее старший сын потерпел поражение из-за недостаточной помощи, а младший стал узником австрийцев. Король, позабыв о собственной плоти и крови, готовится к войне против своих подданных-протестантов вместо того, чтобы сражаться со своими и своей сестры папистскими врагами. В таком ужасающем виде представлялось среднему англичанину-протестанту сложившееся положение. Не обязательно было быть пуританином, чтобы иметь такое представление. Тонкости европейской политики, в которых разбирались Лод, или Вентворт, или сам король, были совершенно не понятны простым людям, но, в известном смысле, они не так уж и сильно ошибались. Вмешательство в европейскую политику, которого они так хотели, могло повлечь за собой нежелательные последствия, но войну с Шотландией, к которой готовился король, никто не поддерживал.

Более того, попытки короля раздобыть оружие, собрать деньги и даже завербовать наемников в испанских Нидерландах голландцы воспринимали с неодобрением, они подозревали, что его сомнительный нейтралитет мог вполне закончиться заключением союза с Испанией. Вражда между протестантами и католиками, которая уже давно разделяла Европу, как им представлялось, вновь проявится в новой войне на Британских островах. Действительно, весь ход событий в Шотландии, по их мнению, был удивительно похож на то, как развивался мятеж против Филиппа II семьдесят лет назад. Те же самые опасения заключения более тесного англо-испанского союза беспокоили Францию и Венецию, агенты которой в Лондоне тщательно отслеживали происходившие события. Намерения Карла начать войну против шотландцев-кальвинистов свидетельствовали, казалось, что король наконец-то окончательно определился, какую сторону займет в религиозном конфликте в Европе, но не ту, которую следовало бы.

Самые невероятные истории ходили по Лондону, их рассказывали шотландцы, побывавшие на родине. Например, сообщали, что шотландцы готовы провозгласить независимую республику и могут при этом рассчитывать на помощь французов, шведов и голландцев. Такие слухи проистекали из уверенности, что король, получив помощь от Испании, примет участие в европейской войне на ее стороне. В этом случае протестантские державы и враги Испании будут защищать свои интересы, помогая шотландцам, таким образом, европейский хаос распространится и на Англию.

Подготовка к войне продолжалась, король был настроен достаточно серьезно. Сэр Джейкоб Эстли прислал подробные отчеты о построенных фортификационных сооружениях в Халле, Ньюкасле и Бервике, к которым прилагались планы орудийных позиций и траншей, списки имевшегося оружия и того, что еще необходимо было поставить. Королевский военный совет в Уайтхолле принял решение заказать большие партии оружия в Нидерландах и принял план военной кампании, который на бумаге выглядел очень убедительным. Наступление на Шотландию планировалось провести в четыре этапа. Король с основной армией переходит границу, в то время как Гамильтон с 5 тысячами солдат высаживается с кораблей в Абердине, Вентворт посылает подразделение ирландской армии в Думбартон, а на Кинтайр наступает Антрим с бойцами клана Макдоннеллов. Корабли флота, не задействованные в высадке десанта, должны установить блокаду восточного побережья Шотландии. Ковенантеры в равнинных областях Шотландии, где находились их основные силы, окажутся зажатыми между королевской армией, наступающей с юга, и войсками Гамильтона, поддержанными солдатами Хантли и воинами клана Гордона. Аргайл будет вынужден защищаться от ирландцев, а флот препятствовать возможной высадке иностранных войск.

Король подготовил, как ему казалось, идеальный план, который мог сработать при надлежащей организации войск. Он говорил на Совете о своей будущей армии из 6 тысяч кавалеристов и 24 тысяч пехотинцев так, будто она уже реально существовала, и не ответил на вопрос, даже не намекнул, откуда возьмутся деньги для ее оплаты. Он сократил некоторые личные статьи расходов, заплатил меньшую сумму Антонису Ван Дейку за целый ряд заказанных работ, но не стал созывать парламент, чтобы тот проголосовал за предоставление ему кредита. Коттингтон, его главный финансовый эксперт, который за последние два года увеличил доходы Опекунского суда на 20 тысяч фунтов, неожиданно заявил, что в казне совсем нет денег. Даже военно-морской флот, главный предмет заботы короля, не был готов к выполнению целого ряда задач, поставленных перед ним. Уверенный в справедливости своего дела, король рассчитывал на поддержку своих верных подданных, из которых лишь малая часть оправдала его надежды. Граф Вустер дал 1500 фунтов, маркиз Винчестер – 1000. Многие не преминули заметить, что оба щедрых дарителя были католиками. Лорд Стрейндж, старший сын графа Дерби и лорд-лейтенант Ланкашира, ревностно выполнял свои обязанности по сбору налогов и экипировке своих арендаторов. К несчастью для короля, Ланкашир был расколот в конфессиональном отношении, а лорд Стрейндж – исключительно не популярен среди пуритан.

Пэров Англии призвали поддержать короля и исполнить их древнюю феодальную повинность – выставить необходимое количество вооруженных и экипированных воинов или заплатить соответствующую сумму денег в казну. Многие из них принесли извинения, что не могут этого сделать, сославшись на преклонный возраст или свою бедность. Так, зажиточный лорд Клэр объяснил, что у него семь дочерей на выданье и он должен их всех обеспечить приданым.

Среди придворных нашлись молодые люди, которые были готовы создать и экипировать небольшие кавалерийские отряды, – это лорд Карнарворн, старший сын лорда Горинга Джордж и сын лорда Уилмота Гарри, принимавшие участие в осаде Бреды, отмеченные боевыми шрамами и недавно вернувшиеся из Нидерландов. Коттингтон пожертвовал деньги на покупку 50 лошадей. Особенно отличился Джон Саклинг, игрок и поэт, – он отдал все, что оставалось от его кредита, и вложил всю свою энергию в приобретение оружия и снаряжения для небольшого отряда, который должен был затмить собой все остальные подобные отряды. Злые языки судачили, что у него хватило средств только на кокарды, а потом деньги вышли. Но это было не так, – у солдат были доспехи, холодное оружие, боевые топоры. Словом, достаточно всего, за исключением боевой подготовки.

Отдельные денежные пожертвования пришли от известных юристов и богатых горожан, но коллегии Инс-Корт отказались от общего взноса. Также и власти Лондона не захотели взять заем. Сэр Пол Пиндар, ювелир и купец, великодушно пожертвовал 100 тысяч фунтов, что обеспечило более солидную финансовую базу для предприятий короля. Однако было неясно, надолго ли ее хватит. В данных обстоятельствах было сомнительно, что планы Эстли по строительству оборонительных укреплений в Халле и Ньюкасле будут реализованы. Эти два города должны рассчитывать только на свои ресурсы, а это слишком тяжелое бремя для их кошельков и лояльности.

В январе король сделал основные назначения в армии. Но настолько много было завистников при дворе, что ни одно оно не было встречено с единодушием, и Карлу приходилось выбирать между древностью рода и военными способностями того или иного представителя знати. Главнокомандующим был номинально назначен Арунделл, который имел большой военный опыт и наследственный титул графа-маршала. В его непосредственном подчинении был опытный профессиональный военный граф Эссекский. При выборе кандидата было принято во внимание мнение протестантских критиков двора, так как Эссекс был другом и близким родственником мятежным пэрам, он сражался в голландской армии, и его уважали пуритане. Это было удачное назначение, но король испортил общее впечатление от подобного выбора, уступив просьбам жены об одном из ее фаворитов.

20 января седьмой ребенок королевы умер при родах. Принцессу едва успели наречь у крестильной купели именем Екатерина. Сопереживая королеве и оплакивая их общую потерю, король обещал исполнить любое желание Генриетты, и она попросила назначить командующим кавалерии графа Холланда. Это назначение равным образом было оскорбительным как для Арунделла, так и для графа Эссекского, потому что командовать армией, не имея в подчинении кавалерию, означало иметь лишь подобие власти. В кавалерию принимались только дворяне и придворные, которые ответили на призыв короля. Они не испытывали большого энтузиазма служить под началом легкомысленного, высокомерного и неопытного Холланда. Друзья короля были недовольны его назначением, а оппоненты просто высмеяли нового командующего.

В последнюю очередь король назначил Гамильтона командующим флотом. Поручить проведение главной операции на море – десант в Абердине – шотландцу было правильным решением. Однако Гамильтон заявил, что совсем не разбирается в судовождении. Этим назначением был глубоко оскорблен Нортумберленд, который был лордом – верховным адмиралом флота. Он никак не мог понять, по какой причине пренебрегли его знанием и опытом.

Такая же неразбериха наблюдалась и в других вопросах. Король запретил оружейникам работать без его непосредственного на то разрешения. Для тех лордов и дворян, кто обязался вооружить свои отряды, этот запрет сделал невозможным получить то оружие, которое они намеревались приобрести и тем более сделать это вовремя. Оружие, прибывшее из Голландии, оказалось очень плохим. Из 2 тысяч копий ни одно не было без изъяна, а около 300 просто негодными. Более трети всех шпаг были дефектными, кожаные поясные ремни и портупеи плохого качества, а патронташи зачастую сделаны из плотной оберточной бумаги. Прибывавшие в места сбора отряды были плохо вооружены и не имели никакой подготовки. Обычными были случаи дезертирства, менее часто случались волнения, но и это имело место. Прибывшие из Херефордшира новобранцы сговорились и, ранив офицера, разбежались по своим деревням. Большинство из призванных в армию селян открыто выказывали недовольство, что им придется служить далеко от дома. В качестве компенсации за причиненные им неудобства они занимались грабежом в тех местностях, через которые проходили.

С севера от сэра Джейкоба Эстли приходили известия, что жители пограничных областей Англии были отважными и сильными, привычными к стычкам, когда совершали грабительские набеги на шотландцев. Но их было необходимо вооружить мушкетами; луки и стрелы, которыми в достаточном количестве снабдил их Арундел в предыдущем году, не отвечали потребностям современной войны. Он просил также о предоставлении ему артиллерии; он предложил использовать пони, которых в качестве тягловой силы применяли в шахтах Дарема для транспортировки пушек. Вооружение, поставленное войскам на северной границе, не отвечало предъявленным к нему требованиям, а имевшихся в наличии копий было явно недостаточно. От него также поступали тревожные известия о большом сосредоточении шотландских отрядов на той стороне границы.

В Йоркшире сэр Эдуард Осборн, вице-президент Севера, все еще скорбевший о потере сына, так и не смог поставить под свой контроль непокорных джентри. Одни жаловались на дороговизну приобретаемого снаряжения для ополченца, другие временно уезжали в Голландию, чтобы не выполнять своих обязательств. Пришлось пересмотреть решение о создании тяжелой кавалерии, так как имевшиеся кони подходили только для легкой кавалерии, поэтому все принятые ранее распоряжения были отменены. Личный состав отрядов в Йоркшире был довольно значительным, но не было в достаточном количестве профессиональных солдат для подготовки рекрутов, а недостаток оружейных мастеров был ужасающим. Большинство рекрутов из джентри были, к сожалению, арендаторами-католиками. Закон запрещал им пользоваться оружием, и среди них с трудом можно было найти человека, вооруженного пикой или шпагой. Король сомневался, что ему будет достаточно для войны с Шотландией имевшихся в Англии войск, и потому вступил в переговоры с испанцами в Брюсселе, чтобы те позволили английским солдатам вернуться на родину.

В феврале шотландцы приняли обращение к народу Англии, и этот документ, как в печатном виде, так и в рукописном, распространялся из рук в руки по всей стране. В Пенрите был задержан странствующий торговец, заплечный короб которого был заполнен множеством экземпляров этого обращения, еще один коробейник распространял его в окрестностях Манчестера, а клирик в Бедфордшире был приговорен к позорному столбу за то, что раздавал рукописный вариант этого документа. Смелые рифмоплеты слагали оскорбительные скверные стишки, направленные против Лода и епископа Рена, зачитывали на рыночных площадях, прибивали к дверям домов, даже разбрасывали рядом с королевскими дворцами. Там, где собирались хотя бы трое обывателей, двое из них обязательно ругали правительство, в пивных пили за здоровье отважных шотландцев, проклиная «папу из Ламбета», то есть Лода.

Проведенный по приказу генерального секретаря короля Уиндебэнка обыск в конторе почтмейстера дал доказательства, что уже давно подозревали: шотландцы состояли в дружественной переписке с некоторыми наиболее влиятельными людьми в Англии. Лорду Бруку, вождю аристократов-пуритан, намеревались предъявить обвинение, но король, проявив осторожность, решил оставить его в покое. Он не желал ничего знать о реальной силе оппозиции.

С приходом весны покой лондонских улиц нарушило пришествие громогласной, с безумным взглядом пуританской пророчицы леди Элеоноры Дейвис, которая предсказывала окончательную гибель города еще до наступления Пасхи.

Архиепископа преследовали дурные предчувствия даже во сне. Ему пригрезилось, что король собирается взять в жены вдову священника, и он просит его провести обряд бракосочетания. Но тщетно он пытался обнаружить в своем молитвеннике потребные для совершения таинства молитвословия. После пробуждения он мог заняться более прозаическими делами – к примеру, продолжить свою кампанию против Валлонской общины в Кентербери, которая не причиняла ему столь большого беспокойства, как шотландцы.

Были в жизни архиепископа и более приятные занятия, которые поднимали его настроение. Он вел переписку с Эдуардом Пококом, оксфордским преподавателем арабского языка, которого направил в Константинополь на поиски древнегреческих рукописей и которому посоветовал также посетить гору Афон. Из своей коллекции он подарил университету Оксфорда 576 книг на древнееврейском, арабском и персидском языках. В своем родном городе Ридинге учредил фонд помощи нуждающимся людям.

Король, со свойственным ему оптимизмом, продолжал верить, что молчаливое большинство населения Шотландии поддерживает его и «только ждет человека, который возглавил бы их и обеспечил поставку оружия», чтобы выступить против ковенантеров. Эта надежда не была беспочвенной. Некоторые из тех, кто первоначально проявил равнодушие к происходящему, были вынуждены из-за агрессивного поведения ковенантеров с запозданием, но все же начать сопротивление. Неожиданно вспыхнули волнения на землях клана Кэмпбеллов, и Гленорхи, второй после Аргайла вождь клана, столкнулся с непредвиденными трудностями со сбором подписей под Ковенантом. Был момент, когда, казалось, вспыхнет бунт против принятия Ковенанта даже среди сторонников Аргайла в Западной Шотландии. Сопротивление было быстро подавлено, и горцев под угрозой сурового наказания заставили принять Ковенант.

Соседями Кэмпбеллов был клан Огилви, чьи земли лежали восточнее у подножия Северо-Шотландского нагорья. Лорд Огилви и его люди были стойкими роялистами, но у них не было ни достаточно сил, ни выгодного стратегического положения, чтобы они могли на что-нибудь влиять. Наиболее видным роялистом в Шотландии был маркиз Хантли, под началом которого было по меньшей мере 2 тысячи воинов. Кроме того, горцы в большинстве своем не любили жителей равнин и относились к ним с враждебностью. Но для большинства представителей этих гэльских народов – охотников, воинов, скотоводов – политика короля значила гораздо меньше, чем отношения древней вражды или дружбы между их вождями. Многие из них из чувства соперничества или из-за нелюбви к клану Гордонов подписали Ковенант. Еще не появился такой лидер, который смог бы вдохновить их на общее дело, а ковенантеры верили в свое предназначение. Они с таким же презрением смотрели на ирландские войска, которые лорд-наместник должен был послать на помощь королю.

Александр Лесли, командующий ковенантеров, не был выдающимся военным гением, но был опытным организатором. У шотландцев не было более достойных войск, чем кавалерия, на создание которой сэр Джон Саклинг потратил большие деньги. Те люди, кто не был бойцами, охотно помогали. Священник Бейли, профессор философии в университете Глазго, с приближением войны стал полковым капелланом. Он также закупил несколько мушкетов для армии. Проблемы бракованных пик, бумажных патронташей, отсутствие у пехоты нужного оружия и коней для кавалерии не приводили шотландцев в отчаяние. Профессиональные воины, вернувшиеся из Германии на родину, чтобы участвовать в Священной войне, были распределены по всем воинским частям страны для обучения молодых новобранцев обращению с пикой и мушкетом. Патриархальная система общества делала более легким призыв, чем в Англии. Кроме Аргайла, не было ни одного крупного вождя кланов со своими людьми, который поддерживал бы ковенантеров. Для шотландцев война была привычным делом, теперь им сослужили добрую службу их профессиональный военный опыт и боевые традиции. Было прекрасно организовано снабжение армии и транспорт. Изготовление повозок, литье пуль планировались заранее; было известно, какое количество пороха и запальных фитилей должен иметь при себе мушкетер, какое оружие нужно произвести в случае нехватки мушкетов, что необходимо было иметь в первую очередь и без чего можно было обойтись.

Самой главной проблемой были деньги, чтобы доставить людей в места сбора из отдаленных областей страны и снабжать их всем необходимым. Горожане Эдинбурга оказали щедрую поддержку рекрутам, отчасти благодаря горячим проповедям священников, «призвавшим граждан порастрясти свои кошельки». Вопрос поставки пшеницы для армии был решен простым образом: ее забирали из житниц тех крестьян, которые не подписали Ковенант. Энтузиазм в деле поддержки ковенантеров в Эдинбурге и его окрестностях был большей частью искренним, и путешественники, побывавшие в Шотландии, рассказывали, что женщины Эдинбурга и Лейта помогали мужчинам в строительстве городских укреплений – носили землю для возведения крепостных валов в корзинах и передниках.

Аргайл, который защищал запад страны от вторжения со стороны Ирландии, приказал своим арендаторам приступить к строительству морских лодок. Им предстояло патрулировать протяженное и уязвимое побережье. Он оттеснил Роутса на второе место и возвышался над всеми в своем величии. Он намеревался в будущем подобрать среди своих родственников от 12 до 16 молодых джентльменов в качестве своей почетной охраны.

Молодой Монтроз, получивший начальные военные познания в военной школе во Франции, учился практике войны у Лесли с потрясающей скоростью. Первая бескровная операция войны была проведена под его командованием. На второй неделе февраля 1639 г., находясь в Перте, он получил известие, что Хантли объявил сбор своего клана в Таррифе, в самом сердце владений клана Гордонов. Монтроз с отрядом мушкетеров быстро прошел через перевал в Грампианских горах и ранним утром занял Тарриф, за час или два до того, как сюда прибыл Хантли и члены его клана. Хантли, не имея инструкций от английского командования и опасаясь последствий, в случае если он начнет войну, косо взглянул на захватчиков, вторгшихся в его страну, но подумал, что будет лучше не бросать им вызов. И распустил своих людей по домам.

В это время в Дублине появился граф Антрим и выступил с заявлением, что он наберет 10 тысяч пехотинцев и 300 коней и переправит их в Шотландию на судах, которые он построит. Вентворт, который знал, что Антрим не сможет получить заем в 300 фунтов ни у одного торговца в Дублине, настолько низка была его кредитная репутация, не обратил внимания на эти «пустые детские предложения». Молодой человек употребил все силы, чтобы донести до совета наместника свои большие планы. Он просил выделить ему порох и дробь из королевского арсенала, затем поспешил в свое поместье и распорядился рубить строевой лес для постройки кораблей, но обнаружил, что плотники не могут делать мачты. Он воспользовался размерами, предоставленными ему королевскими верфями, но они оказались неверными, а мачты не подходили для судов. Потом Антрим снова появился в Дублине со своим компаньоном, который должен был отправиться вместе с ним на завоевание Шотландии, и Антрим просил наместника в преддверии ожидавшихся великих дел посвятить их обоих в рыцари.

Смех Вентворта скрывал его глубокую обеспокоенность. Сообщения из Лондона в Дублин приходили с опозданием, информация была скудной и тревожной. Королева вмешивалась в военные назначения, пуритане бунтовали, военные приготовления короля были явно недостаточными. Из многих деталей перед взором Вентворта складывалась мрачная картина. Со своей стороны он направил 500 солдат для укрепления гарнизона Карлайла, он хотел верить, что и остальные королевские гарнизоны столь же защищены. Ирландия приходила в движение, что не могло не тревожить. О'Бирнсы совершали грабежи и поджоги в горах Уиклоу, налеты происходили в Донегале, непокорных шотландцев в Ольстере пришлось принудить дать клятву верности королю. Почти весь королевский флот покинул порты Ирландии, получив приказ установить блокаду восточного побережья Шотландии и воспрепятствовать ее торговым связям с континентом. С этого момента моряки с рыбачьих баркасов и купеческих судов Ольстера перестали обращать внимание на таможенников и установили тесные связи с ковенантерами. Пиратский корабль из Дюнкерка вошел в гавань Дублина средь бела дня, взял на буксир и увел за собой голландское торговое судно. Такое происшествие могло вызвать только неуважение к королевской власти. Вентворт наконец-то понял, но, увы, слишком поздно, что его правитель очень сильно рискует. 21 марта он отправил письмо королю, призывая его пересмотреть свой план и отложить военные действия, чего бы это ни стоило.

Письмо пришло в Уайтхолл, когда король уже уехал из Лондона. После вручения пасхального подарка – оленины – лорд-мэру столицы и всем иностранным послам король отправился в Йорк, чтобы прибыть к своей армии 27 марта 1639 г. Гамильтон в то же время проследовал в Ярмут для наблюдения за посадкой на корабли солдат, отправлявшихся в Абердин. Чтобы утешить графа Нортумберленда, обойденного при назначении командующего флотом, ему было поручено охранять самое драгоценное, чем владел король, – его сделали ответственным за безопасность королевы. «Она – мой бриллиант», – признался Карл.

30 марта, когда король прибыл в Йорк, война уже была проиграна. В предыдущие две недели ковенантеры в результате нескольких быстрых и решительных маневров укрепили свои позиции. 20 марта единственный известный роялист на шотландской стороне границы граф Дуглас бежал, оставив замок и беременную жену на милость ковенантеров. Будучи новообращенным католиком, он оказался не способным справиться со своими арендаторами-протестантами.

21 марта между четырьмя и пятью часами пополудни Александр Лесли с «отборными частями» мушкетеров стремительно атаковал эдинбургский замок. «Через полчаса он был взят без всяких усилий», – восхищенно заметил священник и писатель Роберт Бейли, но восхищаться особенно было нечем: у гарнизона почти не было оружия. Сразу же вслед за этим отряд ковенантеров под командованием Роутса появился у стен замка Далкит, главного арсенала короля, где хранились королевские драгоценности, комендантом в нем был Траквер. Он отказался отдать ключи, но намекнул, что опытные солдаты могут проникнуть в замок другими путями. Ковенантеры забрались внутрь через неохраняемые окна, и Траквер, стоя поодаль, наблюдал, как они выносили оружие, порох и королевские драгоценности, чтобы доставить все это в Эдинбург.

В воскресенье 23 марта в Думбартоне, морском порте на юго-западном побережье, где должны были высадиться королевские ирландские войска, мэр города в сопровождении 40 вооруженных человек встретил роялистского коменданта замка с его супругой, когда тот выходил из церкви, и пригласил их к себе домой на обед. Когда комендант отказался, его силой привели в дом мэра, где заставили отдать ключи. Ковенантеры заняли замок, гарнизон которого вплоть до последнего солдата перешел на их сторону. Лорд-наместник Ирландии сожалел, что король оставил ненадежный гарнизон в Думбартоне, ведь он мог управлять им из Ирландии, дай король на то разрешение. Теперь город был потерян, а с ним потеряны и все надежды на десант ирландских войск в Шотландии.

Хантли все это время был в Абердине, но его строго предупредили не начинать войну до тех пор, пока не прибудет Гамильтон с флотом, который все еще находился в Ярмуте, ожидая погрузки войск. Хантли, собравший вокруг себя около 3 тысяч сподвижников, делал то, что считал первоочередным: отправил дружественное посольство к Монтрозу, который собирал войска на своей территории, с предложением о джентльменском соглашении, что ни один из них не будет вторгаться в пределы противной стороны. Посланники застали Монтроза за необычным занятием: он раздавал своим отрядам голубые ленты, чтобы солдаты сделали себе кокарды (как с прискорбием заявили его критики, это была «одна из причуд Монтроза»). Он не проявил интереса к предложению Хантли. По его словам, он был слугой сторонников Ковенанта, и у него был приказ захватить Абердин, чего он, с разрешения с Хантли или без такового, и надеялся достичь по мере возможности мирным путем. Посланники Хантли вернулись ни с чем. На обратном пути их поразил вид пылавшего на закате неба, у которого был цвет свежей крови, «излившейся в блестящую серебряную чашу». Они посчитали это зловещим предзнаменованием.

Три дня спустя в ясный ветреный день Лесли и Монтроз во главе кавалерии и пехоты, под барабанный бой и голос труб, с развевавшимися знаменами, на которых было написано «За Бога, Ковенант и страну», двинулись маршем к Абердину. Хантли уже отвел свои войска, и порт и крепость, на которые король возлагал такие большие надежды, встретили противника в полном смятении.

Днем 30 марта король прибыл в экипаже в Йорк в сопровождении Леннокса и Холланда. Ополченцы Йоркшира выстроились вдоль пути следования короля, и Арундел вместе с мэром Йорка вышел его встречать. Приблизительно в это же время ковенантеры входили в Абердин, но король узнал об этом только пять дней спустя. Это была самая плохая новость из Шотландии с начала его путешествия.

Он все еще был уверен в своей победе и, хотя дал инструкции Гамильтону о блокаде Лейта и об отказе от планов на Абердин, уделял больше времени размышлениям, каким образом следует покарать бунтовщиков, когда над ними будет одержана победа, чем о способах достижения этой победы. В воззвании, с которым он намеревался обратиться к населению после того, как ступит на землю Шотландии во главе своей армии, он обещал своим верным подданным установить мир в стране и созвать парламент. Но к воззванию прилагался длинный список предателей, которым не было прощения, и дело шло об их жизни или об их поместьях. В списке были имена Аргайла, Роутса, Монтроза и Уорристона. Двуличный Траквер, который явился в Йорк, чтобы оправдать свое поведение в Далките, уже был арестован. Однажды Лод и Вентворт дали совет королю, которому он часто следовал, – вознаграждать сохранивших ему верность людей. Так, в Йорке он даровал лорду Огилви титул графа Эрли, а верному воину шотландцу Роберту Делзеллу – титул графа Карнуэта.

В первую очередь следовало укрепить Бервик, и король начал пополнять его гарнизон солдатами из других крепостей, тем самым ослабляя их. Состоялось большое совещание, на котором обсуждалось, как улучшить систему укреплений Бервика. Практичный Эстли предложил вырыть обыкновенный ров, точно такой же, как в крепости Берген-оп-Зум, но не заполнять его водой. Король же был погружен в мечты о счастливом будущем. Когда война закончится, Бервик должен быть за все вознагражден; в настоящее время город был очень бедным, и что-то было необходимо сделать, чтобы воскресить его угасавшую торговлю. Даже самая лучшая церковь на площади – король вспоминал испытанное им потрясение во время предыдущего визита – была настолько ветхой, что хоть превращай ее в конюшню.

Йорк предоставил для короля и его свиты множество возможностей для развлечений. Карл и его старшие офицеры разместились в Королевском доме, прекрасной резиденции, перестроенной Вентвортом для лорда-президента Севера. Аристократический особняк сэра Артура Ингрэма с его известным итальянским садом стал пристанищем других членов свиты. Офицеры и джентри находили довольно приличными, но дорогими гостиницы «Тэлбот» и «Драгон», более дешевые номера были в «Белле». В дружественной атмосфере города отношения между людьми стали более доверительными, и Карл был склонен не обращать внимания на мрачное письмо лорда-наместника Ирландии, в котором он настоятельно просил отложить вторжение в Шотландию на следующий год или хотя бы до того, пока перспективы его улучшатся. Карл в ответ приказал Вентворту оказать полную поддержку графу Антриму в его планируемом наступлении на Кинтайр, лично возглавив ирландскую армию против Аргайлла. Каким образом это следовало осуществить, когда флот еще не подошел, а главный порт в Западной Шотландии уже был потерян, он не объяснил.

Карл тем временем наблюдал за тем, как гарцуют его «кавалеры на прекрасных конях» в лугах под городом, – это было радостное зрелище, напоминающее «забавы в Гайд-парке». День-два спустя он устроил смотр кавалерии в Селби. Затем посетил аббатство и был восхищен очертанием окна с его восточной стороны.

Вскоре после его возвращения в Йорк по городу стал распространяться удивительный слух, что Хантли не только оставил Абердин, но и подписал Ковенант. К своему возмущению, король обнаружил, что некоторые из его сторонников осмелились защищать этот документ. Чтобы пресечь распространение этой тайной измены, он потребовал от лордов, собравшихся в Йорке, принести новую присягу в верности в преддверии войны. Лорд Сэй и лорд Брук отказались это сделать, лорд Сэй утверждал, что с тех пор, как оба королевства объединились, он не считает для себя законным убивать шотландцев. Карл потерял терпение и закричал: «Мой лорд, есть такие же честные люди, как вы, которые не откажутся сделать это, но я нахожу, что вы выступаете против предпринимаемых мной действий!» Сэй продолжал упорствовать, и Карл отправил его и лорда Брука под арест.

Пять дней спустя, в качестве жеста великодушия, он освободил их, но Сэй тут же покинул Йорк, взяв с собой свой вооруженный отряд, потому что, как он утверждал, это его личная свита, а не солдаты короля. Недаром пэр получил прозвище «старый хитрец» – его последнее утверждение было скрытой критикой короля. Если Карл возродил устаревший феодальный обычай призывать лордов на военную службу, то почему им, в свою очередь, не возродить старый феодальный обычай содержать при себе вооруженные отряды, как это было в войнах Алой и Белой розы?

Эссекс, командующий королевскими пехотными войсками, получил тем временем послание от вождей Ковенанта использовать все его возможности для предотвращения войны. Он немедленно передал письмо королю; этот его поступок не помешал лорду Холланду, его соратнику по командованию армией, сообщить своим близким друзьям, что, по его мнению, Эссекс – предатель. Эти разногласия между командующим кавалерией и командующим пехотными частями королевской армии скоро отразились на их подчиненных, приведя к спорам между ними и к несогласованности их действий.

Новости с юга были не самыми лучшими. У Гамильтона были трудности с посадкой на корабли рекрутов, набранных в Восточной Англии, они не желали сражаться с шотландцами. Артистам театра «Фортуна» в Лондоне было вынесено предупреждение за высмеивание на сцене церковного ритуала Лода, к большому удовольствию зрителей из простонародья. Торговля в Лондоне была в застое из-за возможной войны и сомнений в ее результатах. Неистовый Лилберн сумел передать из тюрьмы на волю свое обращение, призывавшее его учеников восстать против правительства.

С целью облегчить тяжелое положение народа Карл, все еще находясь в Йорке, заявил, что лицензии и ограничения, касающиеся 27 различных товаров, начиная от лент на шляпах и заканчивая водорослями, от железных изделий до копченой сельди, должны быть отменены. Идея была правильной, но запоздалой, и ее единственным следствием в это лето была чрезмерная загруженность чиновников бумажной работой.

Королева и ее друзья проявляли повышенную активность. Ее величество открыла сбор средств на военные нужды среди леди в ее окружении; каждая добровольно отказывалась от покупки желанного наряда, а деньги, выделяемые на его приобретение, отдавались его величеству. Значительно большие суммы, как полагали, можно было получить от католиков, подданных короля, которые были благодарны за сделанные в отношении их веры послабления. Этот второй сбор денежных средств был организован папским агентом Джорджем Коном. Ему оказывал деятельную помощь комитет, состоявший из видных католиков – секретаря королевы сэра Джона Уинтера, конечно, Уота Монтегю, сэра Бэзила Брука и сэра Кенелма Дигби. Но связи комитета и королевы дали почву слухам о папистском заговоре.

Об этих подозрениях королю сообщил граф Лестер, его посол в Париже, во время его пребывания в Йорке в апреле. Король понял с его слов яснее, чем когда-либо, что восставшие шотландцы очень надеются на помощь Франции, а также любой иной европейской державы, враждебной Испании. Спустя несколько недель, когда переговоры короля, которые он вел в Брюсселе о военной помощи, начали давать первые результаты, и Фердинанд, «кардинал-инфант», правитель испанских Нидерландов, предложил предоставить ему 4 тысячи солдат, Карл пришел к заключению, что ему будет небезопасно принять это предложение. Слишком много английских лордов и джентри, которые откликнулись на призыв короля и выставили свои вооруженные отряды против шотландцев, теперь открыто критиковали его политику. Было две армии, английская и шотландская, которые были готовы воевать друг с другом, в то время, когда одна из них, или даже обе, гораздо охотнее стали бы служить королевскому племяннику курфюрсту и протестантскому делу в Европе.

Тем временем финансовое положение короля ухудшалось. Процесс Хэмпдена покончил с его надеждами собрать значительные суммы за счет дополнительных налогов. Он сознательно отказался от монопольной политики после тщетных попыток вновь обрести поддержку среди населения. Все ожидаемые доходы короны были расписаны на все следующие пять лет.

Под грузом всех этих забот король с войском двигался в направлении Дарема. Контролер королевского двора сэр Гарри Вейн, который стал доверенным советником короля, развлекал его во время остановки на долгом пути в своем замке Рэби. В воскресенье 5 мая в кафедральном соборе в Дареме, которому Джон Косин вернул недавно все его прежнее великолепие, епископ произнес проповедь в присутствии короля, в которой призвал всех к повиновению ему. Он напомнил о словах апостола Павла: «Всякая душа да будет покорна высшим властям». Король впоследствии приказал напечатать и распространить эту гомилию. Тем не менее горожане Дарема продолжали принимать и развлекать путешественников из Шотландии, и некоторые из них попали в неприятное положение из-за того, что провозглашали тост за Ковенант.

В Ньюкасле 6 мая король был встречен колокольным звоном и орудийным салютом. И снова он устроил смотр войскам, и снова ему передавали обманчивые и тревожные слухи из Шотландии. Трудно было рассчитывать на достоверные известия, хотя шотландцы часто посещали город, несмотря на патрули, сидели и пили в тавернах и произносили крамольные речи, общаясь с местными жителями. Сын лорда Роксбурга, шотландца, который был придворным, неожиданно перешел на сторону ковенантеров, после чего король арестовал его отца. Последствием этого было еще одно бегство, теперь лорда Саутеска, который боялся, что его постигнет судьба лорда Роксборо, потому что его старшая и младшая дочери были замужем соответственно за Траквером и Монтрозом.

Всеобщее волнение вызвал приезд беглого лорда Абойна, второго и любимого сына Хантли, темпераментного юноши 18 лет, от которого король в первый раз получил правдивые сведения, что произошло на Севере. После взятия Абердина Монтроз встретился с Хантли и убедил его подписать несколько измененный вариант Ковенанта. По прошествии нескольких дней, уверенный, что Монтроз дал гарантии его безопасности, Хантли прибыл в Абердин со своими двумя сыновьями. В канун Пасхи, к его великому возмущению, он был вынужден отправиться в Эдинбург как пленник. Поскольку одно нарушение обещания оправдывает другое, он получил разрешение для своего младшего сына Абойна вернуться домой под честное слово, что тот снабдит его деньгами и всем необходимым. Слово было дано, и Абойн, следуя инструкциям отца, сумел уйти и присоединиться к королю.

Абойн был уверен, что Гордоны отомстят за пленение своего вождя. Когда он находился с королем в Ньюкасле, они совершили внезапный набег, прорвались через аванпост Монтроза в Таррифе и выгнали ковенантеров из Абердина, хотя бы на несколько дней. Теперь Абойн просил короля предоставить ему суда и солдат, чтобы оказать помощь соплеменникам с моря, и Карл отправил его к Гамильтону.

Встретившись с ним, он понял, что Гамильтон недоволен войной. Он отплыл из Ярмута на восьми военных судах и примерно 30 угольщиках, приписанных к Ньюкаслу. На борту этих судов было 5 тысяч человек, предположительно пехотинцев, но едва ли хотя бы две сотни из них знали, как обращаться с мушкетом. Когда этот небольшой флот подошел к Ферт-оф-Форту, маяки зажглись на каждом холме; рыбаки пристально следили за прохождением судов вдоль побережья. Все попытки небольших отрядов высадиться в поисках пресной воды были пресечены. Гамильтон был вынужден пополнить свои запасы на ближайшем к нему острове Холи-Айленде. Среди его солдат вспыхнула эпидемия оспы. В довершение всех бед мать Гамильтона объявила во всеуслышание, что она застрелит его собственной рукой, если он попытается высадить свою армию.

Это было первое большое испытание королевского флота, построенного на «корабельные деньги», это были военные суда, которые должны были стать гордостью короля и покрыть себя славой. Суда курсировали без всякой цели между Ферт-оф-Фортом и Холи-Айлендом, представляя собой жалкое зрелище. Новые палубные орудия сделали всего лишь один залп, который не достиг своей цели. Гамильтону с трудом удалось переправить на берег королевский указ о прощении тех, кто сложит свое оружие. Он был уверен, что его обязательно зачитают у Меркат-Кросс в Эдинбурге и произведут орудийный салют, чтобы подчеркнуть торжественность момента. Салют прозвучал, но указ не был зачитан ни тогда, ни позже в Эдинбурге.

Гамильтон вначале отказался, а затем дал согласие на переговоры с лордами ковенантерами. Его поведение вызвало подозрение, и повсюду говорили, что он тайно совещался с ними ночью в течение двух часов в отдаленном месте среди дюн Барнбугалла. Возможно, Гамильтон стал жертвой клеветы и несчастного случая. Он отправился в шлюпке на берег, чтобы разведать, где можно было запастись водой, но шлюпка перевернулась, и течение несло его некоторое время вдоль прибрежных дюн.

Неожиданно к Гамильтону, находившемуся в труднейшем положении, прибыл молодой Абойн с рекомендательным письмом короля. Тот ревниво относился к молодым аристократам, пользовавшимся вниманием у короля, и сразу невзлюбил Абойна. Любой флотоводец на его месте мог испытать те же самые чувства, ведь Абойну было всего 18 лет, а он просил предоставить ему два боевых судна. С неудовольствием Гамильтон выполнил, но наполовину распоряжение короля – он выделил Абойну один корабль, с людьми и пушками и на этом распрощался с ним. Гамильтон поплыл к северу, подошел ближе к Абердину и начал обстреливать город.

Монтроз, отряды которого несли патрульную службу на землях беспокойного клана Гордонов, поспешил вернуться в Абердин. Лесли и большая часть армии уже давно ушли на юг страны, взяв с собой артиллерию. Монтроз понимал, что ему будет трудно удержать город и отбить нападение с моря, если к тому же горожане поддержат захватчиков. Он решил эвакуировать город, усилить свои отряды за счет подкреплений и пушек, имевшихся в его штаб-квартире в Перте, а затем снова захватить его. Лучше было отойти и вернуться с новыми силами, чем сопротивляться, ожидая в перспективе поражение. Вот почему Абойн беспрепятственно вошел в Абердин в первую неделю июня.

Тем временем король покинул Ньюкасл, после того как посвятил его мэра в рыцари и провел смотр своим войскам. Попутно он приказал разобрать уродливые деревянные галереи, которые обезображивали фасады основных церквей города.

Не по сезону холодная погода, дождливая и ветреная, внезапно сменилась удушающей жарой; к тому же в один из дней внезапно наступила зловещая темнота – произошло солнечное затмение. Пехота в тяжелой амуниции еле тащилась по дороге, которая вела из Ньюкасла в Алнвик под палящим солнцем и без воды, солдаты глухо волновались, понимая, что не было сделано никаких приготовлений для марша – не хватало ни провианта, ни запасов воды, ни укрытий. Самым мучительным был недостаток воды. Ночью все спали где попало, офицеры вступали в перебранку из-за свободных мест на земляном полу в убогих тавернах, они скупали всю домашнюю птицу, где только можно. Солдаты ворчали, жалуясь на скудную пайку хлеба. Замок Алнвик, в котором уже давно не жили, настолько обветшал, что просто не было никакого достойного ночлега для короля, ему пришлось ночевать в близлежащем аббатстве.

По мере продвижения к Бервику беспорядок все нарастал, в городе к армии присоединились солдаты с кораблей Гамильтона – единственное подкрепление, которое на краткое время подняло дух войска. Приграничный город, жители которого тайно сочувствовали ковенантерам, был слишком мал, чтобы мог принять всю королевскую армию. Поэтому она расположилась за его стенами, к югу от реки Твид, на открытой местности, называемой Биркс. Карл разместился в королевском шатре со своими людьми, в его окружении поддерживался дневной распорядок, какой существовал при дворе.

Эстли был недоволен, что линии коммуникаций сильно растянуты, а часть высшего командования армии находилась в Лондоне. Королевский секретариат в значительной мере виноват, что многое пошло не так, как намечалось. Были планы поставить повозки для армии в качестве основного транспортного средства и переносные печи в большом количестве для выпечки хлеба. Чиновники в Лондоне заявили, что они прекрасно справились со своей задачей и заключили все необходимые для поставок контракты, а на Севере войска не получили ничего из того, что было обещано. «Не важно, что вы и ваши коллеги думают о своей работе в вашем комитете, но важно, что мы в итоге имеем». Так говорили в армии.

Король не щадил себя. Когда разбивали лагерь, он, меняя лошадей, скакал из одного его конца в другой, следил, как подвигается работа, и подбадривал людей. Его добросовестное отношение никак не могло компенсировать нехватку военного опыта. Но солдаты, голодные, насквозь промокшие и всем недовольные, были поражены его активностью и встречали его с неким подобием энтузиазма. Король посчитал это знаком, что они готовы воевать. Но это было не так. Постепенно нараставшее недовольство начало уступать место подспудному чувству страха. Слухи о грозной силе шотландцев множились, и зловещее затишье на границе только нагнетало тревогу.

1 июня лорд Арунделл в сопровождении блестящей свиты, в форме графа-маршала Англии перешел Твид и ступил на землю взбунтовавшегося королевства Шотландии. В первой же деревне он зачитал собравшимся босым женщинам и глазевшим на все с удивлением детям обращение короля Карла, призывавшего своих подданных к повиновению. При этом не было замечено ни одного мужчины. Когда церемония закончилась, женщины предложили продать солдатам яйца и молоко. Затем солдаты Арунделла, купив какое-то количество яиц, вернулись обратно.

На следующий день в праздник Пятидесятницы Карл слушал проповедь в своем шатре. К вечеру пришли известия, что войска шотландцев под командованием Лесли находятся в одном дне пути от Келсо. Пришло время действовать. Тысяча кавалеристов, которыми командовал лорд Холланд, вышла в направлении Келсо на следующий день с первыми лучами солнца. Порядок войск на марше вызвал ссору между графом Холландом и графом Ньюкаслским. Валлийские части, или, как их называли, войска принца Уэльского, которые находились под командованием графа Ньюкаслского, получили от Холланда приказ занять место в тылу. Граф потребовал поставить их только в авангард, сказав, что предпочтет свернуть знамена валлийцев, но не даст их опозорить.

Кавалерию в начале марша сопровождали 3 тысячи пехотинцев, но Холланд не принял во внимание скорость их движения, и, когда подошел к Келсо, пехота осталась где-то далеко позади. Положение становилось опасным; летний день клонился к закату, вокруг был обманчиво мирный пейзаж, но покатые холмы, поросшие кустарником, представляли собой идеальное место для укрытия. И тут Холланд увидел многочисленные колонны шотландской пехоты, выстроившиеся полумесяцем и приближавшиеся к его отряду. Он отдал приказ своим людям остановиться. Шотландцы также остановились. Обе стороны взирали с подозрением друг на друга. У шотландцев был всего лишь небольшой кавалерийский отряд, но пехота выглядела вполне профессионально и подавляла своей численностью. Холланд отправил трубача к Лесли с требованием отступить, трубач вернулся с ответом, что отступить следовало бы Холланду. Не зная, что предпринять, он все же развернул свою кавалерию и бежал, преследуемый криками презрения шотландцев.

Новость об их позорном бегстве быстро распространилась по окрестным деревням. Тем временем в Бервике два офицера короля, облокотившись на парапет моста, рассуждали, какая участь ждет отправившихся в поход кавалеристов. Их разговор грубо прервал проходивший мимо шотландец, который сообщил им о бегстве Холланда. Известие подтвердил лично Холланд, вернувшись вместе со своим отрядом. Чтобы скрыть свой позор, кавалеристы распустили слух, что их сознательно хотел заманить в ловушку случайный проводник и что винить следует только его. Это был, как они рассказывали, один из местных жителей, подосланный Арунделлом, и к тому же католик. Было не совсем логично подозревать в содеянном католика, ставшего на сторону ковенантеров, но кавалеристы короля не блистали логикой. Разгневанный Арунделл встал на защиту проводника-разведчика на том основании, что принес много пользы в борьбе с шотландцами еще в правление Елизаветы.

Как раз в это время король получил личное послание от лорда-наместника Ирландии. Вентворт, испытывавший все большее беспокойство по поводу происходивших событий, тревожился, как бы король не потерпел военное поражение от своих взбунтовавшихся подданных. Он направил к королю энергичного шотландца Джона Лесли, епископа Рафо из Ольстера. Преданный ему и достойный доверия клирик пытался убедить короля отказаться от своего плана вторжения в Шотландию этим летом. Карл все еще колебался, в то время как армия ковенантеров во всеоружии уже показалась на противоположном берегу Твида. Она работала быстро и сноровисто, устроив лагерь, разбив палатки и соорудив временные постройки из дерева и торфа. Король внимательно наблюдал за ними через подзорную трубу, и его не испугала их близость и многочисленность.

Хотя местные фермеры решили продавать свою продукцию только англичанам, которые платили довольно скупо, шотландцы, независимо от этого, сумели правильно организовать свое снабжение. Александр Лесли смог добиться многого – было удивительно видеть в этом невысоком и невзрачном, с уродливой внешностью человеке такую властную волю. Его отличала дружественная манера общения, но в то же время он твердо придерживался своих принципов, что помогало ему договариваться с непреклонными шотландскими лордами, которые были в его подчинении в ранге полковников. Идеальный порядок в лагере шотландцев был в основном его заслугой. И здесь ему пришли на помощь молодые клирики, которые не только молились и страстно проповедовали, но и владели оружием, подобно солдатам, и работали вместе с ними на строительстве укреплений и рытье окопов.

Каждая рота имела свое боевое знамя, на котором золотом были вышиты слова «За Христовый венец и Ковенант». И в большинстве подразделений был свой волынщик или скрипач для поднятия духа солдат. Это был крепкий народ, не в пример англичанам, закаленный в труде и боях.

Несмотря на то что за полтора года разные люди пришли в партию Ковенанта, религиозное чувство в ней не угасло, за веру люди шли на войну. Даже сэр Томас Хоуп, расчетливый честолюбивый юрист, рассказывал, что в ответ на его молитву он почувствовал, как Бог прошептал ему: «Я сохраню и спасу мой народ». Простой народ не имел никакого материального интереса в войне, полагался только на свою совесть и искренне верил, что Бог на его стороне. Ночами и по утрам в шотландском лагере слышалось пение псалмов, громкие и страстные молитвы возносились к небу. Следует признать, что случались и потасовки, сопровождаемые бранью, но в условиях такой скученности людей избежать подобных инцидентов не представлялось возможным.

В королевском стане царила иная атмосфера. Король, молившийся в своем шатре, представлял себе войну не только как войну за веру, но и как борьбу за власть. Но это война была не за веру ни для лордов Холланда и Ньюкасла, готовившихся к дуэли на французский манер, ни для сына сэра Уиндебэнка, который с тоской вспоминал дорогие лондонские увеселения, ни для сэра Эдмунда Верне, королевского знаменосца, который не считал войну необходимостью, ни для фермеров и пастухов из Херефордшира и Саффолка, Линкольна и Ланкашира, которых против их воли погнали к границе и которые думали о том, как их семьи будут выживать, и о том, как те, кто остался в родных местах, будут ухаживать за их подругами на июньском сенокосе. В отличие от шотландцев, у них не было священников, которые наставляли и вдохновляли бы их. Самых нерадивых священников англиканской церкви сорвали с их насиженных мест и отправили в армию в качестве капелланов. Наиболее набожные из них расхаживали среди солдат с постным видом, что страшно всех раздражало, а другие занимались тем, что жевали табак и выпивали вместе со всеми, что никак не соответствовало их сану.

Король, видя, что солдаты в лагере деморализованы и полны сомнений, созвал в своем шатре совет. Хотя лорды Брук и Сэй, неприязненно относившиеся к нему, покинули его в Йорке, среди оставшихся лордов был силен дух противления. Лорд Бристоль, никогда не бывший в милости у короля и которому было нечего терять, заявил, представляя якобы не только свое мнение, что король должен созвать парламент, прежде чем продолжать свою церковную политику, которая вызвала восстание шотландцев. Разочарованный король, не желая при всех обсуждать этот вопрос, дал Бристолю частную аудиенцию, длившуюся почти два часа. Карл не согласился с его мнением, но в результате разговора с ним ясно увидел, что не может перед лицом столь сплоченной оппозиции надеяться на успех в войне с шотландцами этим летом. Спустя несколько дней после того, как Лондон отказал ему в кредите, он решил завершить кампанию. Король намеренно приостановил реализацию своих планов, но не сменил направление своей политики. Он намеревался навязать свою волю шотландцам, когда у него будут необходимые для этого силы. До тех пор ему оставалось только идти на временные уступки и отделываться пустыми обещаниями.

Переговоры о перемирии начались в английском лагере 11 июня и завершились спустя неделю. Основные представители от ковенантеров были Роутс, Хендерсон и Уорристон. Король вначале держал себя высокомерно, но затем смягчил тон своих речей и произвел на некоторых очень благоприятное впечатление. Король вел себя так, словно это он был шотландцем, говорил аргументированно и со знанием закона, и такое его поведение не могло не понравиться знавшим его шотландцам. Они с пониманием и уважением отнеслись к его глубоким религиозным чувствам, но не принимали его вероучения. Король действовал осмотрительно, не без хитрости в общении с этими людьми, которых надеялся переиграть. Ему доставляло удовольствие вынуждать их делать обескураживающие признания. Когда они завели разговор о возможном праве Ассамблеи решать вопрос об отлучении от церкви, Карл задал Роутсу вопрос, имеет ли она право отлучить его, короля шотландцев. «Сир, – сказал он, – вы добрый король, и вы этого не заслуживаете, но если бы я был королем и нарушил закон, то, полагаю, церковь Шотландии могла бы отлучить меня от церкви».

Несколько дней спустя прибыл граф Аргайл, и Карл удостоил его длительной аудиенции, позволив ему поцеловать его руку. Хотя менее чем два месяца назад он хотел объявить Роутса и Аргайла изменниками, не заслуживающими прощения. Если в душе они не доверяли проявленной к ним милости, их нельзя было в этом винить. По-другому дело обстояло с Уорристоном – его резкие высказывания озадачили его коллег, особенно Хендерсона, который был потрясен открыто высказанным недоверием к предложениям короля. Когда Карл обещал шотландцам созыв новой Ассамблеи и парламента для обсуждения будущего их церкви, Уорристон сказал, что король просто хочет выиграть время, чтобы, собрав силы, в итоге отменить все те решения Ассамблеи, которые она примет. Карл обрушил на него свой королевский гнев. «Сам дьявол, – заявил он, – не мог бы высказать более абсурдного предположения». Возмущение короля было вполне искренним, потому что в приступе гнева он, вероятно, и думать забыл, что эта дьявольская интерпретация его действий была, безусловно, верна.

Уорристон вслух высказал то, о чем другие только думали. Роутс и Аргайл не обманывались, хотя Хендерсон и некоторые умеренные клирики – и, конечно, участливый и красноречивый Бейли – были убеждены, что война окончена, что король – их друг, а церковь – спасена. Ковенантеры мало что теряли от приостановки военных действий, а возможно, больше получали. В этом вопросе наиболее дальновидные их представители были мудрее короля. С каждым днем росла их поддержка в Англии, и у них были друзья за границей. О попытках Карла выпросить себе в помощь войска у Фердинанда, «кардинала-инфанта», чтобы использовать их в войне против Шотландии, стало известно в Голландии и вызвало всеобщее негодование. Это страна особенно пострадала от вмешательства короля в их войну. Голландский военный корабль недавно захватил в английских территориальных водах английское торговое судно, на борту которого было полторы тысячи испанских солдат, направлявшееся в Нидерланды. Такое положение вещей побуждало голландцев проявлять сочувствие ко всем без исключения противникам короля Карла. Франция, глубоко вовлеченная в войну с Испанией, могла бы симпатизировать Шотландии по той же самой причине. Тем временем Ассамблея и парламент в Шотландии могли только укрепить конституционные позиции ковенантеров.

С такими мысленными оговорками с обеих сторон 19 июня 1639 г. в палатке лорда Арундела был подписан Бервикский мирный договор. Согласно ему, обе армии должны были быть распущены. Король обязывался лично прибыть в Шотландию на заседание парламента и на Церковную ассамблею, которую должны были созвать в начале осени. На следующий день Лесли принял многих английских лордов, устроив им торжественный обед и пригласив их на экскурсию по шотландскому лагерю. Солдаты встретили лордов с дружеским воодушевлением и благочестивым пожеланием «Да благословит Бог его величество, и да возьмет дьявол к себе епископов».

На границе воцарился временный мир. Но в тот же самый день у стен Абердина произошла первая битва в череде многих сражений гражданских войн между кланом Гордонов под командованием Абойна и ковенантерами Монтроза. К ним еще не дошла весть о мирном договоре.

Монтроз вернулся с подкреплением, несколькими пушками и двумя артиллерийскими офицерами – Мидлтоном и Хендерсоном, принимавших участие в военных действиях в Германии. Первая попытка штурма города, предпринятая с западной стороны, была отбита контратакой Гордонов. Однако ближе к вечеру осаждавшие пошли во вторую атаку с юга. Основной их удар пришелся на узкий мост через реку Ди, известный как Бриг О'Ди. На второй день рано утром 19 июня Монтроз с орудийными расчетами выдвинулся ближе к мосту, и в результате артиллерийского обстрела, продолжавшегося целый день, была разрушена часть городских ворот, и решимость защитников продолжать сопротивление была подорвана. Гордоны отступили из города, и горожанам пришлось сдаться. Монтроз в третий раз вступил в Абердин как победитель и в третий раз отказал просьбам некоторых его офицеров и наиболее мстительных священников разрешить его всеобщее разграбление.

24 июня Гамильтон, все еще в ранге специального посланника короля, официально заявил в Эдинбурге о заключении мира, и ему были вручены ключи от замка для передачи их королю. За тот краткий период времени между подписанием и оглашением договора успели проявиться сомнения и подозрения, так как Карл публично заявил, что созыв нового парламента и Ассамблеи должен быть приостановлен, чтобы вначале аннулировать акты прежней «незаконной» Генеральной ассамблеи в Глазго. Это решение, высказались ковенантеры, противно духу мирного договора. Гамильтон во время торжественного вступления в Эдинбург услышал выкрики из толпы в свой адрес: «Предатель!», благочестивые верующие восклицали: «Стойте за Иисуса Христа!» Использование королем слова «незаконная» по отношению к Ассамблее привело к большим волнениям. Когда вечером 1 июля о созыве новой Ассамблеи торжественно заявил незадачливый Траквер и на ее заседания должны были быть допущены епископы, в Эдинбурге вспыхнул мятеж. Благодаря защите ковенантеров Траквер смог спастись от разгневанной толпы. Он поспешил в Бервик для консультации с королем.

Траквер обнаружил, что Карл ужесточил свою позицию. Хантли, недавно освобожденный из Эдинбургского замка, приехал в Бервик, чтобы преклонить колени перед своим государем. Им владели противоречивые чувства возмущения и разочарования действиями короля и отцовской гордости за своего любимого сына Абойна. Король возвел в рыцарское достоинство ряд своих бравых офицеров с целью утешить их, что им не довелось продемонстрировать свою смелость. Он также отправил письма генеральному прокурору Бэнксу и генеральному солиситору Литтлтону, последнему он давал советы, как заставить шерифов собирать «корабельные деньги». Теперь король, которому помогал Гамильтон (а он тем временем спал в королевских покоях), разрабатывал дальнейшее направление своей политики, своих действий, направленных против тех людей, с которыми он еще две недели назад подписал договор о мире.

Траквер предложил королю коварный план. Ни один акт, принятый парламентом не в полном составе, в работе которого, например, не принимают участия епископы, не будет считаться юридически обоснованным. Поэтому он посоветовал Карлу не вызывать епископов ни на заседания новой Ассамблеи, ни для участия в работе парламента. В таком случае ему не составит труда аннулировать решения не полного по составу парламента. Карл дал согласие на этот иезуитский план, и Траквер вернулся в Эдинбург на правах специального посланника короля, сменив Гамильтона. Ему предстояло созвать и вести заседания нового парламента.

На самого Гамильтона король имел другие планы. Он уже не был официальным представителем короля и теперь мог действовать неофициально и с большей свободой. 17 июля король вручил ему тайное предписание, согласно которому ему поручалось, по его усмотрению, завязывать связи с членами партии Ковенанта и высказывать согласие с их точкой зрения, если это будет служить интересам короля. Наполовину шпион, наполовину советник, Гамильтон своими сомнительными махинациями мог только добавить хлопот своему высокому «работодателю».

Нереальность мирного соглашения была уже всем очевидна. Когда Карл вызвал к себе в Бервик некоторых лордов, сторонников Ковенанта, часть из них, и среди них главный, Аргайл, не явилась. Король холодно принял тех, кто пришел и во главе которых были Роутс и Монтроз, с совсем другими чувствами, чем при подписании договора. Он строго осудил то, что назвал нарушениями соглашения с их стороны. Карл имел в виду бунт в Эдинбурге, продолжающиеся подстрекательские проповеди, преследование тех, кто остался верен ему. Король заявил, что недоволен такой малой депутацией и приказал им вернуться и привести с собой Аргайла, Хендерсона и мэров Эдинбурга и Стирлинга.

Лорды разошлись, до них уже дошли слухи, распускаемые при дворе, что король намеревался захватить Аргайла и, возможно, остальную часть депутации, приди она. Если бы подобный удар действительно намечался и если бы он удался, это парализовало бы их партию. Не было ничего удивительного, что никто из них не вернулся в Бервик. Неделю спустя появились три лорда, принося извинение за себя и за Аргайла, и намекнули, что они опасаются попасть в ловушку. Это обращение дало королю предлог, который ему был необходим, чтобы покончить со всеми условностями. Он кратко информировал пришедших, что если ковенантеры так мало ему доверяют, то он доверяет им еще меньше, и не приедет в Эдинбург на их парламент, а немедленно вернется в Лондон.

Прежде чем покинуть Бервик, король послал за эмиссаром Вентворта епископом Рафо и долго, обстоятельно говорил с ним лично в тот вечер 27 июля; он сказал все, что хотел передать лорду-наместнику Ирландии и что не мог доверить бумаге. Все, что он написал, было краткой и многозначительной просьбой к Вентворту: «Приезжай, когда сможешь, тебе будут рады…»

Прошел год, и король обратился за помощью к самому блистательному из всех своих советников. Лорд-наместник Ирландии должен был наконец вернуться домой.

Часть третья. Армия в Ирландии. Август 1639 – ноябрь 1641

Глава 1. Возвращение Лорда-наместника. Август-декабрь 1639

Епископ Рафо совершил свое путешествие от шотландской границы до Ирландии за девять дней и 5 августа 1639 г. вручил письмо короля лично Вентворту в его охотничьем домике в лесистой местности близ города Нейса. Здесь на протяжении последних нескольких лет наместник строил особняк из красного кирпича, предназначенного для загородной резиденции будущих правителей Ирландии. Он изучал науку Витрувия и критически рассматривал проекты строительства. Сводчатые мощные подвалы для хранения вина и запасов зерна уже были построены, а стены, которые прорезали прямые симметричные окна, были возведены до второго этажа. Он надеялся, когда постройка резиденции будет закончена, принять там короля. Городское монументальное здание среди пастбищ и лесов, где водились олени, было прообразом новой Ирландии, к созданию которой он стремился на протяжении последних шести лет и о которой часто говорил с энтузиазмом и уместной гордостью с архиепископом и королем.

Несмотря на то что епископ наблюдал за событиями последнего года с раздражением и беспокойством, он смотрел в будущее без опасений, поскольку привык, что ему удавалось все, за что бы ни брался. И не сомневался в своей способности решить английские и шотландские проблемы так, как решил ирландские. Он был уверен, что сможет исправить прошлые ошибки короля и восстановить его пошатнувшуюся власть на твердом основании. Рафо верил, что мотивы поступков ковенантеров и английских пуритан были политическими, а не религиозными. Их целью были не епископы и обряды, а сама монархия. Он был прав, что их религиозные взгляды имели важные политические последствия, но ошибался, что по этой причине считал их людьми лицемерными и презренными. Для него было ясно и понятно: «прямая обязанность подчиняться власти» было первейшим земным долгом человека, и его долг почитать Бога было чисто личным делом. В ответственных трудах его поддерживала глубокая вера, но он был – что выглядело странно для такой страстной натуры – человеком созерцательным. Он находил отдохновение в размышлениях над вопросами бытия и полагал, что нужно обязательно выполнять церковные обряды, потому что власть требовала этого. У него не хватало воображения понять, что для многих людей проблема была не столь проста, а когда не понимал, темперамент Вентворта-диктатора вынуждал его осуждать их.

Спустя несколько дней после приглашения короля Вентворту пришло письмо от его старого друга Нортумберленда, который с облегчением и радостью услышал новость о его предстоящем возвращении. Этот уравновешенный, гордый, знающий свое дело аристократ оставался непоколебимо преданным королю, хотя назначение Гамильтона командующим флота, а Холланда – командующим армией стало двойным разочарованием для него. Призыв к возвращению Вентворта означал, как он надеялся, коренную реформу исполнительной власти короля.

Нортумберленд был доверенным лицом Вентворта, что касалось его личных взглядов на шотландский мятеж несколько месяцев назад. Ничто не поможет исправить положение в Шотландии, признал тогда Вентворт, как только решительная демонстрация королевской власти и закона. Пример такой решительной власти показал наместник Ирландии. Прежде всего шотландцам необходимо нанести военное поражение, что будет не сложно сделать, если армия короля станет действовать умело. Затем король должен назначить сильного правителя, чтобы сломить сопротивление аристократии и реорганизовать сбор налогов в стране во благо королевской власти. Правитель покоренной Шотландии должен быть англичанином. Вентворт мог при этом иметь в виду, что не желает видеть Гамильтона назначенным на этот пост, и рассчитывал, что его умение управлять могло бы пригодиться в Шотландии, как это произошло ранее в Ирландии.

Теперь ему оставалось только уладить свои общественные и частные дела в Ирландии, а затем уже можно и отправиться к королю в Лондон. Лорд-канцлер Ирландии Лофтус, после того как провел целый год под домашним арестом в Дублине, получил разрешение на выезд в Англию, чтобы дать ответ перед Судом Звездной палаты на ряд предъявленных ему обвинений. С его падением самые продажные члены Стола Совета в Дублине замерли в угодливом молчании. Состав Совета был представлен далеко не идеальными деятелями, по мнению Вентворта, но наряду с ними в нем присутствовали выбранные им лично люди, если говорить точнее, три его верных соратника – Кристофер Уэндсфорд, Джордж Рэдклифф и Филип Мэйнуоринг, последнего он пригласил приехать из Англии шесть лет назад. Среди тех, кто хорошо знал Ирландию, был молодой граф Ормонд, выходец из нормандско-ирландского семейства, которого выдвинул Вентворт. Наместник считал, что в нем удачно совмещаются такие качества, как совесть, работоспособность и образованность. Перед тем как отправиться в Англию, Вентворт открыл несколько судебных дел в Суде Замковой палаты, с целью пресечь возможные попытки протестных выступлений шотландцев Ольстера. Шотландские землевладельцы, которые подписали Ковенант, предстали перед судом по обвинению в измене, и их земли по его приговору были конфискованы.

В ответном письме королю Вентворт уверил его, что в Ирландии царит мир и страна по-прежнему сохраняет преданность королю; он также настоятельно посоветовал ему укрепить Бервик и Карлайл, прежде чем отводить свои войска с севера.

Он решил, что две его маленькие дочери проведут зиму в Англии со своей бабушкой. Он написал ей, что они «довольно искусны в танцах», но вот французский выговор Арабеллы не так хорош. Обе девочки, уверил он, достаточно обеспечены, у каждой есть приданое для свадьбы в 10 тысяч фунтов. И так, расположившись за своим письменным столом, рядом с которым сидел его единственный сын, и глядя на мирный летний пейзаж, раскинувшийся за окном, он приводил свои дела в порядок. Ни тогда, ни спустя несколько месяцев он нисколько не беспокоился о будущем ни своего суверена, ни о своем собственном.

Тот же самый неискренний оптимизм господствовал при дворе, где события последних месяцев были поняты превратно. Шотландцы, имея значительно превосходящие силы, не участвовали в сражениях. Несмотря на упорство шотландцев и готовность воевать, их нельзя было считать сильными. Успех 18-летнего Абойна при штурме Абердина только лишний раз доказывал силу друзей короля в Шотландии. Унижение королевской армии при Бервике было вскоре забыто, ну а затем поражение незаметно обратилось в скрытую победу.

Мысль, что король, как сказал поэт Коули, «всем удачно распорядился», начали разделять некоторые английские пуритане и лондонцы, а не только поэты и придворные. Короля, возвращавшегося из Шотландии, встречали на всем пути следования с большим энтузиазмом, многие верили, что его отношение к шотландцам означало, что он сменил свою религиозную политику. То же самое обманчивое чувство вдохновило сестру короля, королеву Богемии, которая из Гааги, места своего пребывания, следила за его политическими шагами со все большим волнением. Его дружба с Испанией, его нежелание помочь ее старшему сыну отвоевать свои земли и его неспособность освободить ее младшего сына из австрийского плена вызывали ее глубокую скорбь. Но под влиянием сестринского чувства она приписывала его действия злым советам окружавших его людей, особенно враждебно относясь к архиепископу Лоду. Новость о достигнутом перемирии в Бервике впервые принесла ей радость за многие годы. Она поверила, что ее брат действительно протянул руку дружбы его соотечественникам-шотландцам и теперь может приказать генералу Лесли и войскам отправиться на войну за дело ее сына в Германию. «Мой дорогой брат сделал все сам, – писала она о заключенном мире, – несмотря на усилия папистов и клириков, которые делали все возможное, чтобы помешать ему. И Лесли может теперь повести войска на помощь принцу».

В тот же месяц произошло еще одно событие, которое вдохнуло в нее надежду. Бернгард Саксен-Веймарский, величайший протестантский полководец, принимавший участие в битвах Тридцатилетней войны, внезапно скончался в Брайзахе на Рейне. Бернгард, в союзе с Францией и на французские деньги, захватил Брайзах у испанцев несколько месяцев назад, перерезав тем самым жизненно важную линию коммуникаций, ведшую из владений Габсбургов в испанские Нидерланды. Французы предположили, что Бернгард передаст Брайзах под их управление. Бернгард, отдавая себе отчет о чрезвычайно важной роли, которая эта крепость играет в его стратегии в Европе, не торопился этого делать. В этот момент он внезапно умер. Согласно завещанию, он оставлял командование войсками своему заместителю, опытному швейцарскому наемнику Эрлаху, который мог предложить свои услуги (а вместе с ними и Брайзах) тому, кто назначит самую высокую цену.

Если речь шла только о деньгах, то явно французы были готовы нанять Эрлаха и воспользоваться всеми завоеваниями. Но безумная мысль закралась в сознание обычно осторожного курфюрста. Армия в основе своей была немецкая, Брайзах был немецким городом. Курфюрст был немцем, родом из Рейнской области, и потому верил, что может обратиться с призывом к немецким солдатам, которые не всегда были довольны службой во французских войсках. Если бы он смог возглавить армию, если бы с ее помощью смог отвоевать свои земли на Рейне, то стал бы в течение нескольких месяцев принцем, с которым считаются в европейской политике. Перспективы были головокружительными, и у курфюрста было больше шансов на успех именно сейчас, когда его дядя король Карл заключил мир с шотландцами, и он может поддержать его предприятие и предоставить в его распоряжение шотландскую армию.

Курфюрст Пфальцский не терял времени даром. Он поднялся на борт первого же корабля, отплывавшего в Англию, и поспешил к своему дяде в Бервик, чтобы получить у него согласие на реализацию своего плана. Он не застал короля в Бервике, но нагнал его в Дареме и сопроводил его до Лондона, рассказав по дороге о своем плане. Но все его надежды и все ожидания его матери, связанные с недавним мирным договором с шотландцами, оказались построенными на песке. Все указывало на то, что его дядя собирался продолжать свою политику, только более настойчиво, в прежнем направлении.

Испанцы с потерей Брайзаха уже не могли отправлять свои войска в Нидерланды по суше через Рейн и с разрешения короля воспользовались для транспортировки своих солдат нейтральными английскими судами за счет английских денег. В то время как Карл заключал мирное соглашение в Бервике, голландцы остановили три английских корабля в Ла-Манше по подозрению в перевозке ими солдат из Испании во Фландрию. Голландцы обнаружили полторы тысячи солдат на борту этих судов, большую часть им удалось взять в плен, так как один корабль смог уйти в Портсмут. Оставив в городе солдат на постое, испанские офицеры поехали в Лондон; они слонялись между посольством Испании и Уайтхоллом, громко жалуясь на трусость и коварство английских капитанов, которые сдались голландцам, находясь в своих же территориальных водах. Через некоторое время испанцам было разрешено провести своих людей по территории Англии через Лондон в Дувр, откуда их переправили в испанские Нидерланды.

Карл по возвращении в Лондон немедленно отдал приказ о сожжении опубликованного отчета ковенантеров о ходе переговоров в Бервике, так как не было официального разрешения на его публикацию и он подстрекал к бунту. Спустя два дня король уверил шотландских епископов, что им нечего бояться предстоявшей Ассамблеи, которую он созвал в Шотландии.

Архиепископ Лод, обеспокоенный тем, какой пример шотландские мятежники подают английским пуританам, рассматривал более строгие меры против выступлений с их стороны. Необычно большое число тайных кружков было обнаружено в различных областях страны в предыдущем году. Самым сложным было дело каменщика Трендалла в Дувре: он не знал грамоты, но по воскресеньям устраивал беседы на темы Священного Писания с семи утра до шести часов вечера с единственным часовым перерывом на обед. Он учил, что англиканская иерархия не угодна Богу, а его слушатели – сапожники, рыбаки и корабельные плотники – с глубоким интересом воспринимали все, что он говорил.

Примеров Принна, Бертона, Баствика и Лиллберна было явно недостаточно, и Лод задумался о более тяжких наказаниях. Еще в годы своей юности он присутствовал на суде Эдварда Уайтмена, последнего английского еретика, сожженного заживо. Видя некоторые параллели между высказываниями Уайтмена и Трендалла, он написал престарелому епископу Йоркскому Ричарду Нейлу, который председательствовал в суде, чтобы прояснить кое-какие детали дела. Нейл, дряхлый и добрый старик, не одобрявший даже порку учеников в школе, совершенно по-другому относился к ереси и охотно сообщил все детали. К счастью для Трендалла, более актуальные проблемы отвлекли внимание от его дела, прежде чем было принято решение на основе ужасного прецедента.

В конце августа королева официально приняла нового посланника папы, симпатичного молодого флорентийского аристократа графа Россетти. Хотя Россетти, как и Кон до него, не имел официального положения при дворе, будучи просто частным посланником к королеве, король присутствовал во время его первой аудиенции у Генриетты Марии. Это обстоятельство еще в большей степени дало пищу враждебным слухам. Уезжавшего Кона сопровождал эскорт кораблей королевского военно-морского флота вплоть до французского побережья.

В то время как испанцам и папе оказывались почести, молодой курфюрст наблюдал за тем, с каким подозрением его дядя относился к тем, кто сражался за протестантское дело. Группа шотландских офицеров из незадачливой армии курфюрста вернулась летом из Германии. Они прибыли в Ньюкасл после того, как кончилась война, и намеревались стать волонтерами в армии короля. Карл заподозрил их в том, что они захотели присоединиться к ковенантерам и, несмотря на их боевые заслуги, приказал бросить их всех в тюрьму, где им пришлось провести несколько месяцев.

В Шотландии тем временем, 12 августа, лорд Траквер открыл от имени короля новую Генеральную ассамблею. С правой стороны от лорда шагал главный сторонник короля маркиз Хантли, который смог прибыть в Эдинбург только после того, как ему был предоставлен иммунитет от судебного преследования со стороны его кредиторов, защитивший его от ареста. Епископскую партию представлял Джордж Грэм, епископ Оркнейский, который в день открытия Ассамблеи публично отказался от своей кафедры и при этом заявил, что его ошибочная вера в епископат в свое время склонила его к принятию своего церковного поста.

Затем на Ассамблее повторилось все то, что имело место в Глазго предыдущей осенью. Во время заседаний выяснилось, что речь идет не только о религиозной, но и о конституционной реформе. Король принял меры, чтобы ограничить влияние аристократов на церковных деятелей. В Шотландии старая средневековая борьба, так и не закончившаяся, между королем и баронами приобрела новые формы под влиянием идей XVII в. Открыто заявив, что дело церкви и свобода совести – это их дело, шотландские лорды нашли самый удачный способ ослабить влияние королевской власти, обрушившись на основных ее проводников – епископов и клир. В пылу религиозной борьбы политические убеждения сторонников Ковенанта заняли первенствующее положение. Акты Эдинбургской ассамблеи предельно ясно свидетельствовали об этом. Она отстояла право проводить ежегодные Ассамблеи, на которых должна была подвергаться тщательному разбору религиозная политика короля. Акты не только отменили епископат; было заявлено, что ни один церковник не должен подменять гражданскую власть и что назначение епископов всегда было делом противным Божьему закону и неверным. Тем самым под обвинение подпадала вся королевская политика за последние сорок лет.

Король в полной мере понимал различие между пересмотром своей религиозной политики и полным отказом от нее. Он был готов пойти на запрет епископата, имея намерение восстановить его впоследствии. Было совсем иным делом соглашаться с тем, что епископат незаконен и противен Богу. Этого он не мог позволить и безапелляционно потребовал в письме к Тракверу отказать в принятии такой резолюции.

Его письмо было получено слишком поздно. Траквер ничего не мог поделать в данном случае; Ассамблея намеревалась навязать свои религиозные догматы и политические принципы всей Шотландии; от каждого взрослого гражданина требовали поставить подпись под Ковенантом. Для того чтобы сторонники короля могли подписать его, по настоянию Монтроза был включен дополнительный пункт. В нем подтверждалась выраженная в общих словах верность королевской власти, и его можно было трактовать так или иначе в зависимости от обстоятельств.

Траквер перед лицом депутации Ассамблеи, которую возглавляли, как обычно, Роутс и Монтроз в сопровождении Хендерсона и Уорристона, был слишком напуган или оказался просто глуп, чтобы выполнить поручение короля. И после слабого протеста и минутного колебания принял резолюцию Ассамблеи от имени короля. Шотландскому парламенту, заседание которого он открыл 31 августа тоже от имени короля, оставалось только придать резолюции Ассамблеи силу закона.

Парламент в Шотландии был однопалатным. В нем заседали аристократы и бароны (мелкие джентри), духовенство и бюргеры. Ни по своей структуре, ни по процедуре принятия решений он нисколько не напоминал парламент Англии с его привычным делением на палату общин и палату лордов. По традиции король использовал епископов, чтобы контролировать аристократов. Реформация, покончив с властью епископов, выбила главное оружие из рук короля. По этой причине Иаков VI начал бороться за возвращение епископов и одержал победу. Ему принадлежит крылатая фраза: «Нет епископа – нет короля». По этой причине король, Вентворт и Лод, как и друзья короля в Шотландии, верили, что причина настоящего восстания – не религиозное чувство народа, а политические амбиции лордов.

Совет, который Траквер дал королю в Бервике о роспуске парламента, если он будет заседать в неполном составе, без участия епископов, был неудачен. Отсутствие епископов в парламенте 1639 г. дало лордам, сторонникам Ковенанта, возможность, которую они давно ждали, – захватить контроль над правительством Шотландии. Получив однажды власть, их уже не могли заставить отказаться от нее «ни королевская конница, ни королевская рать».

Особенностью шотландского парламента было наличие в нем небольшого выборного комитета, известного как Комитет статей. Этот орган был посредником между Советом, или королем, и парламентом. Через этот комитет проходили все законодательные предложения, и его рекомендации парламенту обычно были равносильны распоряжениям; по случаю право голоса сословий делегировалось именно ему. Было сложно обеспечивать беспрерывную работу сессии парламента на протяжении более чем нескольких недель в стране с таким редким населением, как Шотландия. Трудно было решать повседневные дела страны, когда все основные официальные лица долго отсутствуют дома. Поэтому заседания парламента иногда откладывались на очень длительный срок. Во время таких отсрочек власть осуществлял Комитет статей. Контроль над ним означал, по сути, контроль над парламентом, и правившие короли пытались с большим или меньшим успехом получить его. Комитет статей выбирался каждым парламентом, и порядок выборов значительно менялся на протяжении столетий. Со временем сложилось такое положение, когда за аристократами и духовенством было последнее слово. Король опирался на духовенство с целью обеспечить представительство своих сторонников.

В парламенте 1639 г., в котором не было клириков, сразу же встал вопрос: каким образом должен выбираться Комитет статей? Аристократы настаивали на своем праве решать, какая будет процедура выборов. Они обсуждали вопрос за закрытыми дверями на протяжении почти пяти часов.

Во время длительных дебатов Аргайлу и ковенантерам удалось назначить большинство своих людей от всех трех сословий. Но дальновидный Аргайл прекрасно понимал, что не всегда может рассчитывать на победу, если назначение лордов станет исключительным правом аристократии. Поэтому предложил впредь каждому сословию выбирать своих представителей. Внешне это предложение выглядело вполне демократично, но основывалось на практическом соображении, что ковенантеры могут добиться большинства только благодаря младшим сословиям – баронам и горожанам. И им было бы весьма кстати, если бы король создал для себя фракцию среди аристократов.

Ковенантеры теперь контролировали парламент, и он мог бы весьма успешно влиять на будущую судьбу Шотландии. Новый парламент утвердил акты Ассамблеи в качестве законов, подтвердил упразднение епископата и исключил клириков из государственных учреждений. Комитет статей теперь, в отсутствие епископских советников, мог бы занять более выгодные посты в королевском правительстве. В условиях, когда Комитет статей укрепил свои позиции, когда два советника короля – Аргайл и Хоуп – действовали исключительно в интересах ковенантеров, королевское правительство в Шотландии в начале осени 1639 г. представляло собой не что иное, как осажденную крепость. Ковенантеры блокировали каждый стратегический выход из нее, а часть гарнизона переманили на свою сторону. Таковы были следствия уступок со стороны короля в Бервике и ошибочной идеи Траквера.

Понятные всем политические мотивы ковенантеров и рост влияния Аргайла вызвали беспокойство у некоторых членов партии Ковенанта, в частности у молодого Монтроза. Он был героем войны, единственным, кто противостоял вооруженной оппозиции, и он был первым, кто прибыл в Эдинбург сразу же после военной победы у Бриг О'Ди. Его влияние в партии Ковенанта было значительным, и необходимо подчеркнуть, что он единственный из лордов-ковенантеров имел манеры и внешность народного вождя. Вполне естественно, что он вошел в Комитет статей, но он не был сторонником Аргайла и Роутса, стремившихся сохранить контроль за ковенантерами. Он поддержал роялиста маркиза Хантли, требовавшего, чтобы королю было предоставлено право и возможность санкционировать назначения в Комитет статей.

Это было первым столкновением между Аргайлом и Монтрозом. Их соперничество, ставшее впоследствии доминирующим элементом в шотландской политике, проистекало из различий в характере и традиции. Аргайл был главой горного клана, рожденным, чтобы вести за собой людей и повелевать. Он был воспитан в убеждении, что настанет день, когда он получит право распоряжаться жизнью и смертью многих тысяч членов своего клана и что первым его долгом была защита его страны, жизни его людей и борьба с его врагами. Сильные и искренние религиозные чувства помогли ему принять эти унаследованные традиции как священную обязанность, на выполнение которой сам Бог благословляет его каждый день по его молитвам. Он не был простым человеком, достигшим политической власти, как Роутс или Траквер. Он был человеком, рожденным быть великим, присущее ему чувство религиозной миссии, чувство долга и ответственности побуждали его энергично действовать и полностью использовать свои возможности. Его способности, по крайней мере в организации и управлении людьми и делами, значительно превосходили подобные способности любого другого человека в Шотландии. Ему от рождения было предназначено повелевать, и ему помогал в этом Бог.

Становление Монтроза проходило в совершенно иных условиях. Он не был горцем, и, хотя он и некоторые из его предков называли или позволяли называть себя вождями, у них было не больше прав, чем у глав семейств в Южной Шотландии. Их родня с уважением относилась к их власти, но не была законом на больших территориях, как это было у Аргайла и Хантли. Монтроз и его предки были представителями небольшой, но известной группы аристократов, чьи земли простирались вдоль холмистого подножия Шотландского высокогорья, и их основной задачей была защита населения южных равнин Шотландии от набегов горцев и поддержание порядка на этих землях. Люди здесь почитали закон и были преданными слугами короны. В то время как для наследия Аргайла была характерна традиция лидерства и стремление к власти, Монтроз был воспитан на идеалах служения и преданности делу. Он много путешествовал, учился во Франции и Италии, легко сходился с людьми разных вер и национальностей. Его кальвинистские воззрения отличались своеобразием, он не принимал личные желания Всемогущего за свои собственные и не верил, что если человек выступает против церкви и Ковенанта, то заслуживает проклятия.

Различия в традиции подчеркивались различиями в характере. Монтроз был человеком открытым и доверчивым, с импульсивным характером, но чрезмерно самоуверенным; подобные люди с самого детства возбуждают к себе привязанность и вызывают восхищение. Аргайл, напротив, был скрытный, со сложным характером, юность которого была омрачена семейными ссорами и ревностью. Ему не было присуще благородство духа, в отличие от Монтроза, у которого оно восполняло многие недостатки. Он не особо-то верил в доброту мира и в своих соратников и был мстительным и подозрительным.

И Монтроз, и Аргайл по своему складу ума выделялись среди таких людей, как Траквер, Роутс, Хантли и Гамильтон. Оба были прозорливы, оба трудились ради чего-то большего, чем просто ради очередного успеха. Каждый на свой лад стремился достичь всеобщего блага. Для Аргайла и его друзей это означало необходимость создания патриархального правительства Шотландии в тесном сотрудничестве с церковью. Для Монтроза – поддержку королевской власти, защиту ее от амбиций некоторых деятелей и создание одновременно с этим механизма контроля этой власти, что гарантирует чистоту и независимость церкви. Из этих двух целей более достижимой была цель Аргайла.

Осенью 1639 г. еще не пришло время, чтобы проявились эти различия. Но Монтроз выбрал неподходящий момент для защиты прав короля. Захват ковенантерами политической власти был дерзким шагом, который вызвал волну критики их действий. Поэтому им было крайне необходимо поддерживать единство в своих рядах и добиться безусловной поддержки народа, пока они не будут уверены в своей победе. Если король снова пойдет в поход против Шотландии – а они были уверены в этом, – их шансы разгромить его будут зависеть от их единства.

В Эдинбурге о Монтрозе говорили всякое. Общее мнение нашло свое краткое выражение в надписи на клочке бумаги, прикрепленной к двери его жилища: «Invictus armis, verbis vincitur» («Не побежденный силой оружия, он был побежден силой слова», лат.). Пошли разговоры, что король в частной беседе в Бервике с бесстрашным защитником Ковенанта склонил его на свою сторону и что теперь Монтрозу нельзя доверять.

Споры между ковенантерами и королевскими сторонниками в шотландском парламенте сопровождались тревожными слухами из Англии. Через страну продолжал идти поток испанских денег и шло перемещение испанских войск. Еще пять судов были разгружены в Плимуте, судовой груз по суше был доставлен в Дувр и уже оттуда по короткому пути переправлен в Нидерланды. Король оставался глух к протестам голландского посла.

В середине сентября армада из 75 кораблей, на борту которых были солдаты, призванные сражаться в Нидерландах, поднялась вверх по Ла-Маншу. Голландский флот, имевший в два раза меньше судов, атаковал большую флотилию, но испанский командующий, полагаясь на нейтралитет и надеясь на помощь английского правительства, попытался найти убежище на рейде Даунса. Голландский адмирал Мартен Тромп, который в течение нескольких дней получил необходимые боеприпасы из Франции, взял испанцев в блокаду. Проходили недели, а две большие флотилии продолжали стоять на якоре в виду английского берега, в то время как третий флот, английский, снаряженный на «корабельные деньги», в состав которого входил линейный корабль «Повелитель морей», наблюдал за происходящим с безопасной дистанции. Ситуация была достаточно серьезной, способной озадачить даже короля, так как испанский адмирал постоянно напоминал ему о союзном договоре и просил его отдать приказ голландцам отступить. Карл, понимая, что голландцы так легко не отпустят свою добычу, не желал вмешиваться и бросать в бой против них свой флот. Он попытался задобрить испанского посла, продав испанскому флоту порох и предоставив ему несколько небольших судов, чтобы помочь прорвать блокаду. Затем отправился в Виндзор, решив пока не предпринимать никаких действий, в то время как католики при дворе неосторожно заявили, что английскому флоту непременно будет отдан приказ прийти на помощь испанцам, в случае если произойдет сражение. Среди протестантов, подданных короля, на всем протяжении побережья от Кента до шотландских равнин множились самые невероятные слухи. Недавние переговоры короля с испанскими Нидерландами о предоставлении ими помощи против шотландцев имели следствием тот факт, что появилось твердое убеждение – армия на судах испанского флота никогда не ставила перед собою цель высадиться в Нидерландах, а приплыла, чтобы помочь королю подавить выступление мятежных подданных. Карл непроизвольно способствовал распространению этих опасных слухов, отдав распоряжение разместить испанские войска в Дувре и Диле в случае плохой погоды или если враждебные голландцы «прижмут» испанские суда к берегу.

Примерно в то же самое время он послал группу придворных для инспекции укреплений острова Уайт. Толку от их визита было мало; с помощью жизнерадостного коменданта замка Каус они потратили весь порох на салюты, «поднимая попеременно тосты за здоровье друг друга». Затем отважный Джордж Горинг развлек своих спутников тем, что, взобравшись по лестнице на виселицу, стоявшую на главной площади Ньюпорта, и продев голову через болтавшуюся петлю, что выглядело очень реалистично, обратился ко всем участникам веселой компании с последним словом, чтобы помнили о его безвременной кончине и избегали бы впредь плохой компании. Королевская инспекция, осмотревшая южные оборонительные сооружения, выявила их неэффективность, что только вызвало смутные подозрения. По всей видимости, король не собирался укреплять эти рубежи, чтобы отбить возможное наступление. А не готовился ли он к встрече иностранных войск, возможно, испанцев?

У короля не было таких намерений. В то время как голландский флот наблюдал за испанским, а английский следил за передвижением этих двух флотов, король принял испанскую и голландскую делегации с намерением получить от этой встречи финансовую выгоду. Тупиковое положение сохранялось, когда курфюрст уехал, продолжая верить, что ему удастся стать во главе саксонско-веймарских войск Бернгарда, хотя он потерял всякую надежду на помощь дяди в своем предприятии. Когда его корабль вышел из гавани, чтобы пересечь Ла-Манш, все три флота встретили его в знак уважения к королевскому племяннику торжественным салютом из всех орудий.

Спустя неделю после отплытия курфюрста адмирал Тромп, устав ждать, открыл огонь по испанцам. Морское сражение больше походило на планомерное уничтожение беспомощной армады. В результате беспощадного огня голландской артиллерии и атаки брандеров испанским судам пришлось выброситься на берег между Уолмером и Дилем. Четырнадцать судов сдались, у нескольких корпус сгорел до ватерлинии. Около дюжины судов скрылись. За разгромом испанцев следили с английского берега, с пляжей и скал, толпы радостных зрителей.

Сэр Джон Пеннингтон, английский адмирал, имел приказ предотвратить сражение, это означало, что он должен был скомандовать голландцам прекратить огонь, в случае их отказа англичанам предписывалось вступить в бой. Адмирал понимал, что его приказ выступить на защиту испанцев вызвал бы неминуемый мятеж моряков. Возблагодарив Бога за легкий туман, опустившийся на море, и встречный бриз, что могло бы объяснить причину его бездействия, он провел целый день в своей каюте за написанием депеш. Когда адмирал Тромп завершил разгром испанского флота в английских территориальных водах, он признал суверенитет короля Карла над морями, спустил паруса и произвел салют из 19 орудий.

От южного побережья до шотландских равнин у всех королевских подданных вырвался вздох облегчения и радости. В Эдинбурге они превозносили милость Божью, которая избавила их от величайшей опасности. В Лондоне, на южном и восточном побережье благодарили Бога за спасение их от второй армады. Испанских солдат и моряков встречали неприветливые и разгневанные взгляды, никто не желал подать им руки. Их разбитые суда разграбили рыбаки Кента. Несмотря на это всеобщее проявление народного чувства, некоторые католики при дворе были настолько бестактны, что сожалели о преступном небрежении сэра Джона Пеннингтона, бросившего испанцев на произвол судьбы. Был такой момент, когда даже пошли разговоры, что в отношении него будет предпринято судебное расследование.

Карл все еще не мог пережить последствия большого сражения на рейде Даунса, когда получил известие – о котором вскоре узнала вся страна, – что его племянник-курфюрст попал в плен. Кардинал Ришелье уже начал переговоры об установлении контроля над Брайзахом и саксонско-веймарскими войсками с выгодой для Франции и нисколько не хотел, чтобы курфюрст вмешивался в его планы. Он велел его арестовать и отправить в королевскую тюрьму. В то время, когда он томился в Венсеннском замке, его дядя через английского посла в Париже передал бесполезный протест.

В застольных беседах, в домах и тавернах, протестанты, подданные короля, обсуждали судьбу курфюрста, которая давала повод для критики. Оба племянника короля теперь стали узниками: младший – в Австрии, старший – во Франции. Настало подходящее время для короля Великобритании позаботиться о своей сестре и ее детях-сиротах!

Следует отдать справедливость королю Карлу: он искренне старался облегчить участь своих племянников, и почти постоянно шли переговоры об освобождении обоих. Но он ошибался, полагая, что все нападки на его политику беспочвенны и несущественны; если он по-настоящему хотел заставить замолчать ковенантеров и своих критиков, первое, что он должен был сделать, – это вновь обрести доверие общества.

Лорд-наместник Вентворт, который прибыл из Ирландии в разгар этих событий, сделал ту же самую ошибку. Убежденный, что для осуществления власти достаточно твердой и сильной руки, он был не в состоянии понять, что в стране, где административные органы управления зависели в итоге от доброй воли и сотрудничества джентри, король мог обладать силой, если только имел их поддержку.

Вентворт, несмотря на свои способности и энергию, нес на себе бремя своей непопулярности, которое только усугубляло неприятие и подозрительное отношение к королевской власти. Его уже хорошо знали послы иностранных держав в Лондоне, и вскоре он снискал себе у общества репутацию государственного деятеля, полностью преданного испанским интересам во внешней политике. Его политика в Ирландии привела к появлению у него врагов в Англии. Лондонское Сити ненавидело его за ту роль, что он сыграл в вопросе выделения земельных наделов в Дерри: он отказал в просьбе возобновить эту старую практику. Лорд-канцлер Лофтус (теперь житель Англии) и его друзья сделали его имя одиозным в кругах юристов, они подчеркивали его властное влияние на решения ирландских судов. Удивительные истории о его надменности и жестокости были темой разговоров жителей Лондона, большинство из которых были беспочвенны или сильно преувеличены. Ранее в этом году ряд граждан предстали перед Судом Звездной палаты по обвинению в клевете на Вентворта. Они утверждали, что он ударил тростью заключенного в Дублинском замке, что привело к его смерти. Они были признаны виновными в намеренном распространении ложных сведений, но это дело повлияло на репутацию Вентворта. Весь Лондон теперь знал об этой истории, и было много людей, которые не доверяли приговору Звездной палаты и выказывали сочувствие клеветникам, ставшим жертвой гнева Вентворта.

Лорд-наместник пользовался недоброй репутацией не только в Лондоне. Он вызывал противоречивые чувства у всех обитателей Северной Англии, и особенно в его родном Йоркшире, который по каким-то причинам был настроен против его патриархального деспотизма. Это было подлинным несчастьем для короля, что его самый надежный и преданный слуга имел свойство легко заводить себе врагов, а свои самые безобидные действия облекать в уродливые внешние формы.

Немедленным следствием его приезда было ужесточение политики в отношении шотландцев. Траквер был слишком слаб, чтобы строго следовать распоряжениям короля в его борьбе против требований Ассамблеи. Теперь, в разгар противостояния с шотландским парламентом, он получил пересмотренные инструкции короля, составленные в более эмоциональной тоне. Карл велел ему категорически отказать парламенту в его требовании упразднить епископат как «незаконное» образование. Король был готов вступить в конфликт с шотландским парламентом при условии, что этот конфликт будет на почве не религиозной, а политической.

Траквер решил выиграть время путем проволочек. Два лорда партии Ковенанта без его разрешения сразу отправились в Лондон с протестом против подобного вмешательства в заседания парламента. Карл, как полагали по совету Вентворта, отказался с ними встретиться и приказал им покинуть Лондон в течение шести часов. Это было 7 ноября 1639 г. На следующий день король послал Тракверу приказ отложить заседания парламента до следующего лета. Лорды статей заявили о своем праве продолжить заседания, создав для этого специальный орган в Эдинбурге, к которому перешла значительная часть полномочий парламента. Они продолжали активно протестовать против закрытия парламентской сессии до распоряжения свыше еще до того, как об этом был принят законодательный акт. Траквер, осознав, какой плохой совет он дал королю, поспешил в Лондон и в продолжительной оправдательной речи перед внутренним советом короля – Гамильтоном, Вентвортом и Лодом – рассказал о слабости ковенантеров и призвал короля начать вторую войну.

Позднее этот ненадежный политик был обвинен, что фатально повлиял на решение короля. Но Траквер только убедил Карла, что он продолжает удерживать свои позиции с тех пор, как он покинул Бервик. Его подготовка к следующей летней кампании началась за несколько недель до того, как Траквер прибыл в Уайтхолл. Король напомнил о необходимости выплаты в полном размере временного чрезвычайного налога – «корабельных денег», собиравшегося четвертый год подряд. Заказы на производство оружия были размещены в Гамбурге, в английских арсеналах тоже закипела работа по распоряжению короля, шло интенсивное строительство укреплений в Бервике, Карлайле, Халле и лондонском Тауэре. К большому облегчению короля, в разделенном на партии Лондоне лорд-мэром города был выбран его сторонник олдермен Генри Гарравэй. Имея в помощниках деятельного Вентворта и рассчитывая на деньги города – речь шла о займе в 100 тысяч фунтов, – король был уверен, что сможет справиться с мятежными шотландцами.

Лод, Гамильтон и Вентворт обратились к королю с еще одним важным предложением. Вентворт был отчасти обязан своим успехом в Ирландии контролю над ирландским парламентом. Он был уверен, что на подобный шаг, предварительно все тщательно спланировав, можно было пойти и в Англии. Среди тех, кто уговаривал Карла оставить свое возмущение деятельностью парламента и создать в Англии такой парламент, который смог бы проголосовать за предоставление субсидий королю для борьбы против шотландцев, громче всех звучал голос Вентворта. А тем временем он собрал королевских советников, чтобы они выказали свою преданность королю, ссудив его деньгами. Вентворт после десяти лет служения королю Карлу прекрасно знал, что почти все те люди, которые собирались за столом Совета, от Гамильтона и ниже по званию, весьма обогатились благодаря прямым дарениям и злоупотреблениям в управлении финансами. Для них пришло время помочь королю. Он полагал, что они легко могли бы собрать между собой 300 тысяч фунтов, и сам для начала сделал вклад в 20 тысяч фунтов.

Глава 2. Короткий парламент. Декабрь 1639 – май 1640

Твердую уверенность Вентворта, что он может управлять парламентом, можно было объяснить его личным опытом. Он не только управлял ирландским парламентом, но и едва не стал во главе последнего парламента Англии. В те дни он был одним из основных парламентских лидеров в оппозиции к короне, но его целью было достичь взаимопонимания с королем в интересах парламента. Он не смог этого добиться, потому что король и двор наотрез отказали в сотрудничестве; в связи с их неуступчивой позицией лидерство в палате общин вырвал из рук Вентворта более правый деятель – сэр Джон Элиот.

Теперь Элиот был мертв, и Вентворт знал или полагал, что знает из своего прежнего опыта, какой политический вес имели на тот момент парламентские лидеры – Джон Пим, Уильям Строуд, Джон Хэмпден, Дензил Хоулс. Также он знал, что теперь все зависит от сотрудничества короля (или его наместника, как в Ирландии) с теми депутатами в палате общин, которые понимают парламентскую стратегию и действуют в интересах короля. И верил, что будет возможно организовать влиятельную партию двора в палате общин, которая, если она найдет взаимопонимание с Королевским советом, сможет вытеснить старую оппозицию. Зная настроения в палате общин, Вентворт не сомневался, что сможет обеспечить это сотрудничество, и ждал созыва английского парламента в апреле. Получив разрешение короля, он назначил созыв ирландского парламента на март; послушное поведение последнего, на которое он мог рассчитывать, вполне могло послужить примером для Англии. Тем временем все его усилия были сосредоточены на активной подготовке к войне с шотландцами.

Был создан малый Военный совет для решения неотложных вопросов. В этот раз король, казалось, намеревался привлечь к работе только тех, кто прекрасно разбирался в военном и флотских делах. Нортумберленд был назначен главнокомандующим будущей армии, а государственный секретарь Уиндебэнк должен был исполнить деликатное поручение. Ему предстояло сообщить бывшему командующему лорду Арунделлу, что его исключили из состава Военного совета.

Уиндебэнк с пониманием отнесся к данному ему поручению. В ту зиму на его плечи свалилось великое множество дел, так как король сместил второго государственного секретаря сэра Джона Коука. Тому исполнилось 75 лет, он был человеком старомодным, медлительным и довольно упрямым. Его подозревали, возможно, несправедливо, что он брал взятки от голландцев; подобно тому, как это делал Коттингтон, общаясь с испанцами, и Уиндебэнк принимал взятки от всех. В связи с его отставкой место секретаря оставалось вакантным, что дало повод к интригам среди претендентов.

Уиндебэнк был слишком занят, чтобы еще он смог выполнять обязанности секретаря Военного совета, и, прежде чем будет выбран новый государственный секретарь, было необходимо поставить какого-нибудь опытного клерка на это место. Эта должность требовала доверия и не была денежной. И выбор пал на Эдварда Николаса, скромного человека, который полжизни провел на разных секретарских должностях при дворе. Королю выпал счастливый шанс в это тяжелое время взять на работу честного, старательного и верного чиновника, который был безупречным доверенным лицом королевской власти на протяжении двадцати катастрофических лет.

Военный совет, во главе с Вентвортом и секретарем Николасом, собирался регулярно три раза в неделю в течение всей зимы; король тоже присутствовал на заседаниях, но изредка. На бумаге проделанная Советом работа выглядела прекрасно. Оборонительные сооружения Тауэра были приведены в порядок, а строительство укреплений Бервика в основном завершено. В Халле должны были разместить воинские части, прибывшие из Ирландии. Несмотря на ненастную зиму с разрушительными штормами и частыми снегопадами, на наводнения в Эссексе и ближних пустошах, подготовка к военным действиям шла вполне удовлетворительно. В самом сердце страны Ковенанта король продолжал удерживать Эдинбургский замок, взятие которого было единственным положительным результатом Бервикского мирного договора. Гарнизоном Бервика командовал старый суровый воин Патрик Рутвен. До того, как закончилось перемирие с шотландцами, он успел пополнить гарнизон солдатами и провиантом, этого было достаточно, чтобы выдержать шестимесячную осаду. Время от времени тайно доставляли боеприпасы в бочках, внешне не отличимых от пивных.

Были намечены планы по производству шпаг в Англии в количестве 1000 штук в месяц, а также необходимое количество мушкетов, легких пушек, пороха и ядер. Другое оружие должно было быть закуплено за границей, им предстояло вооружить армию в 35 тысяч пехотинцев и 3 тысячи кавалеристов. Были заказаны переносные печи по выпечке хлеба и небольшие мукомольные мельницы. Некоторые изобретатели подавали оригинальные предложения для армии, которые тут же рассматривались, например, приспособление, позволявшее одному человеку производить одновременный выстрел из 200 мушкетов. Предпринимались меры против тех офицеров, которые ради получения денег предоставляли фальшивые списки якобы завербованных солдат. За подобное преступление полагалась смертная казнь, но в итоге подход к таким правонарушениям был более либеральным. Нехватка опытных офицеров была основной проблемой для армии еще предыдущим летом. Карл многое обещал прославленным шотландским и английским солдатам, служившим на континенте, некоторые из них решили перейти на службу к английскому королю. Он также имел договор с правительством испанских Нидерландов на поставку оружия и солдат, немного позднее начал подобные обнадеживающие переговоры с королем Дании. Его дипломатическая деятельность не всегда имела исключительно военный характер. Его дочерям Мэри и Элизабет было девять и пять лет, и зимой он сделал секретные предложения королю Испании и принцу Оранскому: старшую предлагал в жены испанскому инфанту дону Балтазару Карлосу, а младшую намеревался выдать за сына принца.

Зима прошла незаметно за множеством дел, хотя двор продолжал веселиться и интриговать. Если бы Вентворт более внимательно присмотрелся к презираемым им людям и мотивам их поведения, то понял бы, что для того, чтобы провести коренную реформу королевской администрации, ему и архиепископу потребуется еще больше усилий, потребуется все, на что только способен опытный Нортумберленд и честный Эдуард Николас.

Начиная с ноября король каждый день участвовал в подготовке бала-маскарада, который устраивался каждый год на праздник Рождества. Это должно было стать самым великолепным представлением за все время проведения подобного празднества, одной из его побочных целей было отвлечь некоторых праздных вельмож от коварных интриг. Несмотря на то что на репетициях бала присутствовал король и, что довольно удивительно, генерал артиллерии лорд Ньюпорт, участниками их были далеко не знатные дворяне Уайтхолла. Давенант писал текст, Иниго строил декорации. Одно из действ изображало фурий хаоса и восстания, которых укротил «великий и мудрый Филоген», то есть король, который любит свой народ.

Две пышные свадьбы разнообразили рутину королевского двора, король лично выдавал невест, а королева сопровождала их к брачному ложу. За этими торжествами должна была последовать еще одна, третья свадьба. Женихами были сыновья графа Корка, самые наглые биржевые дельцы и самые богатые в Ирландии. Король счел нужным польстить Корку, рассчитывая в ответ получить от него кредит. Он полагался на свою предусмотрительность, намереваясь выдать трех родовитых и с богатым приданым невест за трех сыновей графа. Однако вторая невеста с возмущением посплетничала со своими подругами о поведении жениха в брачную ночь и постигшем ее разочаровании. В итоге третья невеста вознамерилась отказаться от свадьбы и даже появилась в обществе со своим предыдущим воздыхателем. Третий будущий жених, молодой наглец и копия отца, немедленно вызвал соперника на дуэль. Эти события, к удовольствию двора, отвлекли внимание Карла от более серьезных проблем, но в итоге его надежды не осуществились. Граф Корк имел незнатное происхождение и сохранил от прежнего образа жизни привычку экономить на всем: одну и ту же пару дорогих башмаков женихи надевали на свадьбу по очереди, и после завершения брачной церемонии он повез своих молодых невесток ко двору в наемном экипаже. Во время встречи с королем он прямо сказал ему, что в связи с семейными обстоятельствами не может предоставить ему заем.

При дворе было много толков по поводу назначения нового государственного секретаря вместо Коука. Вентворт прочил на это место графа Лестера, который состоял в родственных отношениях с Нортумберлендом и, так же как и он, придерживался умеренных политических взглядов. Однако король был категорически против этой кандидатуры, и Гамильтон, впоследствии поддержанный королевой, предложил предприимчивого сэра Гарри Вейна, контролера королевского двора. Профессиональный придворный, светский человек, Вейн, несмотря на всю свою амбициозность, даже не помышлял об этой должности. У него было два недостатка – медленно писал и никогда не занимался делопроизводством, а тот, кто занимал эту должность, должен был вести записи заседаний Совета.

Вентворт не доверял Вейну и не испытывал к нему симпатий. Он вообще ни во что не ставил чувства других людей, что было его большим недостатком, и выбрал именно этот момент, чтобы нанести ему оскорбление самым бестактным образом. Король, потакая стремлениям Вентворта еще больше возвысить себя надо всеми, решил даровать ему новый титул – графа. Вентворт выбрал для титула наименование Страффорд – это была область в Йоркшире, где находились его земельные владения. Но он также хотел получить для своего единственного сына особый титул. В далеком прошлом семейство Вентворт отождествлялось с замком Рэби, который теперь служил резиденцией сэра Гарри Вейна. Новый граф Страффорд обратился к королю с просьбой сделать своего сына виконтом Рэби. Естественно, Вейн был глубоко возмущен, и его чувства полностью разделяли его друзья и все враги Страффорда. На протяжении нескольких недель, пока эта шокирующая новость обсуждалась всеми, двор негласно поделился на два лагеря – сторонников и противников Вейна и Страффорда. К сожалению, Страффорд плодил все новых врагов именно тогда, когда наиболее нуждался в друзьях. Но ошибка, которая могла бы стать банальной в других условиях, имела самые серьезные последствия, когда 3 февраля 1640 г., благодаря усилиям королевы и Гамильтона, Вейн, к своему глубокому удивлению, был назначен государственным секретарем.

В ту зиму это не было единственным новым назначением. Престарелый граф Стирлинг, непопулярный и неработоспособный государственный секретарь Шотландии, как нельзя более кстати скончался. Король проигнорировал тонкие намеки Траквера, который давно приглядывался к этой должности, и назначил секретарем брата Гамильтона графа Ланарка, которому исполнилось всего 24 года. Это был меланхоличногого склада скрытный юноша, полностью находившийся под влиянием своего брата.

Самые серьезные последствия имела смерть лорда – хранителя Большой печати Томаса Ковентри. Этот выдающийся умеренный политический деятель был давним другом Страффорда. Несмотря на то что с самого начала правления короля он был его сторонником и признавал законность взимания «корабельных денег», он пользовался всеобщим уважением. Не прошло и десяти дней со дня его кончины, как король назначил на его место весьма непопулярного Финча, уверовавшего в собственную значимость, поведение которого раздражало и его подчиненных, и его коллег-советников. Вместо того чтобы объединить вокруг себя людей, которым он мог бы доверять, Страффорд позволил назначить на важные государственные должности, мягко говоря, нежелательных людей.

При дворе царило беспечное веселье. Королева была беременна, что давало повод для многочисленых поздравлений, и король был в прекраснейшем расположении духа. Он просиживал за картами допоздна, в то время как подчиненные Уиндебэнка ждали ночью часами, пока он подпишет нужные бумаги. Он заказал новые образцы обоев, участвовал в репетициях балов-маскарадов.

После окончания праздников 20 февраля 1640 г. ко двору прибыла новая делегация ковенантеров. Ее опять возглавил лорд Лоудон, опытный юрист, который стал сподвижником своего кузена Аргайла. В этот раз король согласился принять ее, но не собирался пойти навстречу никаким просьбам. Участники делегации, «преклонив свои сердца», как они витиевато высказались, продолжали настойчиво требовать от короля признания новых законодательных решений шотландского парламента, равным образом и новых правил избрания Комитета статей.

Шотландцы по пути в Лондон распространяли копии своего варианта мирного соглашения в Бервике, того самого, который был сожжен по приказу короля в августе предыдущего года. В разговоре с королем они открыто сравнили его со школьником, прогуливавшим уроки, который обещал им все, что только можно, в отсутствие своего учителя Лода, но стоило только появиться архиепископу, как он отказался от всех обещаний.

Король был непреклонен и ответил отказом на все их требования. Они ожидали хоть какой-то поддержки от его Совета, особенно от Пемброка и Солсбери, которых подозревали, не без причины, в содействии пропаганды Ковенанта. Но и в этом шотландцев постигло разочарование.

В то время как король полемизировал с Лоудоном и его соратниками, одновременно он отправил письмо к коменданту-роялисту Эдинбургского замка, в котором предупреждал его быть в готовности на случай, если он примет решение начать обстреливать город. У Карла не было ни малейшего намерения прийти к мирному соглашению с шотландцами, но он задерживал их посланцев в Англии совсем по другой причине. Не раз во время зимы Траквер намеревался вернуть расположение короля, передав ему копию письма, c которым вожди ковенантеров обратились к королю Франции. Они напомнили Людовику XIII о его старой дружбе с Шотландией и призывали его стать посредником для них в переговорах с его братом, королем Англии. Ковенантеры же уверяли, что им нечего скрывать.

По мнению короля, это письмо могло служить веской уликой, так что все, кто подписал его, сразу должны были бы ответить за него по закону. Все это были известные вожди, и среди них – Роутс, Монтроз и сам Лоудон. Аргайл, как всегда, избежал обвинений. Если опубликовать письмо сейчас, когда собирается парламент, подумал король, то оно покажет, что ковенантеры были презренными предателями, которые призывали к вмешательству иностранной державы во внутренние дела Великобритании. Это могло быть также средством объединения англичан против шотландцев, а одному из предателей, именно Лоудону, следовало бы лично предъявить обвинение в преступлении и арестовать его. Драматическое разоблачение будет иметь тем больший эффект, если произойдет во время заседания парламента в Вестминстере.

Вера Карла в свое правительство, как и наличие у него письма, укрепляли его уверенность в благополучном исходе дела, с которой он ожидал собрания парламента. Продолжавшиеся проявления народного недовольства не могли поколебать его оптимизма. Он не сомневался, и его поддерживал в этом самоуверенный Страффорд, что вся оппозиция, светская и церковная, представляла собой меньшинство.

Викарий и прихожане церкви Сент-Джайлс в полях, расположенной в пригороде Лондона, подали жалобу Тайному совету на трех католических священников, которые вели открытую миссионерскую проповедь. Уже можно было говорить о 21 новообращенном, и вскоре может так случиться – и здесь викарий явно преувеличивал, – что не останется ни одного прихожанина-протестанта. Совет никак не отреагировал на жалобу. Тем временем ссоры между клириками Лода и прихожанами продолжались. Достаточно было одного или двух упорных в своем мнении верующих, жаловался викарий прихода Сент-Айвс в Хантингдоне, чтобы нарушить мир во всей общине; вся его паства, однажды проявив податливость, отказалась причащаться, последовав дурному примеру двух пуритан. Викарий Сент-Айвса и король Англии не обратили внимания на одну важную деталь: проблема была не в том, что двое стали причиной их обеспокоенности, а в том, что все остальные присоединились к ним.

Пуританские воззрения вкупе с местными непорядками провоцировали акты насилия. Мэр Садбери запер в клетке, предназначенной для преступников, правительственного чиновника, и местные жители забросали его грязью и камнями, несмотря на все усилия викария и приходского констебля вызволить его. В Херефордшире один из секретарей епископа попытался было заявить о своем праве на общинную землю, но был растерзан толпой простолюдинов. В Нортумберленде, и особенно в Ньюкасле, возникла новая опасность со стороны пуритан. Отряды шотландцев-ковенантеров свободно перемещались вдоль границ, наблюдая за военными приготовлениями короля. Мэр Ньюкасла, обвиненный, что он позволил двум шотландцам внимательно осмотреть городские стены, сдержанно ответил, что он принял их за купцов, путешествовавших по своим торговым делам. Церкви в северных областях страны стояли полупустыми, в то время как собрания пуритан были столь многочисленными и частыми, что и подумать было нельзя, чтобы их разгонять силой. В Лондоне известный теолог Эдуард Багшоу напомнил всем о древнем законе времен короля Эдуарда III, согласно которому духовенство не имело права высказываться в парламенте по светским и религиозным вопросам. Лорд – хранитель Большой печати Финч сразу же заявил, что теперь «несвоевременно» обсуждать этот вопрос, и Багшоу вынужден был с этим согласиться.

Сопротивление налогу «корабельные деньги» к тому времени приняло почти общенациональные масштабы, даже графство Девон, с его старыми морскими традициями, взбунтовалось точно так же, как и центральное графство Бедфордшир. Шериф Йоркшира поощрял джентри не платить налог, а шериф Нортгемптоншира докладывал, что не может облагать налогом жителей графства, потому что суд присяжных выступил с категорическим заявлением о незаконности взимания «корабельных денег».

В Лондоне роялист лорд-мэр Гарравэй и олдермены, заинтересованность которых в торговле с Испанией понуждала их поддерживать короля, оказались в меньшинстве перед лицом своих недовольных коллег. И тут вспыхнул неуместный спор между могущественной Компанией лондонских купцов-авантюристов и герцогом Ленноксом. Карл недавно даровал своему юному кузену исключительное право на взимание налога на экспорт необработанной шерсти из Лондона. Этот налог, как предполагалось, должен был снизить объемы ее экспорта и стимулировать ее обработку в Англии. Доходная торговля Компании лондонских купцов-авантюристов осуществлялась за счет английских ткачей, и попытка короля держать под контролем процесс, который менял структуру английской экономики и препятствовал ее развитию, была вызвана в первую очередь опасением роста безработицы в районах производства шерсти. Вмешательство объяснялось благими намерениями, но воплощение намерения на практике было, как всегда, неудачным. Инспекторы и сборщики налога, нанятые Ленноксом, подходили к делу безответственно. Им важно было собрать достаточно денег, чтобы удовлетворить аппетиты управляющих герцога, да и самим поживиться. Неизбежное обострение отношений между людьми герцога и купцами достигло кульминации весной 1640 г., когда Леннокс, предъявив свои права и воспользовавшись поддержкой королевского флота, конфисковал все суда с грузом шерсти в портах всего королевства.

Король со своими друзьями, сами того не желая, пробудили оппозицию, в то время как предпринимаемые ими усилия умиротворить критиков власти были единичными и недостаточными. Отзыв за предыдущий год более двадцати различных монополий и патентов и отказ от других форм регулирования торговли и мануфактурного производства было не совсем удачным мероприятием, и король посчитал необходимым снова отменить ряд тех же самых монополий, что говорило о том, что предыдущие указы были проигнорированы.

Чтобы показать свою добрую волю, он приказал выпустить из тюрьмы двух членов парламента 1629 г., которые находились в заключении 11 лет. Отчасти причиной тому было их упорство. Уильям Строуд и Бенджамин Валентайн могли в любое время выйти на свободу. Им было только необходимо заплатить штраф, наложенный на них за их противление королевской воле на заседаниях в палате общин. Но поскольку они отрицали законность выдвинутого против них обвинения, то предпочли остаться в тюрьме. Ни один из них после своего освобождения не высказал ни слова благодарности королю, и оба отправились в свои округа, чтобы подготовить свое переизбрание в новый парламент.

Выборы, еще не начавшись, уже омрачали политический горизонт. Лорд – хранитель печати Финч, давая инструкции судьям, затронул не только вопрос «корабельных денег». «Есть такие деятели, – сказал он, – которые добиваются дешевой популярности, вкрадываясь в души доверчивых людей с помощью различных подношений и лести». Судьи обязаны были внимательно следить за малейшими проявлениями такого предосудительного поведения среди шерифов и мировых судей, пресекать все проистекающие из этого попытки пренебречь правосудием, законом и порядком.

В теории членов парламента в сельской местности выбирали фригольдеры, а в городах – влиятельные горожане. На практике выборы часто превращались в открытое противостояние между соперничавшими землевладельцами и городскими семействами, каждый старался продвинуть своих людей. Иногда, чтобы быть уверенным в успехе, один и тот же человек становился кандидатом сразу в нескольких городках. В случае победы в двух городах он мог выбрать один из них. В затруднительных случаях, опасаясь соперничества враждовавших партий и не желая задевать их интересы, шериф или мэр оставлял вопрос на усмотрение палаты общин, и уже в Вестминстере решали, какой именно кандидат был по-настоящему выбран. Обычной практикой были взятки, запугивание, раздача пустых обещаний и нечестный подсчет голосов. Но, несмотря на все это, в какой-то мере все же удавалось обеспечивать представительство местных и общенациональных интересов. Обещания, сделанные и воплощенные в жизнь, случались на местном уровне. Люди, прошедшие в парламент, редко были профессиональными политиками и почти всегда сохраняли связи с теми местами, где были избраны, где проживала их родня и где у них были земельные интересы. Среди них было много юристов, местных сквайров и сыновей дворян.

За последнее столетие королевский двор в парламенте был представлен главными советниками и чиновниками короны. Выделять несколько мест в парламенте для придворных было общепринятой процедурой. Но когда критики короны попытались добиться того же права и для других парламентариев, чтобы обеспечить равное представительство в палате общин, двор посмотрел на это как на явный заговор. В 1640 г. критики короля располагали тем, чего у них не было никогда прежде. В лице директоров «Провиденс компани», влиятельных людей и в большинстве своем пуритан, они имели исполнительный орган, который мог до некоторой степени объединять и организовывать своих сторонников.

Королевский совет, с одной стороны, и «Провиденс компани» – с другой представляли собой в преддверии выборов, можно сказать, исполнительные комитеты партии власти и оппозиционной партии. Но в этой особенной и случайно сложившейся политической ситуации главы партий начали свое существование без политических тел. Ни Совет, ни лорды, ни дворяне «Провиденс компани» не могли рассчитывать на поддержку какого-либо органа, который напоминал бы собой политическую партию. Последние семьдесят лет шли разговоры о партии «двора» и партии «страны», но за этими названиями не стояло ничего определенного. У этих «партий» не было ни программы, ни собственной идеологии. Большинство членов палаты общин руководствовались в своей деятельности принципом верности своим семейственным связям, личными обязательствами, и, конечно, они представляли интересы своих избирателей.

Когда дело подходило к выборам, двору приходилось в крайнем случае рассчитывать не на тех, кто поддерживал его политику, а на ум и рвение своих придворных, которые, используя свое влияние и соперничество между кандидатами, помогали своим друзьям снова быть избранными в парламент. Ту же тактику использовали оппоненты двора, лидеры которых, наверное, в первый раз выступали сплоченной группой.

По правде сказать, методы, используемые двором и его оппонентами в предвыборной борьбе в графствах и боро, мало чем отличались между собой. Лорд Сэй поступал не менее предосудительным образом, привлекая двух своих сыновей в ряды оппозиции, чем лорды-роялисты, которые прибегали к поддержке своих домашних и живущих на их иждивении людей, действуя в интересах двора. Придворные, встревоженные появлением все новых местных кандидатов в небольших городах, с возмущением называли их «искателями теплых местечек». Подвластные им клирики произносили политические проповеди о необходимости послушания, но когда пуританские проповедники начинали говорить о политике, то это расценивалось как чудовищное вмешательство в выборы. Конечно, обе стороны вели себя нечестно, и каждая сторона бывала шокирована поведением другой стороны. Когда Эдуард Николас, кандидат двора, потерпел неудачу на выборах в Сандуиче из-за обычной городской сплетни, что он папист, сторонники короля имели законное право подать жалобу. Но таким же правом могла воспользоваться и оппозиция, когда мэр-роялист Гастингса вопреки воле большинства избрал кандидата двора племянника Уиндебэнка.

В начале марта, когда выборы в Англии еще не завершились, Страффорд отбыл в Ирландию, имея при себе приказ короля увеличить численность ирландской армии до 9 тысяч человек и получить субсидии на это от ирландского парламента. Не сомневаясь в успехе, двор уже рассчитывал на помощь этой грозной силы в разгроме шотландцев. Сам Страффорд был большим реалистом и не столь легковерным человеком и на пути в Честер, где он должен был сесть на корабль, написал краткое письмо со спасительным советом. Его раздражало отношение джентри Йоркшира к «корабельным деньгам», и он считал, что они должны держать за это ответ, но у него не было сомнений, что будет достаточно единственной, но решительной победы короля, например, над шотландцами, которую он вскоре одержит, как его власть упрочится. Случившийся некстати приступ подагры задержал его отъезд в Ирландию. К тому же на море задули противные ветры. Парламент заседал уже два дня, когда он прибыл в Дублин и сделал официальное сообщение о распоряжениях короля.

Обе палаты парламента встретили его с почтением и воодушевлением. Публично поблагодарив короля, что он даровал им «такого справедливого и мудрого правителя», они проголосовали за необходимые ассигнования и согласились на увеличение численности армии в течение двух месяцев – до 8 тысяч пехотинцев и тысячи кавалеристов. В то же время епископат Ирландии, собравшись на заседание, также выделил денежную помощь в дополнение к тем субсидиям, за которые уже проголосовал парламент. Страффорду понадобилось меньше недели, чтобы уладить все дела в Дублине, и его корабль с говорящим названием «Доверие» уже мог поднять паруса и отплыть в Англию. Английскому парламенту оставалось только последовать примеру парламента Ирландии.

Двор во время краткой интерлюдии между выборами и заседанием парламента готовился к празднованию Пасхи. На Страстной неделе Лод имел удовольствие представить королю молодого Николаса Феррара, желанного гостя из англиканской общины в Литтл-Гиддинге. Он прибыл, чтобы представить принцу Уэльскому роскошно иллюстрированную Библию, итог кропотливого труда женщин, занятых домашним хозяйством семейства Феррар. Король долго беседовал с набожным и застенчивым юношей, внимательно рассматривал прекрасную книгу и задавал ему вопросы и о ее композиции, и о том, как шла работа над ней. Он высказал сочувствие господину Феррару, который стал заикаться, и обсудил с гостем способы лечения этого недуга. В данном случае может помочь пение, сказал король. Важно сначала про себя произнести законченную фразу, а затем высказать ее вслух. Одной решимости и камешков во рту явно недостаточно, все это бесполезно, он знает это по собственному опыту.

После аудиенции у короля Феррар решил показать книгу принцу в Ричмонде на Пасху. Молодой Чарльз развязал сатиновые ленты на увесистом томе, радостно воскликнув: «Какая красота!» Открыв книгу и обнаружив, что это Библия, мальчик выкрикнул: «Все прекрасней и прекрасней!» А юный герцог Йоркский спросил, не изготовят ли и ему леди Феррар такой же подарок, как у его брата.

В это самое время с четырех сторон света несколько сот джентльменов направлялись в Лондон на открытие парламента. Оно состоялось 13 апреля 1640 г. Король, который не мог произносить длинные речи из-за заикания, поручил лорду – хранителю печати Финчу от своего имени изложить основные направления королевской политики. Финч был хорошо известен всем, как второй подобострастный лорд Верховный судья, который поддерживал все королевские начинания как в парламенте, так и в Звездной палате. Все помнили, как он протаскивал лесные законы в Эссексе и в качестве спикера последнего парламента принуждал некоторых членов палаты общин выступать с позиций короля, а не отстаивать интересы палаты. По всем этим причинам ему меньше всех других мог доверять парламент и откликнуться на его призыв поддержать короля. Кроме того, он не был способен действовать в сложных ситуациях. Десять лет беспрерывного пребывания на своей должности, во время которого удовлетворялось любое его требование, привели к невиданному росту его самомнения. Его речь-обращение к парламенту поразила всех своей надменностью и покровительственным тоном. Он не пытался найти с оппонентами общий язык и пойти им навстречу.

Никогда прежде, торжественно заявил Финч, у страны не было такого доброго короля, такой добродетельной королевы, такого подающего большие надежды королевского потомства. Шотландцы, закоренелые в грехе, взбунтовались. Поэтому от нас, англичан, требуется принять решение о выделении необходимых для немедленного сокрушения мятежников денежных ассигнований. Когда вопрос об этом будет решен, король благосклонно выслушает всех, у кого имеются жалобы. Он добавил, что они должны исправить все недоработки прежних парламентов и немедленно принять подготовленный королевскими советниками билль, имеющий обратную силу, о тоннаже и фунтах на все время правления. То есть было необходимо подтвердить законность таможенных пошлин, которые взимались на протяжении последних десяти лет по более высоким, установленным им недавно ставкам. Когда Финч завершил свою речь, Карл с театральным жестом вручил ему письмо ковенантеров королю Франции. Но разоблачение измены, от которого ожидали всеобщего возмущения англичан против шотландцев, не имело того эффекта, на который король рассчитывал. Содержание письма ни в чем не убедило, не заинтересовало палату общин, в то время как тональность речи Финча сильно их раздражила.

В первую неделю работы парламента жалобы на «корабельные деньги» и королевскую политику в отношении церкви поступили из шести графств, и планы сторонников короля сосредоточить внимание на предательском письме шотландцев расстроил Джон Пим, избранный от Тавистока. Секретарь «Провиденс компани» принимал участие в работе шести предыдущих парламентов, и на его организаторские способности могли рассчитывать и члены нынешнего. Молчаливо его признали своим лидером оппоненты короля, чьи взгляды он изложил в своем аналитическом отчете о королевской политике. Его друзья последовали за ним, и ни спикер Гланвиль, ни два государственных секретаря, ни различные представители двора не смогли свести дебаты к тому ограниченному кругу проблем, которые наметил Финч в интересах короля. Арест лорда Лоудона как предателя за его участие в написании письма к французам и отчет Уиндебэнка о результатах предварительного следствия, представленный Тайному совету, были восприняты палатой общин с таким же равнодушием, как если бы это происходило на Луне.

На шестой день работы парламента критики короля перешли от жалоб к действиям. Они начали настаивать на пересмотре дела Хэмпдена, призвали к расследованию обстоятельств заключения в тюрьму Строда, Валентайна, Хоулса и покойного сэра Джона Элиота и обвинили Финча, исполнявшего тогда обязанности спикера, в попытке срыва заседаний парламента десять лет назад. Это свидетельствовало, что королевские судьи нарушили закон и что назначенный ими канцлер был правонарушителем.

Такое положение сложилось к концу первой недели, когда Стратфорд, который задержался в Честере из-за очередного приступа подагры, наконец-то прибыл в Лондон. Вторая неделя прошла в попытках королевской партии перехватить инициативу в палате общин. Собрание епископов, которое проходило одновременно с заседаниями парламента, проголосовало за предоставление субсидий королю, но ему не удалось провести его так, чтобы оно стало примером для палаты общин. В День святого Георгия, 23 апреля, секретарь Уиндебэнк в приступе красноречия призвал преподнести подарок, чтобы почтить славный день, но палата общин не была тронута подобным обращением и продолжала настаивать на рассмотрении старых жалоб, прежде чем перейти к голосованию о субсидиях. Перечень их был велик – «корабельные деньги», налог, который покрывал расходы на доставку рекрутов на пункты сбора, пока их не поставили на королевское денежное довольствие (coat-and-conduct money), и который взимался прошлым летом, вопрос монополий и многие другие экономические проблемы, парламентские каникулы, нарушение привилегий парламента и, конечно, религиозный вопрос.

Страффорд все еще не терял надежды, он видел в непреклонной позиции палаты общин возможность, что такое их отношение может нанести оскорбление лордам, и надеялся, что тем самым верхняя палата станет на сторону короля и принудит к подчинению нижнюю палату. Осуществляя эту новую стратегию, король лично обратился к палате лордов, предложив приостановить сбор «корабельных денег», если они проголосуют за ассигнования. Страффорд использовал все свое красноречие и выступал более убедительно, чем Уиндебэнк, и привлек на свою сторону большинство членов верхней палаты, которые в результате выступили против решения палаты общин рассматривать первым пунктом вопрос о жалобах, а уже затем голосовать за ассигнования. Развивая одержанный успех, Финч на общем заседании двух палат трагически провозгласил, что, пока они здесь медлят, война уже началась. Восставшие шотландцы обстреляли королевский гарнизон в Эдинбурге.

Так закончилась вторая неделя. В понедельник, 27 апреля, палата общин сразу же после начала заседания заявила, что поведение лордов при обсуждении вопроса об ассигнованиях является нарушением ее привилегий, и потребовала проведения консультаций между обеими палатами. Страффорд полагал, что теперь дело может дойти до открытого противостояния между палатами, но также помнил, как в прошлом палата общин не раз брала на себя лидерство в разрешении различных проблем. Джон Пим был настроен решительно против возможного конфликта и не собирался его допустить. У него было несколько друзей в палате лордов – Уорвик, Сэй и Брук, – которые, как и он, были твердо намерены избежать раскола. Пожар, который собирался разжечь Страффорд, был потушен в результате двухчасовых переговоров. Новые известия из Эдинбурга пришли в Лондон в течение этой недели. По-видимому, не шотландцы, а именно королевский гарнизон произвел первые залпы в войне.

В тавернах Вестминстера шли разговоры, что простой народ поднимется и сожжет дотла Ламбетский дворец, но не позволит архиепископу развязать свою дьявольскую епископскую войну против протестантской Шотландии. Страффорд упорно продолжал верить, что король все-таки проявит осмотрительность и сдержанность и найдет общий язык с палатой общин. Сложившаяся в палате оппозиция была делом рук нескольких людей. Представители короля, такие как Вейн, Уиндебэнк и еще с десяток парламентариев, а также спикер Гленвиль непременно смогут вырвать инициативу из рук Пима. Страффорд предложил им дать соответствующие инструкции государственным секретарям, чтобы те повлияли на короля и тот смягчил бы свои требования – вместо двенадцатиразовых выплат денежных субсидий согласиться только на шесть выплат. Если палата примет это предложение и проголосует за него, то тогда вступит в силу ранее принятое решение палаты лордов об отсрочке выплат «корабельных денег».

Но король был согласен только на восьмиразовые выплаты ассигнований. Секретарь Вейн неумело повел дело в парламенте, и спикер Гленвиль, пытаясь успокоить членов палаты общин, намекнул о сомнительной законнности «корабельных денег». Это высказывание человека короля еще больше ожесточило оппозицию, и вызывающее по тону послание было направлено в Уайтхолл. В нем говорилось, что палата общин желает выслушать мнение Королевского совета по поводу «корабельных денег», прежде чем они рассмотрят сделанные им предложения.

Вейн, то ли по собственному почину, то ли нет, неожиданно попытался найти выход из тупиковой ситуации. Он заявил членам палаты общин, что, если они согласятся на первоначальное требование короля о выплате ассигнований, налог «корабельные деньги» будет отменен. Пим и его соратники, естественно, восприняли этот демарш как знак того, что король находится в бедственном положении. Не желая идти на компромиссы, они вторично заявили, что вначале должны быть рассмотрены их жалобы, все жалобы.

Страффорд считал, что еще возможно что-то предпринять и сломить сопротивление этого несговорчивого парламента, но большинство советников короля были настроены против него. Сам король был разгневан и раздосадован тем деловым подходом, с которым Пим и его друзья учреждали специальные комитеты для сбора и рассмотрения жалоб граждан на королевскую политику. Еще более угрожающими были слухи, что вожди оппозиции имели связи с шотландцами и намеревались подать в парламент жалобы верующих Шотландии, а заодно и своих прихожан. Тем самым полностью подменялась цель, ради которой был созван парламент, который превратился в инструмент фундаментальной критики политики короля. Перед лицом явной угрозы с его стороны рано утром 5 мая собрался Королевский совет. Страффорд, который опоздал чисто случайно, из-за ошибки во времени, столкнулся с уже сложившимся на Совете большинством, которое вместе с королем решительно выступало за роспуск парламента. В этот же день в 11 часов король произнес речь, полную упреков и чувства разочарования. Он распускал четвертый неуправляемый парламент своего правления и последний, который еще имел право распустить.

Глава 3. Вторая Шотландская война. Май-ноябрь 1640

Роспуск парламента не оставил королю иного выбора, как продолжать править твердой рукой. Страффорд, которому он продолжал доверять, полагал, что еще возможно обеспечить эффективность системы управления, если твердо следовать выбранному курсу. На собрании Совета в день роспуска парламента он отмел все сомнения реалиста Нортумберленда и призвал своих более оптимистичных и более безответственных коллег действовать энергично.

Ирландия, по его словам, только ждет повелений короля. Восьмитысячная армия сможет уже через несколько недель высадиться в Западной Шотландии или в любом другом удобном для десанта месте. Если англичане промедлят в оказании помощи своему суверену, чтобы привести к покорности взбунтовавшихся шотландцев, то, как сказал Страффорд, обращаясь к королю, «у вас есть армия в Ирландии, на которую вы можете опереться здесь и подчинить себе это королевство». Так или похожими словами это описывает государственный секретарь Вейн в своих дневниковых заметках. Имелись ли какие-либо замечания относительно этого проекта у Гамильтона, Вейн об этом не упоминает. Но Гамильтон, вероятно, должен был знать, что из всех действий, которые могли бы разжечь пламя сопротивления шотландцев королю и особенно равнинных шотландцев и клана Кэмпбеллов, наихудшим решением было бы именно привлечение ирландских войск для борьбы с ними. Это выглядело так, как если бы король принял под свою руку и дал оружие диким ордам, натиск которых шотландцы сдерживали на протяжении столетий.

После бурного утреннего заседания Совета 5 мая Страффорд поехал в свой особняк на встречу с испанскими послами. Три посла при дворе короля Карла – два из Испании и один из испанских Нидерландов – представляли интересы Габсбургов в Англии. С тех пор как испанский флот был разгромлен, а французы оккупировали Брайзах в долине Рейна, помощь короля Карла в транспортировке войск из Испании на поля сражений во Фландрии была, как никогда, важна. Весь предыдущий год перевозки только росли. В то время как парламент заседал, транспорты с 3 тысячами испанских солдат в сопровождении конвоя шли из Даунса к побережью Фландрии. Но Испания и фламандское правительство нуждались в регулярном и надежном сообщении и были готовы, находясь в стесненном положении, платить за это большие деньги.

Предложения, обсуждавшиеся 5 мая в особняке Страффорда, поражали воображение: испанцы обещали выплатить 4 миллиона дукатов Англии, если она предоставит 35 боевых кораблей для конвоя испанских транспортов, шедших через Ла-Манш. 4 миллиона дукатов сделали бы короля Карла снова хозяином в своем доме, если бы он смог выполнить свою часть сделки, но испанцы хотели получить нечто большее, чем пустые обещания, прежде чем они заплатят деньги. Король обладал достаточным количеством судов для выполнения поставленной задачи, но не мог найти достаточно капитанов для своего военно-морского флота. Как стало известно испанцам во время разгромного морского сражения на рейде Даунса прошлой осенью, способность короля командовать флотом была совсем не такой уж выдающейся, как он хотел это представить. Несмотря на это, испанцы были готовы предоставить королю кредит доверия; они все еще верили или, возможно, хотели верить, что он поможет им. Король Испании даже намекнул, что готов обсудить возможность заключения брачного союза между его единственным сыном и старшей дочерью Карла.

Обещанные 4 миллиона дукатов заставили бы короля почувствовать себя уверенней и проявить свою власть в отношении тех, кто был к нему оппозиционером и выступал против него в последнем парламенте. В течение суток после разгона парламента три ведущих члена палаты лордов и три человека в палате общин были арестованы, а в их домах прошел обыск в поисках улик, то есть переписки с шотландцами. Это были граф Уорвик, лорд Брук, лорд Сэй, Джон Пим, Джон Хэмпден и сэр Уолтер Эрл. На следующий день еще четыре члена палаты общин были вызваны в Совет, их попросили объяснить, почему они оспорили на заседании парламента право короля взыскивать целый ряд налогов, список которых был им предъявлен. Член парламента Джон Кру, глава Комитета по рассмотрению жалоб верующих на церковную политику, в ответ на постоянные требования предоставить список поступивших жалоб объяснил, что не может этого сделать. Кру пояснил свой отказ тем, что полученная информация была конфиденциальной и частной. В результате он тоже оказался в тюрьме.

Роялисту лорд-мэру Гарравею поступило официальное заявление короля об удвоении его первоначального требования к купцам Сити о предоставлении ему кредита в 100 тысяч фунтов. Мэра попросили предоставить список горожан, способных выделить достаточные денежные суммы, самое позднее – к воскресенью, или же требование возрастет до 300 тысяч фунтов. Гарравэй старался как мог, но в воскресенье четверо олдерменов, которые должны были сообщить имена самых богатых горожан, отказались предоставить какую-либо информацию. За подобный проступок они были бы сразу же арестованы, однако продолжали упорствовать.

Глухое недовольство протестантского Лондона, большого морского порта, внезапно выплеснулось наружу. Рассерженные моряки и докеры были глубоко возмущены, что купеческие суда были задержаны в порту и им препятствуют в торговле. Что некогда славный флот стал объектом насмешек, что их любимые проповедники посажены в тюрьму, а папистов и испанцев повсюду поощряют, что парламент изгнан, потому что рассматривал их жалобы, ну а старый морской волк Уорвик, которого любили матросы, заключен в Тауэр.

Все они собрались на южном берегу, придя из Саутуарка и Блэкфрайарза. Кто-то бил в барабан, чтобы привлечь больше народа. Толпа в несколько сотен человек устремилась в западном направлении к Ламбетскому дворцу Лода. Архиепископ бежал, а его слуги остались охранять здание, которое вскоре окружила толпа, один молодой моряк попытался взломать двери с помощью лома. Зачинщики беспорядков были арестованы, но мастеровые ворвались в тюрьму и освободили их. «Господь, благослови их всех; Господь, помоги им всем!» – кричал один взволнованный лондонец, когда сражался с констеблями, пытавшимися снова поймать арестованных. Позднее, когда его допрашивали, требуя объяснить, что значили эти его выкрики, он заявил, что молился за короля и его Совет, а вовсе не за бунтовщиков. Новые толпы начали собираться в Саутуарке и Блэкхите. Карл приказал лорд-мэру разогнать всех смутьянов, и тут, подобно внезапно пронесшемуся летнему ливню, они все рассеялись.

Карл, все еще отказывавшийся верить, что именно его действия могли быть причиной бунта простого народа, был уверен, что это дело рук его недоброжелателей. Воспользовавшись королевской прерогативой во второй раз за время его правления, он приказал пытать того человека, который бил в барабан, но жертва ни в чем не призналась, ей было просто нечего сказать. Моряк, который с помощью лома пытался взломать двери архиепископского дворца, был обвинен в государственной измене, при этом судьи воспользовались статьей закона без достаточных оснований. Он был повешен и четвертован, а его голова выставлена на пике на Лондонском мосту. Его звали Томас Бенстед, и ему было всего 19 лет; некоторое время спустя его вспоминали в лондонских доках как мученика, чья невинная кровь была на руках главного виновника архиепископа Лода.

Позже в этом же месяце после первомайского бунта в Лондоне вспыхнул бунт на Троицу в Колчестере. Среди невежественных бедняков этого пуританского района начали распространяться фантастические слухи, что Лод и ненавистный Мэттью Рен, епископ Или, собравшись в просто набитом оружием доме известного местного католика, замышляли недоброе дело. Слухи о пороховых заговорах всегда находили благодарных слушателей; так, мэра Колчестера, здравомыслящего человека, окружила разгневанная толпа, люди кричали, что их город находится в опасности. Некоторые утверждали, что видели двух подлых ирландцев, которые крались вдоль стен с явным намерением совершить поджог. Чтобы утишить страсти, мэру пришлось вызвать отряды ополченцев.

В то время как в народе роились всякие абсурдные подозрения, епископы продолжали заседать в Вестминстере под защитой вооруженной охраны на случай вторжения городской черни. Законность собрания была под вопросом, так как епископы собирались, только когда заседал парламент, и критики короля не замедлили пожаловаться, что англиканское духовенство беспрепятственно продолжает свои дебаты, в то время как светские советники короля – парламент Англии – были принуждены к молчанию.

Архиепископ согласился со Страффордом, что надежда на будущее зависит от их бесстрашной решительности сегодня – никаких уступок и никакого отступления. Собрание епископата в мае 1640 г. торжественно объявило об официальном триумфе реформ Лода, в результате которого был принят ряд новых канонов. В них была ясно и недвусмысленно изложена доктрина о Божественном праве королей; было постановлено, что клирики на приходах должны разъяснять смысл этой доктрины своим прихожанам по крайней мере один раз в квартал. Дважды в год им полагалось произносить проповеди о необходимости следовать этой доктрине. Законность иерархии церкви была подтверждена, а престол должен был обязательно находиться в восточной части храма. Следуя нововведению, принятому Страффордом в Ирландии в предыдущем году, собрание епископов ввело торжественную клятву для всех представителей ученых профессий – теологов, врачей, юристов и других, – что они никогда не будут умышленно подрывать «власть церкви в лице архиепископов, епископов, деканов и архидиаконов и так далее, в ее нынешнем виде». Среди всех канонов именно этот вызвал самый гневный протест. Должны ли люди подвергать опасности свои бессмертные души, спрашивали пуритане, клянясь в верности некому «и так далее» – нулю, монстру, маске, под которой может скрываться месса, папа, церковь Рима?

«Клятва Etcetera» – так вскоре стали все ее называть, и это наименование превратилось в ругательное слово. Фраза «и так далее» для пуританина стала «меткой Антихриста». Оппозиция дерзко высмеивала все и вся. О каком почтении к власти короля и епископата можно было говорить в таких условиях? Однажды, когда епископ Лондона, перед которым несли огромный жезл, входил в церковь для произнесения клятвы, церковный служитель преградил ему путь, воскликнув: «Мне нет дела ни до вас, ни до вашего артишока!» И все прихожане радостно подхватили его издевательскую шутку.

Еще одно обстоятельство омрачило принятие этих несчастных канонов. Годфри Гудмен, епископ Глостерский, заранее предупредил Лода, что он не будет их подписывать. Добродушный старик, уже не совсем хорошо соображавший, был в прошлом духовником королевы Анны, матери короля, в самом начале правления Карла был возведен в сан епископа, и с тех пор все его поступки стали сильно раздражать Лода. В науке он был последовательным плюралистом, как многие из его коллег. А запутанное состояние его финансов и долги стали предметом открытой критики в обществе, равно как и его приверженность обрядам в его пуританском диоцезе. Что касается его религиозных взглядов, то он питал надежду, что единство католического христианства будет все же восстановлено и появится возможность добиться примирения с Римом. Каноны 1640 г. казались ему слишком секулярными. Они устанавливали тесную связь англиканской церкви с королем и государством и тем самым, как ему казалось, наносили жестокую рану духовному единству церкви, достигнутому благодаря Реформации. Он не был ни римокатоликом, ни английским католиком, он верил, согласно Символу веры, в одну Святую кафолическую церковь, и, как он патетически заявил Лоду, скорее он позволил бы разорвать себя на части диким коням, чем согласится с канонами, которые принимают и подтверждают разделение христианства.

Когда дошло до дела, Гудмен постарался уклониться от обсуждения вопроса, просто отказавшись подписать каноны на том основании, что их нельзя принимать, пока не соберется парламент. Подобное поведение епископа, который явно склонялся к принятию католицизма, но в последнюю минуту прибег для оправдания своего мнения к пуританскому аргументу, было уже слишком для Лода. Епископ был заточен в Гейтхаус.

В то время как судьба Гудмена еще только решалась, в суд поступило новое дело о «корабельных деньгах». Лондонский купец, на товары которого был наложен арест за его отказ платить налог, подал в суд на шерифа, обвинив его в незаконном захвате собственности. Его дело вызвало новую дискуссию в обществе о «корабельных деньгах», что было совсем не в интересах короны.

Эти отдельные проблемы мало что значили бы, если бы Страффорд смог заключить союз с испанцами, обещавшими 4 миллиона дукатов. Но не прошло и недели после роспуска парламента, как Страффорд тяжело заболел и в течение месяца не мог заниматься делами. В это время французы и голландцы сорвали заключение англо-испанского договора. Кардинал Ришелье, поняв, что король больше не хозяин в своей стране, не видел необходимости в отправке в Англию посла. Соответственно он отозвал французского посланника, и в стране остался только секретарь Монтрёй, весьма опытный дипломат, чтобы представлять интересы Франции в Англии.

Примерно в то же самое время, выказав при этом явное неуважение к королю Карлу, Ришелье освободил от должности его племянника курфюрста Пфальцского. Юноша хотел вернуться в Англию, но его начал отговаривать от подобного шага государственный секретарь Вейн, сообщив ему, что его дядя не может сейчас принять его. Приезд низложенного племянника-протестанта может быть использован для агитации в среде пуританской оппозиции и поставит короля, который вел переговоры с испанцами, в неудобное положение.

Испанцы в Англии, без сомнения, сделали нелестные для короля Карла выводы, увидев презрительное равнодушие Ришелье. Действия голландского посла барона де Хеенфлита привели к прекращению переговоров. Для Франции, великой державы, английская помощь Испании была негативным фактором внешней политики, но не более того, а вот для голландцев это было вопросом жизни и смерти. Хеенфлит приложил все свои усилия помешать переговорам. Он ясно дал понять, что если английские суда помогут испанцам в перевозке их войск, голландцы больше не будут считать их нейтральными. Фактически Карл не мог стать союзником Испании на предложенных условиях, без риска вовлечь себя в войну с Голландией. В то же время он имел дело с ведущими купцами британской Ост-Индской компании, корабли которой, чаще чем суда других компаний, нанимали для перевозки испанцев. Ост-Индская компания не питала симпатий к голландцам, своим основным соперникам в торговле с Азией, и поэтому охотно соглашалась перевозить людей и деньги, тем самым помогая вести войну против них. Но тем не менее купцы были протестантами, на каждом их судне были «Книга мучеников» Фокса и Библия, которые экипаж читал в свободное от вахты время. Хеенфлит играл на религиозном вопросе, в то же время обещая значительные уступки со стороны голландской Ост-Индской компании. В течение нескольких недель он решил все спорные вопросы, препятствовавшие заключению договора с испанцами, для окончательного урегулирования которых в ином случае потребовались бы месяцы, если вообще они могли быть урегулированы. Планы Страффорда на восстановление королевской власти при помощи испанского золота переносились на отдаленное будущее. Тем временем нужно было вести войну с шотландцами.

Испытывая отчаянную потребность в деньгах, король разрешил королеве переговорить с эмиссаром папы графом Россетти о возможности получить кредит у Ватикана. Члены Тайного совета пожертвовали в фонд короля различные денежные суммы (Гамильтон внес 8 тысяч фунтов), король также обязал всех придворных поднести ему дарения. Он возродил свою монопольную политику: группе придворных, среди которых были его любимый помощник Эндимион Портер и несколько родственников Уиндебэнка, король даровал право производить белую писчую бумагу на протяжении предстоящих 57 лет.

В порыве внезапного озарения, в один из субботних вечеров, он захватил слитки золота на лондонском монетном дворе, отданные туда на хранение купцами, и в понедельник на следующей неделе обратился к ним с предложением оформить под 8 процентов выданный ими короне кредит, о котором они и не помышляли. Лояльный Гарравэй, который тяжело трудился на посту лорд-мэра, набирал кредитов и новобранцев в городе, был шокирован этим неожиданным поступком короля и поражен еще больше, когда король сообщил о своем намерении понизить стоимость всех монет ниже шиллинга. Деловые люди Сити решительно выступили против этого, умоляя короля не прибегать к мерам столь вредным для торговли. Скорее ради того, чтобы избежать риска дальнейших королевских экспериментов в области финансов, они согласились выдать ему кредит в 200 тысяч фунтов, о котором он просил их несколькими неделями ранее. Подкупив его этим обещанием, они на деле так и не сдержали его.

В то время как король и его Совет пытались решить денежный вопрос – при этом Страффорд был мрачно решителен, Коттингтон настроен фаталистически, а Нортумберленд пребывал в унынии, – проблема со сбором местных налогов больше всего тревожила нацию.

Английская администрация, которая несла в том числе и ответственность за военный призыв, находилась в руках джентри. Король в их глазах достиг пика своей непопулярности. Отсутствие взаимопонимания и взаимодействия между короной и людьми, обязанностью которых было проводить ее политику, было почти абсолютным. После десяти лет постоянного вмешательства в их административную деятельность, введения различного рода запрещений и ущемления их личных интересов теперь им предстояло решить самую тяжелую задачу на их памяти – провести самый большой набор рекрутов. И ради чего? Ради войны, начатой архиепископом, с их протестантскими соседями и соотечественниками.

Так мало было джентри, которые полностью поддерживали короля в это бедственное время, что, когда пришла пора вернуть в парламент тех из них, кто проводил его политику, они приехали для участия в его работе за счет местной администрации. Сэр Эдвард Осборн, вице-президент Севера, писал в отчаянии Страффорду, что парламент ждет каждого лояльного джентльмена из Йоркшира и что во время их отсутствия обструкционисты помешали набору войск и препятствовали подготовке к войне. Подобная ситуация была характерна не только для Севера. Из ближайших к Лондону графств, таких как Кент, Суррей и Эссекс и другие, из Мидлендса, из Уэльских марок и с запада страны приходили известия о серьезных волнениях при проведении рекрутских наборов, говорили о нежелании или неспособности местных джентри восстановить порядок. Джентри имели славные традиции служения короне, но в данной обстановке они действовали непрофессионально и затягивали набор; они возмущались, что им приходится платить из собственного кармана за экипировку и перевозку рекрутов. Любого из них можно было легко убедить не выполнять стоявшую перед ним задачу набора, который и так был ему не по душе. Примеры сознательного воспрепятствования, даже прямого отказа иногда подавали высшие чины; шерифы и их помощники, лорды-лейтенанты и их заместители часто сомневались, выписывать или нет соответствующие ордеры, оспаривали их и протестовали. Королевский совет делал им замечания, некоторых вызывали в Лондон, иногда даже помещали их под арест. Все эти меры были бесполезны перед лицом столь глубокой и всеобщей враждебности в обществе.

Одна беда влекла за собой другую. Король, казалось, был обречен на полное непонимание; только одна группа людей в стране во всем поддерживала его, и это были джентри-католики. Они не могли помочь ему с набором войска, потому что им было запрещено занимать административные должности, но из их среды набирались офицеры для формировавшейся армии. В то время как сыновья сквайров-протестантов не проявляли в большинстве своем желания идти на военную службу, сыновья джентри-диссидентов были готовы служить королю, который благоволил им. В любом случае многие из них были опытными солдатами. Войны на континенте на протяжении двух поколений давали возможность младшим сыновьям католических землевладельцев избрать армейскую карьеру, так как из-за их вероисповедания им были закрыты иные профессии. Самыми профессиональными английскими солдатами были, несомненно, католики.

Хотя англичане-протестанты часто становились солдатами удачи, сражавшимися в армиях голландцев и шведов, но большая часть английских солдат, служивших на континенте в вооруженных силах Испании и Австрии, были добровольцами-католиками. Многие из этих молодых людей, испытывавших искреннюю благодарность королю, защитнику их веры, и неприязненно относившихся к воззрениям мятежных шотландцев, бросили свою службу в Европе и прибыли на родину, чтобы оказать посильную помощь в религиозной войне.

Таким образом, число офицеров-католиков в армии было относительно высоким, но не настолько, как об этом ходили слухи. Какие бы шаги ни предпринимал король, он не мог побороть тайные нашептывания злопыхателей, что он продает Англию испанцам. В Шотландии, например, утверждали, что Карл, получив от короля Испании деньги и солдат, уступил пять портов и часть Ирландии. Подобные россказни были отзвуком намечавшегося, но так и не состоявшегося союза и, отчасти, результатом драматической ситуации, сложившейся на английском побережье. Флот, построенный на «корабельные деньги», но так и не получивший достаточного финансирования, готовился к войне с шотландцами. Сторожевые суда в Ла-Манше были немногочисленны, так что пираты с североафриканского побережья снова стали совершать набеги, они захватили в плен 60 человек – мужчин и женщин – в окрестностях Пензанса. В Дюнкерке базировался флот из 24 судов, принадлежавших корсарам, которые имели неофициальную поддержку Испании, они систематически высаживались на побережье Кента и Сассекса и грабили местное население. Английскому флоту было запрещено вмешиваться, так как король опасался, что это может навсегда похоронить его надежду на союз с Испанией. В итоге каперы Дюнкерка нагло проникли в Ирландское море и в конце лета основали новый форпост на острове Айла, где вошли в союз с гэльскими пиратами из Ольстера и Гебрида.

Все эти события, естественно, еще больше обеспокоили королевских подданных, большинство которых жило за счет моря. Тем временем вновь призванные рекруты, ждавшие в портах отправки в Шотландию, начали массово дезертировать. Среди них распространились слухи, что они будут переправлены на остров Барбадос и там проданы в рабство.

В других областях страны недовольные новобранцы устроили беспорядки и уничтожили все ненавистные ограды на общинных землях. В Аттоксетере снесли все заборы, которыми недавно огородили лесные участки, и сожгли их. В Дербишире солдаты повалили частокол на землях сэра Джона Коука и подожгли принадлежавшую ему мельницу, затем подстрелили оленей в парке лорда Хантингдона, взяли штурмом тюрьму графства и отпустили узников. О бунтах и грабежах приходили сообщения из Леоминстера, Херефорда, Мальборо, Уорвика, Оксфорда и Кембриджа. Заключенные в исправительном доме в Уэйкфилде были выпущены на свободу проходившими через город войсками. Достаточно было только слуха, что Мэттью Рен, соратник Лода, пришел на собрание прихожан церкви в Уисбеке, как отряд разгневанных солдат начал стучать в церковные двери с криками: «Отдайте нам этого проклятого епископа!» Во всех восточных графствах можно было видеть, как рекруты врывались в церкви, ломали ограду престолов и предавали ее огню обычно при полном одобрении прихожан.

Если солдаты подозревали офицера в папизме, то зачастую отказывались ему подчиняться до тех пор, пока тот не соглашался принять причастие вместе с ними. Второй сын секретаря Уиндебэнка приводил в замешательство подчиненных-протестантов своим поведением: громким чтением вслух молитв с коленопреклонением, цитированием Священного Писания по любому поводу.

В Сомерсете новобранцы убили офицера-католика, а затем дезертировали. Рекруты из Дорсета, как только добрались до Фарингдона в Беркшире, решили расправиться со своим командиром-католиком, который был, по их мнению, слишком требовательным. Они пытались вломиться в его жилище, а когда тот попытался спастись, выпрыгнув из окна, то забросали его камнями, а затем протащили его безжизненное тело по улицам и бросили у позорного столба.

Беспорядки в войсках, которые сопровождались насилием, были меньшей угрозой для королевского правительства, чем открытые и тайные протесты представителей просвещенных классов общества. Летом в Кеттеринге прошло собрание 27 священников и нескольких местных уважаемых людей, среди которых был мировой судья, и все они торжественно поддержали дело шотландцев, обязавшись ни при каких обстоятельствах не принимать «клятвы Etcetera».

В то время как катастрофа приближалась, король охотился в Отлэндсе, время от времени наведываясь в Уайтхолл. В начале июля в поместье королева родила своего восьмого ребенка, роды прошли без осложнений, и на свет появился здоровый мальчик. Чтобы отпраздновать это счастливое событие, Карл приказал освободить всех католических священников. Две недели спустя архиепископ приехал из Ламбета, чтобы крестить принца Генри. Его несли к купели в торжественной процессии его братья и сестры. Отец даровал ему титул герцога Глостерского, но по древней средневековой традиции его следовало именовать по месту его рождения, и для своих домашних он остался навсегда как «Генри из Отлэндса». Однажды в раннем детстве в дворцовом саду он посадил желудь. Сегодня его дуб – единственная сохранившаяся память о некогда счастливом, веселом и полном изящества дворе, который каждое лето вместе с королем Карлом и королевой выезжал в Отлэндс.

Рождение сына и некоторые иллюзорные надежды в отношении Шотландии весьма приободрили короля. Он верил, что враждебные ему силы плохо подготовлены, а между ковенантерами царят раздоры. Он был не прав в первом утверждении. Армия ковенантеров выглядела значительно лучше, чем его собственная. Приходы точно и согласно квоте поставили нужное число новобранцев и оружие. Остававшиеся в Шотландии профессиональные солдаты вместе с теми, которые прибыли слишком поздно, чтобы принять участие в предыдущей военной кампании, занимались обучением новобранцев. От Франции не поступило никакой помощи, но из Голландии регулярно прибывали суда с оружием, а королевский флот показал свою полную неспособность воспрепятствовать этому. Жены Эдинбурга пожертвовали 3 тысячи простыней из плотной материи для устройства палаток для мужчин. Королевский осведомитель в Эдинбурге мрачно сообщал, что численность армии в сравнении с прошлым годом увеличилась в три раза, солдаты были лучше экипированы и у них было больше артиллерии. Карл предпочитал доверять оптимистичным докладам лорда Конвея, своего генерала в Ньюкасле, который постоянно уверял его, что у шотландцев нет настоящей армии, о которой стоило бы говорить, и что все их разговоры о большой силе – это пустая похвальба.

Король надеялся, что партия Ковенанта рано или поздно распадется. На то были свои причины. Монтроз бездействовал, начиная с осени, и обменивался письмами с королем и со своими друзьями при дворе. Не осведомленный о подлинных намерениях короля, озадаченный и задетый наглыми действиями некоторых его коллег, он пытался в одно и то же время сохранять верность и Ковенанту, и короне. Когда в июне в отсутствие королевского представителя снова собрался Комитет сословий и ответил отказом на требование короля немедленно приостановить свое заседание, Монтроз выступил с протестом против столь явного пренебрежения королевским приказом. Его протест был отклонен. Комитет подтвердил принятый прошлой осенью свод законов и решил встретиться вновь в ноябре, не спрашивая согласия на то короля и в отсутствие его представителя. Тем самым был создан прецедент. Впредь Комитет сословий мог проводить свои сессии без согласия короны, отныне управление Шотландией будет осуществляться независимо от воли короля.

Спустя несколько недель случилось первое открытое столкновение между Монтрозом и Аргайлом. Стюарты из Атолла и их соседи Огилви, по слухам, были готовы предпринять какие-то действия в пользу короля. В конце июня Аргайл, получив полномочия от Комитета сословий, во главе отряда воинов из клана Кэмпбеллов отправился в Атолл с целью разоружить Стюартов. В итоге он арестовал их вождей, и с роялистским влиянием было покончено. Аргайл воспользовался ситуацией и объяснил дезориентированным джентри Атолла смысл некоторых конституционных положений. Часть из них поняла это так, что решение короля вторгнуться с армией в Шотландию дает право на его смещение. Именно с этой кампании в Атолле начали распространяться слухи, что Аргайл выступал за свержение короля.

Когда было покончено с сопротивлением Атолла, Аргайл перенес свое внимание с клана Стюартов на клан Огилви. Главная резиденция их вождя находилась в Айрли-Касл, и несколькими неделями ранее Монтроз распорядился занять ее. Офицер, командовавший отрядом, получил приказ вести себя сдержанно и вежливо, потому что лорд Айрли был ближайшим соседом и кузеном Монтроза. Аргайл не доверял ни Монтрозу, ни тем мерам, которые он предпринял. Несмотря на его утверждение, что Огилви сдались мирно, он с воинами своего клана направился в Айрли-Касл, выгнал небольшой гарнизон Монтроза, разграбил замок и сжег его. Граф Айрли вместе с сыном был в Лондоне у короля, в замке оставалась только молодая леди Огилви, которая была в положении. Некоторые ковенантеры – и Монтроз был одним из них – с возмущением обвинили Аргайла в этом чрезмерном насилии.

В то время как Кэмпбеллы выясняли отношения с Огилви и Стюартами, другой отряд ковенантеров под командованием Роберта Монро, профессионального солдата, воевавшего в Германии, напал на клан Гордонов, опустошил окрестности городов Банф и Стратбогай и взял заложников в Абердине.

Насильственный характер последних событий, а также действия шотландского парламента вызывали обеспокоенность не только у Монтроза. Они опасались, что их страна может стать, как это уже не раз бывало в прошлом, жертвой амбиций тех деятелей, которые используют политическую ситуацию в своих собственных целях. Их опасения нашли подтверждение, когда вождям ковенантеров было сделано необычное предложение. Утверждалось, что в настоящем чрезвычайном положении, в котором находилась Шотландия, страна должна быть разделена на две области: одна к северу от реки Форт, другая – к югу от нее. Военное командование в каждой должен был осуществлять один знатный лорд. Аргайл должен был бы управлять северной областью, Гамильтон – южной. Офицеры армии Ковенанта выступили против этого плана, и от него почти сразу же отказались. Действительно трудно представить, почему Аргайл мог подумать, что этот план имеет какой-либо шанс быть принятым к исполнению. Ради чего солдаты могли согласиться с ним? Гамильтон, которому высшая власть была предложена на южном берегу Форта, был главнокомандующим короля. Можно было предположить, что какая-то личная договоренность существовала между ним и Аргайлом. Открытый, непосредственный человек мог бы сделать вывод, что один из них обманывал другого. Монтроз был не одинок в своих предположениях, что оба знатных лорда, чьи взаимоотношения были предметом обсуждения еще со времени Ассамблеи в Глазго, стремились получить какую-то выгоду лично для себя, а не служить королю либо партии Ковенанта.

План так и не состоялся, но неудивительно, что Монтроз и его соратники собрались вскоре в доме одного из его родственников в Камбернолде и там по инициативе Монтроза заключили секретное соглашение, направленное против Аргайла, известное как Камбернолдский договор. Была провозглашена лояльность как Ковенанту, так и короне, перед которой они взяли совместное обязательство защищать ее основные принципы против «нечестных интриг некоторых людей».

Несомненно, Монтроз преследовал двойную цель, создавая этот внутренний союз одинаково мысливших людей в рядах ковенантеров. Он надеялся предотвратить любые возможные махинации Аргайла и Гамильтона и одновременно желал подтвердить, как он их называл, честные намерения истинных ковенантеров в отношении короны.

Он оставался полностью искренним в своей преданности, называя его словами первоначальной и подлинной цели Ковенанта – добиться свободы для шотландской церкви. Несмотря на его недоверие к Аргайлу, он был готов занять его место на поле боя против войск, которые король собирал в Англии. Через несколько дней после подписания Камбернолдского договора он привел свои полки, хорошо оснащенные и в полном порядке, на место сбора армии Ковенанта вблизи Голдстрима.

В то время как шотландцы собирали свои силы, лорд Конвей в Ньюкасле, не располагая достаточной информацией, все же заявил, что у них нет сил для вторжения. Неделю спустя, обеспокоенный появлением все новых войск, он сообщал, что они должны либо вторгнуться, либо уйти: вражеская армия была слишком многочисленной, чтобы могла оставаться длительное время в этой бедной местности. Он был склонен думать о втором варианте. Но шотландская армия, расположенная среди приграничных холмов, продолжала расти. 16 августа Королевский совет в Лондоне, который все лето получал успокоительные и самоуверенные депеши от лорда Конвея, неожиданно был огорошен известием, что лорд ожидает в любой момент перехода границы шотландцами и что у него нет шансов удержать Ньюкасл.

В критических обстоятельствах прирожденная смелость короля придавала ему решительности. Он заявил, что незамедлительно отправится на север и встанет во главе своего народа, который подвергся нападению. Его советники попытались отговорить его от подобного решения, они сомневались, что его присутствие там что-либо изменит, но все, что им удалось, так это задержать отъезд короля на несколько дней, и 20 августа в четверг он отправился в Йорк.

В начале следующей недели Страффорд последовал за ним. Несколькими днями ранее он намеревался вернуться в Дублин, чтобы посадить ирландскую армию на корабли, для которой Гамильтон до сих пор не подготовил суда. Непредвиденная катастрофа помешала ему в этом. Главнокомандующий Нортумберленд заболел. Некоторые говорили, что его болезнь – это всего лишь дипломатический шаг. Но это можно было объяснить простым образом. Нортумберленд просто приписал болезни неспособность продолжать выполнять свои обязанности. Он всегда восхищался Страффордом, весь этот год он пытался на своем месте проявлять буйную энергию, следуя примеру своего друга. Еще в начале весны он предсказывал, что король не сможет собрать достаточно денег, чтобы вести успешную войну. Это мнение он повторил с мрачным удовлетворением на заседании Совета при обсуждении королевской политики. Нортумберленд, в отличие от Страффорда, не воспринимал, казалось, нереальную для выполнения задачу как вызов, на который необходимо ответить с удвоенной энергией. Он полагал, что глупо пытаться преодолеть невозможное, и не считал своим долгом поощрять короля в таких случаях. Плохое состояние его здоровья было весьма удобным предлогом.

Плохое здоровье Страффорда было для него сущим наказанием. В 47 лет он чувствовал себя стариком, которого мучила подагра и мочекаменная болезнь. Но продолжал уверенно идти к своей цели. Взвалив на себя бремя ответственности, от которого отказался Нортумберленд, он поспешил на Север, чтобы принять на себя командование, нет, не над войском, а скорее над неорганизованной толпой, собравшейся со всех сторон королевства в его родном Йоркшире. Сэр Джейкоб Эстли предпринимал большие усилия, чтобы снабдить новобранцев всем необходимым.

Уверенность Страффорда казалась неколебимой. Он выбранил Конвея за его трусливые послания, отказываясь верить, что ситуация была настолько отчаянной, и призвал его вести себя по-солдатски более решительно. Вечером в Хантингдоне, в конце первого дня его пути, он получил известие, что шотландцы перешли границу. Даже в этом факте он увидел причину порадоваться: несомненно, англичане не позволят своему старому врагу одержать победу на своей родной земле и в гневе поднимутся на ее защиту. Вдохновленный этой иллюзией, он продолжил свое тяжкое путешествие на север.

20 августа шотландцы у Голдстрима перешли через Туид и вошли в пределы Англии. После дождливого лета уровень воды в реке сильно поднялся, и Монтроз, чтобы ободрить своих людей, первым из всей армии пешим перешел вброд бурный водный поток. Некоторые объясняли его поступок юношеским порывом показать всем свою храбрость, другие говорили, что своим поведением он пытался опровергнуть необоснованное в отношении его подозрение, что «в душе он стал роялистом». Но Монтроз был человеком действия, ему была не свойственна хитрость. Он был прирожденным лидером на поле боя и делал то, что требовали место и время.

В то время как шотландцы беспрепятственно продвигались от Туида к Тайну, король прибыл в Йорк. Джентри графства, недовольные большими расходами, которые они несли при наборе рекрутов, отправили королю петицию с протестом против этого и одновременно пожаловались, что ненастное лето не только сказалось на торговле, но и стало причиной неурожая. В заключение они настоятельно просили созыва нового парламента. Во время длительной аудиенции с представителями джентри Карл настолько убедительно говорил об опасности, которая угрожала их родной стране, что они согласились набрать больше рекрутов, которые под командованием короля будут удерживать реку Тис, вторую линию обороны против вторгшихся в страну шотландцев.

Король, как и Страффорд, продолжал верить, что мог добиться поддержки для своей войны, и рассматривал новые меры для этого. Он собрал в Йорке чрезвычайный совет и пригласил на него представителей аристократии. Он не забыл о своем намерении прибыть как можно быстрее на оборонительные позиции своих войск и 27 августа покинул Йорк и повел свою армию на помощь Ньюкаслу. И добрался до Норталлертона прежде, чем понял, что уже опоздал.

Шотландцы бодро продвигались через Нортумбрийские холмы, подбадривая себя то игрой на волынках, то пением псалмов. Местное население никак не выступало против них, хотя одна женщина крикнула Лесли: «Разве Иисус Христос не придет в Англию и не приведет за собой двадцать тысяч человек?!» Под Вулером они легко отбили нападение отряда, посланного против них из Бервика. Лорд Конвей в Ньюкасле, где так и не было завершено строительство фортификационных сооружений, заявил, что Тайн необходимо удерживать во что бы то ни стало. Он расположил четыре орудия, 2 тысячи пехотинцев и тысячу кавалеристов, лучшую часть своих сил, в самом уязвимом месте – на переправе у Ньюберна, в нескольких милях к западу от Ньюкасла. Они все еще продолжали окапываться, когда шотландская армия вошла в деревню на противоположном берегу. Английские части открыли огонь, но он был малоэффективным. Лесли поднял одну из своих легких пушек на крышу колокольни Ньюбернской церкви, и на англичан полетели ядра, что вызвало среди них панику.

Под прикрытием огня артиллерии войска начали переправу. Честь идти впереди выпала добровольцам из корпорации юристов Эдинбурга, которых вел младший сын лорда-адвоката Хоупа. Этот отряд столкнулся с упорным сопротивлением английских мушкетеров. Второй отряд бросился в воду, чтобы быстрее прийти им на помощь, и при поддержке огня батарей атаковал позиции англичан. И тогда английские пехотинцы под натиском противника оставили укрепления. Первая линия английской обороны пала, шотландцы стали массово переходить реку вброд, чтобы завладеть незащищенным берегом. Гарри Уилмот, молодой, но опытный боец, повел английскую кавалерию в атаку на солдат противника, выходивших на берег. Но они были прекрасно вымуштрованы, выйдя на твердую землю, их мушкетеры быстро взяли оружие наизготовку и открыли огонь, против которого английская кавалерия была бессильна. Англичане бежали в панике, их кони давили своих отступавших пехотинцев. Только личное мужество некоторых офицеров-кавалеристов и, как говорили, одного офицера-артиллериста Джорджа Монка спасли честь Англии в этом «бесславном и непоправимом поражении при Ньюберне».

Шотландцы начали переправу в четыре часа пополудни. В половине пятого стало ясно, что вся армия не успеет переправиться при дневном свете, и на ночь часть армии осталась на другом берегу реки. Англичане не сумели воспользоваться этим обстоятельством. Бежавшие войска тем временем прибыли в Ньюкасл с известием, что шотландцы перешли Тайн.

Все лето продолжалось строительство укреплений Бервика. Внезапно лорду Конвею пришла в голову мысль, что шотландцы достаточно умны и могут обойти с фланга Бервик, который был готов их встретить и напасть на Ньюкасл, остававшийся незащищенным. В городе было много провизии – сыров и галет. Был достаточный запас пороха и мушкетов, была тяжелая артиллерия, но почему-то забыли о пушечных ядрах и патронах. Но подлинной причиной того, что ни Конвей, ни любой опытный командир не рассматривали возможность защищать города, была неготовность линии ее внешней обороны. Его невозможно было отстоять в случае осады и удержать, если противник перешел бы через Тайн. Конвей эвакуировал большую часть войск и тяжелую артиллерию в Дарем, одна и та же приливная волна помогла судам, груженным бочками с порохом, выйти в море, а шотландцам мешала перейти через реку у Ньюберна.

На следующий день, когда наступавшие шотландцы подошли к Гейтсхеду, они, к своему удивлению, узнали, что Ньюкасл оставлен. В воскресенье, 30 августа, Лесли вошел в город во главе своего войска. «Никогда еще столь подавляющее большинство не убегало от столь незначительного меньшинства», – сокрушался некий местный ошеломленный англичанин. Лесли, ожидавший встретить на своем пути еще одну укрепленную линию обороны, с трудом поверил такому неожиданному успеху; он расположил своих солдат в Ньюкасле и послал в Эдинбург гонца за подкреплением.

Король вернулся в Йорк, а Страффорд, который сопровождал его, обменивался разгневанными посланиями с Конвеем. Гнев воспламенил надежду, и ни король, ни его главный министр не приняли первое поражение за окончательное. Присутствие Страффорда положительно подействовало на разочарованных джентри. Начались учения войск, укрепилась дисциплина – за неподчинение и непорядок грозило суровое наказание. Толпа начала принимать облик настоящей армии, и снова у короля появились обманчивые ожидания. Как было задумано, флот под командованием Гамильтона должен был вскоре прибыть из Ирландии, высадить десант в Западной Шотландии и начать военные действия в тылу Лесли. Тем временем поползли противоречивые слухи о Ньюберне. Утверждалось, что в бою шотландцы понесли тяжелые потери, и появились свидетели, что Монтроз убит. Зерна обнадеживающей правды были перемешаны с мякиной утешительной лжи. Взрыв на пороховом складе в Данглассе за линией расположения шотландских войск привел к гибели нескольких старших офицеров, уничтожил важные боеприпасы и породил новую волну слухов о предательстве в их собственных рядах. Шотландские солдаты в Ньюкасле, которых вначале приветствовали как освободителей, вскоре начали раздражать местных жителей. Король надеялся, что нарушения общественного порядка, которые обязательно сопровождают любую военную оккупацию, и самоуверенное поведение шотландцев в итоге разбудят подавленное национальное чувство и приведут к сопротивлению захватчикам.

Королева и советники короля на Юге были настроены менее оптимистично. Шотландцы напечатали манифест, в котором оправдывались их действия. Несмотря на все запреты, он стал популярным чтением в Лондоне. Равным образом стоило опасаться выступлений темпераментных лондонцев и козней основных оппонентов короля. Уорвик, Брук, Сэй, Пим и Хэмпден, освобожденные из Тауэра, остались в Лондоне и, как было замечено, часто встречались для консультаций. Граф Бедфорд и граф Эссекский присоединились к ним. Они объясняли проведение подобных консультаций необходимостью обсудить сложившуюся обстановку на острове Провиденс и в колониях Новой Англии. Но при дворе понимали, что они прежде всего обсуждали состояние дел в своей собственной стране. Тот факт, что Пим был на дружеской ноге со старшим сыном секретаря Вейна, двор не принял на тот момент во внимание, а это имело большое значение.

После майских беспорядков Лондон пребывал в волнении и полнился слухами. Коттингтон, назначенный комендантом Тауэра, получил приказ поддерживать порядок в городе всеми имевшимися в распоряжении средствами. Однако открытых выступлений против власти не было. Все ощущали только господствовавшую в обществе атмосферу враждебности и подозрительности, да появлялись иногда небрежно написанные от руки обращения-прокламации, призывавшие подмастерьев защищать реформированную веру. Во время майского бунта король обнаружил и собственной рукой сорвал послание, прикрепленное к оконной раме его резиденции: «Боже, спаси короля, покарай королеву и ее детей и поставь нам в правители пфальцграфа». По-прежнему народ с ненавистью относился к папизму, к королеве и ее друзьям. Женщина из народа некая Энн Хасси заявила, что ей якобы известно о существовании ирландско-папистского заговора, целью которого была погибель страны. Возможно, она находилась под влиянием тех людей, которые хотели спровоцировать кризис и которые тайно собирались в доме лорда Уорвика, среди них были как пэры, так и члены палаты общин. Никаких доказательств, естественно, представлено не было. Вероятно, ее истеричное заявление было спонтанным, всем было известно, что испанские войска и золото перевозились через Англию.

Все это лето при дворе открыто хвастались мощью ирландской армии Страффорда, которой предстояло иметь дело с шотландцами. И все предыдущее лето лорд Антрим открыто говорил о своем намерении послать своих диких воинов из клана Макдональдсов в Шотландию, чтобы они там «съели живьем ковенантеров». Такие высказывания только подливали масло в огонь распространявшихся слухов о тайном ирландско-папистско-испанском сговоре. Теперь языки пламени, тлевшего подспудно, прорвались повсюду на поверхность. Груженые корабли отправлялись в Нидерланды и возвращались обратно, но уже с другим грузом, что давало основание для самых невероятных политических спекуляций. Так, голландцев попотчевали историей, что король Карл свергнут, а его сестра Елизавета, изгнанница и бывшая королева Богемии, провозглашена при всеобщем ликовании народа суверенной правительницей-протестанткой. В довершение всего сами голландцы придумали историю о всеобъемлющем заговоре, который замыслили мятежные шотландцы и королевские подданные-паписты с намерением разрушить церковь и убить короля. Английский консул в Голландии посчитал нужным сообщить эту фантастическую новость архиепископу Лоду, который передал ее королю, находившемуся на Севере, но никто из них, по-видимому, не знал, что с этим делать. Только Королевский совет в Лондоне принял предупредительные меры для предотвращения народных демонстраций, отдав распоряжение о закрытии всех театров, медвежьих садков и общественных мест отдыха.

Напуганная слухами королева желала, чтобы король вернулся домой, наивно веря в его способность разрешить проблему. Она послала Карлу письмо, в котором сообщила только одну новость, что лорд Уорвик и его друзья собираются представить ему важный документ, называемый Великая ремонстрация, под которым они собирают подписи других пэров. Для короля эта новость не была неожиданной, в какой-то мере он даже мог приветствовать ее. Видимо, он подумал, что вполне возможно переиграть оппозиционных пэров, собрав под свои знамена всех оставшихся лордов, если он убедит их в том, что их положение и власть, зависящие, естественно, от его власти, будут поставлены под угрозу, когда он сам окажется в опасном положении. Стараниями Страффорда был создан раскол между палатой общин и палатой лордов, когда пэры пришли к выводу, что их права были ущемлены в результате действий последнего парламента. Короткий парламент не позволил установить контроль над собой по двум причинам. Потому что рассудительность Пима позволила избежать разрыва между обеими палатами парламента и потому, что протестантские симпатии Лондона придавали сил критикам короля и расхолаживали его сторонников. Полупарламент, то есть парламент, в котором представлены только пэры, созванный в Йорке, удаленный от Лондона с его протестующими мастеровыми и моряками, мог бы выступить в поддержку короля. Поддержка пэров королевства могла бы спасти положение. Их влияние, прямое и косвенное, на администрацию графств было очень значительным; их интересы в торговле и промышленности были обширными. Большая часть национального богатства и власть находились в их руках. Созывая Совет пэров в Йорке, король надеялся в противовес своим критикам сформировать довольно влиятельную партию и поставить ее себе на службу в настоящем, а если появится необходимость снова созвать парламент, то она покажет свою силу и ослабит палату общин, внеся разброд в ее ряды.

Король невозмутимо воспринял Великую ремонстрацию, составленную группой его критиков в Лондоне. Она была написана Джоном Пимом с помощью Оливера Сент-Джона. Пэры из «Провиденс компани», а именно Уорвик, Сэй и Брук, привлекли многих других к ее подписанию. Это были Эссекс и его родственник Хертфорд, глубоко набожный лорд Мандевилль, могущественный лорд Севера Хоуард из Эскрика. Жалобы, перечисленные в документе, были теми же, которые рассматривались Коротким парламентом: вероисповедные нововведения, потворство римокатоликам, вопросы о монополиях и «корабельных деньгах». Была включена в список еще одна настоятельная просьба пэров – не присылать никаких войск из Ирландии. Англичане опасались, что король или Страффорд могут прибегнуть для защиты своих интересов к помощи буйных ирландцев, старых врагов английской нации и папистов.

Карл ответил на Ремонстрацию указом, который предписывал пэрам явиться 24 сентября на Большой совет в Йорке. Указ был подписан 7 сентября, смотр своей армии король назначил на 10 сентября. 2 тысячи кавалеристов и 16 тысяч пехотинцев, которых подготовили Джейкоб Эстли и Страффорд, производили благоприятное впечатление на неискушенного в военном деле гражданского наблюдателя. Секретарь Вейн рискнул высказать мнение, что такого войска не было даже у шведского короля Густава II Адольфа. Принимая во внимание это утверждение и рассчитывая на прибытие войск из Ирландии, как обещал Страффорд, шотландцам не на что было рассчитывать. Для выполнения намеченного плана необходимо было выиграть время, в течение которого требовалось мобилизовать англичан против захватчиков, заручиться поддержкой пэров и собрать деньги с их помощью, высадить ирландцев в Галловее на западном побережье и, прибегнув к демонстрации силы и готовности вести войну, заставить замолчать ее оппонентов.

Эти надежды основывались на завышенных ожиданиях. Шотландская армия твердо верила в свою победу, не понеся серьезных потерь при Ньюберне и быстро оправившись после несчастного случая в Данглассе. Англичане, даже на Севере, недовольно ворчали, но не выказывали ни малейшего намерения изгнать шотландцев. Ирландская армия оставалась в Ольстере, не имея возможности переправиться в отсутствие судов. Гамильтон не предоставил ни одного судна, он не верил, что король может выиграть войну, и, зная, что ковенантеры сразу же загораются гневом при одном лишь упоминании об ирландской армии, решил, что будет лучше, если ирландская армия так и не ступит на шотландскую землю. Следует признать, что, поскольку Думбартон во второй раз захватили ковенантеры, всего лишь одна гавань была готова принять ирландцев. Это был крошечный Керлаверок, которым владел верный королю католик лорд Нитсдейл. Но если Гамильтон даже и не думал предпринимать попытку переправить ирландцев, ему следовало бы открыто заявить об этом, иначе выходило так, что, поддержав план, со своей стороны он провалил его.

Король сохранял оптимизм еще несколько дней. Для того чтобы показать, что его призыв к созыву Большого совета вовсе не означал изменения его политики, он всячески демонстрировал свое расположение к Страффорду, а 13 сентября даже пожаловал ему орден Подвязки. Прошла торжественная церемония награждения, и маркиз Гамильтон и граф Холланд подвели нового рыцаря к подножию трона. Страффорд не любил их, презирал и не доверял им обоим; то, что он был удостоен высочайшей награды в королевстве в такое время и при такой поддержке, имело важнейшее значение.

Он больше не разделял оптимизма короля и ясно представлял всю мощь шотландцев, слабость английской армии, неприязнь местного сельского населения, бюрократизм и продажность своих коллег-министров. Всем своим видом Страффорд выражал решительную уверенность в победе, в то время как все его надежды в действительности рухнули. Он искренне признался своему старому другу Джорджу Рэдклиффу: «Никогда прежде положение не было столь плохим».

Надежды короля, с другой стороны, все множились. 18 сентября отряд мародеров-шотландцев перешел через реку Тис. О вторжении доложили молодому, но опытному в военном деле капитану Джону Смиту, кавалерийский отряд которого находился поблизости. Его нападение на беспечных шотландцев было стремительным, их ряды смешались, и они обратились в бегство. Это было первым – и последним – удачным действием английского офицера в этой войне. Карл, который воспринял его как знак возрождения боевого духа своей армии, был полон воодушевления. А когда в то же самое время он услышал, что жители Лондона готовят петицию для парламента, то решил арестовать ее составителей, как только они прибудут в Йорк. Он был категорически против созыва нового парламента.

Спустя четыре дня он передумал. Рутвен, комендант Эдинбургского замка, который с весны оказывал сопротивление ковенантерам, капитулировал 15 сентября. На протяжении последних девяти недель, с тех пор как осадное орудие, ведя обстрел из города, повредило колодец, у гарнизона не было свежей воды. Многие умерли, все были больны. У самого Рутвена от цинги выпали почти все зубы, он почти оглох. В это же время пал Керлаверок, единственный порт короля в Шотландии. Что же касается нового духа армии в Йорке, такового не было в принципе. Несколько честных военных профессионалов аплодировали капитану Смиту, но на рядовых солдат это не произвело никакого впечатления, а гражданские лица, которые упорно считали шотландцев освободителями, обвиняли Джона Смита в подстрекательстве к кровопролитию. Он был, как и большинство лучших офицеров короля, католиком.

Даже Карл теперь осознал, что не может надеяться на внезапное изменение характера своего народа и что добьется большего, если займет примиренческую позицию. Как и прошлым летом в Бервике, так и нынче в Йорке, он пытался выиграть время. Когда 22 сентября приехала депутация из Лондона с петицией о созыве парламента, он принял их, не выказав негодования, и дал возможность еще до открытия Совета пэров распространиться слухам, что король желает созвать парламент.

Когда 24 сентября собрался Большой совет, первоначальная стратегия короля изменилась. Он не старался заручиться поддержкой пэров в нынешней войне, но стремился к примирению с ними, чтобы они оказались на его стороне в будущем парламенте. Он позволил, и даже поощрял к тому, чтобы они высказывались открыто, и терпеливо выслушал критическое суждение графа Бристольского о своей политике. Король обещал, что в будущем парламенте для переговоров с шотландцами будет назначен специальный представитель. Пойдя на уступки, он послал депутацию лордов в Лондон с просьбой о новом кредите.

Все это выглядело так, будто король изменил свою политику и хотел, чтобы это выглядело подобным образом. Король, который две недели назад пожаловал Страффорду самый почетный орден в королевстве, теперь оставил его без своей поддержки, когда тот подвергся резкой критике и был обвинен в развязывании войны. Не только на Большом совете, но и в частных беседах у всех создалось впечатление, что король больше не поддерживает своего главного министра, и король способствовал такому мнению. Лорд Кланрикард, пэр Ирландии, давно оспаривал у Страффорда одно земельное пожалование, доказывая свою правоту перед королем, который в итоге принудил Страффорда уступить. Кланрикард со стороны отца был нормандско-ирландского происхождения, католиком, но спорил он по другой причине. С материнской стороны он был сводным братом одного из основных пэров оппозиции графа Эссекского. Поддерживая лорда против Страффорда, король распространил и на частные дела свою политику примирения с оппонентами перед началом работы парламента.

Последующие события показали, что Большой совет в Йорке является естественным предшественником Долгого парламента и первым в длинном ряду политических поражений, которые понес король от рук своих врагов. Совет вошел в череду бессмысленных уступок, которыми была отмечена политика Карла в отношении Шотландии за прошедшие полтора года. Теперь он распространил эту политику и на Англию и снова шел во всем на уступки, чтобы выиграть время, чтобы расколоть своих противников, сформировать свою партию сторонников и вернуть все потерянное.

Когда на последней неделе октября Совет закончил свою работу, было подписано перемирие с шотландцами и объявлено о созыве нового парламента, а Лондонский банк выделил кредит. Армия Ковенанта оккупировала шесть северных графств, и ковенантерам должны были выплачивать 860 фунтов в день до тех пор, пока не будет заключен мир. Специальные уполномоченные от обеих партий, которые прежде собирались в Рипоне, продолжили переговоры в Лондоне, чтобы иметь возможность проведения консультаций с парламентом об окончательных условиях мирного договора. Этот перенос переговоров в Лондон был коварной уловкой оппонентов короля, так как это позволяло им работать в тесном сотрудничестве с шотландцами-кальвинистами и объединить усилия обеих наций в предполагаемом совместном парламентском выступлении против короля.

Вторая война короля против шотландцев, победить в которой ему было просто необходимо, если он хотел сохранить свою власть, закончилась зловещим поражением. Но война еще окончательно не завершилась. Перемирие могло привести к прочному миру и к победе ковенантеров, как думали оппоненты короля в обеих странах. Но равным образом могло вылиться в новую войну, и тогда королевская партия в Англии усилится, а ковенантеры в Шотландии будут разобщены. Многое зависело от того, как будут развиваться события в течение следующих месяцев, и потому короля не оставляла надежда.

Его друзья усиленно трудились, чтобы обеспечить ему как можно больше сторонников в новом парламенте. Еще в конце сентября лорд Нортгемптон написал из Йорка своей жене в Уорвикшир и попросил помочь найти подходящих людей для назначения на административные посты в нескольких боро, где его семейство имело влияние. Он также категорично потребовал от своего старшего сына, совершавшего образовательное турне на континенте, вернуться домой, намереваясь сделать его представителем графства в парламенте.

Внутренние разногласия в партии Ковенанта, временно прекратившиеся на момент вторжения, возродились вновь. Монтроз в Ньюкасле критиковал Аргайла, не выбирая слов, и в начале октября вместе с некоторыми своими друзьями выступил с гневным обращением, что всеми делами в Шотландии «заправляют несколько человек». Однако дальнейшему росту складывавшейся вокруг Монтроза партии его сторонников неожиданно помешало разоблачение, что Монтроз вступил в частную переписку с королем. Молодой человек с непосредственностью избалованного ребенка, который всегда делает то, что хочет, не спрашивая никого, с возмущением заявил, что не видит ничего предосудительного в этом. Но этот факт оставил плохое впечатление и дискредитировал Монтроза как возможного лидера партии с умеренной политической программой. Влияние ковенантеров снова ослабло.

Монтроз не был единственной надеждой короля в Шотландии. Конечно, он скорее не доверял молодому человеку по причине его прежней известности как активного мятежника. Гамильтон, с разрешения короля, состоял в личной переписке с ковенантерами еще со времени Ассамблеи в Глазго. Он продолжал верить, что еще может послужить королю, добившись какого-либо соглашения или сотрудничества с Аргайлом. Его поведение было неуклюжим и неискренним, но в целом не производило такого впечатления. Будучи уроженцем равнинной Шотландии, он, как никто другой из королевских советников, понимал, какой вред принес проект Антрима во время первой Шотландской войны и несостоятельность ирландского проекта во второй войне. Он полагал, что окажет большую услугу королю, если будет действовать тайно, по крайней мере до тех пор, пока Страффорд, автор ирландского проекта, будет занимать пост главного министра.

Король, обдумывая свои планы, как ему будет удобнее управлять парламентом и одновременно внести раскол в ряды шотландцев, продолжал помнить о возможной иностранной помощи. Он был разочарован отношением его дяди – короля Дании, посланники которого нанесли ему краткий визит в Йорк, но не были достаточно впечатлены его предложением начать переговоры о заключении договора. Союз с Испанией развалился, и испанский король, вынужденный в настоящий момент подавлять мятежи в Португалии и Каталонии, был не в состоянии поддерживать Карла деньгами. Тогда Карл воззвал к помощи к врагам Испании. В личном обращении к принцу Оранскому он снова вернулся к своему предложению о заключении брака между его младшей дочерью принцессой Елизаветой и единственным сыном принца. Принц Оранский был одним из богатейших аристократов Европы и успешным правителем Нидерландов, так что брачный союз обещал большие денежные поступления. Короля сильно заботило, чтобы его сестра, королева Богемии, которая проживала в Гааге совсем недалеко от дворца принца Оранского, не услышала случайно о его предложении. Он знал, что у нее были надежды женить своих сыновей на его дочерях, и потому намеревался поставить ее перед свершимся фактом, в противном случае она могла помешать помолвке.

Таким образом, у Карла было три многообещающих проекта: в лучшем случае зимой 1640 г. у него будет контролируемый и управляемый парламент, шотландские мятежники будут расколоты, а Дом Оранских будет готов наполнить доверху его сундуки столь желанной звонкой монетой. В дальнейшем присутствии Страффорда, всеми ненавидимого, уже не было необходимости, наоборот, оно могло навредить делу короля. Карл почти полностью самоустранился, оставив Страффорда одного отвечать перед Советом пэров за королевскую политику, а когда Совет восстал, Гамильтон, который вполне мог иметь индульгенцию от короля за все, что он сделал, призвал Страффорда покинуть страну. Гамильтон, должно быть, больше всех хотел, чтобы он ушел. Потому что, пока он оставался, многие продолжали помнить о намерениях короля прибегнуть к помощи ирландской армии.

Всеобщая непопулярность министра, наряду с ирландским вопросом, представляла опасность для короля, и, если бы Страффорд ушел с поста, возможно, Карл предстал бы перед парламентом в более выгодном свете. Но все зависело от способности короля и его Совета управлять будущим парламентом, и, уйди Страффорд, уже не будет министра, который смог бы взять на себя выполнение столь сложной задачи. Именно его постоянная помощь и совет были крайне важны. В некотором смысле ту открытую ненависть, которую он вызывал, можно было бы обратить в свою пользу. Его можно было бы сделать, в худшем случае, козлом отпущения, как это уже происходило с ним время от времени на заседаниях Большого совета. Либо как советник, либо как избранная жертва или и то и другое вместе, он еще мог быть полезным. Все эти вещи были очевидны и ему, и королю, но Карл справедливо полагал, что должен дать своему верному слуге шанс спастись, если он намерен сделать это. Страффорд предпочел остаться. Перед отъездом из Йорка в Лондон король имел с ним длительную беседу. О чем они говорили, остается только догадываться, кроме одной детали. Король знал, что Страффорду грозит опасность со стороны палаты общин и что его отставка – одно из главных требований ковенантеров. Но он все еще верил, что новый парламент будет более договороспособным, чем последний, и потому дал обещание своему главному министру. Слово короля, сказал он, что Страффорд сохранит свою жизнь и состояние, какой бы оборот ни приняли события в Лондоне.

Страффорд, который на протяжении последних 13 месяцев наблюдал, как каждый проект его или короля так и не смог осуществиться по причине ошибок в его исполнении, мало надежд возлагал на его обещание. Но не мог бросить свое дело, ту цель, к которой постоянно стремился. Он был обязан, даже если бы ему это и не удалось, попытаться спасти дело своей жизни, послужить монархии. Итак, он решил исполнить приказ короля. Но прежде чем отправиться в Лондон, посетил свой дом в Йоркшире и навел относительный порядок в своих личных делах. Обладая ясным и рациональным умом, он взвесил все шансы и опасности, поджидавшие его, нисколько не впадая в отчаяние. «Я должен отправиться завтра в Лондон, – писал он сэру Джону Рэдклиффу, своему другу, от которого никогда ничего не скрывал, – и полагаю, мне может грозить большая опасность, чем любому иному путешественнику, отправляющемуся из Йоркшира. Но остаюсь в прекрасном расположении духа, и у меня нет предчувствия беды… Все будет хорошо, и каждый следующий час дает мне больше надежды, чем предыдущий».

Глава 4. Парламент и корона. Ноябрь 1640 – март 1641

Король прибыл в Вестминстер и обнаружил, что его надежды контролировать парламент весьма туманны. Суд Высокой комиссии, заседавший в кафедральном соборе Святого Павла, прервал свою работу неделю назад из-за угроз бушевавшей толпы, громко выкрикивавшей: «Нет епископу!» Несколько дней спустя архиепископ Лод, входя в свой кабинет, чтобы заняться разбором нескольких редких манускриптов, которые собирался подарить Оксфорду, резко остановился на пороге: на полу лежал перевернутый его большой портрет кисти Ван Дейка. «Я не суеверен», – написал Лод в своем дневнике, такими словами он реагировал обычно на каждую неприятность. То же самое он мог сказать и о падении картины, но добавил: «Не дай Бог, чтобы это стало плохим предзнаменованием».

В лондонском Сити у друзей короля ушла почва из-под ног. Все усилия лорд-мэра Генри Гарравея, олдермена Абеля из «Винтнерс компани», Рейнардсона из «Мёрчант Тейлорс», олдермена Герни и других верных сторонников не увенчались успехом – им не удалось во время выборов провести в лорд-мэры человека короля. Контроль над городом перешел к оппозиционной партии, которая сразу приостановила предоставление королю обещанного кредита, обещав сделать это только после того, как соберется парламент. У оппозиционеров не было ни малейшего намерения обеспечивать финансовую независимость короля от палаты общин. Во время выборов в парламент они не поддержали роялиста сэра Томаса Гардинера, а выбрали четырех известных противников королевского двора; один из них, Сэмюэл Васселл, провел несколько лет в тюрьме за отказ платить непарламентские налоги королю.

Неудача, постигшая королевскую партию, не сумевшую обеспечить избрание Гардинера, имела серьезные последствия. Карл прочил его в спикеры парламента, и было нелегко подобрать другого кандидата, который был бы одновременно приемлемым для палаты общин и не был бы враждебен короне. После жарких споров со своими друзьями выбор короля остановился на Уильяме Лентхолле, почтенном юристе, в котором он распознал, как ему виделось, задатки верного служаки. Его выбор оказался неудачным. Лентхолл был человеком робким, готовым исполнять волю большинства, и, конечно, много лет занимая кресло спикера, он служил не Карлу.

В связи с тяжелым экономическим положением король принял решение отказаться от торжественной процессии, обычно знаменовавшей начало работы парламента. Это разочаровало простой люд, который всегда возмущался, когда власть отказывалась от проведения публичных мероприятий. Это порождало сомнения и плохие предчувствия, и это в то время, когда королю было необходимо показать всем свою решительность. Церемония в сокращенном виде состоялась во вторник 3 ноября 1640 г. На этот раз сам король выступил с речью на открытии парламента; могло показаться, что говорил он нервно, но это объяснялось тем, что из-за его физического недостатка (заикания) ему было трудно выговаривать отдельные слова. Но в целом Карл выглядел уверенным в себе. Дважды он назвал шотландцев мятежниками и заявил парламентариям, что их первый долг – предоставить деньги на содержание английской армии.

Речь короля была воспринята холодно, и члены палаты общин были настроены на то, чтобы проводить свою независимую политику, которую выработал Джон Пим. Первый раз он показал себя вождем парламента еще весной и все лето принимал участие в совещаниях пэров-оппозиционеров. Способности Пима выдвинули его на первое место в палате общин, а близость к лордам Уорвику, Сэю, Бруку, Мандевиллю и другим позволили ему установить отношения с критиками политики короля в верхней палате. Секретарь «Провиденс компани» занимал более влиятельное положение, чем любой политический лидер в палате общин. У него были важные связи в Сити, с представителями флота и пэрами. Он обладал ясным и здравым умом и хваткой административного гения. Его друзья и сотрудники в палате общин восполняли те качества и способности, которых ему недоставало. Джон Хэмпден был сама дипломатичность и умение очаровать, Оливер Сент-Джон обладал знанием юриспруденции, Уильям Строуд и Дензил Холлс – ярким красноречием, Артур Хаслериг и молодой Гарри Вейн (сын генерального секретаря и пуританина) – это безрассудный фанатизм. Но все эти составляющие соединял в единое целое, организовывал и направлял, почти как в театре, искусный Джон Пим.

Джон Пим был главным творцом конституционной революции в следующие полтора года и тем самым одной из наиболее значимых фигур и одним из наиболее замечательных интеллектуалов в конституционной истории Англии. Он родился в 1584 г. в Западной Англии, был истинным сыном Елизаветинской эпохи, воспитанный в ненависти к Испании и в строгих протестантских воззрениях. Ему была присуща вера, что Бог избрал англичан для проповеди Его Благой вести по всей земле, и потому в помощники им был дан их морской флот. Подобно другим зажиточным сельским джентльменам, он учился сначала в университете, затем в Судебных иннах. Окончил Пембрук-колледж в Оксфорде и Миддл-Темпл. Одно время занимал пост в казначействе, но опыт ведения торговых дел приобрел, в основном работая секретарем «Провиденс компани» и управляя заморскими предприятиями. Исполняя обязанности члена парламента – сначала представлял Калн в графстве Уилтшир, а затем Тависток, – он приобрел среди оппонентов короля заслуженную репутацию хорошо информированного и волевого спикера. Но никогда, в отличие от Строуда и Холлса, не поступал импульсивно и не прибегал к силе. Это был человек здравомыслящий, отличавшийся упорством, его красноречие основывалось на прекрасном знании предмета, благодаря чему ему удавалось навязывать свою точку зрения. Женился он еще в молодости, но уже давно был вдовцом, у него было два взрослых сына, о которых мало что известно. Пим был из тех людей, для кого личные и эмоциональные связи не имели особого значения, для него было естественно жить для работы и жить только ей. Имея скромные привычки и усердие в работе, он был способен встать в три часа утра и упорно трудиться целый день, с перерывом на час, вплоть до полуночи. Сохранилось единственое прижизненное изображение Пима. Он имел широкий лоб, массивный подбородок, небольшие живые глаза, прямой нос, полные губы, типичные по моде той эпохи завитые усы и острую бородку. Его длинные волосы откинуты со лба и закрывают уши. Такой, как у него, камзол черного цвета с белым отложным воротником носили представители образованного класса.

Первейшей задачей палаты общин было разрешить все противоречия, возникшие в ходе исключительно сложных выборов. Настойчивые усилия придворной партии и ее оппонентов провести своих людей в парламент предпринимались и вне избирательных участков. Часто от боро вместо двух выдвигались три или четыре кандидата, что не было необычным явлением для палаты общин. В ноябре 1640 г. таких случаев было около 30. В последующие после выборов недели было много сказано о том, как собирали голоса, агитируя в пивных, когда друзья кандидатов «раскошеливались на 14 фунтов, тратя их на пиво и табак» для избирателей.

Комитет по вопросу привилегий создавался в первый же день для рассмотрения спорных вопросов, возникших в процессе выборов. Всегда этот комитет был многочисленным, максимальное число участников иногда доходило до 40. На этот раз в него было выбрано 47 человек вследствие какой-то случайной ошибки, но ничего не было предпринято, чтобы исправить ее из опасения, что придворная партия окажется в большинстве. Из 47 человек половина, по крайней мере, находилась под влиянием Пима и его друзей или входила в их круг общения. В течение одной-двух недель они решили проблему с кандидатами от избирательных округов, объявив, что правильно были избраны те из них, в избрании которых они были заинтересованы, одновременно отменив результаты голосования у их соперников. Следует лишь сказать в оправдание такого поведения, что если бы придворная партия получила контроль над Комитетом, как это часто случалось раньше, то она поступила бы точно так же.

Придворная партия, несмотря на все усилия, имела худшее представительство в парламенте, чем в апреле. Ни Эдуард Николас, ни племянник Уиндебэнка, ни Роберт Рид не смогли сохранить за собой свое место. Те, кто выступал против налоговой системы короля, монополий и войн, кто был недоволен пренебрежительным отношением Карла к делу протестантизма и его расположением к подданным-католикам, были большей частью не склонны к проведению реформ в сфере религии или конституции. Они рассуждали и действовали по старой привычке рассматривать только чьи-либо жалобы и злоупотребления, были обеспокоены только одним – облегчить себе жизнь и не желали прислушиваться к голосу совести. Почти каждый член палаты общин в ту осень 1640 г., за исключением только придворных и слуг короля, считал, что политика короля – неправильная, а его правительство – плохое. Они были заинтересованы избавиться от архиепископа Лода, который подавлял протестантов и вынудил шотландцев восстать, и от Страффорда, навязавшего им вторую войну и поддерживавшего заключение союза с Испанией.

До сих пор подобное отношение было традиционным. Но Бедфорд, Сэй, Брук и некоторые другие лорды – Пим, Хэмпден, Сент-Джон и иные члены палаты общин – задумывались о более долгосрочных переменах, чем только об избавлении от «зловредных советников» короля. Эта фраза была освящена временем, шла еще от Средних веков – партии и различные фракции вели борьбу против этих пресловутых «зловредных советников» монарха еще со времен короля Иоанна. Хотели же они несколько большего – передачи реальной власти из рук короля в руки Высшего суда парламента. В этом заключалась единственная гарантия против усиления королевской власти за счет их собственной. Они верили, что именно они сохраняют древнее конституционное равновесие. Однако истина заключалась в том, что закон, как они его понимали и применяли, и местная администрация в Англии поставили повседневную жизнь страны во всех ее аспектах в зависимость от них, но никак не от короны. Вся государственная машина – суды, приходы, городские учреждения – могла функционировать вполне нормально и без короля. Но совсем не могла обойтись без джентри. Другими словами, наличие джентри было обязательно для власти короля, но его существование не было обязательно для них. Ни Бедфорд, ни Пим, ни любой человек из их среды и подумать не мог, чтобы покончить с королевской властью, но намеревались поставить ее в определенные законные рамки. В противном случае они рискуют быть обреченными на продолжение настоящей ситуации, при которой король проводит политику, не имея на то власти, а они, имея власть воспрепятствовать ее проведению, не могут сами проводить ее. Это был настолько естественный вывод, что вначале лишь немногие заметили и прокомментировали его. После нескольких недель заседаний палата общин освоила практику рассылать свои распоряжения и инструкции, касающиеся общественных дел, всем мировым судьям королевства.

В начале парламентской сессии шотландские посланцы прибыли в Лондон, чтобы обсудить с английскими парламентариями условия договора, которым должна была завершиться война. Комитет в Эдинбурге дал им инструкции, некоторые из них отражали ту же конституционную политику, которая вдохновляла Пима и его соратников. Например, они предложили, чтобы будущий договор предусматривал созыв парламента в обеих странах с регулярным интервалом от двух до трех лет.

Шотландцы были хорошо приняты в Лондоне, и им была предоставлена церковь Сент-Антолин, широко известный центр пуританства, для проведения служб. Туда шотландских проповедников, и прежде всего великолепного Хендерсона, приходило послушать такое огромное количество людей, что многим не находилось места в церкви и они толпились под окнами на улице, ловя каждое его слово. Тридцать лет звучавшие насмешливые шутки по поводу долгих проповедей «наших братьев из Шотландии» сразу же прекратились, теперь все испытывали только дружеские чувства и восхищение.

Король же с самого начала столкнулся в парламенте c внушительной, объединившейся в единый союз оппозицией, которая была представлена его оппонентами и шотландцами. В сложившихся обстоятельствах было опрометчивым со стороны лорда – хранителя печати Финча попытаться в первый же день заседаний оправдать летнюю войну, заявив, что король начал ее не по совету одного или двух министров, а согласно решению всего его Совета. Произнеся эту речь, он бросил тень на верных слуг короля и не дал Карлу опереться в парламенте даже на тех, кто пользовался личной популярностью.

Страффорд, наслаждаясь последними спокойными часами в своем доме в Йоркшире, осудил глупое высказывание Финча. У него сложилось ясное представление о способностях Пима, и его ожидания в отношении нынешнего парламента были далеки от оптимистичных надежд короля. Его неодобрение того, что сказал Финч, показывает, что он искренне надеялся направить гнев критиков короля в возможно большей степени на себя. Архиепископ тоже вряд ли мог избежать их ярость, но Страффорд был более на виду из них двоих за последний год и был твердо уверен, что палата общин непременно обвинит его первым. В своей жизни он видел работу трех последовательно сменявших друг друга парламентов, как они, истощая свои силы, гневно нападали на фаворита короля Бекингема. Теперь ему грозила опасность попасть в ту же самую ситуацию. Но исход обещал быть другим. Король так и не позволил судить Бекингема, так что вина фаворита всегда оставалась под сомнением. Но если этому парламенту будет позволено выдвинуть обвинение против Страффорда, то его члены непременно откажутся от огульного его поношения и предъявят серьезные претензии, основанные, к удовлетворению палаты лордов, на нарушении им закона. Одно дело было безосновательно назвать человека «источником всех зол», как Бекингема, и совсем иное – доказать факт измены Страффорда, получившего прозвище «Черный тиран Том», и это притом, что он не совершил ничего преступного.

Итак, Страффорд принял окончательное решение. Он открыто выступит как человек, ответственный за политику короля, и даст ответ на любые обвинения, которые Пим и палата общин выдвинут против него. И он докажет их несостоятельность. Он разбирался в законах Англии столь же хорошо, как любой юрист страны, и был в них более сведущ, чем Джон Пим. Он верил, что добрая половина тех обеспокоенных и рассерженных джентльменов, чье недовольство теперь было обращено против него, как виновника всех их бед, будет удивлена и потрясена, когда они увидят всю необоснованнось его обвинения и услышат его аргументы, которые он постарается наиболее доходчиво изложить. Он был уверен, что, несмотря на все расчеты Пима, обвинение, выдвинутое против него, непременно провалится. Если обвинение не будет доказано, палата общин обособится от палаты лордов, и в ней самой произойдет раскол. Это даст королю возможность быстро и с пользой для себя использовать этот момент слабости, он сможет вернуть себе многое из упущенного им, может, даже все. Вероятно, такие мысли были у Страффорда, когда он покидал Йоркшир.

Действительно, он не сильно-то и просчитался. Партия с Джоном Пимом была близка к завершению. Если бы Страффорда поддержали король и придворная партия с той же настойчивостью, как Пима поддерживал парламент, он вполне мог бы добиться успеха; не раз между темным ноябрем 1640 г., когда начался поединок, и ярким маем 1641 г., когда он завершился, временами всем казалось, что Страффорд вот-вот одержит победу.

Джон Пим с самого начала заседаний парламента 3 ноября старался избежать любого неверного шага. К удивлению многих, в течение недели ни слова не было сказано о Страффорде. В первые дни принимались к рассмотрению любые жалобы. Это была правильная стратегия, потому что жалоб на злоупотребления королевского правительства было множество, и самых разнообразных. Позднее Пим смог бы выбрать из них нужную ему, а какую-то оставить без внимания, в зависимости от того, как изменялось настроение в парламенте.

В Коротком парламенте критики короля приняли с полдюжины петиций с жалобами от графств. В первую неделю работы Долгого парламента уже поступило около двадцати петиций, большинство из них было от графств и городов, отдельные – от частных лиц, они были направлены против «корабельных денег», нововведений в области вероучения, приговоров Звездной палаты и монополий. Госпожа Бертон и госпожа Баствик подали петицию с просьбой об освобождении своих мужей, а Оливер Кромвель, депутат от Кембриджа, поднял вопрос о деле Лилберна. К составлению петиций призывали наиболее активные критики короля. Народ не был склонен выражать свои чувства в письменной форме, заявляя о себе в спорах в пивных, на церковных папертях и на рыночных площадях. Но именно в петициях в эту осень несчастливого и тревожного года нашли свое выражение мысли и чувства большого числа королевских подданных.

Пим с присущим ему мастерством вплел эти жалобы в ткань своей антиправительственной речи, произнесенной им в конце первой недели работы парламента. На основании их, сказал он, можно сделать следующие выводы. Было развернуто наступление на древние привилегии парламента, его работа зачастую прерывалась на длительное время, его члены подвергались аресту просто за то, что осмеливались высказывать свое мнение. Преследовалась истинная вера, предпочтение отдавалось тем клирикам, которые проповедовали о «дарованной Богом королю абсолютной власти, дававшей ему право поступать в отношении нас так, как он сочтет нужным». Свободу подданного ограничивали незаконные налоги, возрожденные устаревшие законы и преимущества, предоставляемые монополистам. Звездная палата, некогда дававшая защиту бедным от всякого рода притеснений, стала просто «инструментом защиты монополистов, скрывая всякие пагубные деяния под маской общественного блага». Королевским подданным также угрожало вторжение иностранных и ирландских войск. После этой глубокой и развернутой критической оценки существующего положения он потребовал признать за парламентом право и обязанность «заявлять о необходимости рассматривать дело только по закону в сомнительных обстоятельствах и обязательно применять закон там, где дело не вызывает сомнений».

10 ноября Джордж Дигби, представляя жалобы жителей Дорсета, показал себя оратором, умевшим убеждать и очаровывать своих слушателей. Он был старшим сыном графа Бристольского и зятем графа Бедфорда и принадлежал к партии недовольных аристократов, которые сторонились королевского двора. Он был талантливым и привлекательным молодым человеком, хотя дилетантом в науке, и хотел сделать карьеру при дворе, но после крупной ссоры получил выговор от короля и, удрученный, покинул его. Этот новый рекрут в войске Пима сделал себе известность своим предложением – подготовить документ под названием Ремонстрация, направленный против министров, ответственных за королевскую политику. Идея была хорошо воспринята, и сразу же был назначен комитет для сбора необходимого материала.

Другие выступавшие в этот и следующий день подхватили тему о жалобах, прозвучавшую в речи Пима, и дополнили ее новыми фактами. Сэр Джон Коулпепер представил петицию от Кента; раскритиковал «корабельные деньги», монополии и дорогие расходы на рекрутов. Сэр Эдуард Деринг, ученый и исследователь, который также представлял графство Кент, был уязвлен отказом Лода на его ходатайство об одном священнике-пуританине. Он первый назвал Лода по имени, обвинив, что «он – источник всех наших бед». Раздалось несколько голосов в защиту королевского правительства, и тут слово взял Уильям Уиддерингтон, в недавнем прошлом шериф Нортумберленда, а теперь его представитель в парламенте. Когда он, как лояльный житель пограничья, высказался о вторгшихся шотландцах как о мятежниках, Дензил Хоулс, вспыльчивый представитель от Дорчестера, заставил его взять оскорбительные слова обратно.

В среду, 11 ноября, внимание палаты общин поделилось между вопросом о нарушениях закона со стороны монополий и подозрительным поведением секретаря Уиндебэнка. Он с презрением выгнал истеричку миссис Хасси, когда она посетила его этим летом и поведала фантастическую историю о 7 тысячах ирландских папистов, которые скрывались в окрестностях Лондона и только ждали подходящего момента перерезать всем добрым протестантам глотки. Все оживленно обсуждали это потешное дело, когда часов в одиннадцать сэр Джон Клотворти, депутат от Молдона, действовавший, как предполагали, по подсказке Пима, выступил со страстной, но бессвязной речью против Страффорда. Это было преддверием хорошо спланированной атаки, начать которую Пим намеревался, когда ей придет время.

Его решение было продиктовано, вероятно, известием, которое он только что получил. Страффорд, прибыв в Лондон накануне, немедленно явился в палату лордов, чтобы сразу принять участие в ее работе. Пим слишком высоко ценил способности своего противника, чтобы подарить ему хотя бы день для обдумывания контрудара. Как только он узнал, что Страффорд уже в Вестминстере, то не мог дольше медлить. У него уже, конечно, был готов в общих чертах черновик обвинения, и, учитывая, что антипатия к Страффорду была невероятно велика, ему было достаточно выдвинуть веский предлог для его обвинения, как он получил бы всеобщую поддержку всех членов парламента. Джордж Дигби в приступе красноречия осудил Страффорда, которого он едва знал, как «большого врага общественного блага». И только лорд Фолкленд, который сидел рядом со своим другом Эдуардом Хайдом и был депутатом от Ньюпорта на острове Уайт, подал голос и предупредил парламент об опасности слишком быстрого рассмотрения дела без надлежащих доказательств. Опасность затягивания расследования была, по мнению Пима, гораздо большей. К концу длительной утренней сессии парламента он смог передать обвинительное заключение в палату лордов.

Страффорд уже отсутствовал. Зная, что затевалось в палате общин и о чем его уже, вероятно, предупредили, он отбыл в Уайтхолл для консультаций с королем. Было ли принято какое-либо решение в результате этой встречи, остается неизвестным. Но Страффорд просчитался относительно скорости действий Пима и ошибся в выборе времени для своего возвращения. Когда он подошел к дверям палаты лордов, Пим совместно с делегацией палаты общин уже передал им обвинительный акт. Страффорд был вынужден уйти, но во второй половине дня он уже оказался в почетном заключении в резиденции Максвелла, пристава черного жезла. Он принял все это с выражением надменного безразличия, а некоторые знавшие его пэры открыто радовались его поражению. Могущественный владыка наконец-то пал.

Вернувшись в палату общин, Пим, продолжив вести наступление по всем фронтам, переключил внимание своих коллег на предосудительное поведение секретаря Уиндебэнка, и они начали обсуждать эту благодатную тему, когда гонец из палаты лордов проинформировал их, что граф Страффорд заключен под стражу. Члены палаты общин поблагодарили его за эту весть.

В течение следующих недель специально назначенный для рассмотрения обвинений, выдвинутых против Страффорда, комитет напряженно работал, допрашивал свидетелей из Ирландии и северных графств, тщательно анализировал бесчисленное количество поступавшей информации. Время от времени он делал сообщения, и пункты обвинения обсуждались в парламенте. На случай, если бы для обвинения не хватило твердых доказательств, Пим также рассматривал возможность принятия парламентом специального билля, согласно которому любое лицо могло быть осуждено за особо тяжкое преступление. И тогда со Страффордом удалось бы быстро расправиться. Подобный парламентский билль просто объявлял, что человек виновен в измене. При этом не надо было ссылаться на какие-либо статьи закона. Была достаточна общая презумпция вины, или, выражаясь более цинично, всеобщая ненависть к жертве. Эта беспощадная практика имела место во время Войны Алой и Белой розы, но с тех пор больше не применялась.

Продолжалась подготовка к суду над Страффордом, но это не мешало палате общин рассматривать и другие вопросы. Пим намеренно не позволял делу по обвинению Страффорда стать «главной проблемой» в данный момент, которой только бы и занимался парламент. Каждый день в палату общин продолжали поступать претензии и жалобы. В первую очередь они касались вероисповедных вопросов. Критика религиозной политики короля объяснялась в первую очередь тем, что он покровительствовал католикам, и при архиепископе Лоде все больше усиливалось их влияние в церкви. Члены палаты общин категорически отказывались принимать причастие в Вестминстерской церкви Сент-Маргарет до тех пор, пока алтарная преграда не была удалена, а престол не перенесен в центральный неф. Но ни один член парламента еще не высказался ни против организационной стороны церкви, ни против епископата в целом. Симпатия к шотландцам вовсе не предполагала рабское желание подражать во всем их поведению, и, хотя всего лишь меньшинство в палате общин было настроено оппозиционно к епископату, Пим, зная об этом, не поощрял в данный момент их необдуманных устремлений, чтобы не вызвать раскол среди своих сторонников.

Самый умный оппонент Лода в самой церкви, Джон Уильямс, епископ Линкольна, 16 ноября при всеобщем ликовании народа занял свое место в палате лордов. Он просидел в Тауэре более трех лет с перерывом в несколько недель, когда был выпущен под залог, чтобы мог посещать заседания Короткого парламента, но ему не дали этого сделать. Уильямс, умеренный церковный деятель, который всегда критиковал Лода за его сосредоточенность на обрядовой стороне церкви, теперь имел славу мученика и прекрасно осознавал прочность своего положения. Его друзья в обеих палатах парламента были в основном и друзьями Пима. Это были Бедфорд, Сэй и Хэмпден. Епископ отличался умом и тактом, обладал присущей валлийцам живостью и очарованием. Он был также человеком честолюбивым и после своего долгого отсутствия видел себя новым создателем и деятелем церкви, который исправит фатальные ошибки архиепископа Лода, поможет церкви встать на срединный путь и восстановит протестантский епископат, основанный на человеческой любви и поддержке лордов и джентри.

Еще большие толпы горожан, чем те, которые приветствовали епископа Уильяма во время его переезда из Тауэра в палату лордов, выстроились вдоль улиц Лондона две недели спустя, 28 ноября, для триумфальной встречи Принна и Бертона, а еще несколькими днями позже так встречали и Баствика. Среди сочувствующих им были и известные люди, которые сопровождали их в экипажах, держа в руках веточки розмарина, напоминающие о памяти и постоянстве. Серо-зеленый цвет розмарина, цвет моря, символизировавший свободу и царство Иисуса Христа, стал в течение следующих десяти лет знаком отличия деятелей крайних взглядов, которые считали, что все люди свободны и равны перед Богом.

Враждебность в отношении католиков еще больше усилилась. Граф Россетти, папский посланник, однажды утром услышал громкий стук в дверь своего дома. К нему явились мировые судьи в сопровождении разгневанной толпы с намерением провести обыск в доме. Сохраняя невозмутимость и любезность, граф вежливо пригласил их войти и показал свои картины и произведения искусства. Сконфуженные, судьи удалились, принеся извинения. Тем не менее по прошествии нескольких недель Россетти, вняв настойчивой просьбе королевы, выехал из своего дома и согласился жить под охраной с королевой-матерью.

Позже король, чтобы обезоружить критиков, избавился от всех придворных католиков, оставив только личных слуг королевы. Короткое лето престарелого архиепископа Тобиаса Мэтью закончилось, он ушел не прощаясь, чтобы погрузиться в философские размышления за чашкой шоколада в кругу своих друзей в Генте. Уот Монтегю продержался дольше, полагаясь на протекцию своего отца, престарелого и набожного графа Манчестерского, и его брата, лорда Мандевиля, одного из самых известных пуритан в палате лордов.

Среди тех, кто помог королю защитить католическое меньшинство в Англии, первым был государственный секретарь Уиндебэнк. Он не был ревнителем какой-либо веры, его жизненные интересы ограничивались получением места при королевском дворе, преумножением своего состояния, основание которого было заложено еще его отцом и дедом, тоже слугами короны. Относительно же того, что он брал деньги от испанцев, выдавал лицензии, разрешавшие рекузантам, то есть лицам, отказывавшимся принимать участие в англиканских богослужениях, не платить за это штрафы и запрещавшие преследование римско-католических священников, то все эти дела были частью его работы. Он был маленьким человеком, который исполнял приказы, не забывая при этом обогащаться. Внезапно, охваченный жестоким холодом ранней зимы, он обнаружил, что он всего лишь одинокий заяц, пытающийся бегством спасти свою драгоценную жизнь от стаи своих преследователей – палаты общин. Джон Глинн, опытный барристер, придерживавшийся строгих кальвинистских взглядов, состоявший в Комитете по религиозным вопросам, сообщил, что 64 священника были освобождены из тюрьмы в предыдущем году по распоряжению Уиндебэнка и что более 70 грамот о помиловании папистов по всему королевству было подписано им; однако самый убийственный вывод заключался в другом факте. Полная сумма штрафов для рекузантов, собранная им в последние тринадцать лет, была чуть больше 4 тысяч фунтов. Они должны были платить шиллинг беднякам каждое воскресенье. Простой подсчет показывал, что если отчетность Уиндебэнка была правильной, то всего лишь около 146 католиков по всей Англии были оштрафованы. Уиндебэнк, услышав об этих обвинениях, поспешил домой и спрятался под кроватью. Посланцам палаты общин, отправившимся на его розыски, слуги сообщили, что он вернулся поздно ночью и, вероятно, проспал заседание. В парламенте его племянник и правая рука Роберт Рид напрасно пытался оправдать своего дядю. Затем он присоединился к нему, и под покровом темноты они отправились на побережье. Стоял густой туман, дул легкий ветер, и они наняли человека, который согласился переправить их в лодке через Ла-Манш. Когда за Уиндебэнком послали из палаты общин во второй раз, он был уже вне пределов досягаемости, во Франции. Он был в безопасности, но уже никогда не был столь счастлив, как прежде. Французский суд был снисходителен к нему, и он не был объявлен в розыск. Его приглашали на модные балы-маскарады, а однажды даже позвали на свадьбу племянницы Ришелье. Но он оставался по-прежнему безутешным, задавая себе вопрос, и всегда напрасно, почему его господин, его король, не оправдал его перед парламентом, просто сказав правду, что он только выполнял его приказы. Уиндебэнк не был рожден, чтобы нести тяжкую ответственность за свою службу или пожертвовать собой, проявив нерассуждающую лояльность, и он оставался до конца позорной жертвой.

Но он ценил доверие своего господина, каким бы несправедливым ни было его наказание. Его коллега, секретарь Вейн, был менее щепетильным; у него также был сын, молодой Гарри, к которому, казалось, он был сильно привязан. Тот был горячим адептом самых необычных религиозных сект и придерживался крайних взглядов в отношении Бога и политики. Старик Вейн был человеком несдержанным, с большим самомнением и ненавидел Страффорда. Весьма вероятно, дома он позволял себе делать намеки и даже рассуждать о том, какие разговоры велись на Королевском совете. Возможно, Уиндебэнк тоже делился подобной информацией с женой и домашними, но никто из них не был пуританином, еще меньше – фанатиком. Более того, старик Вейн, если верить его сыну, оставил заметки о заседаниях Совета, которые были обнаружены среди его частных бумаг. Молодой Вейн, искавший в архиве отца с его разрешения один семейный документ, наткнулся на письменное сообщение о собрании, состоявшемся 5 мая 1640 г., из которого узнал, что Страффорд высказал предложение об использовании ирландской армии против «этого королевства». Вейн сразу оценил важность этого документа и после короткой внутренней борьбы между сыновьей верностью и чувством общественного долга скопировал его для Пима. Джон Пим, чтобы, насколько возможно это было, пощадить чувства молодого Вейна, скопировал документ еще раз, чтобы источник предательства был менее явным.

Всем было известно, что Страффорд планировал переправить в Шотландию ирландскую армию, чтобы нанести удар шотландцам с тыла. Но подобное поведение, какое бы возмущение оно ни вызывало, невозможно было квалифицировать как измену, потому что на тот период шотландцы были в состоянии войны, и Страффорд, занимая пост королевского министра, был обязан рассматривать все средства, с помощью которых можно было победить противника. Его пэры, как бы они ни осуждали его антишотландскую политику, вряд ли могли бы, рассуждая логически, назвать его действия изменой.

Но документ, обсуждавшийся на Совете, копия которого сейчас находилась в руках Пима, можно было интерпретировать более опасным образом. «Ирландскую армию вы можете использовать здесь, против этого королевства…» Какого королевства? Ответа на это в документе не было. А что, если Страффорд, разгневанный поведением Короткого парламента и раздраженный сопротивлением англичан королевской политике, имел в виду не Шотландию, а Англию? Не предлагал ли он направить ирландские войска не на подавление восставших шотландцев, а против непокорных англичан?

Такое толкование было вполне вероятным. Возможно, Джон Пим искренне верил этому. Известная всем безжалостность приемов Страффорда и, в не меньшей степени, широко распространенное мнение, что король вел переговоры с испанскими Нидерландами о предоставлении ими военной помощи, делали такое толкование вполне вероятным. Если эти слова действительно заслуживают доверия, то в таком случае поступок Страффорда носит откровенно предательский характер: он советовал королю начать войну против своих мирных подданных и предлагал средства для этого.

Такова была ужасная цена свидетельства, которое предоставил молодой Вейн. Но как его можно было использовать? Молодой Вейн не желал, чтобы его копание в частных бумагах отца было разоблачено, было бы лучше, если бы старому Вейну было предложено самому свидетельствовать против Страффорда. Палата общин приняла единогласное решение отправить посланца к королю за разрешением под присягой опросить членов Тайного совета, чтобы они рассказали, что произошло на Совете. Просьба поставила короля в затруднительное положение – сложно было представить более возмутительное вторжение в «святая святых» правительства. Но если бы король отказался разрешить это, то его отказ означал бы, что он сомневается в невиновности Страффорда или ему есть что скрывать. Из двух зол он, должно быть, выбрал меньшее, когда 4 декабря дал парламенту разрешение допросить своих советников. Посол Венеции, знавший все хитрости искусства управления Республикой, упоминал об этом требовании палаты общин как о наиболее серьезном покушении на суверенитет короля, когда-либо имевшем место прежде, и говорил о его уступке как крайне неразумной. Несомненно, это решение заставило еще остававшихся ему верных советников усомниться, стоило ли и дальше сохранять ему лояльность, ставить ее выше своих собственных интересов и давать ему совет, который позднее может обернуться против них.

После бегства секретаря Уиндебэнка, которого король, по сути, отказался открыто поддержать, он уже не имел своего влиятельного представителя в палате общин. Указ, что ни один монополист не может получить место в палате, делал исключение для нескольких возможных представителей короля. Когда 7 декабря палата общин приняла решение, что «корабельные деньги» являются незаконным налогом, стало очевидным, что любые члены палаты, которые необдуманно поддерживают короля, могут быть исключены из ее состава или их деятельность может быть приостановлена на том основании, что, тем или иным образом, они были причастны к сбору «корабельных денег». Основными правонарушителями при взыскании этого налога были королевские судьи, и лорд Фолкленд самым решительным образом направил теперь огонь батарей палаты общин против судейских работников и самого лорда – хранителя печати. Наибольшую ответственность, по заявлению лорда, нес Финч. После столь сурового обвинения вопрос о начале судебного преследования лорда – хранителя печати был только вопросом времени.

Официальное обвинение Финча было отложено на несколько дней вследствие появления новой проблемы. 11 декабря член парламента Генри Вейн подал петицию о корнях и ветвях, под которой стояло 15 тысяч подписей лондонцев и которая требовала отмены безбожного института епископов «целиком и полностью». Эта петиция, принимая во внимание царивший в Лондоне неистовый дух пуританства, была, по мнению Пима, явно не ко времени, потому что она могла разделить палату на два лагеря. Пиму удалось передать ее в Комитет по религиозным вопросам. Он никак не ответил лондонцам на их запрос, но добился, что перенаправил их возмущение на каноны Лода и на него самого. Главными ораторами были сэр Уолтер Стрикленд и сэр Эдуард Деринг. Деринг уже произнес несколько хлестких фраз во время прений, заявив, что если Лод и не собирался стать папой римским, то уж точно патриархом Ламбетским. Он посетовал, что дозволяются зловредные папистские книжонки, а здравое учение церкви подпадает под запрещение одним росчерком пера. Далее в своей впечатляющей речи раскритиковал каноны Лода, принятые епископатом весной. Отсюда был всего один шаг к обвинению Лода и его главного помощника Мэтью Рена, имевшего место 18 декабря. Рену было позволено остаться на свободе под залог в 10 тысяч фунтов, но Лод, в отношении которого, как главного поджигателя прошедшей войны, шотландские представители требовали вынесения справедливого приговора, должен был быть немедленно заключен под стражу в доме парламентского пристава, который попросил отпустить Лода в его резиденцию в Ламбете, чтобы тот мог взять с собой самое необходимое и некоторые книги. Ему дали на это разрешение, проявив милость к сломленному старому человеку. Лод провел в Ламбете короткий день за просмотром своих бумаг, и ему было позволено в последний раз отслужить вечерню в присутствии своих домочадцев в домовой часовне. Это была пятница, 18 декабря, за неделю до Рождества, и он почерпнул глубокое утешение от главы 5-й Книги пророка Исайи и от псалмов, полагавшихся на тот день.

«Возвышают реки, Господи, возвышают реки голос свой… Блажен человек, которого вразумляешь Ты, Господи. Чтобы дать ему покой в бедственные дни, доколе нечестивому выроется яма. Толпой устремляются они на душу праведника и осуждают кровь неповинную.

Но Господь – защита моя.»

Лод обратился с просьбой покинуть Ламбет после наступления темноты, чтобы «избежать встречи с любопытствующей толпой». Но, когда спускался к реке к лодке, его ожидал приятный сюрприз. Позднее он так вспоминал об этом: «Сотни моих бедных соседей стояли там, и молились о моем спасении. За что я благодарен Господу и благословляю этих людей».

В этот момент нападки на институт епископата превратились в личные нападки на Лода и Рена. И тогда Пим привлек внимание палаты общин к не менее спорному вопросу – о лорде – хранителе печати Финче. 21 декабря, три дня спустя после того, как архиепископ был отправлен в тюрьму, Финч предстал перед палатой общин без головного убора, чтобы ответить на обвинения, единодушно выдвинутые против него. При этом не был подан ни один голос против. Нельзя сказать, что его ненавидели так же страстно и злобно, как Страффорда и Лода, но, вероятно, вряд кого в Англии не любили так, как его. Во время своего последнего появления в ранге лорда – хранителя печати он держался с неожиданным достоинством и сдержанностью, спокойно опроверг утверждения Фолкленда, что был подкуплен, чтобы объявить законность взимания «корабельных денег», и подтвердил, что интерпретировал положения закона, оставаясь верным ему, как он его понимал. Однако заранее сделал необходимые приготовления и еще до того, как палата общин снова собралась утром 22 декабря, ступил на борт корабля в холодных предрассветных сумерках, отплыв в Голландию. Уиндебэнк отправился в Париж, Тоби Мэтью – в Гент, Финч – в Гаагу; они были первыми среди английских беженцев, которые в следующие 20 лет станут привычными и в итоге надоевшими гостями в небольших городках Нидерландов, в Париже и французской провинции и даже в Венеции, Мадриде и Риме. Живя в стесненных обстоятельствах и проводя время в разговорах о прошлом, которое в их воспоминаниях казалось более славным и значительным, чем это было на самом деле, они сохраняли свои английские обычаи и джентльменские привычки и верили в будущее, когда они и король снова вернут себе все, что они потеряли. Финч был одним из тех, кому повезло: он дожил до этого времени. В 76-летнем возрасте он триумфально вернулся на свое место в палате лордов.

Палата общин тем временем продолжила дело по обвинению Финча даже после его бегства, так как было необходимо доказать наличие правонарушений, совершенных именем королевской власти теми людьми, кого лично назначил король. Как удачно выразился Фолкленд, продолжавший расследование, «он использовал закон против закона; я могу сказать – это было Felo de se (самоубийство)». Фолкленд среди всех тех членов палаты, кто в последние месяцы поддерживал политику Пима, имел самые глубокие взгляды на политическую теорию, он был более философом и теоретиком, чем человеком практики. Должно быть, видел более ясно, чем другие, что атака на канцлера и судей, даже при условии, что она велась на законных основаниях, должна была иметь скорее революционный, а не оздоровительный и укрепляющий эффект на законную структуру государства.

Его друг Эдуард Хайд, практикующий барристер и человек дела, в итоге пришел к осознанному пониманию, что действия главенствующей в палате общин группировки были революционными с самого начала. Но зимой 1640/41 г. он был красноречивым и последовательным, как и Фолкленд, сторонником лишения короля тех властных полномочий, которые тот старался закрепить за собой. В то время как поддерживающая короля фракция была целью критики Фолкленда, Хайд был основным оратором, выступавшим против прерогативных судов, запрета которых палата начала настойчиво требовать.

В конце года стало ясно, что требования и манера работы этого парламента отличны от тех, которые были у его предшественников. Прежние парламенты критиковали политику короля, этот – самого короля. Даже такой документ, как петиция о праве, одобренный парламентом 1628 г., был попыткой только приостановить проведение королем непопулярной политики – она запрещала ему использовать свою власть набирать войска, используя такие прерогативы, которые позволяли карать и контролировать тех, кто был против такой политики. Это ни в коей мере не ограничивало суверенитет самого короля.

Однако Долгий парламент (как его стали называть) подверг уничтожающей критике основы суверенитета. Это не было сделано в духе помпезных политических заявлений, это было сделано в прямой деловой манере, присущей Пиму, конкретно по пунктам. Заявляя о своем праве проводить расследования в такой области, как сбор «корабельных денег» и налог на содержание рекрутов, палата общин тем самым молчаливо намекала, что все административные чиновники королевства были подотчетны не королю, а парламенту. Это говорило о праве парламента знать, что происходило на закрытых советах короля, и о праве спрашивать с королевских советников. Если мелкие королевские чиновники должны были отвечать перед парламентом, то почему нельзя было это сделать в отношении министров? И даже короля? Обвиняя судей, парламент говорил, что он один может решать, что есть закон, что парламент, а не король – источник правосудия. Из этого следовало, что прерогативные суды должны прекратить свое существование. Если сам король не является источником правосудия, ни один суд не может функционировать только от имени его власти. Высокий суд парламента оставался, он мог преследовать людей в судебном порядке, он являлся олицетворением королевского правосудия. Король в рамках парламента был источником закона, но не король сам по себе.

Два столпа, поддерживавшие монархию, оставались – государственные доходы и армия. В конце года палата общин, рассматривая злоупотребления в области монополий, налогообложения фермеров и другие нарушения, попросила допросить чиновников, собиравших налоги, и проверить их бухгалтерские книги. Король удовлетворил просьбу палаты, и снова из-за боязни быть заподозренным в том, что он что-то скрывает и что могло бы привести к серьезным последствиям. Результатом проверки было распоряжение палаты общин, появившееся вскоре после Рождества, что таможенные чиновники не должны больше платить деньги в королевскую казну, а лишь выделять необходимые денежные суммы на ежедневные расходы королевского двора. В ответ на это беспрецедентное наглое заявление король был вынужден промолчать и подчиниться. Денежные выплаты шотландцам должны были произойти после заключения договора; предстояло еще выплатить остатки денег английской армии. Теперь все решения об этом проходили через парламент. Парламент, а не король получал теперь кредит от лондонских банкиров.

Вопрос об армии оставался нерешенным. Новобранцы из разных мест были распущены по домам, но кавалерия и те отряды пехоты, которые были набраны сторонниками короля, не были демобилизованы. Когда шесть северных графств все еще были оккупированы шотландскими войсками, а мирный договор еще не был подписан, было вполне предусмотрительным продолжать содержать какую-то часть английской армии, хотя всех офицеров-католиков, и среди них доблестного Джона Смита, попросили подать в отставку. В связи с обвинением Страффорда пост главнокомандующего оставался вакантным, и король назначил вместо него графа Эссекского, которому доверял парламент и любили солдаты и который не был враждебен королю.

Парламент под руководством Пима навел порядок во всех делах, за исключением контроля над армией и ее будущего. Король все еще обладал правом роспуска парламента по своей воле и не был обязан созывать его, он делал это, когда хотел. Чтобы ограничить его в этом последнем праве, юристы парламента раскопали старый, так и не принятый Билль времен короля Эдуарда III о ежегодном созыве парламента. В осовремененной форме этот документ был обсужден в палате общин в конце декабря. Два месяца продолжалась конституционная революция в каждой важной области управления, но король так и не предпринял никаких контрмер. Палата общин настолько усилилась во всех отношениях, что было сложно заставить ее отступить с тех позиций, которые она отвоевала.

В подобных обстоятельствах при королевском дворе должна была бы господствовать мрачная атмосфера, но в декабре венецианский посланник с некоторым недоумением сообщал, что король и его друзья находятся в бодром настроении. Смерть дочери, четырехлетней принцессы Анны, в начале декабря королева, вероятно, переживала острее, чем король; ее здоровье было быстро подорвано чувством тревоги и нервным напряжением, и во время этих тяжелых месяцев она потеряла вес и сон, находилась на грани истерии и начинала рыдать по самым пустяковым поводам. Физическое и эмоциональное состояние короля было совершенно иным. Он был спокоен, а здоровье – великолепным. Распорядок его личной жизни сохранялся неизменным, он регулярно молился, и его поддерживало неизменное убеждение, что Бог может наказать его за какие-то проступки, но не оставит без защиты своего праведного короля. Он не сомневался, что в итоге одержит победу над своими врагами.

Его надежды в ту зиму 1640/41 г. были на помощь Дома Оранских. Барон де Хеенфлит, голландский дипломат, который прошлым летом расстроил союз короля с Испанией, занялся тайно по каким-то своим соображениям разработкой нового проекта. К середине декабря всем уже стало известно при дворе, что единственный сын принца Фредерика Генриха Оранского должен жениться на одной из королевских дочерей. Принц Оранский, богатый и могущественный аристократ, был командующим войсками протестанской Республики Соединенных провинций и ее штатгальтером. Связь Дома Оранских с голландским народом была уникальной. Три принца этого Дома – Вильгельм I Молчаливый и два его сына, Мориц и Фредерик Генрих, – управляли Голландией на протяжении семидесяти лет ее освободительной войны против Испании. Положение Фредерика Генриха было столь же прочным, как у любого правящего суверенного монарха, и он обладал гораздо большим авторитетом, чем король Карл.

Принц Оранский страстно желал, чтобы его семейство стояло на равных с правящими домами Европы; позднее он женился на прекрасной Амалии фон Сольмс, фрейлине Елизаветы Богемской, и его жена, стремясь устроить будущее их единственного сына, уговорила этого мудрого государственного деятеля связать его судьбу с династией Стюартов, имевшей нелегкую судьбу. Принц предложил выплатить предварительно королю Карлу 100 тысяч фунтов и попросил, чтобы принцесса, будущая невеста его сына, была отправлена в Голландию для завершения своего обучения. Пятилетней принцессе Елизавете предполагаемый жених подарил драгоценный камень стоимостью 1000 фунтов. Договоренность о браке была почти достигнута, когда принцесса Оранская умудрилась сообщить об этом королеве Богемии, от которой это дело тщательно скрывали. Бедная королева открыто выразила свою радость этим семейным известием, но была глубоко оскорблена, что ее брат все это делал втайне. У нее были справедливые подозрения, что от нее что-то скрывали, и наконец догадалась с горечью, что это было. На протяжении многих лет она верила в молчаливую договоренность со своим братом, что он выдаст свою старшую дочь за ее старшего сына. Она сразу написала своему верному другу при английском дворе, умоляя его использовать все свое влияние, чтобы помешать честолюбивым принцу и принцессе Оранским похитить невесту ее сына. Ее подозрения оправдались. Хенфлиту стало известно, что король Карл, отчаянно нуждаясь в союзнике и немедленной финансовой помощи, решил выдать замуж старшую дочь вместо младшей. И к середине января 1641 г. невестой 12-летнего принца Вильгельма стала миловидная 9-летняя принцесса Мария.

Заключив столь нужный союз и получив финансовую помощь, король почувствовал себя уверенней. Он начал собирать силы для контратаки. Бегство Финча оставляло свободным его место «на мешке с шерстью», и теперь можно было назначить своего человека. Король сделал лордом – хранителем печати сэра Эдуарда Литтлтона, а сэр Джон Бэнкс, до той поры бывший генеральным прокурором, был переведен на место Литтлтона, главного судьи по делам общей юрисдикции, сэр Эдуард Херберт был назначен вместо Бэнкса генеральным прокурором. Все эти люди были лояльны короне и поддерживали «корабельные деньги». Но, как бы в виде акта примирения после этих назначений, король предоставил доходный пост генерального солиситора Оливеру Сент-Джону, который защищал в суде Хэмпдена. То, что он получал реальные юридические полномочия, имело важнейшее значение, потому что конфликт между ним и парламентом заключался именно в интерпретации закона. В теории ни одна из сторон не желала никаких инноваций. Король утверждал, что его видение законов, которым давали толкование Финч, Страффорд и Бэнкс, было правильным. Пим и его друзья, которых поддерживали видные и опытные барристеры, такие как Мейнард, Селден и Хайд, опиравшиеся на труды покойного сэра Эдуарда Кока, были уверены, что интерпретация закона королевскими советниками подрывает его. Никто из обеих партий не отрицал, что закон уже существует, только требовалось применить его на деле.

Все эти противоречивые мнения должны были сыграть важную роль в приближавшемся суде над Страффордом. Если он смог бы опровергнуть обвинение прокуроров, что касались исполнения его официальных обязанностей как представителя короля, то это подорвало бы широко распространенное мнение среди законопослушных англичан, от барристеров до сельских судей, что король поступает против закона. В случае если это мнение будет поколеблено, то у короля появится возможность продемонстрировать, что обвинение может быть двойственным и что его генеральный прокурор может выдвигать обвинение против его оппонентов столь же эффективно, как и они, в свою очередь, могут выдвигать обвинение против его министров. Такая политика требовала терпения нужных людей на нужном месте и в нужное время. У короля, к сожалению, не было кадрового резерва. Самые блестящие юристы, смелые и решительные, были на стороне оппозиции. Финч показал свою несостоятельность в условиях кризиса и бежал. Литтлтон и Херберт были честными и надежными людьми, и это были самые лучшие назначения, которые только можно было сделать в данных обстоятельствах. Но им недоставало смелости и понимания задач, стоявших перед ними.

Эти назначения приоткрывали намерения короля. Он старался привлечь на свою сторону менее яростных критиков его политики среди пэров, оппозиционные настроения которых были не столь фундаментальны, скорее это было случайностью. Это были люди, которые были недовольны тем, как осуществлялось руководство войсками во время шотландских войн, но они были традиционно связаны с двором и были скорее слугами короны, но никак ее оппонентами. Хотя и были протестантами, но по своим религиозным симпатиям не примыкали ни к пуританам, ни к пресвитерианам. Король имел также виды на лорда Бристоля, который был представителем оппозиционных пэров в Йорке. Он намечал себе в соратники Бедфорда и умеренного Хертфорда, веря, вполне обоснованно, что этих людей можно увести из лагеря непримиримых и создающих проблемы Брука и Сэя, опасного и мрачного Уорвика. Если будет положено хорошее начало по вербовке сторонников в палате лордов, то подобную практику можно распространить и на палату общин. Опасения тех людей, которые были обеспокоены решениями короля в области государственного управления в последние годы своего правления, не получили своего подтверждения благодаря умеренной политике короля. В то же время у них появились подозрения в отношении критиков короля, имевших крайние взгляды. Некоторые из более экстремистских последователей Пима намеревались «перевернуть» также некоторые привычные для всех вещи, но важные для них – прежде всего взаимоотношения церкви и государства и саму социальную иерархию. Было только делом времени и терпения для короля дождаться момента, когда столь сильные антиправительственные настроения, существовавшие в конце 1640 г., постепенно начнут обращаться против самой оппозиционной партии.

Это стало основным содержанием политики короля Карла в течение следующих месяцев, но не единственным. Он чувствовал крайнюю необходимость, а королева ощущала это в еще большей степени, иметь в запасе верные альтернативные варианты, если его долговременная политика не сразу даст свои результаты. Король продолжал контролировать армию, и, несмотря на то что он сделал главнокомандующим графа Эссекского, он знал, что значительное число армейских офицеров, бывших прежде придворными, были преданы или ему, или королеве, или, по крайней мере, настроены против Пима, пуритан и ковенантеров. Многие из офицеров-католиков были вынуждены уволиться из армии, но король поддерживал связь с лучшими из них. Он пожелал произвести капитана Джона Смита в баронеты, но тот отказался, объяснив, что у него слишком небольшое состояние, чтобы можно было соответствовать своему новому столь высокому титулу. Он был, естественно, в прекрасных отношениях с молодыми аристократами, которые входили в его личную гвардию и придавали парадный вид его двору, это были: Гарри Джермин, шталмейстер королевы; Джордж Горинг, комендант Портсмута и сын лорда Горинга, фаворита королевы; Гарри Перси, брат Нортумберленда Джона Саклинга и Уильяма Давенанта, поэтов и придворных, ставших солдатами; Хью Поллард, Джон Беркли, Джон Эшбернам и Гарри Уилмот, отличившийся при Ньюберне, если это можно так назвать. Можно также упомянуть ирландского офицера Дэниела О'Нила. Новообращенный протестант и хорошо известный при дворе, он по рождению был племянником Реда О'Нила, изгнанника графа Тирона и тайно признанным вождем католической Ирландии.

Эти люди были придворными в первые месяцы 1641 г.; некоторые из них совмещали свои военные обязанности c парламентскими, это были люди короля, которые сумели получить места в палате общин. Они встречались в вестминстерских тавернах, а некоторые из них посещали гостиную королевы. Их роль в политике и при дворе не имела ничего общего с выжидательной и примиряющей политикой короля. Они представляли собой новую формирующуюся ударную силу, вдохновителем которой выступала королева.

Пим, который стремился всегда быть в курсе всех дел, не мог не знать о существовавшем в окружении королевы «военном кружке». Но его больше заботило в первые недели 1641 г., как предотвратить раскол в палате общин, что сыграло бы на руку королю. На протяжении первых восьми недель работы парламентарии в палате общин были настолько заняты обсуждением текущей повестки дня, что даже не заметили, в каких дискомфортных условиях заседают. Так, многие окна были разбиты. Это не имело значения во время заседания Короткого парламента в весеннюю пору, но теперь декабрьский холодный дождь проникал внутрь помещения через разбитые стекла, в то время как парламентарии рассматривали насущные проблемы государства. И только 4 января после предпринятых ими усилий окна были застеклены.

Эта забота о личном комфорте свидетельствовала о некоей несогласованности в деятельности членов палаты общин, что представляло опасность для Пима, особенно когда пуритане в палате общин и в Сити, поощряемые шотландцами, практически вышли из-под его контроля. По мнению Пима, момент был неподходящий, чтобы прислушиваться к громким требованиям покончить с епископатом. «Отмена» уже устоявшихся институтов, несомненно, посеяла бы тревогу среди большинства умеренных деятелей. Он был терпелив, прилагая все усилия, чтобы направить энтузиазм пуритан в другое русло. Пусть они обличают римокатоликов, пусть критикуют расплодившееся множество бездеятельных клириков, пусть проведут следствие, откуда в английских церквях появилось такое количество идолопоклоннических образов, и, к примеру, обвинят в этом доктора Косина, который выставил на всеобщее обозрение несколько икон на своем приходе в Дареме. Пусть будет вынесен вотум недоверия тем священникам, которые проповедовали против шотландцев и Короткого парламента. Пусть заставят вице-канцлера Оксфорда доктора Кристофера Поттера, ректора Куинс-колледжа и духовника короля, просить прощения на коленях у палаты общин, потому что он отстранил от служения доктора Генри Уилкинсона из Магдален-Холл за проповедничество. Но, несмотря на Лондонскую петицию и несмотря на Кентскую петицию, принятую в поддержку первой в январе, Пим не позволил обсудить вопрос о епископах.

Наряду с этим вопросом молитвенник тоже находился под его защитой от гнева суровых пуритан. Обе палаты официально выступали за его всеобщее использование по всей Англии, а религиозные собрания не поощрялись. Использование молитвенника и обязательное посещение приходской церкви по воскресеньям было закреплено актом парламента в правление королевы Елизаветы. Поскольку палата общин настаивала, что она должна охранять закон, то не была намерена поступиться этим Елизаветинским актом ради интересов меньшинства, каким бы шумным оно ни было.

Для Пима ситуация была непростой. В то время как шотландцы горячо настаивали на реформе англиканской церкви, он пытался доказать палате общин всю важность представления королю как можно скорее билля о более частых созывах парламента. Интервал в три года вместо одного по старому биллю времен короля Эдуарда III – это был самый большой срок, на который они соглашались. Так называемый Трехгодичный билль прошел через третье чтение 20 января 1641 г. Едва он был передан из палаты общин в палату лордов для его одобрения, как агитация против епископов началась снова, на этот раз в форме петиции от многочисленных пасторов, требующих реформы церкви и жалующихся, в частности, на то, что епископы часто занимают светские должности.

Сам король усугубил ситуацию. На выездной сессии суда присяжных в Лондоне одного из городских клириков судили по закону Елизаветинского времени, согласно которому въезд священника Римско-католической церкви в страну рассматривался как государственное преступление. Обвиняемого звали Джон Гудмен, и он был родственником несчастного епископа Глостерского, в то время его ошибочно считали братом епископа. Отец Гудмен учился в Дуэ для участия в английской миссии и был обречен на мученичество, если бы осмелился приехать в страну. Он был первым, кого судили по этому закону за много лет, и надеялся, вполне понятно, что спасение может прийти только от его величества. И надеялся не напрасно. Карл по просьбе королевы отстрочил 22 января исполнение смертного приговора в отношении Гудмена. Случившийся в Лондоне протест на время отвлек внимание от других дел, и в Сити отказались предоставить очередный транш обещанного кредита, пока Гудмен не отправится на виселицу. Все денежные переводы шли на нужды армии, и король был заинтересован, чтобы деньги дошли по назначению, поскольку не в последнюю очередь возлагал надежды, что армия останется ему верной.

В течение следующих десяти дней судьба отца Гудмена решалась во время встреч короля и обеих палат парламента в банкетном зале Уайтхолла. Король в отсутствии почти всех своих советников, на чье особое красноречие обычно полагался, проявлял в переговорах завидное упорство и держался достойно. Первая встреча была посвящена в основном вопросу церкви; Карл твердо заявил, что пойдет на реформу, но не на коренные перемены, и сказал, что хотел бы, чтобы все оставалось как при королеве Елизавете. Он поступил правильно, упомянув Елизавету, при ней сложились нормы законов королевства. Более чем половина участников хотели в итоге, только чтобы в церкви отменили спорные обряды, епископы оставили светские должности и отказались от визитаций и церковных расследований. Пим, который знал, что происходит на встречах, и о неконтролируемом рвении экстремистов, не мог не беспокоиться, что король обращается к людям умеренных взглядов в обеих палатах. Для него это было само по себе удачей, что волнение за судьбу Гудмена передалось членам парламента, который снова ждал лично от короля решения, на этот раз при всеобщем возмущении против папистов и при наличии конкретного запроса на торжество закона. Карл, продолжая сохранять удивительное терпение, передал обеим палатам парламента право вынести окончательное решение по делу Гудмена, но напомнил им, что если священник будет повешен в Англии, то они могут столкнуться с ответными репрессивными мерами в отношении английских купцов и моряков в католических странах. Парламентарии разошлись, чтобы обдумать это в спокойной обстановке, а вернувшись пять дней спустя, выступили снова с протестом против продолжавшегося присутствия католиков при дворе и, в частности, против графа Россетти, которого считали папским нунцием. Король терпеливо попытался им объяснить, что граф Россетти не был никаким папским нунцием, но приехал с частной миссией к королеве, ибо в ее брачном договоре было прописано, что она имеет право принимать личного посланника из Ватикана. Он напомнил им, что сам лично изгнал всех католиков из своего придворного окружения, провел в жизнь в прошедшем году уголовные законы, поражавшие в правах католиков, и во многих случаях на деле доказал, что является последовательным противником Римско-католической церкви. На следующий день он передал в палату лордов прошение, которое только что получил от отца Гудмена. В нем благочестивый священник заявлял, что готов скорее умереть, но не стать камнем преткновения между королем и его народом. Ознакомившись с этим трогательным документом, лорды выступили против мстительной палаты общин. Смертная казнь для Гудмена на время была отсрочена.

В пылу споров о дальнейшей судьбе отца Гудмена во время неоднократных встреч представителей двух палат в Уайтхолле, в эти короткие январские дни королевский двор стал свидетелем одного запомнившегося общественного события. Оно случилось в «доме с лестницами», как случайно назвал его сэр Джон Саклинг, близ Хеймаркета. Дом принадлежал младшему брату герцога Леннокса, лихому лорду д'Обиньи, который незадолго до этого совершил побег со своей невестой – пылкой красоткой леди Кэтрин Хауард. Сейчас она была занята подготовкой брачного пира для своей сестры, которая выходила замуж за лорда Брогхилла, одного из многочисленных сыновей лорда Корка. Это был брак галантного юноши 19 лет, имевшего уже пару дуэлей на своем счету, и одной из прекраснейших невест, воспетой в английской поэзии.

Время летело весело для всех, кто был молод и счастлив в тот вечер среды 27 января 1641 г., в то время как Страффорд пребывал в Тауэре, а отец Гудмен в Ньюгейте. Король в Уайтхолле раздумывал, что делать дальше, королева рыдала над своими несбывшимися надеждами, а лондонцы ворчали, проклиная папистов и епископов. Джон Саклинг описал все происходившее для Ричарда Лавлейса, который не был на торжествах, в своей «Балладе о свадьбе». Через два года прекрасная пара молодоженов будет вести жестокую войну в Манстере, лорда д'Обиньи убьют в битве при Эджхилле, его вдова будет думать не о свадьбе, а замыслит государственный переворот, сам же поэт умрет в изгнании.

30 января в палате общин завершилось рассмотрение дела Страффорда, и его доставили из Тауэра в палату лордов, чтобы он выслушал обвинительное заключение. В нем содержалось 9 основных обвинений в нарушении законов, 28 частных эпизодов различных правонарушений, и для зачтения его потребовалось много времени. Когда Страффорд выслушал все обвинения, то попросил дать ему несколько дней для подготовки ответа, и его отвезли обратно в Тауэр. В тот же вечер он написал нежное письмо своей жене и деловое послание верному другу графу Ормонду в Ирландию. В обоих письмах использовал одну и ту же фразу: «ничего серьезного». Так он оценивал выдвинутые против него обвинения и благодарил за все Бога. По его мнению, палата общин не нашла в его деле доказательств государственной измены, и он надеялся на свое оправдание.

В то время как Страффорд, сидя в Тауэре, с оптимизмом смотрел в будущее, анализируя пункты обвинения, Пим с трудом отражал атаки на епископат в палате общин. Принимавший в дебатах об управлении церковью Джордж Дигби решительно поддержал Трехгодичный билль, который ждал подписи короля. Частые созывы парламента должны были предотвратить злоупотребления в церкви. Вопрос о церкви был передан в комитет, где экстремисты яростно продолжали критиковать епископат, но при этом не мешали работе палаты общин. Чтобы поддержать дружеские отношения с шотландцами, но при этом не начиная преобразований в церкви, которых они ожидали, на содержание их армии было направлено 300 тысяч фунтов, за эту сумму проголосовал парламент. Во время прений по этому вопросу депутат от Гримсби Джервас Хоулс, политические взгляды которого были противоположны взглядам его кузена Дензила, резко высказался о шотландском восстании, за что спикер Лентхолл лишил его права выступать до конца сессии парламента. Еще один роялист тактично промолчал, и союз шотландцев и палаты общин был подтвержден.

К этому времени Эдуард Хайд и его комитет подготовили обвинительный акт против судей, которые поддержали «корабельные деньги», и 12 февраля было оглашено первое из пяти обвинений. Сэр Роберт Беркли, председатель Суда Королевской скамьи, был вызван в палату общин, и он был вынужден подчиниться. Четыре дня спустя король, убедившись, что палата общин не проголосует за выделение денег английской армии, пока он не подпишет Трехгодичный билль, согласился это сделать. Обе палаты принялись обсуждать, уместно ли отметить эту триумфальную победу колокольным звоном и праздничными кострами. Однако король во взвешенной речи напомнил им, что они за три месяца разобрали его правительство на части подобно часам, которые нуждаются в ремонте. Он предположил, что пришло время заново собрать часы и заставить их идти. Кредиты, великодушно выделенные городом шотландцам, – хорошее дело, но как быть с его доходами, с законными нуждами государства?

Напомнив им об этом, он покинул их; но теперь дело шло стремительно к суду над Страффордом. В конце месяца он появился еще раз в палате лордов, чтобы представить свой официальный ответ на выдвинутые обвинения. Король предупредил, что желал бы присутствовать, но он хотел не просто посетить палату лордов; он прибыл заранее, до того, как привезли Страффорда, и успел поговорить с ним в течение нескольких минут до начала слушания. Король не выглядел равнодушным, он дружески приветствовал заключенного. Его поведение могло быть преднамеренным, возможно, у него была предварительная договоренность со Страффордом. Он хотел показать – и полагал, что это будет безопасно, – что удовлетворен тем, как министр опровергает все обвинения. Поскольку это было предварительное заседание, предшествовавшее суду, открытая демонстрация королем предопределенности в решении дела была очень плохо воспринята парламентом. Но это не было его ошибкой, потому что было важно показать, что король, которому служил Страффорд, видимо, не сомневался в его способности оправдаться во всем том, в чем его обвиняли.

Пока Пим разработал только предварительную стратегию предстоявшей схватки. Много исков было предъявлено, многие дожидались своего времени быть предъявленными, и многие уже начали рассматривать. Подрыв королевской власти, упразднение прерогативных судов, импичмент судей – наступление разворачивалось, но еще было далеко от завершения. Пока король дал свое согласие только на Трехгодичный билль, а другие намечаемые институциональные перемены могли и не состояться. Успех широкого наступления зависел от способности Пима сохранить доверие общества и обеспечить поддержку парламента, не последнюю роль могла сыграть и неспособность короля защитить свою позицию. Если Страффорд вдруг переспорит и нанесет поражение своим обвинителям, то сможет обратить ситуацию в пользу короля, и надежды, что так и будет, были вполне обоснованы. Главной заботой Пима было поддерживать добрые отношения между палатой общин и ковенантерами. Для того чтобы наступательные действия против Страффорда были успешными, необходимо было представить дело так, будто шотландские войны были неспровоцированными и неоправданными. К сожалению, совершенно не ко времени был опубликован и стал достоянием общественности меморандум, составленный Хендерсоном, о реформе англиканской церкви. Ковенантеры теперь выступали как агрессоры, намеревавшиеся распространить свои правила богослужения на Англию, и буря, которой так опасался Пим, таки разразилась в палате общин. Честные церковные деятели и англичане-патриоты яростно обрушились на шотландцев, и Пиму с большим трудом удалось еще раз временно разрядить напряженную ситуацию.

Тем временем король официально объявил о помолвке своей дочери с сыном принца Оранского, дипломатически представив это как изменение во внешней политике страны. Главной целью этого договора, как сообщил он об этом в палате лордов, было помочь его дорогой сестре королеве Богемии и ее детям-сиротам. Новый союз был, несомненно, протестантским, и это был шаг вперед по сравнению с испанским прошлым. Но королю не удалось убедить общество, что все это было сделано ради блага его сестры, потому что его племянник курфюрст Пфальцский отказался принять эту уловку. Он пренебрег посланием короля, запрещавшим его поездку, и прибыл в Англию 2 марта. Дядя и тетя приняли юношу в полном замешательстве, а он с намеренным неуважением к ним дал им понять, что приехал за своей обещанной ему невестой принцессой Марией, и попутно сообщил, что намерен обратиться к парламенту за помощью, которую его дядя ему так и не предоставил.

Романтическая популярность его матери наполнила сердца лондонцев чувством симпатии к молодому немецкому принцу, однако он не обладал качествами, которые вызывают доверие. В противном случае он не только вызвал бы раздражение у дяди, но и мог представлять для него явную угрозу. В действительности он не добился ничего особенного после своего драматического приезда, за исключением лишь настойчивого, но напрасного требования включить особым пунктом в брачный договор, в ответ на его отказ от невесты, обещание финансовой помощи и предоставления ему одной из крепостей в Голландии. Не добившись этого, он остался нежеланным и дорогим гостем в Уайтхолле.

Три недели спустя, 22 марта 1641 г., в Вестминстер-Холл после прибытия курфюрста Пфальцского начался суд над Страффордом.

Глава 5. Конец Страффорда. Март-май 1641

Устранение Страффорда было ключевым моментом в политической стратегии Джона Пима. Успех его нападок на политику короля и стабильность его достижений в этой борьбе зависели от победы в этом поистине судьбоносном конфликте, когда на кону стояла жизнь лорда-наместника Ирландии. Поэтому вся ирландская политика Страффорда стала не более чем материалом для его обвинения, политики Ирландии не имели для него значения, они были важны только в качестве свидетелей для его обвинения.

Но политическая жизнь трех королевств – Англии, Ирландии и Шотландии – не могла прекратить влиять друг на друга просто потому, что для Англии появилась политическая необходимость разрушить плоды трудов Страффорда в Ирландии. В то время как Джон Пим прекрасно понимал, что он делал в Вестминстере и какие последствия для парламента и правительства страны будет иметь падение Страффорда, но не мог понять, что ему следует предпринять против Ирландии и какие последствия от всего этого будут для трех королевств.

Шестнадцать из двадцати восьми пунктов обвинения касались политики Страффорда в Ирландии. Против него было выдвинуто два основных обвинения: что он способствовал усилению власти короля при помощи Суда Замковой палаты и вторгался в дела ирландской мануфактуры, в ее производственный процесс и в таможенные сборы. В Англии были особенно непопулярны прерогативные суды и вмешательство государства в торговлю. Обвинять Страффорда, что он проводил ту же политику в Ирландии, означало бросить тень на политику Карла в Англии.

Пим в своих нападках на Страффорда принял сторону самых беспринципных поселенцев в Ирландии, которые были представлены в английском парламенте. Их многочисленные родственники были готовы в любой момент оказать им поддержку. В ирландском парламенте, который продолжал заседать в Дублине, те же самые люди, молчавшие, пока Страффорд имел влияние, перешли к активным действиям, как только его падение стало неизбежным. Страффорд, когда король призвал его в Англию, оставил вместо себя в Ирландии своего близкого друга и правую руку Кристофера Уондесфорда, который был слишком мягок по своей природе, чтобы противостоять оппозиции, которую сдерживал только страх перед Страффордом.

По различным причинам большинство ирландского парламента теперь было настроено против Страффорда, и за небольшим исключением переселенцы-протестанты и ирландские католики объединились, чтобы открыто высказывать свое мнение, а не молчать, как раньше. Блокада шотландских портов во время войны нанесла урон ирландской торговле, и почти все протестантские поселенцы Северной Ирландии, будь то англичане или шотландцы, проявляли симпатию к ковенантерам и отвергали присягу на верность королю, которую им навязал Страффорд. Ирландская армия безбедно существовала на деньги, выделяемые парламентом, и большинству поселенцев это не нравилось, они подозревали, что Страффорд намеренно вооружает и проводит военную подготовку местного воинственного населения. Репрессии со стороны епископов Дауна и Дерри против жителей Ольстера, симпатизировавших ковенантерам, вызвали у них антицерковные настроения.

В то время как недавние переселенцы и неистовые протестанты просто ненавидели Страффорда, католики-ирландцы из джентри потеряли в него веру. Он был популярен в течение того времени, когда они верили в его силу; они поддерживали его планы по перераспределению земли, потому что надеялись на окончательное решение земельного вопроса, что будет покончено с неопределенностью и постоянным страхом экспроприации своих арендованных наделов; в таких тяжелых условиях прошла жизнь предыдущего поколения. Теперь, когда Страффорд находился под следствием в Англии, а земельный вопрос так и остался неурегулированным, их положение еще более ухудшилось. Они не испытывали особых чувств к этому человеку, который, давая обещания на будущее, исполнить которые теперь был не в состоянии из-за своего положения, заставил их отдать свои фермы на милость короля. Подозрения ирландских джентри еще более усилились, когда Страффорд сделал свое последнее важное назначение в Ирландии. Он заменил канцлера Лофтуса на сэра Ричарда Болтона, возглавлявшего казначейство Ирландии, человека 70 лет, имевшего незапятнанную репутацию. Половину своей долгой жизни он проработал в ирландских судах и опубликовал несколько книг, сделавших его авторитетом и знатоком ирландского права. Не было никого среди юристов, кто мог бы превзойти его в знании законов. По своим взглядам он был крайним протестантом. Нет сомнения, что его религиозные воззрения были его личным делом, как и для самого Страффорда. Его политические пристрастия указывали на то, что он не был на стороне беспокойных протестантских поселенцев, он был верным и искренним сторонником короны. Но ирландцы-католики видели в этом назначении только еще одну причину сомневаться в добром отношении к ним Страффорда.

Несчастливый Уондесфорд был бессилен что-либо противопоставить гневным нападкам, направленным против Страффорда и звучавшим со всех скамей ирландского парламента, собравшегося на свою вторую сессию. Обе стороны парламента были готовы предоставить дополнительные обвинения к тем, которые уже были выдвинуты против министра в Англии. Сэр Джордж Рэдклифф, главный личный советник и друг Страффорда, предложил, что они должны рассмотреть те дикие обвинения, которые выдвигаются против лорда-наместника, прежде чем принять их на веру, но его выступление было заглушено многочисленными выкриками с мест. Спустя несколько дней против него тоже было выдвинуто обвинение. Такая участь постигла, по очереди, всех друзей и помощников Страффорда – епископа Дерри, который проводил политику Лода на севере, и беспорочного канцлера Болтона.

В разгар кризиса лорд-наместник Уондесфорд внезапно умер. Ему было всего 48, и, казалось, у него не было серьезного заболевания, кроме зимней простуды, к тому же ему трудно было переносить одолевавшую его тревогу. Ирландия оказалась без представителя короля в Дублине. Страффорд из тюрьмы обратился к Карлу и предложил ему двух кандидатов на должность – лорда Диллона, которого почти сразу король отверг по причине его связей с католиками, и графа Ормонда.

Джеймс Батлер, 12-й граф Ормонд, был самым известным и могущественным нормандско-ирландским лордом. Он воспитывался в Англии, был протестантом и членом епископальной церкви. Его происхождение, образование и, прежде всего, деятельный и пытливый ум притягивали к нему людей со всех концов Ирландии, многие из которых стали его друзьями. Возможно, не было другого такого человека во всей стране, которого так любили бы и которому так доверяли бы. Ему было всего 30 лет; это был высокий, энергичный и красивый молодой человек, которого отличало благородство мыслей и поступков и особое изящество манер.

Его отношениям со Страффордом было положено начало семь лет назад, когда, еще юношей, он затеял ссору из-за права носить шпагу в парламенте. Вскоре, однако, Ормонд в полной мере оценил Страффорда, как и Страффорд оценил его. С тех пор граф стал одним из тех, к кому Страффорд постоянно обращался за помощью при проведении в жизнь своих планов по наилучшему управлению Ирландией.

Ормонд проявил свою лояльность и опыт политика, когда ирландский парламент стал обсуждать вопрос о Страффорде. В течение нескольких дней он удачно отбивал все нападки на лорда-наместника в палате лордов.

Последуй король совету Страффорда и поставь он Ормонда на место, остававшееся вакантным после смерти Уондесфорда, то появилась бы возможность предотвратить крах политики Страффорда в Ирландии. Но Карл был по-прежнему убежден, что его тактика затягивания принятия принципиальных решений в попытке выиграть время и усмирить наиболее опасные оппозиционные силы достаточно умна. Он считал, что назначение ирландского пэра и известного друга Страффорда на должность лорда-наместника приведет в лагерь врагов власти фракцию влиятельных поселенцев под руководством графа Корка, главного спекулянта ирландской землей. На время король оставил важную должность вакантной и назначил двух лордов-юстициариев, которые должны были управлять Ирландией от его имени. Он остановил свой выбор на сэре Джоне Борлейсе и сэре Уильяме Парсонсе, – это были старые опытные волки политики в возрасте между 60 и 70 годами, которые входили в «стаю» лорда Корка.

Сам Страффорд, прекрасно осознававший, к каким последствиям для Ирландии приведет его падение, все еще надеялся восстановить свое положение, а вместе с ним поддержать на предстоявшем суде в присутствии пэров в Вестминстере политический курс короля. Внимательно ознакомившись с обвинениями, он обнаружил, что может опровергнуть большинство из них. Но недооценил тот эффект, который могло вызвать лишь одно предъявление таких обвинений, как это могло воздействовать на умы пэров и на чувства лондонцев. Пим именно на это и рассчитывал, снова сосредоточив внимание на преступлениях Страффорда, стремясь сделать так, чтобы любое свидетельство, опровергающее их, вызывало бы только отторжение. За три недели перед судом палата общин, следуя примеру ковенантеров, которые показали, каких успехов в пропаганде можно достичь при помощи печатного слова, опубликовала список обвинений против Страффорда, который ко времени начала суда стал известен всем, подобно тому как многие узнают о последнем страшном убийстве из развешанных в общественных местах объявлений.

Лорды осудили подобный недопустимый шаг палаты общин, но враги Страффорда в верхней палате не позволили обсудить его, и тем самым удалось избежать конфликта между ними. Два новых события в палате лордов еще больше омрачили перспективы Страффорда. Его друг Литтлтон, новый лорд – хранитель печати, заболел и потому не мог председательствовать на суде, и лорд Арундел, граф-маршал, стал в некотором роде арбитром на процессе. Арундела, надменного консерватора, подозреваемого в симпатиях к католикам, вполне могли считать преданным слугой короля. Но его гордость была глубоко уязвлена, когда в ушедшем году его не назначили командующим, как утверждали, по совету Страффорда. На всем протяжении суда он был явно враждебен к заключенному.

Единственно, кто мог вынести оправдательный приговор, – это епископы. Вполне можно было ожидать, что все их голоса в палате лордов будут поданы за Страффорда, и Пим, осознавая, какую опасность это представляет для стороны обвинения, инициировал принятие в палате общин билля о лишении епископов и клириков судебных полномочий. Он объяснял такое решение тем, что это несовместимо с исполнением ими их духовных обязанностей. Накануне этого события в палате лордов выступил епископ Уильямс, речь которого предвосхитила этот акт. Он в вежливой манере высказал мысль, что обвинение их благородного коллеги графа Страффорда, будучи вопросом жизни и смерти, то есть causa sanguinis (делом крови), не предполагает вмешательства в него людей, облеченных духовным саном. Таким образом, по его мнению, епископам следовало добровольно отказаться от их неоспоримого права говорить и голосовать по данному вопросу. Многие из них, испытывая естественное беспокойство за судьбу церкви и не желая пробуждать гневные чувства у палаты общин и простого народа, были благодарны за предоставленную им возможность избежать участия в этом деле.

Суд открылся 22 марта в Вестминстер-Холл. С этого самого дня на протяжении семи недель вся страна жила ожиданием, каков будет исход этого главного события. Никакие дела не рассматривались в судах; никакие иные новости, кроме тех, которые касались судебного процесса, не обсуждались в Лондоне и Вестминстере. Большие толпы собирались рядом с Вестминстер-Холл; те, кто располагал возможностью достать себе место в зале заседаний, непременно воспользовались ею. Они приходили рано, готовые просидеть до конца заседаний, приносили с собой хлеб, сыр, лук и бутылки с элем, готовые бороться с приступами голода. Другие потребности они тоже удовлетворяли, не покидая своего места. Леди и джентльмены на галереях, отведенных для придворных, считали такое поведение непристойным и непочтительным по отношению к королю.

Страффорд не походил на человека, который внушает ужас, а именно таким его ожидали увидеть многие. Ослабевший в результате болезни и постоянного беспокойства, сгорбившийся от регулярных приступов подагры, он уже не выглядел властным тираном, который однажды заявил, согласно одному из пунктов обвинения, что он сделает так, что «мизинец короля будет весить больше, чем чресла закона». Вместо величественного, с гордой осанкой и полного сил человека присутствовавшие в зале увидели перед собой сутулого, с поникшей головой, седобородого старика. Он был закутан в теплую мантию, на голове – подбитая мехом шапка, которые защищали его от сквозняков. Внешний вид Страффорда не соответствовал тому облику, который Пим и его сторонники намеревались для него создать; и неудивительно, что уже через несколько дней наиболее впечатлительные зрители восклицали: «О, бедная душа!» И удрученно кивали, говоря про себя, что у вопроса могут быть две стороны.

Этот молчаливый призыв к состраданию был случайным; не в характере Страффорда было пытаться намеренно вызвать в людях такое чувство. Обессилевший и измотанный судебным процессом, он продолжал день за днем бороться с неизменным упорством и несгибаемой волей.

Первая неделя суда закончилась плохо для палаты общин. Джон Пим открыл заседание, и его речь была поддержана двумя лучшими юристами парламента – Джоном Глином и Джоном Мейнардом. Все трое прибегли к одному и тому же аргументу – они призвали лордов рассмотреть обвинение в целом. Хотя взятые по отдельности обвинения не могут говорить об измене, но обмануться в общей тенденции было невозможно. По словам Мейнарда, во всех поступках и намерениях великого лорда сквозила тайная измена. В поддержку этого утверждения была зачитана протестная петиция ирландского парламента, словно это было истинным свидетельством вместо целого ряда недоказанных обвинений.

Защита Страффорда была построена мастерски, она была аккуратна и педантична. Отказываясь рассматривать более широкие аспекты обвинения и делать общие заявления на данной стадии расследования, защита упорно сосредоточивала свое внимание на фактических предъявленных подзащитному обвинениях. Она постоянно демонстрировала расхождения в показаниях времени и места и подвергала сомнению компетенцию и честность свидетелей. К концу первой недели Страффорд стал брать верх над своими оппонентами. Король поступил бы правильно, предоставь возможность своему решительному министру самому позаботиться о своем спасении, а со своей стороны он мог бы обепечить поддержку людей умеренных взглядов и быть готовым действовать в тот момент, когда провал обвинения даст ему шанс перехватить инициативу у Пима.

Все плавно шло в этом направлении. Он приобрел поддержку влиятельного Бедфорда, который стал настолько приближен к королю, что уже начал подумывать, как бы отдать свою дочь замуж за маркиза Гамильтона. Сам Гамильтон, проводя собственную политику примирения в Шотландии, предложил свою дочь выдать за сына Аргайла. Эти проекты заключения семейных союзов предполагали формирование новых дружественных связей и появление новых советников вокруг трона. Мог сложиться союз, приводным ремнем которого стал бы Гамильтон, между партией умеренных в Англии и знатными дворянами, приверженцами Ковенанта, в Шотландии. Это помогло бы разрубить связь между экстремистами в палате общин и шотландцами и создать для монархии новый прочный фундамент. Карл пошел настолько далеко, что ввел в свой Тайный совет, хотя и не сделал членами своего внутреннего кабинета, почти всех своих критиков в палате лордов: Бедфорда, Бристоля и Эссекса, Хертфорда и Савиля и даже несгибаемых пуритан Сэя и Мандевиля. Но он понимал, что прочный союз с ними возможен только при условии обоюдных уступок, которых, впрочем, еще надеялся избежать, и продолжал искать альтернативные решения.

Армия ковенантеров, продолжая занимать северные графства, была открытым союзником палаты общин. В этих беспрецедентных обстоятельствах было разумно для короля также искать какую-либо военную поддержку в случае нужды. Он до сих пор успешно противостоял просьбам палаты общин распустить ирландскую армию Страффорда и не был намерен делать этого, пока шотландцы не отведут свои войска. Гарри Перси также проинформировал короля, что офицеры английской армии возмущены отношением к ним парламента и готовы поддержать его в случае возникновения кризисной ситуации.

Перси и его основные сторонники Уилмот, Эшбернем и Поллард, объединившись в группу единомышленников и заявив о своей симпатии к королю, не выработали план вооруженного контрудара, но их соображения на этот счет могли послужить в будущем основой для его реализации.

Шталмейстер королевы Гарри Джермин предпочел бы наблюдать более быстрые изменения, и он обратился к двум поэтам, Саклингу и Давенанту, с предложением немедленно организовать вооруженное выступление, во главе которого мог бы стать комендант Портсмута полковник Джордж Горинг. Этот офицер, профессиональный военный, отслуживший несколько лет в армии, был старшим сыном одного из фаворитов королевы лорда Горинга. Молодой человек, вследствие своего возраста, доставлял много беспокойства своему семейству, хотя и несколько иного рода, в сравнении с Гарри Вейном, сыном государственного секретаря. Юноша Джордж, полная противоположность юноше Гарри, никогда не задумывался над религиозными вопросами, азартные игры и женщины были его роковой страстью. Его отец надеялся, что после его женитьбы на одной из дочерей лорда Корка он образумится и, возможно, сделает себе карьеру в Ирландии. Но молодой человек не проявил никаких чувств ни к своей жене, ни к тестю и очень скоро, презрев все семейные обязательства, бежал из поместья на самой лучшей лошади из конюшни. Потом он отправился на войну в Нидерланды. Как ни странно, но ему сопутствовала удача. Он был отважен, физически вынослив, быстро принимал решения и мог воодушевить своих солдат. Он умел добиться расположения нужных ему людей для достижения своих честолюбивых целей. Во время двух неудачных шотландских кампаний он сильно переживал, что его способности не находят должного применения из-за бездарности высшего командования. Недовольный своим постом коменданта Портсмута, он пытался путем интриг добиться должности генерал-лейтенанта Севера, надеясь, что, если снова начнется война с Шотландией, он сможет показать себя и добиться успеха. Он был вхож к королеве, но его армейские начальники не доверяли ему; они знали, что хотя он и отличный командир в бою, но в то же время может проявить беспечность и безответственность. Как сэр Джон Коньерс в Бервике, так и сэр Джейкоб Эстли в Йорке были решительно против его назначения на Север. Совсем по другим причинам, но королю и королеве было выгодно держать его в Портсмуте. Королева питала напрасные надежды на помощь из Франции, так что необходимость иметь командира-роялиста в гарнизоне Портсмута была очевидна.

Амбициозный и безрассудный Горинг, разочарованный в своих надеждах получить командование на Севере, вышел далеко за рамки умеренных планов Перси и его друзей. Он выступил за оккупацию Лондона и захват Тауэра. Но оба плана, Перси и Горинга, так и остались только на бумаге, потому что их составители не предприняли никаких шагов, чтобы свои намерения претворить в дела.

Благоразумие редко можно встретить у заговорщиков-дилетантов, и придворные офицеры, фантазеры и поэты, не были осмотрительными, да и сама обстановка, в которой они разрабатывали свои планы, не способствовала секретности. Конечно, были произнесены клятвы хранить молчание если не всеми участниками, то большинством из них. Горинг в доме Перси в Вестминстере после ужина, раскурив трубку, положил свою руку на Библию и поклялся никому ничего не говорить. Однако многозначительный внешний вид заговорщиков, их косые взгляды и частые посещения апартаментов королевы свидетельствовали, что здесь что-то затевается. Как-то в апреле Джордж Горинг, охваченный сомнениями в успехе предприятия, в мудрости своих соратников и в том, какую выгоду все это принесет ему самому, решил оправдать себя в глазах парламента и раскрыть заговор. Он разыскал лорда Ньюпорта и предупредил его о назревавшем заговоре; Ньюпорт передал информацию графу Бедфорду, который, по-видимому, недооценил ее значимость, и лорду Мандевилю, близкому другу Пима в палате лордов, который и передал ее Пиму. Горинг тем временем быстро вернулся в Портсмут и стал ждать исхода дела.

Пим не воспользовался сразу же полученной информацией – он понимал, что надо выбрать подходящий момент и только тогда обнародовать ее. Двадцать третий пункт обвинения Страффорда еще предстояло услышать, и многое зависело от успеха или неуспеха палаты общин доказать его намерение завербовать в ирландскую армию английских подданных, противников короля. О разоблачении заговора среди королевских солдат по захвату Тауэра и Лондона можно было сообщить в нужный момент, чтобы подтвердить подозрения, вытекающие из 23-го пункта. Пим решил держать информацию в резерве.

В понедельник, 5 апреля, сторона обвинения попросила секретаря Вейна дать показания, что Страффорд сказал на Совете 11 месяцев назад, когда был распущен Короткий парламент. Вейн, должно быть, знал, что его сын предоставил информацию, на которой базировался 23-й пункт, хотя, вероятно, не представлял, в каком виде она была подана. Это должно было быть его обязанностью как служителя суда – отрицать обвинение Страффорда, что он предложил использовать ирландскую армию для покорения Англии. Как государственный секретарь он должен был бы знать, что никогда такое предложение не имело места, что ирландскую армию предполагалось использовать только против Шотландии. Он не любил Страффорда, но честолюбец вряд ли стал бы рисковать своим положением только из-за одного чувства нелюбви; давать показания против Страффорда означало поставить под удар свое будущее придворного королевы и государственного секретаря короля. И Вейн, должно быть, знал или предполагал, что у палаты общин имеются более явные доказательства 23-го пункта, чем только его слова, и что было бы безопасней для него и его семьи в этом сложном положении пойти навстречу побеждавшей стороне.

Какие бы ни были его мотивы, Вейн ответил без колебаний. Он заявил, что Страффорд советовал королю помнить о том, что у него имеется в Ирландии армия, которая может быть использована «здесь для покорения этого королевства». В свою защиту Страффорд обратился к трем другим советникам, которые присутствовали на заседании в тот день – Гамильтону, Коттингтону и епископу Лондона. Все они категорически отрицали, что он советовал использовать ирландскую армию против Англии. Сессия суда длилась десять часов, были высказаны все за и против, со стороны обвинения прозвучали страстные речи Глина и Мейнарда, а Страффорд призвал судей не доверять устным показаниям, «так как слова улетучиваются и могут быть легко перетолкованы». Никто не мог сказать определенно, кто взял верх – защита или обвинители. На следующем заседании 7 апреля Страффорд явно побеждал. Тогда сторона обвинения привлекла внимание присутствующих к обвинению, связанному с тираническим поведением подсудимого во время второй Шотландской войны, но Страффорд смог опровергнуть это утверждение или, по крайней мере, заставить усомниться в этом.

В целом он смог доказать беспочвенность многих обвинений, снискать тем самым к себе симпатию и вызвать недоверие к обвинителям. Ни он сам, ни кто-либо иной не мог надеяться, что он обретет всенародную поддержку, но всеобщая нерассуждающая ненависть к нему в обеих палатах и среди тех, кто следил за процессом, несколько спала и уступила место какому-то еще не определившемуся чувству. Законные доказательства, которые он использовал в свою защиту, их весомость и значимость произвели глубокое впечатление. Англичанам, которые знали законы и чтили их, не нравилось намерение осудить человека на смерть за государственную измену на основании столь сомнительных доказательств. Отпечатанные прокламации было надежно использовать в качестве пропаганды, а вот голос обвинителя звучал очень слабо в присутствии тысяч человек.

Пим осознавал всю сложность положения. Требовалось что-то предпринять, чтобы придать вес свидетельству секретаря Вейна, на котором в первую очередь и основывалось обвинение. Пим и комитет следователей решили подкрепить его письменной копией заметок Вейна. Все, чем они на данный момент располагали, была скопированная лично Пимом та копия, которую сделал молодой Вейн с бумаг своего отца и которая затем была уничтожена. Это была слабая улика, но при случае она могла стать полезной.

10 апреля, когда снова собрался суд, Глин начал заседание с обращения к пэрам, в котором проинформировал их, что у него появились новые свидетельства по 23-му пункту. Страффорд немедленно попросил разрешения вызвать новых свидетелей, и не только относительно упомянутого пункта, но и по ряду других статей, если в том появится необходимость. Посовещавшись, лорды удовлетворили его просьбу. Это была уступка, которая отражала появившиеся у многих из них сомнения по поводу беспристрастности следствия.

Эта уступка разрушила стратегию обвинителей, которые хотели обсудить вновь только 23-й пункт и думали только о том, как предотвратить рассмотрение других пунктов, иначе подсудимый мог получить дальнейшее преимущество перед ними. Глин, убежденный, что Страффорд блефовал, тем не менее согласился вызвать нового свидетеля по 23-му пункту. Страффорд сразу заявил, что у него есть показания еще по четырем ранее рассмотренным пунктам обвинения, которые следовало бы заслушать первыми.

В шумной обстановке, среди возмущенных выкриков сторонников партии Пима, Глин предложил отказаться вообще от новых показаний. Граф Арунделл, который всегда поддерживал палату общин, быстро принял решение закрыть заседание суда. Страффорд наблюдал с сардонической усмешкой за их беспорядочным бегством из зала, а король, сидевший в одиночестве в своей ложе, открыто смеялся. Оба в этот момент верили, что опасный час миновал и теперь ход за ними в этой игре. Обвинение провалилось.

Джон Пим не ожидал такого поражения в такое время и в той форме, которое оно приняло, но был готов к подобному возможному финалу. Утром 10 апреля 1641 г. его первая кампания против Страффорда, настойчиво проводившаяся им с осени, внезапно завершилась. Во второй половине того же дня он начал вторую кампанию, к которой давно все заранее подготовил.

Его представителем в этом деле был сэр Артур Хазельриг, который в этот день внес на утверждение в палату общин билль об опале, предполагавший вынесение приговора о смертной казни кого-либо во внесудебном порядке. Этот билль был не чем иным, как подтверждением обвинений, выдвинутых ранее против Страффорда. Но тут важно было понимать следующее. Целью обвинения было убедить большинство в палате лордов, что Страффорд по английским законам виновен в некоторых преступлениях, которые карались смертной казнью. Целью билля было продекларировать парламентским актом, что казнь Страффорда необходима ради безопасности государства. Обвинение могло состояться, если только в наличии будут законные доказательства вины Страффорда, но билль об опале мог быть принят при условии, когда большинство согласно с презумпцией его виновности. Это изменение в тактике снова привлекло на сторону Пима тех, кто верил в виновность Страффорда в измене, но понимал, что это будет сложно доказать. Для людей такого склада, как логически мысливший Фолкленд или скрупулезный Селден, подобный билль оказывался прекрасным решением.

Было возможно для поддержки билля об опале в палате общин на дневном заседании представить для 23-го пункта письменное свидетельство, то есть уже упомянутую копию, сделанную рукой Пима. Этот эпизод вызвал болезненную реакцию секретаря Вейна, который с выражением крайнего удивления и ужаса на лице поднялся со своего места и осудил предательский поступок своего сына, сделавшего копии с его бумаг для Пима.

Старший Вейн, должно быть, знал, что Пим имел доступ к его документам; то, какими словами был сформулирован 23-й пункт, говорило о многом. Это свидетельствовало о сотрудничестве Вейна со стороной обвинения. Можно было сделать логический вывод, что старший Вейн был готов позволить использовать улику для формулировки обвинения. Но он не хотел, чтобы о его беспечности, позволившей сыну достать эту улику, стало известно всем в обществе.

Несмотря на внесение билля, процесс обвинения все еще не был завершен. Страффорд должен был выступить 13 апреля с речью в свою защиту. В существующих обстоятельствах его речь стала бы призывом к палате лордов отвергнуть принятие билля, который палата общин готовила против него. Пим представил лордам копию Вейна накануне выступления Страффорда, чтобы они могли с ней ознакомиться до того, как окажутся под влиянием его красноречия. Положение все еще оставалось неопределенным; хотя Пим нисколько не сомневался, что палата общин поддержит билль, он не был полностью уверен в решении палаты лордов. Хорошо продуманное воззвание Страффорда к их чувству справедливости и политической мудрости могло бы легко предотвратить его принятие.

Опасения Пима в полной мере оправдались, когда 13 апреля Страффорд произнес двухчасовую речь в свою защиту. Вначале он рассмотрел каждый пункт обвинения один за другим и продемонстрировал их злонамеренность и несостоятельность, выделяя те обстоятельства, которые говорили в его пользу. Затем перешел к общим аспектам обвинения. Его преступление заключалось, как он полагал, всего лишь в том, что он защищал прерогативы короля с излишним рвением. В последние месяцы само слово «прерогатива» приобрело в палате общин какой-то скандальный характер, будто любое действие, совершенное под знаком исключительного права, было злом само по себе. Против этого опасного утверждения он сейчас протестовал. Безопасность общественного блага, доказывал он, не зависит от того, злоупотребляют ли прерогативой или от нее отказались. Она зависит от наличия гармонии и баланса между властью короля и свободой подданного.

Прекрасно зная своих соотечественников, Страффорд в качестве последнего средства защиты решил воззвать к законам страны. Не было приведено никаких доказательств тяжкого преступления, якобы совершенного им. Выдвигая против него всевозможные обвинения, палата общин не смогла найти никаких свидетельств его измены.

В своей речи он обратился также к палате лордов и дал понять, что и им может угрожать опасность, когда против одного из них палата общин выдвинет голословное обвинение. Он попытался привлечь на свою сторону лордов, и отчасти это ему удалось. Он знал, что значительная их часть выступает за него, и не из-за любви к нему, а просто потому, что они не хотят, чтобы опасным образом был нарушен естественный ход вещей. Казнь министра и пэра королевства по настоянию палаты общин и против воли короля могла стать новым и опасным феноменом в политике. Когда суть вопроса стала понятна лордам, верхняя палата стала подвергать сомнению необходимость союза с палатой общин, который был характерен для первых месяцев работы парламента. Сторонниками изменения политического курса стали граф Бристольский и граф Бедфорд, выступавшие за формирование умеренной партии, которая поддерживала бы баланс между требованиями короля и запросами палаты общин.

Оба графа, вероятно, не подозревали о существовании тайного союза молодых армейских офицеров. Они верили, что король готов прибегнуть к их помощи и совету, чтобы выпутаться из затруднительного положения и спасти жизнь Страффорду, а затем он поставит их на важные посты в государстве.

Джордж Дигби, сын графа Бристольского, до тех пор один из самых надежных сторонников Пима, внезапно изменил свою тактику в палате общин. Он не только не поддержал 23-й пункт, но и решил выступить против него после консультаций со своим отцом лордом Бристольским и тестем лордом Бедфордом. Время было выбрано очень удачно. Но, несмотря на предварительную договоренность и поддержку со стороны лордов, нельзя отказать юному Дигби в смелости и решимости открыто выступить со следующим утверждением. По закону требовалось представить двух свидетелей, чтобы обвинить человека в государственной измене, но до сих пор был найден только один свидетель. Это был Гарри Вейн, который дал показания, что случилось. Существовала еще и копия показаний, но при этом невозможно было назвать ее вторым свидетельством. Обвинять человека в таком случае значило бы, что это было не отправлением правосудия, а обыкновенным убийством. «Клянусь Богом, – заявил Джордж Дигби, – я не собираюсь голосовать за смертный приговор Страффорду».

Дигби был хорошим оратором, но слишком молод, чтобы произвести впечатление своим выступлением в палате общин; ее членам было известно о его связях с лордами, к которым они относились с подозрительностью. Это было бедой Дигби на протяжении всей его жизни: он мог вызывать восхищение и симпатию к себе, но только не доверие, если подобное и случалось, то крайне редко. Его речь против принятия палатой общин билля об опале не была одиноким контрдоводом, его активно поддержал лорд Фолкленд. Лорд принадлежал к тому типу людей, все поведение которых безошибочно свидетельствует об их крайней честности. Когда Фолкленд брал слово, то говорил не под воздействием эмоций, а из убеждения, не из намерения сделать для себя какие-то приобретения или ради дружбы, а движимый чувством долга, в данном случае горьким чувством долга. Фолкленд не был мстительным, он не одобрял действия Страффорда, исповедуя идеи либеральной политической философии, но высказывался о нем в спокойной толерантной манере. Он мог не любить его лично, потому что предшественником Страффорда в Ирландии был отец Фолкленда, и Страффорд был склонен думать и говорил об этом вслух, что его предшественник был некомпетентным правителем. Но расхождения во взглядах и личная нелюбовь не заставили бы Фолкленда требовать смерти Страффорда, подобное было бы возможно, если бы смертный приговор имел законные основания. Любые законные сомнения, которые у него были, просто не принимались во внимание с принятием билля. Вполне возможно, заявил Фолкленд, признать факт измены, не зная в точности, как дело дошло до измены, это подобно тому, как отличить людей по росту. Эти вещи зависят не от точности измерения, а от общего внешнего впечатления. Перед лицом доказательств подобного рода большинство в палате общин 19 апреля решило, что намерение ниспровергнуть законы равносильно государственной измене и что такое намерение прослеживается в деле Страффорда. Примет ли палата лордов подобную точку зрения или согласится с мнением Страффорда, что человек не может быть обвинен за сфабрикованные задним числом преступления, во многом зависело от умения и ораторского мастерства лордов Бедфорда и Бристоля.

Король продолжал сохранять уверенность, он опирался на умеренную фракцию в палате лордов и имел поддержку армии. Для того чтобы его сторонники в армии были готовы противостоять возможному правительственному кризису, он был намерен назначить их на соответствующие посты. Поэтому к середине апреля офицеры-лоялисты, которые давно уже были завсегдатаями Уайтхолла, получили различные должности. Многие из них уже были членами парламента, и они не могли оставить свои обязанности в палате общин без соответствующего разрешения. Генеральный комиссар Уилмот обратился с просьбой дать им всем такое разрешение, и она была удовлетворена, но Пим, все еще ожидавший подходящего момента для обнародования тех сведений, которые он услышал от Горинга, не преминул отметить это многозначительное событие.

Тем временем в Лондон прибыл единственный сын принца Оранского в сопровождении свиты из 400 человек. 20 апреля он нанес свой первый визит в Уайтхолл, чтобы познакомиться со своей невестой. Был детский час; 12-летнего жениха, прекрасного мальчика в великолепном платье, встретили на парадной лестнице Уайтхолла его будущие шурины – принц Уэльский, которому исполнилось почти 11 лет, и герцог Йоркский, шести с половиной лет. Они провели его к королю, королеве и принцессе, и, хотя обстановка была довольно милой и приятной, Генриетта Мария не поцеловала своего будущего зятя, а 9-летняя невеста протянула только руку, а не подставила щеку для поцелуя. Французские друзья королевы с презрением относились к Оранскому дому, и Генриетта Мария, хотя и дочь Медичи, которую ее отец называл «моя большая банкирша», поселила в душе своей дочери презрительное чувство к мезальянсу, браку, заключенному под давлением обстоятельств.

Некоторые утверждали, что принц Оранский потратил 200 тысяч дукатов золотом, чтобы обеспечить своему сыну теплый прием. Было ли это действительно так, но невеста позволила поцеловать себя несколько дней спустя и примирилась со своей судьбой к концу первой недели. Сэр Антонис Ван Дейк нарисовал свадебный портрет: это была прекрасная пара – принц был в алом с золотом атласном наряде, принцесса – в одежде серебряных тонов, и они держали друг друга за руку.

19 апреля Карл издал приказ о назначении верных ему офицеров. 20 апреля он принял своего малолетнего зятя. 21 апреля палата общин проголосовала за билль об опале: 204 голоса были за и только 59 – против. Среди тех, кто голосовал за смертный приговор Страффорду, были и те, кто был уверен, что палата лордов не примет билль.

В Страстную пятницу, 23 апреля, король, в перерыве между повседневными делами, писал Страффорду, торжественно подтверждая свое раннее обещание, что сохранит ему жизнь, честь и состояние, и добавил с чувством глубокой уверенности, что это «наименьшее вознаграждение господина своему столь верному и способному слуге».

23 апреля король продолжал пребывать в полной уверенности, что ему удастся спасти Страффорда. 24 апреля, в среду Пим снова обратился к королю с настоятельной просьбой от палаты общин и с петицией от граждан Лондона распустить ирландскую армию и удалить всех католиков от двора. В день Пасхи, 25 апреля, мятежные горожане пытались ворваться в испанское посольство во время мессы, толпы начали собираться вокруг Тауэра и на набережной. Множились слухи. Говорили, что король намерен разогнать парламент силой, что английская армия готова взбунтоваться, потому что парламент не смог заплатить ей за службу, что Пиму предложат место в Королевском совете и место канцлера казначейства. Противоречивый характер этих слухов отражал интересы самых различных партий, а не то, чтобы эти сплетни распространялись намеренно. Торговля находилась в упадке, и среди моряков была высока безработица; 1 мая, традиционный день протестов, быстро приближался.

В этих условиях король продолжал реализацию двух своих планов одновременно. Граф Бедфорд, человек практичный, составил в общих чертах план стабилизации финансов королевского правительства в ближайшем будущем. Это планировалось достичь путем введения всеобщего акциза на экспортные товары; подобный налог уже действовал в Нидерландах. Для того чтобы навести порядок и преодолеть коррупцию, граф предложил сделать Пима, деловые способности которого отмечали все, канцлером казначейства. Он мог бы организовать введение акциза и поставить наконец финансы короны на прочный фундамент. В обмен на эту поддержку и помощь Карл, естественно, стал бы проводить более умеренную политику в вопросах веры, следуя советам епископа Уильямса. Далее Карл вывел бы из Совета наиболее непопулярных его членов и привлек бы на ответственные посты людей, которым мог доверять, таких как графы Бристольский и Эссекский, Уорвик, Хертфорд, возможно, даже лорда Сэя. Страффорд, сохранив себе жизнь и состояние, должен был бы уйти из публичной политики.

Внешне этот план выглядел вполне надежным и осуществимым, но все зависело от доброй воли короля и поведения Пима, который, в отличие от графов Бедфорда и Бристольского, не верил в него. Для него ирландская армия была лакмусовой бумажкой искренности короля. Он мог верить или не верить, что Страффорд имел серьезные планы использовать свою армию против англичан. Но серьезно верил, что король мог покончить с сомнениями в отношении его намерения, просто распустив ирландскую армию. Он знал об интригах в пользу короля в английской армии. Он знал, что король неискренен во взаимоотношениях с Бедфордом и партией умеренных. Если король откажется также распустить армию Страффорда в Ирландии, это могло означать, что он рано или поздно намерен прибегнуть к силовому решению вопроса. 28 апреля Карл снова дал отрицательный ответ на просьбу распустить ирландскую армию, и Пим не поддержал план Бедфорда.

В то же самое время Карл предпринял еще один шаг. Он попытался укрепить гарнизон Тауэра сотней солдат под командованием выбранного им самим офицера. По всему Лондону поползли слухи о заговоре среди офицеров английской армии, а Эдуард Хайд доносил в палату лордов, что народ твердо верит – Страффорд скоро совершит побег. Лорды приняли это сообщение к сведению, но никаких мер не приняли. Лорд Ньюпорт, сводный брат Уорвика и комендант Тауэра, был одним из самых последовательных врагов Страффорда, пока он оставался на своем посту, у друзей короля не было никаких шансов установить контроль над Тауэром, и едва ли у Страффорда была возможность побега.

Карл продолжал вести двойную игру. Он согласился с предложением Бедфорда, что ему следует лично обратиться к лордам и просить их не принимать билль об опале. Несомненно, Бедфорд считал, что король воспользуется аргументом Страффорда и убедит лордов, что принятие билля опасно для законодательства Англии. В представлении Бедфорда позиция короля должна основываться на строгом соблюдении законов страны, но в этот ответственный момент Бедфорд внезапно заболел.

В отсутствие своего мудрого советника король Карл в субботу, 1 мая, обратился к членам палаты лордов и сказал, что в душе не верит в вину Страффорда и потому ни при каких обстоятельствах не может согласиться принять билль, поставив тем самым под угрозу его жизнь. Его действиями руководила единственная цель. Он знал законы страны, но верил, что его королевское слово выше закона и оно может защитить графа Страффорда. Он не мог совершить большей ошибки, он отвечал перед своей совестью, поставив ее на первое место перед всеми приземленными соображениями; его слушатели восприняли это скорее как вызов, чем как призыв. Более того, это сняло с верхней палаты всякую ответственность за дальнейшее. Если намерение короля было ни в коей мере не соглашаться с принятием билля, какое это в итоге имело значение, если бы лорды дали ему зеленый свет?

Пим в палате общин был занят укреплением позиций парламента на случай нападок на него. Он составил билль, который должен был воспрепятствовать его роспуску. Согласно принятому акту, нынешний парламент мог быть распущен только с его согласия. Это была вынужденная чрезвычайная мера, но отчасти благодаря ей этот Долгий парламент определял политику Англии на протяжении следующих 18 лет.

2 мая в Уайтхолле король и королева присутствовали на бракосочетании своей дочери, церемония проходила в напряженной и беспокойной атмосфере. Молодой курфюрст отсутствовал на семейном торжестве, что было подозрительным. Был воскресный день, и известные пуританские проповедники громогласно вещали со своих кафедр, призывая казнить Страффорда. Бродившие по улицам банды подмастерьев и моряков нападали на слуг католических послов и устраивали демонстрации у дверей их часовен. Большинство иностранных послов в Лондоне в любой момент ожидали ответных действий со стороны короля и опасались гражданской войны.

Никакого ответного удара короля не последовало. Король предпринял неудачную попытку разместить верные ему части в Тауэре. И что же он предпринял? В итоге все завершилось ничем для короля. Нерешительсность, бахвальство и одни пустые разговоры, в то время как Пим укрепил свои позиции.

3 мая в понедельник Пим решил действовать, он был намерен пустить в ход ту информацию, которую ему сообщил Горинг почти месяц назад. Был назначен комитет, чтобы проверить многочисленные слухи о заговоре в армии. В палате общин спикеру Ленталу было дано поручение написать сэру Джону Коньерсу на Север, чтобы заверить его, что солдаты английской армии получат свое жалованье и все их претензии и жалобы будут обязательно рассмотрены. С того самого дня, когда король попытался захватить Тауэр, слухи о назревавшем заговоре распространились по всему Лондону. Заговор по спасению Страффорда, папистский заговор, пороховой заговор – все эти слухи питали лондонцев в «веселом» месяце мае. Все лавки были закрыты, и людские толпы собирались в окрестностях парламента, слышались выкрики: «Требуем правосудия!» Все ловили новости о заговоре, придумывали новости о заговоре. Так продолжалось два дня, и палата общин приняла декларацию, в которой говорилось, что ее члены готовы умереть за истинную протестантскую веру, свободы и права подданных, за власть и привилегии парламента. После того как она была подписана всеми присутствующими, 4 мая ее передали на подпись в палату лордов.

В этой нервной обстановке продолжалась обыденная работа парламента; 4 мая комитет, назначенный расследовать дело Джона Лилберна, сообщил, что его приговор, оглашенный в Суде Звездной палаты, был «незаконным, нарушающим свободу подданного, кровавым, злонамеренным, жестоким, варварским и тираничным деянием». Сам юноша в этот же день был снова арестован за то, что он слишком громко протестовал, находясь в толпе, собравшейся у стен парламента. После допроса он был отпущен, но «свободно рожденный Джон» теперь был обречен на постоянные преследования.

Страффорд наблюдал из Тауэра, как с каждым днем ухудшается ситуация, но был бессилен ее изменить. Должно быть, ему были отчасти известны планы короля относительно армии, так как, когда Карл попытался ввести своих солдат в Тауэр, он предложил сэру Уильяму Бальфуру, заместителю Ньюпорта, взятку в 20 тысяч фунтов, чтобы тот помог ему бежать. Вряд ли бы он решился на это, если бы не тайный намек двора, что король будет приветствовать этот побег. В итоге план провалился.

Палату лордов, которая была раздражена и оскорблена королевским обращением, теперь окружала шумная толпа лондонцев. Надежды на то, что лорды отклонят судьбоносный билль об опале, были ничтожны. Возможно, первый раз за долгие месяцы после своего ареста Страффорд взглянул в лицо смерти. Сам он не боялся умереть, но он опасался за неминуемые последствия его казни для короля. Если билль примут в палате лордов, будет ли король столь решителен перед лицом народного недовольства и наложит на него вето? Если он будет не в состоянии этого сделать, а заявит, что это дело совести каждого, сможет ли корона оправиться после столь катастрофической капитуляции? Страффорд боролся за нечто большее, чем его собственная жизнь. Он боролся за то, чтобы спасти короля от окончательного поражения.

Второй раз за год Карл защищал жизнь одного человека, противостоя воли парламента и разгневанному народу. В январе он добивался отсрочки приговора священнику Гудмену, в итоге жизнь Гудмена была спасена не столько благодаря вмешательству короля, сколько его благородному отказу от королевской отсрочки. Этот поступок Гудмена способствовал тому, что его судьбу должны были решить лорды, и в данных обстоятельствах они не захотели проявить меньшее благородство, чем их жертва.

Знание этого факта могло подсказать Страффорду, какую ему избрать линию поведения в дальнейшем. Он освободил короля от обещания, которое тот больше не мог исполнить.

«Пусть это утешит Вас, Ваше Величество, – писал он из Тауэра, – я понимаю чувства людей, которые все больше распаляются гневом против меня, несмотря на то что Ваше Величество заявили, что я невиновен в измене и что Ваша совесть противится принятию билля. Это ставит меня в очень стесненное положение, моим детям и семье, до сих пор непричастных ни к какому преступлению, грозит гибель. Сейчас я вижу те беды, которые грозят Вашей Священной особе и всему королевству, если Вы и парламент не сможете прийти к взаимопониманию, которое одно может сохранить и короля, и народ. Передо мной две вещи, которые все смертные одновременно ценят и боятся больше всего на свете – это жизнь и смерть.

Сказать, сэр, что я поступаю без внутренней борьбы, значило бы признать, что Бог не видит моих немощей, и призвать несчастье на свою голову и на моих детей. Ради того, чтобы совесть Вашего Величества была спокойной, я униженно прошу Ваше Величество (чтобы предотвратить те несчастья, к которым может привести Ваш отказ) принять этот билль…»

Христианин, политик, слуга – таким предстает этот человек в своем письме. Предстоя почти неизбежному концу, но движимый глубокой верой и личной преданностью монарху, Страффорд хотел снять бремя с души короля. Но пока было неясно, чем закончится процесс, у него оставалась слабая надежда, что это намеренное освобождение короля от данного им слова переложит ответственность за его жизнь и смерть на лордов и послужит делу спасения короля и его самого.

Он написал письмо вечером 4 мая. А утром 5 мая Комитет по расследованию заговора в армии, как его теперь называли, сделал свое первое сообщение в парламенте, и был отдан приказ послать за теми офицерами, которые, как подозревали, были к нему причастны. В течение следующих 24 часов большинство из тех, кого собирались допросить, бежали из страны или каким-то образом исчезли из поля зрения общества. Только полковник Горинг спокойно оставался в Портсмуте. Друзья королевы вряд ли могли повести себя хуже, их бегство, казалось, доказывало их вину и оправдывало самые невероятные предположения.

7 и 8 мая толпа в Вестминстере стала еще плотнее. Порты были закрыты, и причалы Лондона опустели. В то время как палата общин предпринимала необходимые меры безопасности в основных морских портах, особенно в Халле и Портсмуте, и на побережье Кента, горожане на улицах Вестминстера только и говорили, что о вторжении. Говорили самое разное: в Ла-Манше видели то ли французские, то ли испанские, а то и ирландские боевые корабли. Когда лорды в своих экипажах направлялись в парламент на окончательное голосование за билль об опале, они с трудом пробивались через толпы народа, громко призывавшего: «Требуем правосудия!»

Бедфорд умер в конце недели. Лорд Бристоль потерял контроль над парламентом. Епископы отказывались голосовать. Король не понял, какую пользу он мог извлечь из письма Страффорда. Только 48 лордов присутствовали в палате, когда пресловутый билль был поставлен на голосование. Против голосовали всего 11 из них.

В воскресенье, 9 мая, билль об опале был положен перед королем в Уайтхолле. И людские толпы, собравшиеся в окрестностях дворца, замерли в тревожном ожидании. Король сохранял спокойствие, у него не было страха. Королева, глубоко удрученная и обеспокоенная бегством своих друзей и провалом военного заговора, то впадала в гнев, то терзалась приступом слезливого отчаяния. Она никогда не разбиралась в конституционных вопросах, которые теперь во время суда над Страффордом так обострились, и сам лорд к тому же никогда не вызывал у нее симпатии. Поэтому в настоящее время она не была готова, да и не желала помочь королю спасти Страффорда.

Испытывая нараставшую тревогу, король призвал к себе судей, чтобы посоветоваться с ними и выяснить подробнее, что гласит закон о деле Страффорда. Когда они ушли, сомнения по-прежнему терзали его. Он жаждал духовного руководства. Как он мог согласиться поставить подпись под биллем об опале, когда его совесть не позволяла ему это сделать? Письмо Страффорда могло освободить его от обязательств перед ним. Но оно не освободило его от обязанности перед Богом. Именно по этой причине, и никакой иной, он решил вызвать к себе тех, чьему духовному руководству доверял. Среди них был примас Ирландии архиепископ Ашшер, который на тот момент был с визитом в Лондоне. Архиепископ получил послание от короля, когда совершал богослужение в церкви Святого Павла в Ковент-Гардене, и потому ответил, что может встретиться с его величеством, только когда исполнит свой долг перед Богом. Это был тот ответ, который пришелся по душе Карлу. Однако Ашшер, встретившийся с ним позже в тот же день, дал ему категоричный совет: ни в коем случае король не должен поступать против своей совести. Уильям Джаксон, епископ Лондона, разрешил моральную проблему в том же духе и дал столь же твердый ответ.

Епископ Уильямс начал разговор издалека в очень своеобразной манере. Он указал королю на то зло, которое может воспоследовать вследствие его отказа пойти навстречу чаяниям народа. Он подчеркнул двойственный характер королевской власти: с одной стороны, Карл выступает как монарх, с другой – как частное лицо. Король, как человек, по совести не может признать виновность Страффорда, но как это совместить с обязанностями монарха? Не должен ли будет король в данном случае взять на себя ответственность за возможное кровопролитие? Он должен пойти против диктата совести и как человек, и как король, какое бы решение ни принял. Будучи королем, разве он не отвечает за свои поступки перед Богом, от которого ему дается власть? Доказательство было глубоко аргументированным. Это произвело впечатление на короля. То, что раньше представлялось ему как преступление против его совести, теперь предстало перед ним в новом свете – как долг; со слезами на глазах он дал согласие на принятие билля об опале. «Положение лорда Страффорда счастливее, чем мое», – заключил король.

Одновременно королю был представлен еще один билль. Это был в спешке подготовленный билль о запрете роспуска нынешнего парламента без его на то согласия. Он был также подписан королем.

10 мая король подписал билль об опале, который был направлен против его величайшего и верного служителя. Казнь Страффорда была назначена на 12 мая. У короля оставалось совсем немного времени, чтобы что-то предпринять для его спасения. 11 мая он отправил принца Уэльского, молодость которого могла тронуть пэров, просить лордов о милосердии. Но все было напрасно. Напрасным было терзавшее его сожаление, его внезапное осознание той истины, что совесть короля и совесть человека едины и неразделимы. Он поступил неправильно и не мог простить себя.

Это была моральная трагедия для Карла; но он так и не осознал в полной мере чудовищности своей политической ошибки и жестокости своего личного предательства. Он ценил Страффорда как преданного служителя, но никогда не был его другом и не понимал в достаточной мере значимости дела Страффорда в свете конфликта между ним и его парламентом. Приближаясь к одинокому и ужасному концу своей жизни, король, должно быть, не раз говорил себе, что все его страдания постигли его как справедливое наказание за его грех, что он позволил Страффорду умереть. Возможно, он так и не понял, что все случившееся с ним – это логическое следствие ошибочного решения.

Архиепископ Лод, страшно одинокий в Тауэре, понимал это и с горечью признавался в своем дневнике, что король, которому он и Страффорд верно служили, был совсем не достоин этого. Ему довелось увидеть в последний раз своего великого соратника, которого любил и которому доверял. Он вспомнил то далекое время, когда они напряженно работали вместе ради великой мечты. Двум узникам не позволили проститься. Однако Лод, стоя у окна своей камеры в Тауэре, видел, как Страффорд, одетый во все черное, шел на смерть, и дрожащей рукой архиепископ дал ему последнее благословение.

Стоя на эшафоте под теплыми лучами майского солнца перед густой толпой, которая пришла порадоваться его смерти, Страффорд в своем последнем обращении просто сказал о том, что считал непреложной истиной: «Со всей честностью я служил его величеству, и у меня не было иного намерения, как делать все возможное для того, чтобы жил в благоденствии и король, и его народ…»

Эти слова перекликаются с другими его словами, произнесенными за двенадцать лет до того, когда он только занял высокий пост на службе короны: «Я приложу все свои силы, пока буду находиться на этом посту, чтобы добиться процветания суверенного государства и его подданных».

Страффорд не отрекся от своего идеала, но правитель, которому он служил, люди, которые были в его окружении, не оценили его талантов, разрушили все его начинания и извратили его идеал. Потраченная впустую жизнь Страффорда, даже больше, чем его напрасная смерть, – это упрек памяти короля Карла I.

Глава 6. Король и Джон Пим. Лето 1641

В последний раз Страффорд заявил о своих политических взглядах, стоя на эшафоте 12 мая 1641 г. В тот же день палата общин дала разрешение на публикацию литературного наследия покойного сэра Эдуарда Кока, который придерживался противоположных ему взглядов. В палате общин заседали представители того поколения юристов, которое сложилось под сильным влиянием идей Кока. Его труды замалчивали на протяжении последних двенадцати лет, когда уже начал править Карл I, все его рабочие бумаги и заметки были конфискованы, а работа над комментариями к законам Англии, в которых он защищал общее право против преимущественного, была принудительно прервана. Теперь парламент разрешил напечатать вторую часть трактата Кока Institutes of the Laws of England, который содержал комментарии к Великой хартии вольностей.

Кок с неопровержимой логикой применил основные положения 29-й главы хартии к конкретным реалиям своей эпохи. Средневековый правитель приносил своим баронам такую клятву:

«Ни один свободный человек не будет арестован, или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо иным способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору… и по закону страны. Никому не будем отказывать в праве и справедливости».

Кок обнаружил глубокий смысл в этих словах и счел их актуальными. Неопределенность королевского обязательства не позволить «обездолить» любого свободного человека он пояснил достаточно ясно и определенно. Он писал:

«Каждое нарушение закона со стороны правителя-узурпатора – это и есть своего рода „обездоливание“… и это есть самое грубое нарушение, которое совершается под маской правосудия».

Заключение в тюрьму по прихоти короля или отправление с дипломатическими поручениями кого-либо за границу против его воли – все это было нарушением хартии. Король Карл был вынужден это признать под влиянием Кока, и потому в 1628 г. была принята петиция о праве. Кок также прибег к положениям хартии, выступив против ограничений в торговле и против мануфактур.

«В целом принцип монополии противоречит Великой хартии, потому что все монополии выступают против личной свободы и прав подданного, как и против закона страны».

Такие выражения, как «закон страны» и «правосудие и право», могли трактоваться по-разному в зависимости от опытности и интеллекта судей. В этом была опасность для короны, когда общественное мнение, по разным причинам, расходилось с мнением короля. Король обещал «никому. не отказывать в праве и справедливости». Это означало, как утверждал Кок, что король должен быть не только справедлив к своему народу. Он также дарует ему право, которое в данном случае означает закон, так как с помощью его осуществляется справедливость. Тем самым король признавал, что его действия подчинены закону, и только ему. Кок не добавил к своему высказыванию замечания, но, несомненно, имел в виду, что в Англии король связан не каким-то абстрактным бестелесным законом, а он выражен в мнениях юристов.

Тем временем, сосредоточив все свои усилия на устранении Страффорда, Джон Пим не забывал и о других долговременных планах. Его заранее продуманное наступление на власть короны завершилось почти полным успехом в начале лета 1641 г. За семь месяцев работы парламента он расправился почти со всеми сторонниками трона. Страффорд был мертв, Лод находился в Тауэре, Финч – в эмиграции. Шестеро судей были под угрозой обвинения. Богатые друзья короля запуганы. Доходы таможни и чиновники, ответственные за их сборы, стали предметом расследования. Генеральный почтмейстер обвинен в злоупотреблениях в интересах короны. По наиболее тесно связанным с королем представителям администрации нанесен удар обвинением Уиндебэнка и его бегством. Трехлетний билль обрел юридическую силу в тот же самый день после того, как король согласился его признать, когда подписал билль об опале. Закон об отмене прерогативных судов в Уэльсе и на Севере и закон об упразднении Суда Звездной палаты без полемики приняты в палате общин. После назначения пуританина Уорвика лордом-адмиралом даже назначения на флоте были уже вне компетенции короля.

За последние полгода Пим в результате проводимой им политики поставил корону под контроль парламента и осуществил более далеко идущие политические реформы в Англии, чем те, которые провели в Шотландии.

Он не называл свои достижения революцией, так как не считал их таковыми. Он верил, что восстанавливал существовавшее издревле равновесие между сувереном и народом, которое отчетливо проявилось в славное правление королевы Елизаветы. Древние исследователи, такие как сэр Симондс Дьюис, депутат парламента от Садбери, полагали, что они могут обнаружить элементы подобного сбалансированного управления в общественных институтах времен англосаксов, а сэр Эдуард Кок, исследуя текст Великой хартии, доказывал, что к этому приложили руку 400 лет назад короли из династии Плантагенетов.

Действия Пима многие воспринимали как восстановление аутентичного общественного порядка, поэтому палата общин, за исключением близких друзей и приверженцев короля, охотно поддержала Пима. Но если немногие подданные короля Карла все же разделяли его возвышенное представление о королевской власти, то были и такие, и их было меньшинство, кто желал полного низвержения этой власти. Когда «злые советники» исчезли и худшие из них сложили голову на Тауэр-Хилл, они почувствовали, что пришло время оставить короля одного. Английское джентри привыкло свободно пользоваться своим правом громко, как только возможно, возмущаться действиями королевского правительства, но оно продолжало сохранять уважение к персоне короля. В то время как они считали, что ему сподручней править с помощью парламента, но продолжали относиться к нему как к несомненному главе государства, источнику правосудия, вершине общественной пирамиды, второму лицу после Бога, объекту благоговения и почитания. Сама мысль, что чернь принудила короля дать свое согласие на принятие парламентского билля, вызывала теперь, когда кризис закончился, тревожное чувство даже у членов парламента и лондонцев. Это было нарушением общественного порядка, отказом от принятых правил и договоренностей. Все это пугало английское иерархическое общество и способствовало тому, что в парламенте начала проявляться оппозиция политике Пима.

Заботы Пима не уменьшились со смертью Страффорда. Он знал, что король не смирится с поражением, что он пошел на уступки, только чтобы выиграть время и собраться с силами для новой контратаки. Однако в следующие месяцы цель политики Пима было сохранить завоеванные позиции и предотвратить любые нежелательные для него действия короля.

Пим в своих целях значительно преувеличил масштабы заговора двора и офицеров английской армии, но не выдумал его. Заговор существовал. В отчаянной ситуации король был вынужден прибегать к отчаянным же способам спасения. Сила в его положении была его единственным ответом, и именно ее опасался Пим. Слова, за которые поплатился жизнью Страффорд, когда сказал о возможности использовать ирландскую армию «для покорения этого королевства», были приведены на суде в качестве доказательства якобы угрозы с его стороны Англии. В то лето 1640 г., когда Страффорд произнес их, ирландскую армию намеревались привлечь только для войны в Шотландии. Но ныне, весной 1641 г., ирландская армия, насчитывавшая 8 тысяч человек, 7 тысяч из которых были католиками, все еще существовала. И Карл совсем не желал распускать ее. Поэтому у Пима была законная причина для беспокойства. К страхам перед военными заговорами в Англии и Ирландии добавился еще третий. Карл мог так повести дела, чтобы в итоге сорвать сотрудничество парламента и ковенантеров. Гамильтон продолжал пытаться заручиться дружбой Аргайла, в первую очередь в собственных интересах, а уже затем для короля. Сам Карл вел переговоры с Роутсом, который был не в ладах с Аргайлом и обещал королю применить все свое влияние, чтобы создать партию его сторонников в Шотландии.

Пим и группа его сторонников летом 1641 г. постоянно помнила обо всех этих опасностях, но самой серьезной угрозой для него была вновь возникшая симпатия к королю и сложившееся в среде «умеренных» в палате общин искреннее мнение, что Карл поменял свои убеждения и был готов идти по пути парламентского правления.

Сам король усердно поддерживал тех, кто придерживался этого мнения, постоянно демонстрируя умеренность и сдержанность в своих решениях. По распоряжению короля Коттингтон был снят со своих постов в Казначействе и Опекунском суде, председателем которого стал лорд Сэй, что давало ему большие возможности для личного обогащения. Король на протяжении лета часто оказывал милости Эдуарду Хайду, способному красноречивому юристу, при поддержке которого был подготовлен билль, отменявший прерогативные суды. Во внешней политике король начал проявлять холодность к своим испанским друзьям, он постарался выслать беспокойную мать своей жены из страны и принял посла Португалии, которая восстала против Испании.

Королева Богемии с облегчением восприняла эти изменения в политике короля, к тому же ее сын-курфюрст снова был в фаворе у Карла. Более дружественное отношение короля к своему племяннику стало возможным с отъездом молодого принца Оранского спустя три недели после его свадьбы с принцессой Марией и две недели после казни Страффорда. В то время как жених все еще находился при дворе, король считал необходимым вести себя согласно этикету и был вынужден смирять своего взрослого племянника, заставляя его занимать второе место, зятя, после своего ребенка. Но как только новобрачный уехал домой, курфюрст стал объектом всеобщего внимания. В отличие от матери он не обманывался. Король говорил о наборе войск в Англии и Шотландии, чтобы помочь племяннику отвоевать его немецкие владения, но тот воспринимал его слова без энтузиазма. Он понимал, что королю нужны войска для своих целей, и потому использовал его имя и идею о защите протестантского дела только как прикрытие. Конечно, он не мог сказать об этом открыто, но и не видел причины, почему должен поддерживать обман своего дяди. Хотя он в течение следующих месяцев не раз выводил его в свет и делал касавшиеся его заявления, племянник практически ничего не говорил и продолжал сохранять скучающий вид. У него были свои шпионы и информаторы при дворе, и он прекрасно представлял, насколько сильно влияние королевы. Он знал планы короля и поддерживал отношения с некоторыми членами палаты общин.

Для короля было очень важно иметь в своем распоряжении войска. Он мог достичь этой цели, поддерживая роялистское крыло в английской армии, опираясь на все еще существовавшую ирландскую армию, добившись победы над всеми ковенантерами под командованием Аргайла или над половиной из них во главе с Роутсом или набрав войска для своего племянника. Все это он пытался делать в своей обычной манере – действуя по всем направлениям одновременно. В то время как королева поощряла роялистские настроения среди английских офицеров и поддерживала надежды и опасения ирландцев, король старался привлечь на свою сторону умеренных деятелей в палате общин, пытался добиться дружбы Аргайла через посредство Гамильтона, обещал покровительство Роутсу, если тот покончит с властью Аргайла и начнет тайную переписку с Монтрозом. Король поставил перед собой много разных целей, но его действия были плохо скоординированы.

Это ставило перед Пимом сложную задачу: ему приходилось в одно и то же время и сохранять контроль над большинством в палате общин (а это зависело от поддержки умеренных членов), и не давать королю поддерживать тесные связи с ковенантерами. Две вещи были несовместимы. Он мог помешать дальнейшему общению ковенантеров с королем, только приступив к быстрому реформированию англиканской церкви по пресвитерианскому образцу. Но такие чрезвычайные меры в интересах экстремистского меньшинства могли только оттолкнуть от него протестантское консервативное большинство в палате общин.

Тем не менее лето 1641 г. было временем смены настроений в обществе и лицедейства. Король внешне проявлял во всем умеренность и терпимость, выказывал преданность протестантскому делу, в то время как Пим пытался объяснить умеренным парламентариям, верившим королю, что подобное поведение всего лишь поза. Карл и Пим, совершенно несхожие буквально во всем, имели одну общую черту – крайний политический фанатизм. Король верил, что ему благоволит Бог, что его власть священна и должна быть восстановлена, если это потребуется, даже при помощи силы. Пим верил, что ему помогает Бог, что король должен нести ответственность перед своими подданными (он имел в виду палату общин), и вообще таков порядок вещей. Оба этих деятеля были готовы использовать любые доступные средства, чтобы доказать – то, во что они верят, является истиной.

Сразу же после казни Страффорда Пим упрочил союз с шотландцами, позволив пресвитерианам в палате общин подготовить билль о реорганизации церкви. Он предполагал отмену епископата и секуляризацию колледжей и кафедральных соборов. Эти проекты вызвали потрясение в интеллектуальных центрах страны, напугали старую профессуру Оксфорда и Кембриджа, обеспокоили многих юристов и всех людей консервативных взглядов. Университеты направили петиции в парламент с протестами против секуляризации кафедральных капитулов, так как достоинство клира пострадает от этого.

В университеты, за исключением отдельных островков пуританства, таких как Эммануил-колледж в Кембридже, глубоко проникла модная англиканская теология; если пуританство получит преимущество, то им потребуется больше усилий, чтобы сохранить свое знание. Любимый Лодом Оксфорд был в величайшей опасности, и как раз в это время он писал из Тауэра, что отказывается от ректорства. «Университет, – писал он, – очень нуждается в друзьях на каждый день… Если у вас будет другой ректор, вам не потребуется больше помощь, в которой вы теперь нуждаетесь». Его отставка была актом истинной преданности университету. Принадлежавшие архиепископу манускрипты, находящиеся в Бодлеанской библиотеке, и колоннада колледжа Сент-Джонс являются живой памятью о Лоде, который всего себя посвятил служению этому месту.

Начав наступление на организованную церковь, Пим столкнулся с целым клубком проблем. 24 мая лорды отклонили билль, который исключал епископов из состава их палаты. Это привело к дальнейшему размежеванию между двумя палатами, чего так добивался Страффорд и чему так способствовал король. Пресвитериане в палате общин сразу представили на рассмотрение законопроект об отмене епископата – билль о корнях и ветвях. Чем более яростными становились выступления религиозных экстремистов в палате общин, тем более насущной для Пима вставала проблема, как сделать так, чтобы подорвать всеобщую уверенность, что король проводит умеренную политику. В мае, чтобы ускорить разрешение кризиса, который стоил Страффорду жизни, он раскрыл информацию, переданную ему Горингом об армейском заговоре. В июне, чтобы отвлечь внимание от религиозных споров своих коллег, поддерживал интерес к заговору частыми сообщениями из комитета, который был создан для его расследования.

8 июня Натаниэл Фьенн, сын лорда Сэя, сообщил несколько шокирующих подробностей. Сэр Уильям Бальфур, заместитель коменданта Тауэра, показал, что во время подготовки заговора пять недель назад Страффорд предложил ему 20 тысяч фунтов для организации своего побега. В то же самое время полковник Горинг, комендант Портсмута, признал, что двор предпринимал попытки передать Джермину пост коменданта Портсмута, предположительно с целью позволить французским кораблям с солдатами на борту захватить город. Он намекнул, что генеральный комиссар Уилмот принимал непосредственное участие в этом деле. Выслушав эти разоблачения комитета, Уилмот и Джордж Дигби заявили, что эти обвинения беспочвенны. Они потребовали более веских доказательств, чем простой пересказ слов Горинга. Члены палаты криками с мест заставили их замолчать. Лентал, беспомощный спикер в буйной палате, напрасно взывал к порядку, но его голоса не было слышно в страшном гомоне. Сумерки сгущались, и он едва мог видеть, кто поднялся и требовал слова. Кто-то отправился за свечами. Другие кричали им вослед «Не надо!», так как дебаты были близки к завершению. Двое парламентариев все же принесли свечи. Подобное необычное поведение напомнило членам палаты об их достоинстве; большинство проголосовало за то, чтобы этих людей заключили в Тауэр за нарушение распорядка, и спикер на этом закрыл заседание.

Разразился ожидаемый кризис, и появившийся вновь слух о заговоре в армии помешал королю в проведении его политики, как и надеялся Пим. Идя навстречу экстремистам, дебаты в палате общин по вопросу о принятии билля о корнях и ветвях продолжились, и сэр Симондс Дьюис попытался доказать, основывая свой вывод на тексте древнегреческого манускрипта, сохранившегося в личной библиотеке короля, что апостол Павел, обращаясь к Титу и Тимофею, не называл их епископами. Это слово – вставка более позднего происхождения. Но в центре внимания были другие темы. Это были утверждения и возражения Горинга, Уилмота и Дигби. Способный полемист Дигби был в своих действиях, к сожалению, импульсивен и несдержан. Возможно, из-за тщеславия, которым отличался, но, вероятней всего, в качестве средства пропаганды против партии Пима он выбрал именно этот момент для опубликования своей замечательной речи, произнесенной в защиту Страффорда. Это было прямым нарушением правил, так как для этого требовалось разрешение парламента, и Дигби мог бы оказаться за это в Тауэре, если бы не мгновенное решение короля возвести его в пэры. Пим не осмелился бы выступить против пэра, иначе раскол с лордами только усилился бы.

Кризис не был преодолен. 14 июня граф Нортумберленд неожиданно изменил королю. Граф был другом Страффорда, и, возможно, ко всем тем унижениям, которые он перенес, добавилось презрение к королю за то, что он бросил в беде своего верного слугу, и все это вкупе настроило Нортумберленда против двора. Семейные и личные связи ускорили, возможно, его решение. Он действительно мог чувствовать, как сам сказал, что на кону стоит честь брата и мщение должно было состояться. Его брат Гарри Перси, обвиненный после того, как месяц назад появилась новость об армейском заговоре, бежал за границу. Нортумберленд теперь представил парламенту письмо, которое получил от него и в котором в подробностях излагалась история заговора. Перси заявлял о невиновности своей и Уилмота и об отсутствии у них злого умысла. Он просто сообщил королю, что его армия была верна ему и будет служить ему и в дальнейшем. С другой стороны, Горинг совместно с Саклингом, Джермином, Давенантом и молодым лордом Карнарвоном представили королю план по захвату Тауэра и оккупации Лондона. Король, по словам Перси, отверг его.

Эффект от этого письма был такой, на какой, собственно говоря, и рассчитывал Пим. Конечно, в некотором смысле письмо оправдывало короля, и твердое уверение Уилмота, что все было истинной правдой, должно было произвести то же самое впечатление. Но во все эти тонкости королевской точки зрения на фоне плетущихся заговоров люди не особенно-то и вникали, и общим впечатлением осталось, что все зло исходило от королевского двора. Горинг аккуратно поспособствовал, чтобы усилить это впечатление, признав существование второго и более опасного заговора, но отрицая свое участие в нем.

В самый разгар событий 16 июня шотландские союзники представили палате общин зловещее послание из Шотландии. Незадолго до того на границе был перехвачен гонец с письмом короля Монтрозу. Письмо было безобидным по содержанию, но содержало необъяснимые изображения слонов, верблюдов и змей, было высказано предположение, что, вероятно, это был какой-то шифр. Эти «тайные намеки», как утверждалось, свидетельствовали о заговоре, в котором Монтроз предложил участвовать королю для того, чтобы установить контроль над правительством Шотландии.

Король спокойно воспринял это событие и примирительно ответил на дерзкий выпад Аргайла относительно его переписки с Монтрозом. Он подтвердил факт отправки письма и фамилию его получателя. Но отрицал, что знает, каков смысл этих изображений животных. Это зоологическое нашествие так и осталось необъясненным, ну а в остальном переписка короля и Монтроза не содержала в себе ничего подозрительного. В Шотландии, как и в Англии, начала формироваться партия умеренных, во многом этому способствовал Монтроз, который в союзе с шотландскими дворянами-единомышленниками в 1640 г. заключил Камбернолдский договор для защиты Ковенанта.

Но Монтроз не пытался бороться с Аргайлом, вспыльчивым и непредсказуемым в своих действиях человеком. Он и так имел неприятности за то, что критиковал Аргайла и писал письма королю, когда шли переговоры в Рипоне. Ковенантеры упрекали его за это, но в итоге простили, когда он снова попал в затруднительное положение. Новость о заключенном несколько месяцев назад Камбернолдском договоре стала известна общественности. Снова Монтроз отделался только упреками в свой адрес. Но к нему уже начали относиться с подозрением. Однако он продолжал открыто идти своим путем и вскоре отправил королю письмо с непрошеным советом, как управлять Шотландией. Совет не вызывал возражений: он твердо выступал за создание «умеренного правительства» и сохранение пресвитерианства.

Карл был вправе ответить на это письмо посланием с выражением вежливой благодарности, и ковенантеры просто вышли из себя, когда перехватили этот ответ. Они действовали под давлением внезапного кризиса, о котором не знал Карл, и спровоцировал его именно неугомонный Монтроз. В конце мая Джон Грэм, священник из Оштерардера, городка, расположенного поблизости от Кинкардина, главного замка Монтроза, сболтнул как-то раз в эдинбургской таверне, что Аргайл намерен низложить короля. Когда его допросила специальная комиссия, откуда идет этот злостный навет, он указал на Монтроза. Тот не отрицал этого. Монтроз узнал об этом от Джона Стюарта, комиссара из Данкелда, который пересказал ему речь Аргайла, произнесенную им в июле, когда он отправился в Атолл на подавление роялистов. Аргайл, по словам Стюарта, сказал, что если король ведет войну против собственного народа, то он должен быть низложен. Спустя несколько дней уже сам Джон Стюарт перед комиссией подтвердил сказанное им. Аргайл, узнав об этом, «впал в ярость и с проклятиями отрицал все это».

Аргайл вскоре пришел в себя, и несколькими днями позже Джон Стюарт признал после длительных перекрестных допросов, что он имел в виду, что Аргайл говорил не о короле Карле, а о королях вообще. Позже, когда он обсуждал это с Монтрозом, то им был упомянут и король Карл. Таким образом, свидетельство против Аргайла было обращено против Монтроза, и теперь он подпадал под подозрение, что намеренно распространял фальшивые слухи об Аргайле. Перехвата его переписки с королем и странных картинок в письме, смысл которых он так и не объяснил, было достаточно, чтобы доказать необходимость его ареста по подозрению в заговоре против правительства. 11 июня он был заключен в Эдинбургский замок, где содержался в полной изоляции.

Новость об аресте Монтроза вместе с обнаружением его переписки с королем пришла в Лондон в то самое время, когда стало известно о заговоре в армии, и она породила множество слухов. Король уже заявил о своем намерении открыть очередную сессию шотландского парламента в Эдинбурге, и вскоре все лондонцы поверили тому, что у него был план, который он намеревался осуществить, отправляясь в поездку на Север. Вначале он собирался в тех краях стать во главе недовольной английской армии, объединить свои силы с шотландскими заговорщиками и только потом расправиться со всеми своими врагами. Этот слух был естественным следствием двойного разоблачения – армейского заговора и переписки Монтроза. Страхи и толки как в Лондоне, так и в стране ширились и росли, и, как обычно, это была вера в возможный папистский заговор. Парламент отдал распоряжение мировым судьям проверить всех диссидентов на предмет, нет ли у них оружия, и последовавшие дознания и обыски вызвали еще большее беспокойство среди протестантов и дали почву новым слухам. Было мало логики, или ее не было совсем в тех слухах, которые приписывали королю заговоры и с католиками, и с ковенантерами, и все же это была полуправда. Пим знал лучше, чем кто-либо, что планы короля не настолько разработаны и не настолько сложны, как всем представлялось. Он использовал нараставшую панику как предлог, чтобы попросить короля отложить его визит в Шотландию на две недели или пока английская армия на Севере не будет распущена, а шотландское войско не уйдет домой.

Под воздействием слухов заговоры обретали более реальные очертания, чем было на самом деле, и Пим стремился по мере сил их умножить, чтобы придать вес уже сделанным разоблачениям. Все-таки что-то происходило в Ирландии, что подтверждало его подозрения. Король поддался давлению в вопросе об ирландской армии, но она была распущена скорее на словах, чем на самом деле. Офицеры и солдаты получили разрешение продолжить службу в иностранной армии, если у них было на это желание. Большие подразделения сохранили свой состав, ожидая отправки во Францию или Испанию. По всей стране бродили солдатские банды, подчинявшиеся только своим офицерам и не имевшие общего командования.

В любой стране такая ситуация представляла бы большую опасность, тем более в Ирландии, где негодование народа, оказавшегося в незавидном положении после крушения администрации Страффорда, в любой момент могло привести к насилию.

Лорды-судьи, возглавлявшие правительство в Дублине, не справлялись со своими обязанностями и с нараставшей тревогой смотрели в будущее. Начиная с зимы священники трудились в гуще простого народа, и каждый день из Европы прибывали их новые партии. Они ходили по дорогам страны, уговаривая бродивших повсюду солдат не отправляться за море на войну, потому что Бог скоро даст им работу в Ирландии. Малакай О'Куили, католический архиепископ Туама, не скрываясь, проводил собрания и проповедовал. Рассказывали, что католические священники устраивали встречи-совещания с ирландскими джентри в окрестностях Дублина. Волнения в народе сильно встревожили двух престарелых лордов-судей и раздираемый противоречиями, не имевший руководства Совет в Дублине, но они ничего не смогли сделать.

Слухи об этих событиях достигли Англии, но страх перед ирландским восстанием, хотя Пим об этом постоянно помнил, затмила, как ему казалось, более реальная опасность. Его первым намерением было удостовериться, что английская армия на севере распущена, а шотландцы направляются домой до того, как король отправится в Эдинбург. Начавшиеся в октябре в Рипоне переговоры с шотландскими представителями и продолжившиеся в Лондоне, когда собрался парламент, были завершены в конце июня, и условия мирного договора обговорены. Казалось, ковенантеры и палата общин в данном вопросе выступили единым фронтом, и король решился лишь на слабый протест. Он отказался от всех деклараций, принятых в свое время против ковенантеров, ратифицировал законодательство, представленное шотландским парламентом в предыдущем году, вывел гарнизоны из Бервика и Карлайла, возместил ущерб шотландцам за их корабли и за товары, захваченные его флотом, передал Эдинбургский замок под управление шотландских властей и разрешил победившей в Шотландии партии привлекать к суду любого гражданина, кого сочтет виновным в развязывании войны. Кроме того, шотландцы потребовали провести реформу англиканской церкви, для чего в определенный срок необходимо будет провести совместные консультации, и настаивали на удалении всех католиков из окружения короля и его старшего сына. За материальный ущерб во время ведения боевых действий они потребовали заплатить 300 тысяч фунтов, из которых первый транш должен быть уплачен прежде, чем они эвакуируются из Англии.

На протяжении нескольких следующих недель король напряженно трудился, чтобы приглушить новые разоблачения в деле армейского заговора. Он сместил маркиза Ньюкаслского с его должности гувернера принца Уэльского, потому что его имя было упомянуто среди тех лиц, которые симпатизировали заговору. На его место он назначил Хертфорда, известного своими умеренными взглядами, родственника графа Эссекского, и даже сменил наставника принца доктора Даппа, считавшегося сторонником Лода. Новый тьютор Джон Эрл, настоятель прихода в Уилтшире и член совета Мертон-колледжа, был образован и обладал широким кругозором, еще в начале своей карьеры ученого он стал известен благодаря своему небольшому литературному произведению Microcosmographie, которое прославило его автора.

Эти уступки были недостаточны для Пима, у него сохранялись подозрения по поводу будущих намерений короля. На совещании в палате лордов он добился от них поддержки своего требования – отныне все назначения в домашнем хозяйстве королевы и ее детей должны согласовываться с парламентом. В то же время он вновь подчеркнул необходимость удаления всех католиков из ее свиты и высылки Россетти. Король, который уже разрешил парламенту допросить духовника королевы отца Филиппа по делу об армейском заговоре, продолжил свою политику умиротворения, согласившись на высылку из страны Россетти. Король и королева пришли проводить папского посланника, а венецианский посол со своими слугами сопроводил его на корабль, чтобы защитить от возможных нападений простолюдинов. Это было триумфом протестантизма; в опубликованном спустя несколько дней парламентском манифесте король заявил о своем намерении вернуть курфюрсту его законное наследство.

В начале июля королю подали на подпись Билль об отмене прерогативных судов. Он просил дать ему 48 часов на размышление, за это время он хотел узнать мнение парламента и лондонцев, но по этому вопросу большинство в обеих палатах придерживалось единого мнения. На третий день он принял билль, тем самым покончив с прямой судебной властью короны.

Интерес к армейскому заговору ослабевал, хотя Пим весь июль вел допросы офицеров, причастных к нему, чтобы ни у палаты общин, ни у лондонцев не пропало ощущение нависшей угрозы. Прибыл новый французский посол, и его встретили король и королева. В частной беседе с ним они провели четыре часа, и это обстоятельство вызвало различные толки. Королева объявила о своем намерении поехать в Спа поправить здоровье, возможно вместе со своей матерью, чей отъезд постоянно откладывался и теперь был намечен не позднее августа. Палата общин возражала против этого и настаивала на необходимости выслушать лечащего врача королевы. Даже на эту беспрецедентную наглость король никак не ответил и дал свое согласие. Сэр Теодор де Майерн удовлетворил вульгарное любопытство членов палаты, рассказав об утренних слезах королевы, об искривлении ее позвоночника и сыпи на верхней губе. Присутствующие не были удовлетворены ответом, они задали дополнительные вопросы о ее личных счетах и проявили беспокойство по поводу безопасности ее драгоценностей, они не хотели, чтобы королева взяла их с собой за границу. После этого королева отменила свое решение о поездке, поняв, какую тревогу она вызывает у подданных ее мужа. На самом деле она хотела взять с собой драгоценности, чтобы заложить их, и путешествие потеряло бы свой смысл, если бы она отправилась с пустыми руками.

Всеобщая подозрительность в отношении католиков в Лондоне продолжала только нарастать. За отцом Уильямом Уордом, священником из Дуэ, была установлена слежка, а затем он предстал перед судом. Второй священник, отец Кутберт Грин, который состоял при венецианском после, был лишен дипломатической неприкосновенности. Оба они были приговорены к повешению и четвертованию. Венецианский посол решительно заявил, что никому не позволено нарушать дипломатические права Светлейшей республики; ему удалось спасти отца Грина, несмотря на агрессивное поведение секретаря Вейна, который принялся поучать короля при всех, что нельзя прощать священника ни под каким предлогом. Вейн, потерявший надежду на благосклонность короля, стал рупором своих друзей в палате общин. У отца Уорда не было никого, кто смог бы заступиться за него. Король не мог вмешаться после случая с отцом Гудманом, произошедшего полгода назад. Поступить так во второй раз – это было бы уже слишком. Священник был уже в преклонном возрасте, и ему предложили отказаться от католических заблуждений, в обмен на это ему обещали казнить его менее мучительным способом. Но он оставался непреклонным и умер мужественно, поразив своим поведением даже лондонцев.

Король продолжал свою политику примирения. Когда вспыльчивый граф Пемброк, занимавший должность лорда-камергера, нанес пощечину глупому лорду Малтраверсу во время спора, король сместил его и назначил на его место пуританина графа Эссекского. Это назначение было очередным шагом Карла, означавшим его поддержку всех умеренных людей. На исходе лета, когда критики короля замолчали, ему уже начали приписывать намерение ввести в свой Тайный совет не только лорда Сэя и Брука, но и Пима, Хэмпдена и Хоулса.

Все надежды короля сосредоточились на Шотландии. На протяжении последних девяти месяцев Гамильтон пытался снискать расположение Аргайла, кое-что у него, несомненно, получилось, когда Карл прибыл в Эдинбург собственной персоной. Роутс, тяжело болевший последние недели и вынужденный отправиться в Ричмонд отдохнуть и подышать целебным деревенским воздухом, был твердо уверен, что сумел создать партию сторонников короля. В целом Карл имел возможность получить поддержку в Шотландии от той или иной группы государственных деятелей. Он даже лелеял идею объединить вооруженные силы шотландцев на Севере с английскими войсками, находившимися там, чтобы создать эффективную армию на его службе. Имея подобное намерение, он послал двух офицеров, Уильяма Легге и Даниела О'Нила, на Север с тайным заданием проверить лояльность офицеров и выяснить их намерения.

Пиму, со своей стороны, с большим трудом удавалось поддерживать связи с шотландцами. «Наш брат Шотландия», чьи чувства были столь дружественными зимой, со временем остыл, и Пим, сталкиваясь со многими опасностями, в том числе с ослаблением его большинства в парламенте, должен был восстановить свою дружбу с шотландцами, демонстрируя им свою решимость бороться с епископатом. В начале августа 13 епископов были обвинены, что поддерживали продолжение заседаний Короткого парламента после его роспуска. Подобное решение могло помочь восстановлению доверия между палатой общин и ковенантерами; к сожалению, оно разгневало палату лордов, большинство которых все больше возмущалось притязаниями партии Пима в палате общин. Задача объединить все разрозненные силы против короля – лордов, палату общин, ковенантеров и английских протестантов – становилась все более проблематичной по мере дальнейшего развития сложной ситуации. Карл, который с удовлетворением наблюдал за разногласиями между лордами и палатой общин, в то же время покупал себе поддержку и получал деньги от продажи новых титулов. Стоимость возведения в баронетское достоинство упала в июле с 400 фунтов до 350. 19 новых баронетов появилось в июле, 24 – за первые две недели августа. Благодеяния за сравнительно умеренную плату пролились на тех, кто мог пригодиться. Король был завален различными делами и в некоторых случаях просто терялся; так, однажды, увидев на своем пути коленопреклоненного просителя, он сильно удивил его, когда сразу же даровал ему титул рыцаря.

Вся эта бурная деятельность беспокоила Пима. В последний момент он предпринял попытку вопрепятствовать королю отправиться в поездку, которая была окончательно намечена на 10 августа. Небольшая толпа собралась поблизости от Вестминстера, когда утром этого дня король направлялся в парламент, чтобы дать свое согласие на принятие следующей партии законопроектов. Люди окружили его, сидевшего на коне, но он не остановился и продолжил свой путь, заметив только с ноткой иронии в голосе, что рад такому почтению, которое ему оказывают в обоих его королевствах.

В полдень этого дня началось его путешествие в Шотландию. Он взял с собой своего племянника-курфюрста, в чьих интересах намеревался просить шотландский парламент разрешить ему набрать армию и возглавить ее. Он оставил королеву в Отлэндсе, снабдив ее инструкциями для передачи своим друзьям по противодействию Пиму во время следующей сессии парламента. Король был полон надежд, что в его судьбе в эту осень произойдет перелом. Его собственные проблемы, хотя и тяжелые, были, по крайней мере, не более серьезными, чем год назад. Более того, после казни Страффорда и заключения мира с Шотландией исчезли две причины споров между ним и его подданными. Король надеялся в следующие месяцы склонить ковенантеров на свою сторону, расширить и углубить брешь между палатой общин и палатой лордов в Англии и заполучить, не важно откуда – из Ирландии, Англии или Шотландии – ударные военные части и держать их в резерве, он хотел иметь их на случай новых волнений в Лондоне, а также задействовать их против своих врагов.

Для достижения первой из этих целей Карл надеялся на свой опыт и способность договариваться со своими соотечественниками в Эдинбурге. Что касается реализации последующих намерений, то он полагался отчасти на помощь королевы. Она дожна была использовать все свое влияние и очарование в общении с теми членами палаты лордов, которые могли бы помочь ее мужу. И ей предстояло также постараться наладить контакты с молодыми беззаботными дворянами, которые до сих пор пренебрегали исполнением своего политического долга. Ей предстояло убедить их в том, что для них – дело чести посещать заседания парламента на следующей сессии, защищать достоинство их палаты лордов против посягательств палаты общин и следовать в русле политики их короля.

Роль королевы в политике на этом не заканчивалась. Она должна была поддерживать связь с армейскими офицерами, верными королю, особенно теперь, когда происходило расформирование армии. Было необходимо сохранить основной костяк военных, которые еще могли послужить королю.

При наличии стольких направлений в политике короля и стольких дел, которые требовалось держать в секрете, Карл понял, что ему нужны люди, которым он мог бы доверять. Он был вынужден взять с собой в Шотландию секретаря Вейна, но предупредил всех, что с ним можно поддерживать связь через его кузена Леннокса, которого сделал герцогом Ричмондским. В Англии он особенно доверял – и это было оправдано – Эдуарду Николасу, который показал свою исключительную преданность с тех пор, как полтора года назад, весной 1640 г., стал секретарем Военного совета. В эти опасные недели своего отсутствия Карл поручил Николасу наблюдение за действиями своих врагов и был готов принять любой его существенный совет.

Отдав подобные распоряжения, король отправился в Шотландию. В жарком, беспокойном и чумном Лондоне парламент продлил свои заседания на несколько недель, а Пим лихорадочно искал любые возможности для сохранения единства его распадавшегося союза; но прежде всего он стремился предотвратить отступничество ковенантеров. Одно оружие, которое предложил использовать несколько месяцев назад Джордж Дигби, было решено снова пустить в ход. Это был документ под названием Ремонстрация, в котором подробно перечислялись все ошибки правления короля Карла. Когда Дигби предложил к нему прибегнуть, он был вместе со своим отцом, лордом Бристолем, среди критиков короля. Теперь же он присоединился к тем, кто был уверен, что все необходимые реформы были проведены и удачно завершены. По иронии судьбы, Джон Пим вспомнил об этой полузабытой идее именно тогда, когда предложивший ее хотел, чтобы о ней позабыли. В Ремонстрации перечислялось каждое непопулярное действие короля, каждое посягательство на свободу вероисповедания, каждый осужденный купец и священник за последние 16 лет. И она была бы наилучшим средством снова подорвать доверие к королю, которого тот вместе со своими друзьями сумел все-таки заново добиться.

В то время как Ремонстрация обсуждалась в полупустом парламенте, были выбраны шесть специальных представителей – два от палаты лордов и четыре от палаты общин. Они должны были сопровождать короля в поездке в Шотландию и внимательно наблюдать за всем там происходившим. В Вестминстере Пим после того, как сделал очередные уступки шотландскому общественному мнению, закрыл сессию парламента. Палата общин, значительно поредевшая, потому что многие члены отправились по домам для уборки урожая или бежали от чумы, приняла постановление о соблюдении субботы и идолопоклонстве. Они постановили, что по воскресным дням не допускаются никакие игры, что все иконы должны быть удалены из церквей, что престол снова должен быть передвинут с его папистского места в восточной части храма в центральную и что все поклоны при произнесении имени Христа отныне отменяются.

Подобное постановление, воспринятое с удовлетворением шотландцами и английскими пуританами, крайне осложнило отношения между палатой лордов и палатой общин. Только меньшинство лордов приветствовали его, а в палате общин было с гневом заявлено, что лишь ее члены должны принимать постановления, не советуясь с лордами.

Накануне очередной полемики в работе парламента был объявлен перерыв. Но Пим хотел сделать еще одно нововведение. Подобно тому, как это было принято в Шотландии, парламент выбрал комитет из 50 человек для наблюдения за текущими событиями на время его каникул. Официально они встречались в Вестминстере, неофициально – в доме Пима в Челси или там же в просторном дворце лорда Мандевиля.

Мандевиль, старший сын графа Манчестерского и старший брат фаворита королевы новообращенного католика Уота Монтегю, в течение последних месяцев проявил себя как самый деятельный пуританский лорд. Он заседал в верхней палате, когда еще был жив его отец, имея титул барона Кимболтона, хотя предпочитал, чтобы к нему обращались как к Мандевилю. Это был тяжелый по характеру человек, бесстрастный и без чувства юмора, глубоко верующий, хотя и с ограниченными религиозными взглядами, но, как и Пим, обладавший организационными способностями и трезвой оценкой политической ситуации. Лорд Сэй, граф Уорвик, граф Ньюпорт выделялись в палате лордов как яркие личности и опытные спикеры, но Мандевиль стал мозговым центром пуританской партии. Встречи вождей пуритан в его доме, даже в большей степени, чем совещания у Пима, привлекали внимание и вызывали беспокойство Эдуарда Николаса. Подобно верному сторожевому псу, он пытался охранять дом своего хозяина во время его отсутствия. Было ощущение, что плетется какой-то заговор, что происходит перегруппировка политических сил перед грядущей сессией парламента и перед возвращением короля. Что-то явно затевалось, однако Николас не мог понять, что именно. Но Карл оптимистично ответил ему из Шотландии, что если Пим и Мандевиль могут начать планировать заговор, то так же может поступить и его умная жена. В данном случае Николасу следует посоветоваться с королевой. Так, обе стороны, не раскрывая своих планов, готовились к осени.

Глава 7. Шотландия и Ирландия. Август-ноябрь 1641

В то время как король находился в Шотландии, члены парламента, получившие отпуск после тяжелой десятимесячной сессии, вернулись к своим повседневным делам или в родовые поместья, к своим семьям, соседям и слугам. Теперь, вдали от шумных дебатов и суеты Вестминстера, у них было достаточно свободного времени, чтобы поразмышлять над своими сомнениями и утвердиться в своих убеждениях в свете местной политики и местных интересов.

Страна волновалась. Солдаты, демобилизованные после года службы, принесли с собой в родные места буйные армейские нравы. Некоторые из них, объединившись в отряды, начали заниматься грабежами. В Линкольншире бунтовщики повалили заборы на новых огороженных общинных землях и сожгли амбары крестьян. Организованная банда браконьеров, численностью почти в 100 человек, проникла в большой парк Виндзора и устроила охоту на королевских оленей. С этими нарушителями приходилось считаться и откупаться от них, поскольку они были слишком сильны и закон не мог ничего с ними поделать. Упразднение прерогативных судов привело к тому, что некому стало осуществлять контроль в системе правосудия. Отмена церковных судов означала, что перестал существовать орган, который наказывал за нарушение моральных норм в обществе. Юристы были вынуждены пересматривать привычные представления о том, какие их действия были возможны, а какие нет, разыгрывая сложную шахматную партию с английским законодательством. Уже разгневанный джентльмен не мог, как встарь, схватившись с другим джентльменом, запугать его выкриком: «Я передам это дело в Звездную палату!» И угроза со стороны Верховной комиссии уже не нависала больше над головой беспутного священника, неверного мужа и нерадивого отца. Еще не произошло больших изменений в рутинной провинциальной жизни с ее устоявшейся властью, правилами и обычаями, но новое законодательство из Вестминстера открывало новые, пока еще неопределенные и неясные возможности.

Единственным видимым следствием парламентских постановлений последних месяцев было удаление или уничтожение всех остававшихся свидетельств папистской веры в приходских церквях. Это происходило особенно быстро в наиболее пуританских районах, но в некоторых церквях этим распоряжением пренебрегли, а в отдельных редких случаях возникали ожесточенные споры между мировыми судьями, имевшими на этот вопрос различные взгляды. На стенах церквей были забелены сохранившиеся или поновленные со времен Реформации изображения святого Христофора, Страшного суда, архангелов, патриархов. Каменные скульптуры святых на могилах и заалтарные образы расколочены, придорожные кресты повержены, витражи разбиты. Светские сюжеты не тронули – портреты крестоносца и дамы его сердца, скульптурные изображения на гробнице джентльмена и его жены под каменным балдахином с гербами. Часто это были предки сквайра, поэтому никаких упреков в идолопоклонстве он не принимал.

Все эти изменения волновали людей меньше, чем господствовавшие в обществе атмосфера неизвестности и предчувствие перемен. Монархия, которая на протяжении последних 150 лет оставалась непоколебимой, стала многим так ненавистна, что король даже был вынужден отдавать своих министров, которым доверял, на расправу – на бесчестие и смерть. Он соглашался на пересмотр своих правовых актов, подтачивая тем самым основы своей власти. Образованные люди обращались к историческим документам и обнаруживали с интересом или тревогой, что ничего подобного не происходило со времен Войны Алой и Белой розы. Менее образованные граждане просто чувствовали, что законы трактуются очень произвольно и с обществом не особо-то церемонятся. Это было совсем не то, чего они ожидали год назад, когда выступали против «корабельных денег», возражали против ограничений и лицензирования, жаловались на засилие папистов в церкви, спорили о необходимости ограждения для престола или желали отправить Страффорда в ад. Они захотели вернуться в прошлое, отказаться от перемен, которые, как они верили, были инициативой короля. Они не ожидали, что большие перемены произойдут под предлогом возвращения к их древним правам.

Наиболее убежденные пуритане, члены парламента, возвратившиеся домой, были встречены соседями, у которых накопилось к ним множество вопросов, и потому было необходимо рассеять их сомнения. Сэр Роберт Харли из Брамптон-Брайана, который представлял графство Херефорд, прибыв в родные места, сразу обратил внимание на интерьер церкви в Леоминстере и приказал вынести из нее распятие, уничтожить настенную роспись и витражное окно. Но людей умных было меньшинство; у большинства же парламентариев за время каникул только появились новые сомнения. Оглядываясь на прошедшие месяцы, теперь, когда у них появилось свободное время, они увидели и были возмущены, как Джон Пим и его подручные вели дела, управляли ими.

Тем временем король, воспрянув духом, устроил смотр шотландской армии в Ньюкасле, а затем пригласил Лесли на торжественный обед. Он не пожалел усилий, чтобы понравиться командиру ковенантеров, при этом намекнул, что скоро пожалует ему титул графа. После роспуска армии останется под ружьем всего лишь 4 тысячи человек на случай возникновения чрезвычайных ситуаций. Король имел надежду на эти 4 тысячи солдат и на генерала Лесли. 14 августа в шесть часов он въехал в Эдинбург в сопровождении курфюрста, своего кузена Ричмонда и Гамильтона. 17 августа участвовал в процессии, направлявшейся к зданию парламента, перед ним Гамильтон нес корону, а Аргайл – скипетр. Торжественность момента нарушила ссора лэрда из Лэнгтона с графом Уигтоном за место церемониймейстера. Карл, знаток этикета, в гневе удалился во внутренние покои и подписал ордер на арест Лэнгтона. Затем вошел в зал заседаний парламента и занял место на троне, а его племянник сел на резной табурет слева от него. Ричмонд, Гамильтон и граф Мортон, которые еще не подписали Ковенант, в зал допущены не были.

Король в своей короткой и выразительной речи обратился к верноподданным с просьбой предоставить по мере сил и возможностей столь необходимую помощь деньгами и оружием своему племяннику, лишившемуся владений в немецких землях. Просьба была воспринята с пониманием, и поведение короля в последующие несколько дней словно говорило о его душевной перемене. Он посетил богослужение, совершенное по канонам шотландской церкви, обеспечил постоянный доступ к нему Александра Хендерсона, беседовал с ним лично и с другими должностными лицами, выслушивал их мнение со вниманием и обходительностью, в то время как епископам и недостойным советникам слова не дали. Карл позволил своему кузену Ленноксу подписать Ковенант, тепло принял Аргайла и даже лорда Бальмерино, которого приговорил к смерти несколькими годами ранее и которого ковенантеры выбрали председателем парламента. Король не оказал никаких милостей и уделил мало внимания тем людям, которые на протяжении двух лет открыто поддерживали его в борьбе с мятежниками. Отважный Монтроз, находившийся в заключении в замке, напрасно просил об открытом суде. Он обратился к шотландскому парламенту: «То, что я сделал, известно многим, а того, что в моих поступках было неправильного, мне неизвестно. Правде не нужно скрываться… Я сохраню до могилы свою верность и честь». Прекрасные слова упали на бесплодную почву: ни король, ни шотландские власти не согласились провести открытый суд, на котором Монтроз мог бы с полным правом обвинить Аргайла в измене и к тому же расстроить «медовый месяц» короля с ковенантерами.

28 августа Карл торжественно ратифицировал законопроект предыдущего года. В двух из трех его королевств был принят закон, который ограничивал его властные полномочия и прямо противоречил его вере в святость и нерушимость его власти. Чтобы отпраздновать свою капитуляцию, он пригласил своих новых друзей на празднество в Холируд.

Король не преминул похвалить себя, что ему удалось произвести благоприятное впечатление на своих соратников-шотландцев в начале визита; и специальные представители английского парламента – шпионы, как Карл называл их, – не почувствовали ни малейшего беспокойства, когда прибыли в Эдинбург. Среди них были лорд Бедфорд и лорд Хоуэрд из Эскрика, которые всегда поддерживали шотландцев, Натаниэл Фьеннес, сын и помощник лорда Сэя, убедительный Джон Хэмпден, сэр Филип Стэплтон, сухопарый кальвинист из Йоркшира, и сэр Уильям Армин, который, как и Хэмпден, спорил с королем по каждому важному вопросу, начиная с обвинения Бекингема.

Опасения английских посланников несколько рассеялись, когда они в первый раз встретились в частном порядке в доме Аргайла с членами шотландского парламента. Внешность часто обманчива: ковенантеры ели и пили с королем с виду в дружественной обстановке, но их дружба зависела от его согласия на их требования. Они не хотели, чтобы он использовал их в своих собственных целях, и были настороже. Подобно Пиму и его соратникам, они пытались разгадать истинные намерения короля, которые скрывались за его якобы изменившейся политикой. Их разногласия с английской палатой общин в некоторых вопросах были, собственно говоря, разногласиями союзников. А вот их нынешняя дружба с королем была не чем иным, как выжидательным дипломатическим перемирием с врагом.

Сомнения ковенантеров относительно истинных намерений Карла разделяли европейские наблюдатели, и делегаты имперского сейма в Регенсбурге задались вопросом: а действительно ли английский король пытался набрать войск в Шотландии именно для помощи курфюрсту? Об этом пришли известия в Эдинбург. Сэр Томас Ро, ветеран дипломатической службы и неутомимый борец за дело протестантизма, приверженец традиций Елизаветинской эпохи, был отправлен летом в Германию, чтобы присутствовать на заседаниях сейма. Ему было также поручено убедить представителей Испании и Австрии, что король готов принять участие в войне, если они дадут согласие на восстановление прав курфюрста. Ро был скорее разочарован, чем удивлен, когда обнаружил, что никого не может убедить в намерениях короля Карла. Опытные дипломаты, представители европейских держав в Регенсбурге прекрасно понимали, что произошло. Король Великобритании, оказавшись в ситуации, когда его подданные восстали, а парламент вышел из-под его контроля, поступал так, как поступил бы любой европейский король на его месте – попытался бы снискать себе популярность. Им было очевидно, что единственно против кого король мог использовать свою армию, если бы она у него была, – это против собственного народа. Об этом они заявили сэру Томасу с плохо скрытым презрением. Нежелание европейских дипломатов серьезно относиться к намерениям короля усилило подозрения его подданных, и 4 сентября шотландский парламент отказался предоставить в распоряжение курфюрста армию или набрать новую, пока не придут новые вести о переговорах из Регенсбурга.

Это стало первым серьезным разочарованием для короля. Еще более тяжелое ожидало впереди. Король надеялся на поддержку и помощь Роутса в деле заключения соглашения с ковенантерами, но Роутс остался в Англии, будучи тяжело больным, и умер в конце августа. Карлу оставалось только надеяться на дружбу Гамильтона с Аргайлом, окрепшую за последние месяцы. Насколько близки были их отношения, никто не знал. Но вдовец Гамильтон взял в жены старшую дочь Аргайла. Два аристократа имели, как представлялось, сердечные отношения. Но близкие к королю люди сомневались, сможет ли или захочет Гамильтон использовать свое влияние для продвижения планов короля.

Королю предстояло в скором времени представить шотландскому парламенту список новых офицеров, призванных заместить погибших, отправившихся в изгнание или уволенных за последнее бурное время. Карл внимательно составлял список, он оставил в нем сэра Томаса Хоупа, главного советника ковенантеров в качестве лорда-адвоката, а Лоудона, родственника Аргайла, поставил на важный пост казначея. Государственным секретарем предложил оставить Ланарка, брата Гамильтона. Что же касается жизненно важного поста канцлера, который оставался вакантным после бегства и смерти архиепископа Споттисвуда, то король решил назначить на него человека, который находился бы под его влиянием. Его выбор пал на престарелого графа Мортона, придерживавшегося умеренных взглядов, который был по-прежнему ему верен и на которого он мог положиться. Король твердо рассчитывал, что Мортон будет выполнять его волю, потому что он был отцом жены Аргайла, а семейные узы всегда были сильны в Шотландии.

Но король просчитался. Аргайл был не тем человеком, кто стал бы заботиться о сохранении внешних приличий, когда в опасности было Божье дело. При упоминании в парламенте имени Мортона он поднялся со своего места и заявил, что его тесть глубокий старик, обременен долгами и даже подозревается в еще более тяжких преступлениях. Мортон с достоинством ответил, что ему не известно, какое оскорбление он нанес Аргайлу, которого имел честь знать с самого детства и был отчасти его воспитателем. Старик воззвал к естественной привязанности, что еще больше обозлило Аргайла, детство которого нельзя было назвать счастливым. Он напомнил Мортону, что он не смог бы вообще присутствовать на заседаниях парламента, если бы не его, Аргайла, вмешательство, именно он рассчитался с кредиторами тестя, иначе его отправили бы в тюрьму сразу же по приезде в Эдинбург. Глубоко расстроенный, Мортон попросил короля снять его кандидатуру, но Карл не желал смириться с поражением. Он призвал парламент проголосовать за весь список, а не поименно. Это предложение было встречено напряженным молчанием, которое было прервано повторным обращением Мортона к королю вычеркнуть его имя из списка, не желая стать камнем преткновения.

После неудачного начала сложилась тупиковая ситуация. Соглашения достичь не удалось, и ведущие деятели ковенантеров оказывали все возраставшее давление на короля, приводя свои аргументы. Один верный роялист сообщал: «Никогда прежде король не подвергался подобным оскорблениям. Один его внешний вид разжалобил бы любое человеческое сердце. Он не знает покоя, находясь среди этих людей, и испытывает радость, когда встречает человека, который, как он считает, любит его».

Разочарование короля и оскорбления оппонентов в его адрес вызвали среди жителей Эдинбурга чувство более глубокое, чем жалость. Короля сопровождали профессиональные военные и джентльмены-добровольцы, которым были обещаны посты в будущей армии. Некоторые из них прежде служили в распущенной теперь ирландской армии, а лорд Кроуфорд был на службе Испании. Они сохранили верность королю и сдружились с некоторыми офицерами-ковенантерами, которые, как им казалось, будут действовать в интересах короля. Это были прежде всего полковники Кокрейн и Урри, оба ветераны, которые критично смотрели на возвышение Аргайла.

Чтобы избежать поражения, Карл прибег к своей обычной тактике. Не забывая о своем основном плане примирения с ковенантерами, он попытался сосредоточить внимание парламента на второстепенных вопросах. Король часто беседовал в уединенной обстановке дворца Холируд со своим фаворитом Уиллом Мюрреем, служителем при внутренних покоях государя. Однажды он встретился для частной беседы с Кокрейном, которую организовал Мюррей, но сам на ней не присутствовал. Король, видимо, не знал больше того, что ему было положено знать, но определенно о чем-то догадывался. Как показывают его письма к Эдуарду Николасу в Англию, он чувствовал себя весьма уверенно, высказываясь с удовлетворением о том, что у Пима и его партии «не будет большого повода радоваться», когда он вернется домой.

Однако первый раз в своей жизни король разочаровался в дипломатических способностях Гамильтона и начал сомневаться, был ли он действительно верен ему во время переговоров с ковенантерами. Карл довольно резко заметил Ланарку, что его брат «был очень активен, защищая самого себя». Критический отзыв короля о своем некогда самом преданном слуге стал быстро известен молодым лордам и амбициозным воякам, которых он же и поощрял.

29 сентября, в разгар противостояния короля и парламента, по всему Эдинбургу стремительно распространилась новость, что лорд Кер, сын Роксбора, назвал Гамильтона предателем и послал ему вызов через лорда Кроуфорда. Кер был немедленно вызван в парламент, и от него потребовали объяснить его недостойный поступок. Он покорно явился, но его сопровождали несколько сотен вооруженных арендаторов его отца. Он извинился перед Гамильтоном, и они пожали друг другу руки. Король в тот же день, желая примирения с ковенантерами, назначил лорда Лоудона из клана Аргайла канцлером Шотландии.

Но ковенантеры были уже крайне возмущены. Кер был первым роялистом, который последовал их же обычаям и привел вооруженных слуг в Эдинбург. Ковенанторам уже повсюду мерещились роялистские заговоры, не только при дворе, но и в собственной армии. Действия Кера еще больше заставили их опасаться бунта и предательства в своих рядах.

В пятницу 8 октября полковник Кокрейн прибыл в Масселборо, где был расквартирован его полк, поставил выпивку своим офицерам и обещал всех их сделать богачами, если они будут исполнять его приказы. Большинство его офицеров получили боевой опыт на полях битв в Германии и знали по опыту, что, когда какой-нибудь командир собирался перейти от одного генерала к другому или поступить на службу к другому государю, обыкновенно он подкупал своих подчиненных, привлекая их на свою сторону. Такой человек прекрасно знал, что его новый хозяин будет ценить его по тому количеству солдат, которых он готов привести к нему.

Но не каждого офицера можно было купить угощением и пустыми обещаниями. Роберт Хоум, подполковник в подчинении Кокрейна, был одним из них. Когда Кокрейн, отведя его в сторону, сделал намек на благоволение к нему двора и рассказал о достигнутом взаимопонимании с Уиллом Мюрреем, служителем королевской опочивальни, Хоум насторожился. Он сказал, что не хочет больше ничего слышать об этом. Кокрейн, немного опешив, возвратился в Эдинбург, присоединился к компании лорда Кроуфорда и пил с ними всю ночь за погибель врагов короля.

Утром в понедельник, 11 октября, полковник Урри и капитан Уильям Стюарт прогуливались по улице, когда полковник Александр Стюарт пригласил их зайти к нему выпить. Урри, извинившись, отказался, но его компаньон принял приглашение. Немного позже капитан разыскал своего напарника. Уильям был в большом волнении. Он сообщил поразительную новость о заговоре, о котором ему рассказал полковник Стюарт. Заговорщики намеревались похитить в этот вечер Аргайла и Гамильтона из покоев короля в Холируде с помощью Уилла Мюррея, который впустит их через черный ход. Теперь он спешно пришел предупредить полковника Урри, так как ему было известно, что он будет обедать с лордом Кроуфордом и основными участниками заговора в этот день, и был уверен, что они постараются привлечь его на свою сторону.

Джон Урри, беспринципный профессиональный солдат, уже что-то слышал о заговоре. Подобно Горингу, который столкнулся с тем же самым в Англии, он видел наиболее слабое место заговорщиков в том, что они призывали присоединиться к ним людей, которые явно не разделяли их планов. Безопаснее было стать предателем, чем быть преданным. В понедельник, 11 октября, перед самым обедом Джон Урри рассказал генералу Лесли все, что ему было известно. Вместе они отправились к Гамильтону и сообщили обо всем ему и Аргайлу, который, по словам Урри, посоветовал ему прийти в назначенное время на обед с лордом Кроуфордом и попытаться узнать как можно больше об этом деле. Урри сделать этого не удалось, так как Кроуфорд перенес встречу на следующий день и попросил его привести с собой троих или четверых «надежных парней», которым он может доверять. Кроуфорд намекнул, не входя в подробности, что он обеспечит их будущее.

В этот день погода была прекрасной. Гамильтон присоединился к королю, когда тот прогуливался по парковым аллеям Холируда. Как это часто имело место, ему предстояло эту ночь провести в опочивальне короля, но он попросил на сей раз избавить его от этой обязанности. При этом он затруднился назвать причину. Когда король все же попытался выяснить мотивы его просьбы, то он намеками дал понять, что в окружении короля есть люди, которые не любят его, Гамильтона, и чьих действий он опасается. Карл, озадаченный и раздраженный, отказал ему в просьбе. Но Гамильтон проигнорировал отказ короля. В эту ночь он вместе со своим младшим братом Ланарком и Аргайлом отправился в свое поместье в Киннейл, расположенное в 20 милях. Оттуда Аргайл сообщил на следующий день, что их жизням угрожает заговор, о котором, как он предположил, король не мог не знать.

Этот неудачный заговор, осуществить который задумал интриган Уилл Мюррей вместе с некоторыми честолюбивыми офицерами, стал, как и заговор в армии, ценным оружием в руках врагов короля. Карл, вероятно, был в неведении относительно того, что кто-то строил какие-то планы, угрожавшие Аргайлу и Гамильтону. Но, как это было в Англии, своим молчанием и намеками, своими тайными встречами с Кокрейном, одновременно потворствуя лорду Роксборо, лорду Керу и лорду Кроуфорду, он прокладывал путь к катастрофе. Образно говоря, король вручил своему преданному слуге Уиллу Мюррею достаточной длины веревку, чтобы повесить их всех.

Новость об «инциденте», как было названо это дело, быстро распространилась среди взволновавшихся жителей Эдинбурга. Карл прибыл в парламент с людьми Роксборо в качестве охраны. Эта необходимая мера предосторожности дала возможность Аргайлу и Гамильтону заявить с видом оскорбленной добродетели, что они не вернутся в столицу из-за опасений весьма вероятных столкновений между их слугами и вооруженными последователями короля.

Популярность, которой так недолго наслаждался король, буквально растворилась за один вечер. Напрасно он всячески старался уверить собравшийся парламент в своей невиновности, обвинил отсутствующего Гамильтона в неблагодарности, в том, что он позволил себе поверить в такую ужасную ложь, что его жизнь и свобода могут оказаться в опасности, если он останется на ночь в королевской спальне. Карл потребовал немедленного общественного расследования всего этого скандального дела. Его оппоненты в парламенте, понимая, что неопределенность ситуации и слухи работают в их пользу, но никак не на короля, не хотели уступать. Дерзкие сторонники короля продолжали совершать неосмотрительные действия; скандал только ширился и разрастался. Лорд Карнуот, громогласный и скудоумный вояка, позволил себе заикнуться о трех королях в Шотландии – Аргайле, Гамильтоне и Карле. Утверждали, что он якобы сказал, что первые два претендента на трон заслуживают того, чтобы остаться без головы. Эти голословные заявления прекрасно соотносились с речами друзей Монтроза, которые они произнесли в мае. Именно из-за них Монтроз все еще ожидал суда, находясь в заключении в крепости. Многие верили, что роялисты проводили кампанию по очернению благочестивого Аргайла и даже, возможно, намеревались убить его.

15 октября сэр Томас Хоуп настоятельно посоветовал парламенту провести закрытое расследование, потому что только при таком условии можно было ожидать от свидетелей, что они расскажут все, что знали. Король заявил протест. «Если бы люди были столь снисходительны и не верили лживым слухам, сэр Томас, я поддержал бы вас, – сказал он. – Но поскольку вижу явно противоположную картину, вы даете мне повод думать иначе… Я требую, чтобы со мной вели честную игру». Слухи в Эдинбурге множились, и спустя четыре дня король сделал еще более жесткое заявление. Обращаясь к членам парламента, он воскликнул: «Клянусь Богом, парламенту следовало бы озаботиться своей честью!» Но парламентарии не сочли это нужным, и его оппоненты выиграли один день; следствие было закрытым.

Полковник Урри и капитан Уильям Стюарт, которые обнаружили заговор, давали показания 12 октября, вслед за ними был допрошен подполковник Роберт Хоум. Все трое указали на Уилла Мюррея как на центральную фигуру заговора, и все косвенно указывало на короля.

Кроуфорд и Кокрейн с солдатской прямотой отрицали существование заговора; по их признанию, они с подозрением смотрели на союз Гамильтона и Аргайла и говорили о том, чисто теоретически, что можно было бы предпринять против них, если бы они нарушили свою лояльность королю. О том же, собственно говоря, сообщал и полковник Александр Стюарт, утверждавший, что капитан Уильям Стюарт понял его превратно, когда они в застолье разговаривали в то утро понедельника, 11 октября. Речь не шла о заговоре. Обсуждали, как следовало поступить, если бы Гамильтон и Аргайл оказались предателями.

Уилла Мюррея допрашивали три раза, он показал свою готовность к сотрудничеству, чувствовал себя уверенно. Он признал, что организовал частную встречу Кокрейна и короля, но у него нет ни малейшего представления, о чем они говорили. Кокрейн стоял рядом с ложем короля, его величество уже готовился ко сну, и занавеси вокруг кровати были опущены, и они полностью скрывали обоих собеседников для большей секретности. Мюррей упорно отрицал существование какого-либо заговора и рассмеялся, когда было высказано предположение, что он намеревался похитить Гамильтона и Аргайла из королевских покоев в Холируде. Но обратил внимание на новый элемент в этой истории. Кроуфорд пробормотал что-то насчет письма от Монтроза к королю. Уилл Мюррей добавил от себя: Монтроз написал не одно, а три письма. Король не проявил особого интереса к первым двум, но в третьем письме, полученном утром, 11 октября, содержалась какая-то информация, о которой король намеревался более подробно расспросить Монтроза, но этому помешал случившийся «инцидент». Это третье письмо было представлено, первые два так и не были обнаружены, возможно, они вообще могли быть плодом воображения. В своем послании Монтроз просил разрешения «ознакомить его величество с делом, которое не только в большой степени задевает его честь, но и касается, равным образом, существования его короны».

Смысл этого письма достаточно ясен, если вспомнить, какую позицию занимал Монтроз на протяжении последних трех месяцев. Он был изолирован в замке и ничего не знал о текущих событиях. Он ничего не знал о Кроуфорде, Кокрейне и Кере, но продолжал вспоминать, как ему не удалось предъявить доказательства обвинения Аргайлу в мае. Его пару раз допросили, а тщательный осмотр его частной корреспонденции еще раз показал, что никаких дополнительных улик, чтобы его можно было привлечь к суду, не было. Парламент принял меры предосторожности и приговорил к повешению главного свидетеля против Аргайла – незадачливого Джона Стюарта. Монтроз отчаянно стремился увидеть короля и объяснить ему, какой опасности он подвергается, он полагал, что король не знает об этом. Его письмо не имело никакой связи с «инцидентом», оно касалось других, более ранних событий.

Тем не менее это не помешало Мюррею процитировать двусмысленные фразы из этого письма, которые якобы поощряли заговорщиков. Он ловко использовал их, чтобы отвлечь внимание от себя и своих друзей и все подозрения сосредоточить на Монтрозе.

По всему Эдинбургу мгновенно распространилась весть, что Монтроз предлагал перерезать глотку Гамильтону и Аргайлу, захватить Эдинбургский замок для короля и утвердить в Шотландии его власть силой оружия. На явную абсурдность этой истории не обратили внимания не только враги короля, но и его друзья. Представление о Монтрозе – зачинщике кровавых заговоров в интересах своего суверена – как нельзя лучше подходило ковенантерам, стремившимся дискредитировать роялистов. Но раз уж он оказался в поле зрения общества, то стал служить козлом отпущения для тех роялистов, которые действительно разрабатывали подрывные планы. Кокрейн, Кроуфорд, Уилл Мюррей стали в представлении простого народа обыкновенными исполнителями и второстепенными фигурами в «инциденте», главным организатором которого был Монтроз.

Этот перенос ответственности на других людей спас заговорщиков от более опасных последствий их глупости, но не предоставил королю возможности сформировать роялистскую партию в Шотландии. Умеренные политики, не доверявшие ковенантерам, теперь имели повод не доверять также и королю.

Грозовые тучи так же, как и в Шотландии, сгустились над его головой и в Англии. Преданный Николас, потрясенный шокирующими версиями «инцидента», которые молва разнесла по всей Англии, из Вестминстера умолял короля прислать ему четкие разъяснения относительно того, что произошло, чтобы можно было сделать официальное заявление и заставить клеветников замолчать. Но Карл не послал ему никакого объяснения, потому что ему нечего было объяснять.

Пим и его соратники все это время тщательно следили за малым двором королевы в Отлэндсе. Начиная с августа они пытались догадаться по ее часто менявшемуся настроению, какие надежды и страхи обуревают короля. Постоянный комитет палаты общин первоначально с невозмутимостью воспринял известие, что ковенантеры все еще имеют под ружьем 4 тысячи человек, но, когда они узнали, что королева довольна этим, у них вытянулись лица, и они начали подозревать, что между королем и Лесли имеется тайное соглашение. Они приободрились, когда мимолетная радость королевы испарилась: она расстроилась, услышав, что король не добился своего при назначении нового канцлера, и разразилась горькими слезами при известии об «инциденте».

У нее были обоснованные причины для беспокойства. Какие бы заговоры она ни поддерживала ни в прошлом, ни в настоящее время от имени короля, она была сама объектом заговора. Лорд Ньюпорт, констебль Тауэра, в апреле заявил о своем намерении отрубить Страффорду голову по собственному приказу, и с тех пор он увеличил численность гарнизона Тауэра. И допустил еще одно неосмотрительное опасное высказывание: обедая с лордом Холландом в Кенсингтоне, он заметил, что, в случае если король предпримет какие-либо угрожающие действия, королева и ее дети будут немедленно взяты в заложники.

Внимание врагов короля в данный момент сосредоточивалось на его действиях в Шотландии и на поведении его жены в Англии. Они на время забыли о неспокойной обстановке в Ирландии. Они доверяли сильным и уверенным в себе людям, тем англичанам и ирландцам, которые помогли им уничтожить Страффорда и контролировали ситуацию в стране. Но не оценили мощь тех дремлющих сил, которых смерть Страффорда и последующая политика привела в движение. Они не оценили две вещи. Во-первых, армия Страффорда, даже распущенная, все еще представляла опасность, потому что семь или восемь тысяч оказавшихся не у дел людей в такой небольшой стране – это явная угроза ее стабильности. Во-вторых, армия Страффорда была не единственной скрытой силой в Ирландии.

Страффорд, который истово верил в закон и порядок, в 1639 г. отверг опасное предложение графа Антрима прибегнуть к помощи ирландского клана Макдоннеллов в борьбе короля против партии ковенантеров. Он укрепил и увеличил численность ирландской армии, так как это давало ему возможность сдерживать разгул диких, никому не подчинявшихся сил и предоставлять им возможность получить почетное положение и законный заработок. Части этой профессиональной армии, разбросанные по всей стране, были своего рода закваской для формирования ирландских отрядов, с которыми они могли поделиться своим опытом и оружием. Расформированная армия Страффорда сделала то, для предотвращения чего и была создана, – передала оружие и военный опыт «диким ирландцам».

План графа Антрима был смешон, потому что он сам был смешной фигурой. Но этого нельзя было сказать о его людях. Действуя в составе небольших отрядов под командованием мало кому известных вождей, Макдоннеллы проявили свой бойцовский характер. Такими же были их соседи – кланы О'Нил в Ольстере, О'Бернс в Уиклоу, О'Рейлис в Каване, О'Грэдис в Крэле и другие. На протяжении последних сорока лет их набеги пытались сдерживать, но они не прекратились. Объединенные католической верой, ирландским языком и острым чувством совершавшейся несправедливости, эти разрозненные отряды были потенциально опасны.

Король не мог забыть план Антрима. Летом 1641 г. он общался с молодым ирландским вождем сэром Филимом О'Нилом, которого Антрим собирался сделать своим помощником. Филим О'Нил провел этим летом в своем доме несколько собраний джентри Ольстера. Другие лорды на севере Ирландии, Мак-Магон и Макгир, были заняты набором рекрутов. Набранное ими войско, как они говорили, предназначалось для отправки в Испанию. Король и О'Нил обменялись несколькими посланиями. Но со стороны короля это была одна из многочисленных попыток обрести союзников для поддержки его пошатнувшейся власти. Если парламент знал и понимал ничтожно мало об Ирландии, то Карл знал и понимал еще меньше. Что касается Джона Пима, то он хотел разобраться в ирландской политике только с одной целью – уничтожить Страффорда. Для Карла Ирландия всегда была всего лишь источником его доходов, а теперь еще и военной силы. Никто не видел, что ирландский народ доведен до отчаяния, и если он возьмется за оружие, то сложит его не скоро.

Когда быд повергнут Страффорд, а Уэндсфорд умер, правительство страны, хотя и чужое для ирландцев, но отчасти представлявшее их интересы, прекратило свою деятельность. Та партия во власти в Англии, которая убила Страффорда, теперь поддержала авантюрных англичан и шотландцев, праздновавших свой триумф. Это были переселенцы, ненасытные в своем алчном стремлении захватить как можно больше ирландской земли, не признававшие никаких прав местных ирландцев, стоявших, как им казалось, у них на пути. Страффорд напрасно старался убедить короля поставить на его место человека, кто хотя бы немного разбирался в ирландском вопросе и уважал бы права самих ирландцев. Знаменательно, что он назвал двух кандитатов, которые оба имели нормандско-ирландских предков, – лорда Диллона и графа Ормонда. Король не смог последовать его совету. С одобрения парламента были назначены временно два лорда-судьи – сэр Джон Борлас и сэр Уильям Парсонс, которые следовали только своей точке зрения.

Господство партии пуритан в английском парламенте и повторное восстановление его власти над ирландским парламентом означало, что идеология крайнего протестантизма может быть в любой момент насильственно ввведена в Ирландии со всеми сопутствующими уголовными законами против католиков и полным искоренением их религии.

Перед лицом столь великой угрозы их стране, их религии, самой их жизни у народа, который все еще не потерял своего боевого духа, еще не был покоренным и превышал по численности пришельцев, был единственно возможный ответ. Ничто и никто осенью 1641 г. не мог предотвратить восстание в Ирландии. Оно не было похоже ни на одно из тех восстаний, о которых король знал, как, например, в Шотландии, с ее организованным протестом. Оно было стихийным взрывом, движением, во главе которого на протяжении всех десяти лет не появилось ни одного лидера, который мог бы полностью возглавить его.

В Дублине, в ночь на 22 октября, Оуэн О'Конолли, не совсем трезвый, постучал в дверь Уильяма Парсонса и объявил, что завтра, в субботний рыночный день, отряд ирландцев под командованием лордов Мак-Магона и Макгира захватит Дублин. Парсонс в эту же ночь арестовал Мак-Магона дома, но Макгир был предупрежден и бежал; на следующее утро его обнаружили спрятавшимся в курятнике на окраине города. Городские ворота были сразу же закрыты и базар отменен. Весь день, вплоть до глубокой ночи, Парсонс и члены совета допрашивали заключенных. Двое молодых людей вели себя дерзко и вызывающе; зная, что захват Дублина был всего лишь частью более обширного плана, они с надеждой ждали известия, которое вполне могло прийти еще вечером. Но оно пришло в полночь, когда обеспокоенный совет все еще продолжал заседать. Это была первая из многих ужасающих вестей, которые обрушились на Дублин, посеяв тревогу и ужас. Люди клана О'Нил окружили замок, где находились жена и дети лорда Блейни, и осадили замок Монахан, гарнизоном которого командовал лорд, старый валлийский воин. В Восточном Ольстере повстанцы жгли фермы и сгоняли поселенцев с насиженных мест. Они захватили Ньюри и угрожали Белфасту. На вершинах холмов зажигались сигнальные костры, которые передавали весть о восстании и призывали соотечественников к оружию. В то время как правительство находилось в нерешительности, не зная, что предпринять, а поселенцы продолжали спасаться бегством, клан О'Нил собирал силы. Огромное войско, по приблизительной оценке в 20 тысяч человек, устремилось к Дроэде. Белфаст был уже отрезан.

Король, как обычно, играл в гольф в Лейте, когда 27 октября ему впервые сообщили о событиях в Ирландии. Подобно сэру Фрэнсису Дрейку, но только в иной ситуации, он прекратил игру. Позже в этот день он представил это чрезвычайное сообщение шотландскому парламенту.

Парламент пребывал в нерешительности. Однако никто не понимал, что это нечто большее, чем очередной инцидент в борьбе за власть между королем и его подданными. Аргайл знал о соглашении короля с Антримом; именно он защищал юго-западное побережье Шотландии от возможного ирландского вторжения, которое именно Карл поддерживал за два года до этого. Вряд ли он сомневался, что Карлу кое-что известно о нынешнем восстании. Специальные посланцы английского парламента разделяли его опасения. Полгода назад у них постоянно была на уме загадочная фраза Страффорда: «У вашего величества есть армия в Ирландии». Не является ли это ирландское восстание просто восстанием друзей короля? Поведение короля было корректным, он порицал восставших. Он просил о помощи для восстановления мира в Ирландии. Английские представители обратились к королю с просьбой вернуться в Англию для консультаций с парламентом, а Комитет сословий образовал комиссию для рассмотрения положения в Ирландии, но приостановил ее дальнейшую работу до тех пор, пока она не получит сообщения о намерениях английского парламента.

Курфюрст Пфальцский в частном письме к другу, заседавшему в палате общин, немедленно сообщил об этом решении. Он никак не комментировал его, но его беспокойство о возможном распаде союза шотландцев и английского парламента показывает, насколько он был не согласен с политикой своего дяди и его искреннее желание узнать, что же действительно происходит в Ирландии. Вероятно, в это же самое время могло прийти в Эдинбург известие об освобождении его младшего брата Руперта, хотя оно не привлекло к себе особого внимания. Условия освобождения Руперта, обговоренные английским послом в Регенсбурге, включали в себя его обещание впредь никогда не воевать с императором. Но Руперт был профессиональным солдатом – если он откажется от борьбы с императором, то с кем ему тогда воевать?

Что касается короля, то он писал со своим обычным оптимизмом Николасу: «Надеюсь, плохие новости из Ирландии, может, все-таки подействуют на безумства, которые имеют место в Англии». Восстание в Ирландии представлялось ему событием, которое он может использовать в возобновившейся борьбе за власть с английским парламентом.

Палата общин собралась вновь 20 октября в Вестминстере, но ее ряды поредели. Чума все еще продолжала свирепствовать в столице, и парламентарии не спешили приступать к работе. Демобилизованные солдаты представляли явную опасность, и надписи, появлявшиеся на стенах домов, содержали открытые угрозы Пиму и парламенту. Какой-то злоумышленник послал ему грязную рогожу, которая, как утверждали, была заразной, взятой у чумного больного. Лондонские отряды ополченцев под командованием графа Эссексского охраняли палату общин от возможного нападения городских смутьянов. Страх насилия мешал дебатам парламентариев, которые обсуждали «инцидент» и его допустимую связь с армейским заговором, и Пим предложил для рассмотрения новые свидетельства этого дела.

Лорд-хранитель Литтлтон 1 ноября официально сообщил парламенту новость о восстании в Ирландии. Пим сразу обратил внимание на двор, заявив о просьбе представить точный список слуг королевы. Ее духовник, отец Филип, отказался ответить на вопросы, поставленные ему парламентом, под тем предлогом, что не может клясться на протестантском переводе Библии. По правде говоря, отец Филип ничего не знал об ирландском восстании, но опасался, что при ответе на вопросы случайно откроются неудобные факты о продолжавшихся дружественных связях королевы с Ватиканом.

Палата общин, надеясь обнаружить иностранных агентов, стоявших за всеми проблемами в Ирландии, перехватывала все письма из Дублина к послам католических держав в Лондоне и взломала дипломатическую почту испанского посла. Но опасность иностранного вмешательства в ирландское восстание была не столь серьезной угрозой по сравнению с тем, какие последствия оно могло иметь для внутренней политики страны. Джон Пим, так же как и король, понимал, что должен использовать происходящие события для укрепления власти парламента в борьбе против короля, и одновременно видел, каким образом этим может воспользоваться король. Необходимо было провести мобилизацию армии для подавления ирландского мятежа. Основной целью короля в его борьбе против парламента было именно установление контроля над вооруженными силами. Пиму было очевидно, что переданные в подчинение королю войска будут им использованы не только для подавления ирландского восстания, если вообще собирался их для этого использовать. Год назад король действительно намеревался задействовать ирландскую армию против шотландцев и – это было частью обвинения Страффорда – хотел даже использовать ее против своих противников в Англии. Эта распущенная ирландская армия теперь объединилась с мятежниками; некоторые ее офицеры встали во главе повстанческих отрядов. Кто мог с уверенностью гарантировать, что король не установит связь с этими людьми? Они сами утверждали, что восстали не против него, а только против его врагов. В начале ноября в Лондон пришло известие: восставшие ирландцы заявили, что король высадится на побережье Ольстера и возглавит их.

5 ноября в палате общин прошел благодарственный молебен в годовщину неудавшегося папистского Порохового заговора 1605 года. В торжественной обстановке Пим обратился к членам палаты общин и заявил, что они готовят послание королю, находившемуся в Шотландии, с просьбой прояснить, какие меры им следует предпринять против ирландских мятежников. Никакие предложения и планы парламентариев, никакие городские кредиты, ни сбор оружия и формирование армии не помогут подавить восстание, утверждал Пим, до тех пор, пока король раз и навсегда не избавится от всех «зловредных советников». Он должен согласиться допустить в круг своих слуг и советников только тех людей, которых ему предложит парламент. Требование было настолько удивительным, что Эдуард Хайд, до этого поддерживавший Пима в каждом рассматриваемом вопросе, осмелился возразить. Но Пим никогда не предлагал нечто новое, он просто указал на прецедент в истории, имевший место в правление короля Эдуарда III.

Несмотря на эту историческую отсылку, Пим сознавал, что ступил на опасную почву. Лорды были намерены возражать против включения такого возмутительного требования в послание королю в Шотландию. Король издалека, а королева на расстоянии вытянутой руки смогли воздействовать на палату лордов. Бристоль и его сын лорд Дигби были должным образом проинструктированы и хорошо подготовились для отражения новой атаки, а молодые пэры-роялисты письменно вызваны королевой и приехали в столицу из своих загородных имений.

Пим в палате общин методично занимался организацией новых нападок, как делал это в ушедшем году. Тогда он покончил со Страффордом и лишил позицию короля законной силы, уничтожив прерогативные суды. Теперь ему предстояло решить самую сложную проблему. Он должен был лишить короля возможности командовать вооруженными силами в условиях чрезвычайного положения и раз и навсегда поставить армию под прямой контроль парламента. Возобновившиеся нападки на «зловредных советников» были всего лишь промежуточным этапом в плане Пима. 6 ноября Оливер Кромвель, один из его основных приспешников, депутат от Кембриджа, человек заурядной внешности, но обладавший красноречием, выдвинул следующее предложение: обе палаты, объединившись, выдвинут графа Эссексского, который пользовался всеобщим доверием, на пост командующего всеми отрядами ополчения на юге страны. Это было началом кампании, целью которой было поставить под контроль парламента все назначения на армейские должности.

Пим осознавал, что сможет окончательно победить в этой борьбе только при условии, что будет систематически подрывать веру в короля и доверие к нему. Именно по этой причине его партия продолжала день за днем готовить документ, называемый Ремонстрация, впервые предложенный Дигби годом ранее. Предполагалось при помощи этого акта, в котором скрупулезно перечислялись пункт за пунктом все злоупотребления королевской власти, от которых пострадали подданные, окончательно уничтожить репутацию короля.

Отдавая отчет об опасности, которая исходила от этой Ремонстрации, королева и Николас неоднократно писали об этом Карлу в Шотландию. Они умоляли его вернуться прежде, чем Пим соберет все силы против него и проведет акт о Ремонстрации через палату общин. Карл, ошибочно оценив количество сторонников Пима и стремительность его действий, в письме советовал Николасу объединить усилия всех его верных друзей в парламенте и «во что бы то ни стало» остановить принятие акта Ремонстрации. Он сам уже был на пути домой, чтобы противостоять своим врагам и, как надеялся, переиграть их.

Король завершил свои дела в Шотландии. Он приложил все усилия для установления мира с ковенантерами и рассчитывал на них как на своих союзников, когда дело дойдет до открытого столкновения с палатой общин. После того как Карл сделал лорда Лудона из клана Аргайла канцлером, он назначил Аргайла специальным представителем в казначействе и утвердил сэра Томаса Хоупа на посту лорда-адвоката. Он ввел в свой Совет лордов Бальмерино, Кассилиса и Метлэнда, тем самым в свое отсутствие вручив управление Шотландией исключительно своим врагам. По крайней мере половина его Совета за последние десять лет были обвинены в государственной измене или подозревались в ней. Ни один из них с тех пор не изменил своих взглядов. Это необычное поведение, которое удручало лоялистов и жалкие остатки епископальной партии в Шотландии, не лишало короля оптимизма. Карл был уверен, что сделал этих людей своими друзьями, хотя ничего не получил взамен в ответ на свои милости к ним. Как известно, Кроуфорд и Кокрейн получили безусловное освобождение, а Монтроз был отпущен под залог.

Для того чтобы окончательно закрепить свои новые дружеские связи, он сделал Аргайла маркизом, а генерала Лесли – графом Левен. Гамильтон, который вернулся в Холируд и снова оказался в фаворе, был, вероятно, создателем нового союза. Со своей обычной самоуверенностью он твердо рассчитывал на прочность этой дружбы, он смог убедить короля, который всегда был расположен верить хорошим новостям, что отныне он может полагаться на помощь ковенантеров в его борьбе с английским парламентом.

Внешняя видимость всегда легко вводила короля в заблуждение. В своей родной стране его манеры и увлеченность гольфом, его симпатия к слугам-шотландцам и шотландским шуткам заставляли его ошибочно считать, что он снова оказался дома. И это убеждение, несмотря на имевшиеся расхождения во мнениях с его соотечественниками, давало ему уверенность, что в минуту опасности они непременно встанут на его защиту. Английские посланники парламента при его дворе в Холируде с их тонкими южными голосами и скованными английскими манерами, столь отличные от суровых страстных шотландцев, казались иностранцами, которые никому не доверяли и которым было нельзя доверять. Во второй раз за два года король сделал ставку на силу национальных предрассудков. В 1640 г. он был уверен, что англичане защитят его от шотландцев, в 1641 г. верил, что шотландцы встанут все как один и защитят его от англичан.

Он ошибался. Джон Хэмпден, Филип Стэплтон и все остальные могут не понимать шотландских шуток, даже с трудом могут понимать шотландский английский, но общность интересов между ними и ковенантерами была существенным фактором. Общности же интересов между королем и ковенантерами вообще не существовало. Никто не знал этого лучше, чем Аргайл, и ни один человек не знал лучше, чем Аргайл, каким образом следует воспользоваться любым и внезапным изменением в политике короля. Карл поручил ему защищать Северную, горную, Шотландию и Гебридские острова от возможного нападения со стороны ирландских повстанцев, и для Аргайла эта обязанность в будущем оказалась очень полезной.

17 ноября король, находившийся в бодром расположении духа, объявил перерыв в заседании шотландского парламента. Сэр Томас Хоуп произнес благодарственные слова: «Довольный король покидает довольную страну». Вечером того дня Карл устроил торжественный обед для лордов в Холируде, и в завершение его прозвучали праздничные залпы замковых орудий. На следующий день он покинул свою столицу Эдинбург, чтобы заняться решением накопившихся в Вестминстере проблем.

В первый день своего пути он получил письмо от Николаса, предупреждавшее об ожидавшей его Ремонстрации. Но Карл был уверен, что его друзья в палате общин смогут предотвратить его принятие. Он был уверен во всем. Верил, что все худшее уже позади, что он привлек на свою сторону шотландцев и находится на полпути к разгрому Пима. Когда Николас сообщал ему об интригах врагов, одновременно он узнавал и об истинном положении дел. Жители Лондона уже начали уставать от постоянных претензий и требований палаты общин и проявляли недовольство деятельностью крайне правых пуритан. Для большинства из них религия протестантизма была формой общественной дисциплины, а не только верой. Они наблюдали со все большим раздражением, как вокруг самозваных проповедников, стоявших на каждом углу и толковавших по своему усмотрению Священное Писание, складываются объединения верующих, свободных от угрозы преследования и решений церковных судов. Многие проповедники были представителями простого люда – это были башмачники и лоточники-продавцы Чипсайда, мастеровые, делавшие пуговицы, среди которых были и женщины. Часто они переходили непосредственно к критике социального строя и призывали к покаянию. При виде всего этого сторонники религиозной реформации явно охладели к своей идее. Пуритане теряли влияние. При выборе нового лорд-мэра горожане под давлением сторонников короля остановили свой выбор на роялисте олдермене Генри Гарни. В его поддержку на улицы вышло множество людей.

Против брошенного ему со стороны роялистов вызова Пим боролся с помощью двух средств – слухов и клеветы. Он поощрял любую небылицу о заговоре, с помощью которой можно было дискредитировать королевских друзей и показать их связь с опасными папистами и ирландцами. Томас Биль, портной, потчевал палату общин несколько дней подробностями заговора, о котором случайно узнал, он клялся и божился, что готовится массовое убийство членов парламента.

Сэр Уолтер Эрл, депутат от Хемпшира, сообщал из своего графства, что королева в Отлэндсе и полковник Горинг в Портсмуте очень часто обмениваются письмами. Горинг, как утверждали местные жители, направил на город пушки, но никак не защитил его со стороны моря, будто ожидал высадку иностранных войск. По слухам, «паписты и радостные клирики воодушевлены более чем когда-либо». Но все эти подробности не имели смысла, потому что Горинг среди всех заговорщиков, с которыми переписывалась королева, был столь отчаянным лжецом, что смог бы опровергнуть любое в отношении него обвинение. Он появился в палате общин и привел столь убедительное объяснение своих действий, что ему позволили уйти без всяких последствий, да еще и поблагодарили за лояльность к ним.

Гораздо более опасные для королевского престижа разоблачения появились позже, в конце месяца, касавшиеся тайных планов короля по использованию северной армии против парламента прошлым летом. После расследования, проведенного комитетом палаты общин, сэр Джон Коньерс открыто заявил, что майор Дэниел О'Нил – причем все присутствовавшие обратили внимание на его фамилию – секретно посетил его летом, выполняя поручение короля, и попытался при помощи скрытых угроз и шантажа вынудить согласиться начать марш на Лондон, чтобы свергнуть парламент.

Тем временем король подъезжал к Лондону, миновав Норталлертон, Йорк и Донкастер на Большой Северной дороге, соединявшей Шотландию с Англией. В пути, 19 ноября, он встретил 41-й день своего рождения, но передвигался слишком быстро, чтобы уделить достаточно времени для торжественной церемонии. Жители зажиточной мирной местности, через которую он проезжал, приветливо встречали его. Новости из Ирландии едва ли дошли до них. Но к западу от Пеннинских гор, на побережье Ланкашира, в Уэльсе, в районе древней дороги Уотлинг-стрит, шедшей из Честера в Лондон, и далее в южном направлении в Девон и Сомерсет, последние новости распространились быстро. Первые беженцы, жены состоятельных поселенцев и чиновники из Дублина, нагруженные сундуками с домашним скарбом, рассказывавшие ужасные истории, выгрузились в Честере и Бристоле. Моряки из южных ирландских портов, возвращавшиеся в Глостер, Барнстапл, Майнхед, приносили с собой новости, которые быстро распространялись вверх по долине Северна. Из Честера известия, приходившие из Дублина, расходились по Мидлендсу и приграничным областям Уэльса. Корабли из Белфаста и Лондондерри несли печальную весть в Ливерпуль и Уайтхейвен, а оттуда – в Карлайл, затем в Эйр, Ирвайн и Думбартон и далее по всей равнинной Шотландии.

Молва разносила слухи о папистско-ирландско-испанском заговоре. В Северном Уэльсе содрогались от ужаса при известии о якобы имевшем место заговоре захватить замок Конвей. Леди Бриллиана Харлей, проживавшая в окрестностях Херефорда, по приказу своего мужа укрепила его замок Брэмптон-Брайен на случай возможной осады. Гонцы из Киддерминстера предупредили жителей Бридгнорта, что вторжение возможно в ближайшие часы, и они, как в дни Великой армады, зажгли на холме сигнальный маяк, потратив на это довольно много угля.

Все эти новости, непонятные и тревожные, порождали у людей страхи и сомнения. В Вестминстере получали более определенные известия из правительственных писем, шедших потоком из Дублина. В них были требования прислать 10 тысяч солдат, денег и оружие… О'Нил приближался к Дроэде, Макгир возглавил своих людей и двигался к Лондондерри, О'Бёрнс был уже в Уиклоу, О'Рили – в Каване. Мирные ирландские джентри предоставляли им убежище и оружие и сами неожиданно напали на своих английских соседей. Постепенно совет в Дублине пришел к пониманию, что это было заранее спланированное восстание.

В Манстере события были восприняты как удар грома среди ясного неба. Лорд Корк со своими четырьмя старшими сыновьями начал лихорадочно запасаться оружием и собирать слуг для защиты своей добытой нечестным путем собственности. Злобно торжествовавший после падения Страффорда престарелый лорд Корк не мог всерьез поверить, что мятеж ирландцев потревожит его уже на склоне лет. Он узнал о новости, пришедшей из Ольстера, когда сидел за праздничным столом в замке Лайонс вместе со своим любимым сыном лордом Брогхилом, который привез домой свою нареченую. Внезапно появившийся в зале испуганный гонец из Дублина сообщил о том, что произошло в Ольстере. А ведь лорд уже видел каких-то собиравшихся в деревнях вооруженных фермеров и встречал какие-то отряды на дорогах по пути сюда. Он уже слышал, как вслед ему летели странные угрозы, видел блеск оружия в свете факелов и что-то очень похожее на знамена в руках людей.

Среди гостей лорда Корка был ирландец лорд Маскерри. Он только посмеялся над словами гонца, сказав, что некоторые люди оказались настолько трусливы, что испугались крестьян, идущих на рынок. Семейство Бойлс наслаждалось своей обманчивой безопасностью несколько дольше, приняв точку зрения Маскерри. Как оказалось, он сам был одним из вождей мятежников, когда несколько дней спустя восстание вспыхнуло в Манстере.

Лорд-президент Манстера, ветеран многих войн сэр Уильям Леджер, высказался внятно и просто. Он в гневе писал в Дублин, что ему было бы достаточно одного кавалерийского полка, присланного из столицы, чтобы разогнать эту «банду жуликов и оборванцев». Лорды-судьи в Дублине не прислали никакой кавалерии, они и новости сообщали не всегда. Дороги между Дублином и южными областями страны были перерезаны инсургентами. Поселенцы, бросая свои фермы, бежали, охваченные ужасом, в Килкенни. Каждый человек, каждая местность боролись в одиночку. У правительства не было войск для подавления восстания, а офицеры разогнанной армии Страффорда присоединились к повстанцам.

В то время как лорды-судьи в Дублине стенали о необходимости помочь своим друзьям в английском парламенте, ирландско-нормандские землевладельцы, лорды английского пейла, который некогда был бастионом английских поселенцев, противостоявший ирландскому югу и западу, вели себя подозрительным образом. Агрессивная политика английских поселенцев на протяжении последних пятидесяти лет привела к тому, что католическая ирландско-нормандская аристократия сблизилась с ирландскими родовитыми дворянами. Теперь, когда пришло время испытаний, если они немедленно не присоединятся к восставшим, то в результате рокового промедления помогут правительству удержаться во власти. В то время как фермерские хозяйства в Ольстере сгорали дотла в пламени пожаров, а банды грабителей похищали скот и сжигали амбары поселенцев, лорды пейла направили письмо королю с нижайшей просьбой обезопасить в будущем земли ирландцев и не позволить им стать жертвой «причуд и странностей» английского закона. Это была очень важная просьба, но вовсе не означало в представлении официального Дублина и английского парламента, что лорды пейла были готовы защищать закон, порядок и существующее правительство от восставших.

На Севере сэр Филим О'Нил, войска которого продвигались к Дроэде, бахвалился перед своими людьми и английскими военнопленными, что он не мятежник, а преданный рыцарь и верный слуга короля, и взялся за оружие, чтобы освободить его величество от тирании его врагов, сокрушить тех, кто осмелился поставить пределы его священной власти.

О'Нил в подтверждение своей миссии показал взятым в плен солдатам, содержавшимся в его лагере в Ньюри, указ, скрепленный Большой печатью короля. Соратники сэра Филима по всей стране имели на руках его копии. В середине ноября указ оказался уже в Дублине, и священник в таверне «Булл» на Мерчантс-Куэй продемонстрировал всем копию документа и рассказал, как король «1 октября в Эдинбурге, на 17-м году своего правления» отдал О'Нилу приказ захватывать замки, дома и собственность поселенцев-протестантов. То, что указ был в целом или отчасти фальшивкой, было ясно любому непредвзятому наблюдателю. На какие бы шаги Карл ни пошел, чтобы поддержать мятежников, но вряд ли решился бы на подобные действия. Но вопрос подлинности или поддельности этого документа был не столь важен, как последствия его распространения.

Еще до того, как король Карл прибыл в свою столицу, где его ждала вторая важная встреча с Пимом в борьбе за власть, его имя оказалось раз и навсегда связанным с ирландским восстанием.

В страхе перед тем, что могло происходить в Ирландии, но не зная конкретных фактов, палата общин продолжала обсуждать Великую ремонстрацию, направленную против уже ушедшего в отставку правительства.

Карл письменно известил королеву и Эдуарда Николаса о своем возвращении. Генриетта Мария в радостном ожидании была готова выехать в Тибалдз-Хаус со своими тремя старшими детьми, чтобы встретить там короля. Верноподданные джентльмены из Хартфорда намеревались устроить ему торжественную встречу в Уэре. Николас сообщил лорд-мэру о плане мероприятий короля, чтобы Лондон мог заранее подготовиться к встрече Карла и продемонстрировать ему свой энтузиазм и преданность и отмежеваться от всех подозрений в нелояльности, распространяемых пуританской фракцией парламента. Николас в письме к королю позволил себе дать полезный, по его мнению, совет. Пусть его величество открытой улыбкой одарит тех, кто будет встречать его, и «скажет им несколько добрых слов».

Ожидалось, что король прибудет в Лондон 24 ноября. Ремонстрация, подготовленная Пимом, 22 ноября вновь поступила на рассмотрение палаты общин. Дебаты начались в полдень. Эдуард Хайд, депутат от Сэлташа, обратился с призывом, чтобы все члены палаты, без исключения, приняли в них участие. Хайд, поддержавший предложение Пима об отмене прерогативных судов и бывший сторонником конституционных изменений в ушедшем году, теперь решил попробовать свои силы и противопоставил себя Пиму, попытавшись встать во главе палаты общин. Двумя неделями ранее его крайне насторожило требование Пима иметь право контролировать назначение советников короля, и он совершенно справедливо увидел в Ремонстрации попытку с далеко идущими последствиями ограничить королевскую власть. С этого времени он уже никогда не был человеком Пима.

В этот день, 22 ноября, Хайд выступил в палате общин как сторонник умеренной политики и противник Ремонстрации. Его поддержал лорд Фолкленд. За последний год Хайду многое стало известно о политической стратегии Пима, о его практическом опыте барристера, который помог ему вести дебаты в парламенте. Хайд был достаточно осторожен и не выступил открыто против Ремонстрации. Наоборот, заявил, что готов принять подобный документ и представить его королю. Но, по его мнению, достаточно было включить в него жалобы только последнего парламента, а не перечислять в нем все, во многом несправедливые претензии, которые накопились за весь период правления Карла. Это было бы большой ошибкой и могло только разгневать короля и вызвать осуждение в палате лордов. Возможно, это побудило бы их принять акт о Контрремонстрации.

Лорд Фолкленд развил тему, предложенную Хайдом. Что могут подумать люди о палате общин, задавался он вопросом, если она упорно возвращается к событиям прошлого, о которых стоило бы уже забыть, и снова, в который раз, обсуждает их? Король пошел навстречу пожеланиям подданных в прошедшем году, чтобы они получили все, что хотели.

Сэр Джон Калпепер поддержал критические выступления Фолкленда и Хайда. Те положения Ремонстрации, которые были направлены против религиозной политики короля, утверждал он, могли вызвать открытое неприятие палаты лордов, уже и так недовольной решениями палаты общин в этой области. По его мнению, Ремонстрация имела антиконституционный характер. Она представляла собой официальное обращение к королю, но, по сути, это было обращение к народу. Прежде в истории Англии не было подобного события, чтобы палата общин публично обвиняла короля. Все деятели умеренных взглядов и роялисты объединились в неприятии Ремонстрации.

Пим, понимая, что оппозиция собирает силы, дал всем критикам, как ему казалось, убедительный ответ: принятие Ремонстрации было велением времени. Он вновь напомнил, что в окружении короля все еще существует враждебная нам партия, и, пока активны ее участники, вера и свобода подданных находятся в постоянной опасности. «Пришло время высказаться откровенно, – заявил он, – чтобы в будущем потомки не говорили, что Англия погибла, потому что ни один человек не осмелился сказать правду».

Дебаты шли весь короткий зимний день и продолжились уже вечером при тусклом свете свечей. В полночь Эдуард Николас, чувствуя крайнюю усталость, отправился домой. Он написал королю, что противники Ремонстрации продолжали упорно сопротивляться Пиму, но у него уже не было сил заседать дольше.

В час ночи голоса раделились почти поровну. Досидели до момента голосования 307 человек. Должно быть, Пим испытал большое облегчение, когда Лентал огласил его результат: против Ремонстрации было 148 человек, за – 159. Он все-таки добился перевеса в 11 голосов.

Более 80 сонных человек спешно покинули зал заседаний, но ночная работа палаты еще не была завершена. Джеффри Палмер, депутат от Стэмфорда, последовательный сторонник короля, заявил, что оказавшиеся в меньшинстве члены парламента намерены заявить протест против Ремонстрации. Поднялся страшный шум. Роялисты криками с мест поддержали Палмера, сторонники Пима и слышать не хотели об этом. Словесная перепалка закончилась потасовкой. Ленталу не удалось восстановить порядок, но тут раздался могучий голос Джона Хэмпдена, призвавшего разойтись. Спикер сразу же объявил об окончании заседания, и две сотни усталых, что-то бормотавших и зевавших людей вышли на опустевшие улицы Вестминстера, «как раз когда часы пробили дважды».

Король провел эту ночь, находясь в двух днях пути от Лондона. За ним лежало его королевство Шотландия, обманчиво спокойное, обманчиво довольное. Перед ним раскинулся его великий город Лондон, украшеннный для встречи с ним и готовый воздать ему почести. Его ожидали разгневанная и расколотая палата общин, Джон Пим с его Великой ремонстрацией, этой декларацией недоверия, Оливер Кромвель с его требованием назначать командиров в армии через парламент. Далеко на западе лежала Ирландия, где огни бивачных костров и сигнальных маяков и пламя горевших сельских хозяйств освещали холодную темноту ноябрьской ночи.

На протяжении почти пяти лет эти королевства были, казалось, самыми мирными в Европе, а их суверен – самым счастливым королем в христианском мире. Мирная и спокойная жизнь в этих королевствах и счастливое существование и власть их короля оказались иллюзией. В Шотландии образовалась влиятельная партия государственных деятелей, которая контролировала и направляла деятельность церкви и лишила короля реальной власти, осталось лишь ее подобие. В Ирландии навязанная система правления была поколеблена народным восстанием. В Англии король обязался не распускать парламент, который подорвал основы его законной власти, начав распоряжаться его финансами, и теперь парламент ждал его возвращения с уже готовым обвинением, – с подобным отношением к себе еще не сталкивавался ни один английский монарх.

Конфликт между королем и Пимом вступил в решающую стадию, вопрос был в том, у кого в руках окажется источник подлинной власти – сила оружия.

Ранним утром 23 ноября 1641 г., когда члены палаты общин еще отсыпались после бессонной ночи, король и его свита уже были в пути. Кавалькада из нескольких всадников в роскошных элегантных нарядах стремительно приближалась к Лондону.

Карл I. Антонис Ван Дейк

Архиепископ Лод. Неизвестный художник

Генриетта Мария. Антонис Ван Дейк

Томас, виконт Вентворт. Антонис Ван Дейк

Джеймс, маркиз Гамильтон. Антонис Ван Дейк

Арчибальд Кэмпбелл, маркиз Аргайл. Неизвестный художник

Элджернон Перси, граф Нортумберленд. Антонис Ван Дейк

Джон Пим. С гравюры Джона Гловера

Вильгельм Оранский и принцесса Мария. Антонис Ван Дейк

Палата общин. С гравюры Джона Гловера

Примечания

1

Термин, обозначающий социальную или фамильярную поэзию. (Примеч. ред.)

2

Танец Морриса – английский народный танец. (Примеч. ред.)

3

Ковенант – союзный договор английского парламента и шотландских пресвитерианцев. (Примеч. пер.)

4

Живая вода (лат.).

Content

Сесили Вероника Веджвуд
Мир короля Карла I. Накануне Великого мятежа: Англия погружается в смуту. 1637-1641

Предисловие

Часть первая. Самый счастливый король христианского мира. Июнь 1637

Глава 1. Двор и страна

Глава 2. Вера и внешняя политика

Глава 3. Королевский мир и доходы короля

Часть вторая. Вызов, брошенный Шотландией. Июнь 1637 – июль 1639

Глава 1. Ковенант. Июнь 1637 – февраль 1638

Глава 2. «Корабельные деньги». Март-июнь 1638

Глава 3. Генеральная ассамблея в Глазго. Июнь-декабрь 1638

Глава 4. Первая Шотландская война. Декабрь 1638 – июль 1639

Часть третья. Армия в Ирландии. Август 1639 – ноябрь 1641

Глава 1. Возвращение Лорда-наместника. Август-декабрь 1639

Глава 2. Короткий парламент. Декабрь 1639 – май 1640

Глава 3. Вторая Шотландская война. Май-ноябрь 1640

Глава 4. Парламент и корона. Ноябрь 1640 – март 1641

Глава 5. Конец Страффорда. Март-май 1641

Глава 6. Король и Джон Пим. Лето 1641

Глава 7. Шотландия и Ирландия. Август-ноябрь 1641

Примечания