Юлия Цвяк

Тебя обнимет ветер: истории старухи Ойнур. Для тех, кто ищет тепло и надежду

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Юлия Цвяк, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

1. О том, что все рассказанное – выдумка, все услышанное – правда

икто точно не знает, когда Ойнур появилась в наших краях. Кажется, она была тут всегда. Но вот слушаешь ее рассказы о жизни на севере и посреди степей и невольно задаешься вопросом: «Сколько же лет этой старухе?»

Взрослые так и звали ее между собой – старуха Ойнур. А она и не обижалась. Смеялась и приговаривала, что нет ничего лучше, чем когда тебя тобой называют.

Тридцать лет спустя я решила навестить родную деревню. Завидев на дороге танцующую походку, ни на минуту не усомнилась, что передо мной она, та самая бабушка Аюна. Так ее звали мы, дети. А она и не обижалась. Смеялась и приговаривала, что дети знают куда больше, и нет ничего лучше, чем быть названной так, как видят детские глаза. Но все и так знали, что Аюна – хранительница этих мест, как мать-медведица, присматривающая за всеми.

Я предложила подвезти ее до деревни.

– Когда буду такая же старая, как и ты, тогда, может, и соглашусь. А ну вылезай, Цветочек, станцуй-ка лучше со мной.

– Вы меня помните?

– Чего ж не помнить, вон твоим платьем цветочным у бабки до сих пор горшок на заборе подвязан. Ну что, станцуешь со старухой? – как и тридцать лет назад хитро щурилась она.

И как тут можно было отказать. Если честно, и ехала, надеясь в душе, что она еще жива и по-прежнему рассказывает свои истории и небылицы. Байки иногда строгой и поучающей старухи Ойнур, выдумки немного сказочной и ласковой бабушки Аюны. Каждая из которых про нее и про того, кому она рассказывается. Не знаю, как у нее это получается. Сама она, как всегда, улыбается и отвечает:

– Все рассказанное – выдумка, все услышанное – правда.

2. Про костяной гребень, послушных девок и дурных баб

аждый вечер старуха Ойнур доставала большой костяной гребень, подходила к окну и расчесывала седые волосы. По тому, сколько волос оставалось на гребне, можно было судить, сколько лишних мыслей за день надумано. Поэтому она никогда не огорчалась: «Это не волос стало меньше, это дурь моя, старья, вылезла».

– Почему у окна?

– Так ведь при луне и окно все одно, что зеркало. Перед зеркалом себе еще можешь соврать, а под луной не выйдет. Она все запомнит.

Старики, кто еще говорил на наречии, знали, что Ойнур – луноликая. Потому, кто хотел правды о себе, распутать мысли или дело какое, приходили к ней, бывало, по вечерам и отдавали свои гребни.

– Ну чеши, Ойнур.

И она расчесывала, напевая. Правда, мало кто уже мог разобрать те песни. Убаюкивала. Гладила по голове и укладывала на своих перинах до утра.

Когда мы были детьми, она плела нам косы и матерей наших учила:

– Ты, как плетешь, с каждой прядью приговаривай, наставляй. Какую дочь через десять лет хочешь, какой судьбы ей желаешь, вот так и плети. Помни, не косу плетешь, а дитя пестуешь. Живости мало, дай вихрам да космам погулять слегка. А усмирить надобно, так потуже затяни. Да смотри не перестарайся. Всем послушная девка – себе дурная баба.

3. У рождающегося всегда есть силы родиться

етыре раза в год вся деревня собиралась на праздники, которых не найти в городских календарях.

– Потому что есть вещи, какими заведуют только земля и небо, – говорила Ойнур. – Колесо все время крутится, и ты можешь ступать с ним и праздновать. Или стоять столбом да заваливаться на каждом повороте оси.

Так встречали времена года, приход которых никогда не совпадал с первым днем зимы или осени. Природа за календарем не следит – это знал каждый ребенок, потому что за ней, природой, присматривала Ойнур.

– Каждому делу свое время: и весенней дерзости с ее желанием жизни, и летней радости, и осенней печали. А еще есть время Духа, когда вся твоя работа – знать себя да свои подземные воды. Чтоб не застывали под землей и зимней стужей.

В тот год весна пожаловала рано. Снег почти сошел, птицы хороводили в каждом дворе, а праздник никак не готовился. Весенние гуляния всегда были долгожданными, потому что дарили новую надежду.

– Апа, может, пораньше гульнем, раз земля так разошлась в этот раз? – спросил сосед, завидев Ойнур на дороге.

– Не спеши, Канык, не уважишь зиму – весне не угодишь. Дай рождающемуся сил самому родиться, нагуляешься еще.

Позже вечером мы с Ойнур готовили дом к празднику, и она рассказывала, как весной небо касается земли.

– Солнце уже манит, да и небо спускается, но земля тоже должна проснуться. Ежели некому принимать тепло и отдавать его на новые всходы, ничего не родится. Они сами уладят, природа и в нас так живет, во всем мужском и во всем женском. Просто наблюдай, а еще лучше – чувствуй. И услышишь, когда время праздновать. Есть вещи, какими заведуют только земля и небо.

4. Про смех и живое

аз в несколько месяцев, обычно под конец сезона, когда основные работы уже сделаны и все готовится к обновлению, старшие женщины нашей деревни собирались у старухи Ойнур. Нас на такие встречи не пускали. Но в теплое время, бывало, они уходили в лес, и мы могли украдкой, пробираясь сквозь кусты, заглядывать в этот мир.

Нет, там не было никакой магии. Хотя…

То были встречи смеха. Не сдержанного хихиканья, а нутряного женского хохота. Женщины собирались и рассказывали разные истории. Курьезные и сальные, те, что не принято и не положено произносить вслух. Или, наоборот, трудные, тоскливые. Расскажешь такую, а другие вывернут ее наизнанку, да разом и весь мир с тем опрокинут. Так что невольно посмеешься над самой собой.

Иногда они гурьбой вываливались во двор и плясали кто во что горазд, распевая частушки. Дурачились, как малы дети. Со стороны походило на обряд из другого мира, который с каждым смешком проникал в деревню.

– Потому и собирались только бабами. Детский, девичий смех – он другой. Невинный, ему еще свою дорогу пройти. А это – смех старух, которые уже выплакали свое, перестали бороться, он внутри каждой есть. Иногда и в слезах можно до смеха дойти. И смехом до слез. Вот тогда-то и начинается настоящая волшба.

Смех – он лучший лекарь. Все залечить может. И если кто-то умеет смеяться до слез, будь уверена, он живой. Тогда-то жизнь и вылезает наружу. Ее уже ничем не убьешь. Она сама умрет, когда ей время будет. Потому и мужики не противятся, отпуская жен ко мне. Знают, что смеющаяся жена – живая, с ней потом все пережить можно.

5. Про семейные истории

от правду говорят – разбирая вещи, главное, не начать их рассматривать.

В то утро я пришла к старухе Ойнур за молоком, а попрощались мы только под вечер. И все потому, что я застала ее разбирающей старый чердак.

– Иди помоги мне, коль уж пришла. Молоко не убежит.

Перебирая пыльные коробки, я нашла большую книгу с фотографиями, нарисованными портретами и просто картинками о разном. Она была бережно завернута в уже выцветший платок.

Книгу трудно было назвать альбомом, таким, какими мы привыкли их видеть сейчас. Скорее, это была большая летопись семейных историй с подписями к фотографиям и рисунками.

– Ну знакомься, раз нашла.

– Что это?

– Это хранитель нашей семьи. Сейчас, небось, такие уже и не делают. Да я и сама мало что уже пишу. Сын какое-то время помогал, а дочери не до того. Раньше такие у каждого рода были. Объединяясь, семьи связывали разные истории в одну, продолжали нить, но и о первой петле помнили. Потому что важно, откуда ты. Зная это, человек сразу понимал то, что есть вокруг тебя и в тебе самом. Вот раньше как знакомились или здоровались, встречая кого на дороге? «Ты чей будешь?» А сейчас?

– Как тебя зовут.

– Видишь разницу?

– Мы помним тех, кто был до нас, и их истории. Это важно. Иначе ведь и нас бы не было. Но и живущих тоже чтим. Видишь, тут и про меня есть, и про сына. Про каждого, кто знает, чей он. Если я знаю, что во мне, уважаю это, могу дальше идти туда, куда мне хочется. Тогда все эти истории будут поддержкой и наукой.

Я долго сидела, молча разглядывая фотографии и рисунки. Там были и мужчины, и женщины, и дети. В разные годы и века. Казалось, я вижу целые жизни и тех, кто их жил. И в то же время все они были здесь, в самой Ойнур.

В тот день мы еще долго перебирали вещи, говорили о ее семье, вспоминали былое. Прерываясь на молочный чай и байки о старожилах. Старуха с улыбкой рассказывала обо всех, кого помнила… «Не знаю, правда то или нет, но если в книге есть и сердце помнит, значит, было».

Один рисунок никак не давал мне покоя, очень уж хотелось вглядываться в каждую его деталь, а то и внутри оказаться.

– А это, милая, про нас всех. Не только наша семейная история. Она и в тебе есть, потому и зовет с собой. Вот бабами к новому месяцу соберемся, расскажу. Да и каждой там будет чем поделиться.

6. Про истории женщин

– риходи сегодня к вечеру, да платок с собой захвати, что на плечи накидываешь, – обронила старуха Ойнур на ходу, встретив меня на улице.

– Зачем?

– Через ночь луна новая будет, и тебе уже есть что поведать. Остальное, захочешь, у матери спросишь.

У матери спрашивать ничего не стала, но видно было, что и она собралась вечером в дом старухи. К восьми часам там было уже немало женщин из нашей и соседней деревни.

– Хотела ж знать, о чем тот рисунок в альбоме был?

Я вспомнила, как недавно разглядывала книгу рода Ойнур и глаз не могла оторвать от одного из рисунков между фотографиями женщин разных лет и народностей.

– У каждой из нас есть своя семья и свой род. Но все мы все еще одного рода – женского.

Я поняла, откуда пришло то щемящее и одновременно радостное чувство чего-то родного…

– Думала, мы только хохотать собираемся? Нет, милая. Порой, чтобы хохотать от души, сначала и выть приходится, вместе со слезами свою душу собирая. У каждой из нас свои тайны есть.

Мы встретились в большой комнате. Одна из женщин начала рассказ, затем подхватила другая. Про трудную жизнь, об ушедших детях и «холодных» мужьях, о скупых на любовь матерях, о потерях, о том, что терзает. Почти никто не говорил друг с другом. Но вместе с тем казалось, что это беседа всех нас. Глазами, движениями, чувствами. У меня тоже была своя история и свои слезы. Тогда я поняла, что имела в виду Ойнур.

– Нам всем порой нужно рассказать о «страшном», о чем и с собой наедине говорить трудно. Тогда раны начинают затягиваться, и то далеко не сразу. Завтра луна заберет твои слезы с собой, но, возможно, и со следующей ты захочешь ту же историю рассказать. И так пока рана не затянется. Тогда ты и ей улыбнуться сможешь. А затем и с ней вместе хохотать от души начнешь. Так и узор твой сложится, стежок за стежком, с каждой новой луной. Этими узорами мы и красивы.

Когда была рассказана последняя история, Ойнур связала вместе все наши платки. Раскинула это покрывало шатром и затянула песню. Песню всех женщин этого дома, одного рода.

7. Дверь всегда открыта

аутро я проснулась с ощущением, будто внутри меня открылась новая дверь.

Эхом все еще звучала вчерашняя песня. Но тут отворилась и дверь в комнату, пришла Ойнур.

– У нас с тобой сегодня дело есть, прогуляться надобно. Заходи, как соберешься.

Я не стала расспрашивать, но после обеда уже стояла у нее на пороге.

– Входи, дверь всегда открыта.

Это-то и удивляло меня в деревне – двери в домах закрывались крайне редко.

Ойнур была в зеленом платье цвета листвы, сияющей на солнце после дождя.

– Куда мы идем?

– Как куда, прогуляться.

– Это и есть важное дело?

– Еще какое важное! Думаешь, мы просто так собираемся? Нет, платки и песни – только способ, чтобы дверь всегда была открыта. Не для гостя какого, а для тебя самой. Когда слишком долго носим в себе трудное, мы закрываемся, и кажется, что самой никогда не выбраться наружу. Но стоит дать другому услышать твою историю, и у тебя появляется место для нового шага. А он всегда к людям. Не напоказ. Так мы вплетаем свое новое в общий узор.

Поэтому дверь всегда открыта. Никто другой не сможет ее закрыть для тебя. А вот наружу выходить придется самой, милая. И наряжаться. Негоже такую красоту абы во что заворачивать, – рассмеялась Ойнур и позвала меня за собой на деревенские улицы.

Странно, но в тот день они казались совсем другими. Будто и на них кто пролил солнечный свет после дождя.

8. Друг для друга

вери Ойнур всегда были открыты. И люди нередко заходили к ней кто с гостинцами, новостями, а кто за советом. Я заметила, что одна женщина стала наведываться чаще других, но уходила всякий раз в задумчивости.

– И как ты не устаешь от людей? – После городской жизни, где общения всегда много, я удивлялась способности Ойнур находить слово для каждого.

– Строго ее не суди. Иногда мало получить ответ. Нужно мужество, чтобы услышать его полностью. И еще больше, чтобы решиться жить в согласии с этим ответом. Может, сейчас она решает самую трудную задачу своей жизни, мы ведь не знаем. И не узнаем, пока жизнь не кончится.

– Да, но как ты не устаешь от этого?

– А чего уставать-то? – улыбнулась Ойнур. – Это ведь наши все, я каждый двор тут знаю и дорожку вокруг каждого дома. Каждый забор помню, потому и понимаю, что за ними творится. А это все про людей. Просто у вас в городах заборов меж людьми больше, и все постоянно перестраиваются. Только то заборы другие, невидимые.

А тут все видно. Да и мой дом средь них же. Стало быть, и для себя дело делаю, когда другому помогаю. Тут каждый для другого, а не в обмен. Если мы начнем жить «ты мне – я тебе», увидишь, как быстро и тут заборы высокие вырастут.

Я задумалась над словами Ойнур. И теперь каждый раз, видя, как эта женщина приходит к старухе, знала, что то всей деревне на благо.

9. Про деревья-помощников

йнур стояла посреди дороги и, казалось, шепталась с кем-то. Да только рядом не было никого.

– Ты с кем говоришь?

– Видишь вооон ту березу? С ней здороваюсь, помощи прошу. Скоро весна будет, новые веточки появятся. Буду собирать, снадобья делать да веники заготавливать. А разрешит, так и старые ветви возьму детям на игрушки.

– А она разве слышит?

– А то. Раньше люди на другой стороне земли верили, что мы все из нее вышли. А вместе с нами и другие существа, что не смогли жить над землей и превратились кто в деревья, кто в растения. В нашей стороне знают, что они все живые, и у каждого своя душа есть.

– А почему ближе не подойдешь, далеко ведь до нее.

– Нет, милая, нельзя так с ними. Ты ведь, поди, и сама не любишь, коли кто подойдет и сразу трогать тебя будет. Вот и с деревьями так. Нужно подходя здороваться, дать и им, и себе возможность прикоснуться друг к другу внутри. Договориться. А откажет, так без обиды уйти, не твое дерево, значит.

– И ты со всеми так беседуешь?

– Конечно. Мы все реже слушаем растения и животных, да и землю саму. А зря. Они мудрые, не только в деле помогут, но и душу залечат. И все разные, к каждому свой подход нужен. К кувшинке, например, только с нежными словами подходить можно и не срезать ни в коем случае. Она дитя и воды, и земли, потому и водную, и земную нечисть отгонит. И в дороге поможет, если с собой позовешь. Напитаться нужно – иди к березе или сосне. Но это в здешних краях. В других ищи те, что ту землю оберегают. А очиститься – можжевельник сухой поджигай. Или к осине иди. Только с нею осторожно, смотри не пересиди. Тополь ясность даст, а акацию о детишках просить можно. Но тогда и за ней поухаживать нужно будет. За так один раз дерево, гляди, и выручит. Но если не будешь и сама ему помогать добрым словом или делом, так и оно перестанет. Поэтому в другом мире у каждого свое дерево есть, о котором должно заботиться.

– А это не сказки, как про папоротник? Сколько его ни искали, ни разу не находили цветов.

– Про папоротник, авось, и сказки, – улыбнулась Ойнур, – да только бабы в домах и сейчас вязанки чеснока или лука вешают. Сегодня, может, и заготавливают, да только раньше все знали, что дом берегут. А ты к иве сходи, поговори с нею, заодно и себя услышишь.

10. Про матерей и дочерей

– ы всегда такой была?

– Да нет, в молодости, считай, краше. Как лань бегала, – рассмеялась Ойнур.

– Я не об этом. Мне иногда кажется, что, с каким вопросом к тебе ни придешь, всегда найдешь что рассказать. Тебя, наверно, с детства так растили.

– Да что ты. Я в молодости, как и все, глупая и безрассудная была. И матери со мной нелегко бывало. Но с бабкой мне повезло, вовремя вразумила. У меня же все братья были, а я последняя девчонкой уродилась. Мать уже привыкла с сыновьями, а тут. Да что его ворошить, ты спрашивай, чего хочешь.

– Расскажи про мать с бабкой…

– А что там рассказывать? Все как у всех. Всякое случалось. Я никогда прилежной не была и с матерью, бывало, спорила да обижалась. Один раз разругалась с ней, а меня бабка в сенях поймала и в дальнюю комнату увела. «Ты, – говорит, – не права сейчас. Хочешь позлиться, так на меня злись, коль уж так. Мать твою я родила да воспитывала. Да, строга она и тоже не права бывает. Но и ты уважение имей. Она тебе дает столько, сколько может, ни больше, ни меньше. Хочешь поступать по-своему, поступай, но и у матери то же право не забирай. У одной матери дети ведь тоже разные бывают. Знаешь, как у нас говорили – дырявый шалаш матери лучше, чем золотой дворец родичей».

Я тогда и не поняла, о чем она мне толкует. Только с годами увидела, что лучше то, что мать дала, взять и растить дальше. Она ведь самое важное уже дала – жизнь. А если жизнь в себе видишь, так хоть к земле пойди напитайся, хоть к иве прислонись да выплачь все, там везде мать будет. Зря ль, думаешь, я тебя к ней посылала?

Ойнур подошла к комоду, взяла старую фотографию и улыбнулась:

– Вот они обе: и мать, и бабка. Смешно сейчас уже вспоминать, сколько всего было. Да только одно, что они говорили, точно навсегда запомнила и своей дочери твердила: свою дочь любишь – и мою уважай. В себя глядеть не забывай. Ох, растрогала ты меня воспоминаниями. Айда на улицу, в другой раз про бабку расскажу, веселая она была, – уже привычно засмеялась Ойнур и вышла на крыльцо.

11. Про дороги

ногда старуха Ойнур собирала небольшую серую котомку из мешковины и уходила на несколько дней. Кто-то говорил, что она ездит к дочери в город. Кто-то, что Ойнур просто уходит в лес, в тишину, или собирать свои травы. А кто-то придумывал целые байки о ее приключениях. И все было правдой.

На самом деле она просто уходила.

– Если хочешь перемен, собирайся в дорогу, – говаривала она. – Никто не возвращается прежним даже после нескольких верст пути с собой. В дороге всегда виднее, как с каждым шагом что-то остается позади, а впереди и новое расстилается. Дома засидишься – запреешь в самой себе и своих мыслях. Их тоже выгуливать надобно. К дочери езжу, как в другой мир попадаю – город, шум и суета. В меру и она нужна. Вместе с ней будто и свои картинки быстрее перебираешь. А в лес иду, как в тайгу внутри себя. На природе к своему естеству ближе. А в тени леса и своя темнота лучше чувствуется.

– Так вот зачем ты ходишь.

– Нет, я просто хожу. Мне мир интересен. Он с каждой дорогой тоже другим становится. Ты попробуй по одной и той же тропе раз в месяц прогуливаться. Она тебе с каждой встречей будет новые истории рассказывать. А если с вопросом каким в путь отправишься, всегда ответ найдешь. Главное – с дорогой будь вежлива и благодарна тропам, по которым ходишь.

Ойнур немного помолчала, достала старые, уже потертые четки, будто обращаясь к ним.

– А еще в дороге нет возраста. В ней тебе всегда столько же лет, сколько твоей душе и сколько в тебе духу. Они-то в путь и зовут всегда. Снова и снова.

12. О том, сколько всего мы храним

таруха Ойнур сидела на крыльце с кучей разноцветных клубков и сматывала еще один, распуская нити старого свитера, прохудившегося от долгой носки. Видно было, что из этих ниток Ойнур задумала что-то связать.

– Не проще ли новые купить? Давай привезу тебе из города в следующие выходные.

– Да как же, и эти еще не так плохи. Новое, оно, конечно, хорошо, найду что связать. Но и с этим нужно что-то сделать. Ты хоть раз в деревнях свалки видела, как у вас в городе?

Я задумалась. И правда, в городе повсюду урны и контейнеры у каждого дома, а на окраине еще и свалка есть. А в деревне ни разу такого не видела. Но и в домах чисто.

– Мы просто не привыкли выкидывать вещи так быстро. Но и не залеживаются они у нас, коли не пользуемся. Из всего можно что-то еще придумать. Вот из этих нитей коврики свяжу на порог. Свитер из них уже не выйдет, да что там, и варежки не свяжешь, а коврики-то чего не сплести? Для нас это не мусор, понимаешь? Что горит, в печь можно. Продукты портятся, так скотинку кто-то да держит. Да и не готовим мы столько. А если уж готовим, так и соседей в гости позвать можно. Чай недалеко идти.

Я мысленно стала перебирать все, что мною выкидывается…

– Не всему же можно так место найти. Вот ботинки свои старые ты куда денешь? На пугало в огороде натянешь?

– Ну нет. С таким добром по-другому выходит. Они, может, и неказистые уже. Но я вот смотрю на них и вижу, сколько с ними вместе пройдено. Вспоминаю свои дороги и встречи. Поэтому их сначала начищу, посижу напоследок и огню отдам. – Расхохоталась она так неожиданно, что я даже не поняла, шутит снова или всерьез.

– А воспоминания я в себе храню – и только те, что греют и жить помогают. Да и остальные в общую яму нести не спешу. Их только те видят, кто в мой дом заходит. Так и с мусором. Мы не привыкли сор из избы выносить. Перебираешь – и в огонь или в землю. Или новую жизнь вещам даешь, распуская и переплетая в новое.

13. Про луну и ночных птиц

аз в месяц старуха Ойнур доставала бубен из тончайшей кожи молочного цвета. Выходила к лесу и там, на поляне, зачинала длинную песню. Не то о жизни, не то о смерти. И непонятно было, она это поет или бубен растягивает свою колыбельную для леса, сливаясь с голосами птиц. Каждый раз это случалось под присмотром большой луны, рассеивавшей такой же молочный свет над деревней. То ли это бубен пел и играл, то ли луна разговаривала со старухой своими песнями.

– Птицы ночью, откуда? Их и днем не всегда услышишь, а таких точно давно не слыхала.

– А ты прислушивайся. Днем, в суете, они просто не все такие голосистые. За хором первых других не слышно.

Знаешь, почему полная луна наводит страху? Светит ярко и только ночью, когда все тени видны. Вточь птицы, которых днем не слышно. Но и у них голоса есть. А если сама даешь звучать и прислушиваешься, то уже не так страшно. И даже красота видна. Плачешь? И то хорошо. Тому, кто может плач свой вынести, никакая чернь не страшна. Даже если испачкается, своими же слезами умыться сможет.

Каждый раз ближе к утру, как только верхушки деревьев трогала белая дымка, Ойнур затихала. А вместе с ней и бубен. Она вставала и приветствовала кого-то. То ли новый рассвет, то ли саму эту дымку. А может, и с луной прощалась. Разливала молоко и кормила птиц хлебными крошками. И каждый раз мы возвращались домой в тишине. Потому что и говорить-то тут больше нечего было.

14. Про сказки

– как ты выбираешь, какую историю рассказать человеку?

В доме Ойнур нередко собирались деревенские, чтобы послушать байки. А то и на дороге можно было увидеть, как она идет неспешно с кем-то под руку и сказки складывает под каждый шаг.

Это она их так называла. Но люди верили, что все ее сказки сбываются.

– Это не я выбираю, милая, а сам человек. Я только вслух рассказываю да приукрашиваю иногда чуток. Самую малость, чтоб не так страшно было и человек в свою сказку шагнуть решился.

– А ты тоже свою сказку живешь?

– Поймала ты меня, – рассмеялась Ойнур. – Все мы живем, потому и плутаем, что не помним старых сказок. А они всегда повторяются, просто каждый вносит что-то свое. А герои и окружение всегда нужные найдутся. И секрет тут не в том, чтобы рассказать, а в том, чтобы слушать, о чем человек тебе толкует. А еще больше – о чем молчит и не может рассказать. Вот эту-то историю я и ведаю ему.

– Но откуда ты знаешь, как у него будет?

– А я и не знаю, с чего ты взяла? Просто сказки всегда слушают сердцем, уши для этого не годятся. А раз сердце услышало – дорогу найдет.

– И детям потом их рассказываешь?

– Нет, для детей другое. У них еще сказка не выбрана, они чью-то живут. Потому и надо разные рассказывать, чтобы весь узор невидимый перед ними встал. Глядишь, на какой-то развилке и выберет своего героя. И свою сказку. А потом и сам эти узоры плести научится, находя слова в тишине.

15. Про своих

ногда в ночной синеве Ойнур уходила к своим. Я не знаю, кто такие свои. И не знаю даже, люди ли это были. Она так и говорила: «К своим». Брала с собой горсть или две зерна, фляжку да деревянный бубен со звонкими бубенцами.

И я не знаю, сколько бубнов у нее было. Казалось, что она достает их из бездонной кладовой. Под каждый случай свой. Вот и для «своих» был особенный. Звучный, звенящий, с лентами и разноцветными каменными бусинами.

Казалось, в эти дни ее дверь была закрыта на невидимый глазу засов. Она могла появляться в деревне, но будто какой-то своей частью все равно оставалась «со своими». Каждый раз у калитки ее встречал пес. Они долго сидели на крыльце, разговаривая на не понятном никому другому языке. Ойнур что-то бормотала себе под нос, а пес подвывал, поглядывая на луну.

По возвращении от «своих» Ойнур всегда запевала новую песню и пела ее весь месяц до очередной большой луны. И каждый раз в ее вазе на старом комоде прибавлялось по камешку. Позже она разбрасывала их для гадания, открывая пытливым, запутавшимся или просто желающим узнать свою судьбу. Потому что есть время собирать камни, а есть – разговаривать с ними. Как со «своими».

16. Про черепах, старух и землю

а старом комоде рядом с фотографией бабки и матери стояла большая каменная черепаха, чей потертый панцирь хранил следы многих прикосновений. От черепахи пахло, будто она только вернулась из сада: землей, травами и отчего-то морской водой. Хотя моря-то у нас и поблизости не было.

– Это подарок. Сотню весен уже со мной. – Ойнур обняла меня за плечи, тихо подойдя со спины. Казалось, в этой черепахе сокровище, не меньше, с такой теплотой и благодарностью она смотрела на нее. – Много лет назад бабка рассказала мне историю, которую ей рассказывала ее бабка, а той ее пра. Выдумка или нет – кому уж знать. Да только, сколько ни говорю с этой черепахой, всегда помощь приходит. Ну слушай. Давным-давно, когда все еще жили на открытой земле, далекая пра встретилась с женщиной-черепахой.

– А такие бывают?

– Не перебивай, как мне знать, если историю тянут вон откудова. Очень много бед было в жизни той пра. И черепаха эта решила ей помочь. Посадила ее на спину и погрузилась на самое дно. Долго они там плыли, будто все озера и моря меж собою связаны. И вот сквозь толщу вод добрались до пещеры. Светлая она была. И огонь там горел. Говорят, в пещере той жили три старухи. Несколько дней выхаживали они мою пра, ладили. А когда время возвращаться пришло, подарили черепаху эту. Взамен того, что иной раз она к ним приходить будет, рассказывать, что там наверху творится да кому помощь нужна.

– А им-то что с того?

– Служба у них такая – землю хранить и женщин своих. Это они нам всегда говорят в недра смотреть, зовут к себе, вглубь. Туда, куда уходят корни и на чем земля держится. К каждой из нас в свое время приходит эта черепаха и зовет к своим старухам. Своя земля всегда силы дает. А если далеко от нее, в чужом краю, зови черепаху, она провести сможет. Моря-то и правда все связаны.

17. Про рождающееся и время для рождения

– то-то ты зачастила ко мне, милая.

Я и сама не понимала, зачем пришла в этот раз. Просто было спокойно и тепло рядом с этой старухой. И казалось, что можно найти ответы на все свои вопросы. Было в ней что-то такое, отчего все деревья сразу становились большими и могучими, и ты рос вместе с ними.

– Ну, чего молчишь? Про такое не говорят али сказать не знаешь как?

– Да вроде все хорошо, но оттого и беспокойно, – тихо начала я. – И слова найти не могу.

– И то хорошо, что назвала уже.

Я сама знала, что слишком часто стала бывать у Ойнур. Она всегда была добра к приходящим, но не настолько, чтобы рядом просто слонялись «как трава вянущая». И я не нашла ничего лучше, чем просто поделиться всем, что «напридумывала», как нередко слышала в ответ.

– Я как будто бочка с водой, волнами все ходит туда-сюда. И не знаю, чего к тебе пришла. Наверно, и узнать, что это такое и что с собой делать.

– Вот это впрямь напридумывала. С собой – жить. Чего ты все торопишься что-то сделать. Погляди вокруг. Весной только запахло, не началась она еще, не вступила в права. Что прикажешь делать, за шиворот ее тащить, траву из-под земли вытягивать? – улыбнулась Ойнур, глядя на мою растерянность. – Сама, когда поспешаю, кругом смотреть начинаю. Всему свой час. Гляди, в земле еще волнами все ходит, и хорошо, что и в тебе оно есть. Воды-то еще не оттаяли под землей, вот где-то и плещет уже, а где-то еще время нужно. Да и почкам, чтобы распуститься, пробить крепкие лепестки, надобно, как и росткам из-под земли, свой ход найти. Они уже, поди, и готовы, а ждут своего часа. И у нас все то же самое. Думаешь, внутри уже налилась, волнами все пошло, но нужно еще немножко выждать, не расплескать. Дать рождающемуся сил самому родиться.

Я неподвижно слушала Ойнур, разглядывала морщины на ее лице и даже не заметила, как потекла слеза. Она рассмеялась:

– Вот видишь, вода и сама выход находит. А воды отойдут, так и родится. – Мне и самой уже хотелось расхохотаться то ли от радости, то ли от тяжести этой воды. – Ну смейся же, встречай новое, оплачем еще. И платье, что на тебе, приноси в следующий раз с платками, огню отдашь. Иногда старые шкурки стоит сжигать.

18. Время реки

ак и большинство деревень, наша стояла на берегу реки. Туда уже давно никто не ходил ни стирать, ни за водой. Но нередко на берегу можно было заметить кого-то из жителей, сидящего в тишине. Кто-то приходил побыть в уединении, подумать о своем, кто-то, как говорили, «душу омыть».

– Каждому из нас иной раз нужно просто посидеть на берегу реки, – говорила Ойнур. – Думаешь, мужики только за рыбой сюда приходят? Нет, они бы сетями обошлись. Тут другое. Мы же все родились из вод. Говорят, и на той стороне своя река с провожатым есть. К воде мы все приходим соединяться с жизнью, чтоб душа успокоилась. Не знаешь, какое решение принять, иди к реке. Она, как ночь, что разделяет дни, дает душе отдохнуть. И пока сидишь, созерцаешь, душу-то и умывает. И самому сразу становится понятно, куда течь дальше.

– А как же зимой, когда река замерзает?

– Тогда она омывает душу земли и наши самые темные уголки, чтоб мы могли пережить это время. И чтобы весна с новыми силами родилась.

– Значит, и миру тоже иногда нужно посидеть на берегу реки?

– Точно, – улыбнулась Ойнур, – и тем временем главное – ему не мешать.

19. Про невыдуманные истории

ногда к Ойнур приезжают погостить внуки. И она снова становится той бабушкой Аюной, которую я запомнила в детстве. Как и прежде, по вечерам она собирает детвору вместе с внуками и рассказывает им сказки. Или невыдуманные истории, как она сама их называет.

– Почему невыдуманные?

– Да тут и выдумывать нечего. Все равно больше, чем в тебе и в мире есть, не выдумаешь. А дети, они и так знают, что все это есть. Да им и неинтересно, правда то или нет. Они все ушами навыворот слушают, потому и слышат. И чуют, что важно другое – как рассказывают и о чем сказка. Истории растят и помогают. Тогда и родительствовать не надо, знай в нужное время сказку к месту расскажи. Они ведь тоже разные. На дело – приключения рассказывай, доверия хочешь – о тайнах поведай. А успокоить – тихо-медленно про травы в поле, луга у реки да песни звезд под луной баюкай.

Я до сих люблю ее сказки. И Ойнур не скупится, каждый раз находит о чем поведать.

– И взрослым, и старикам истории тоже нужны. Через них мы про себя вспоминаем. А как дитем сызнова научаемся быть, так и сами сочинять принимаемся. У каждого за пазухой по истории припрятано.

20. Про южный ветер

етер трепал седые волосы, целуя морщинки на ее лице. Казалось, то встретились два давних друга после долгой дороги длиною в жизнь. Ойнур распустила волосы и раскинула полы плаща.

– Южный вернулся, с родных степей вести несет. Устал, мой хороший, ну-ну, не спеши, наговоримся еще, побереги силы.

Она подставляла то одно ухо, то другое, будто он и правда говорил ей что.

…фьить-фьить…

– Ветра – посланники духа, они по всему миру вести разносят, каждый со своей земли. Вон, гляди, еле добрался, восточный брат подхватил, помог. Не бойся, дотронься, этот дружный.

Я раскинула руки, здороваясь с ветром. Секунда – и в еще прохладном весеннем воздухе будто кто-то теплый провел рукой по щеке.

– Нравишься ты ему, – засмеялась Ойнур. – С собой меня зовет, говорит, пора уже. Раз и ты тут, стало быть, и тебе в дорогу собираться с нами. Пойдешь?

Я не знала, что ответить. Скажи кому, что собралась куда-то за ветром, не поймут.

– В наших краях с ветрами всегда дружили. Но и лишнего им не позволяли. Они ведь тоже разные, как люди. Есть кто и сор в дом приносит. Кто баюкает в печали, резвится с тобой, а то и просто сидит в тишине, и кажется, что его и вовсе нет. Ну, соберешься, отправимся, как сирень зацветет, вместе с северным ветром. Нам с ним как раз по пути будет. Не переживай, кто с ветром дружен, тому весь мир домом будет.

…фьить-фьить…

Кажется, этот зов был уже внутри меня.

21. Про хранителя по имени Курай

а заднем дворе ее дома рос огромный дуб. Он был посажен задолго до того, как Ойнур вместе с мужем перебралась в эту деревню. Не нужно было считать кольца, чтобы понять, сколько этому дереву лет. Трещины на его коре говорили сами за себя, будто морщины, покрывая ствол.

– Что за историю ты мне сегодня поведаешь, Курай? – Ойнур приветливо погладила дуб по еще голым ветвям. – Играть, говоришь, пора, проводы зимнему устраивать?

Много лет назад еще молодой муж Ойнур сделал из опавшей ветви этого дерева дудочку местному музыканту, и тот, говорят, играя на ней, будто мелодией рассказывал истории местных просторов. Словно само дерево через него говорило о том, что когда-то бывало на этих землях.

– Оно и немудрено, сколько лет он питался этой землей. Сколько ветров приносило ему свои вести. И сколько людских историй он повидал в наших краях. Такие деревья равно что хранители мест. Оттого и зовем Кураем. Поет он этими историями.

Ойнур бережно смахнула снег, залежавшийся на ветвях дуба.

– Ужель тоже хочешь зиму проводить с нами? Ну давай, сбрасывай ветви, которым пора. Буду к вечеру костер разводить. Да дудочку твою достану. Авось, найдется умеющий звучать.

22. Про благодарность

деревне любили Ойнур. Но что интересно, никто не мог сказать, за что именно. «Просто она умеет быть благодарной», – сказала мне как-то соседка, когда мы по старой женской традиции обсуждали все, что происходит на нашей улице.

– Всегда есть за что поблагодарить, – будто между делом сказала Ойнур, разливая чай. – Ведь если есть человек, неважно, хорошее он тебе сделал или не очень, этак у вас уже и история есть на двоих. Из таких историй вся жизнь складывается. Хорошее сделал, благодарность приумножить помогает. Гадость какую – так, может, от твоей же следующий дури отвел, – рассмеялась Ойнур под звон пиал.

Я смотрела, как кубики сахара плавно растворяются в чае, лопаясь маленькими пузырьками и теребя листья чабреца. Смотрела и пыталась найти, есть ли во мне какая благодарность.

– Глубже гляди, – учила Ойнур, – вот сюда, в самое нутро. Через сердце она только выходит, а рождается там, в темноте, потому и сами вместе с ней светлеем.

Мне казалось, что сейчас я снова та маленькая девочка рядом с бабушкой Аюной. Я наклонилась к кружке, вдыхая пар, будто пытаясь разглядеть себя же в узорах чаинок и трав. И было непонятно, отчего глаза стали влажными. То ли от пара, то ли это слезы радости выступили. Во мне точно так же лопались маленькие пузырьки, шевеля что-то внутри.

– Вот видишь. Благодарность все замки и двери без ключей открывает. И в нас, и в том, чему благодарны.

23. Про пауков и себяплетение

аждую весну на веранде старого деревянного дома образовывалась новая паутина.

– Не смахивай, пускай плетет.

– Прям настоящий домик лесной колдуньи, – рассмеялась я.

Ойнур посмотрела на меня с улыбкой:

– Ну если умение пользовать всего себя и строить жизнь на этом – колдовство, пущай так и будет.

– Ты о чем это? Вечно со своими загадками.

– О пауках, известное дело. Погляди на него, лучше любого старика расскажет, как жизнь свою создаем, пока плетет. Знаешь, как он это делает? Нити его сотканы только из того, что внутри него самого есть. Они же и опора, и связь с внешним миром. Ими же и добычу ловит, считай, собой трудится. По ним же и путешествует, перекидывая с ветки на ветку как страховку. И дом свой так же оплетает, уют собою создает. Поди не глупее людей, колдун. А то и поумнее будет. Паутину же не только пауки плести умеют. Есть другие, но у них паутина из головы выделяется, а не из нутра. Но она совсем другая. Понимаешь? У нас, у людей, все то же самое. Потому оставь его в покое, будет мне о важном напоминать.

– А как же примета, что увидеть паука – к известию?

– Ага, к нему самому – о себе что-то новое узнаешь, потому их многие и боятся. – Тут уж Ойнур рассмеялась надо мной. – Ну, айда свою паутину плести, колдунья.

24. Про мать и мачеху

доль дороги уже вовсю цвели первые цветы.

– Странный цветок какой-то эта мать-и-мачеха. Вроде цветок один, а названия два – и мать, и мачеха.

– Славный он, правдивый. Погляди какой, вроде и маленький, а сколько силы. Один из первых цветет после холодов. Как и мы всегда после своих холодов к матерям возвращаемся. Вот тут-то и весь секрет, – сказала Ойнур, разглядывая новое желтое покрывало земли.

– Какой?

– Знаешь, почему мать-и-мачеха? У него сверху листья холодные, блестящие, будто мачеха. А снизу теплые, шершавые. Так и дитя любое в детстве под крылом матери, видит ее теплой и любящей. А вырастает, думает, что большой становится, а видит-то только сверху, как мачеху. И сам холодеет к ней. И только потом, додумавшись уже внутрь цветка заглянуть, мать обнаруживает вместе с тенью листьев. Тогда и цветок раскрыться может.

Я сидела, окруженная россыпью желтых цветов, и начинало казаться, что внутри себя они намного больше, чем эти маленькие кустики у дороги.

– А самое интересное, когда эту суть цветка понимаешь, к нему и как к лекарю идти можно. Ничто так раскашляться не поможет. Считай, голос свой вернуть и полной грудью дышать. А в парную добавишь, так все косточки укрепит.

– Иногда мне кажется, что маленькие и чудные не так уж бесполезны. Ты вон тоже маленькая и чудная.

– Да ну, какая от меня польза, – развеселилась старуха. – А ну давай собирать, замочу тебя с ними сегодня, глядишь, и грусть твоя городская отмокнет, – хохотала Ойнур, собирая первые цветы в большой карман старого льняного фартука.

25. В путь

аннее утро. После недельной жары стало как-то по-новому свежо и ветрено. Я знала, это был тот самый ветер, прилетающий с цветением сирени и черемухи. Мы почти не виделись с того дня, как решали вместе отправиться к родным землям Ойнур. Холодный воздух будоражил и гонял по телу мурашки. То ли своей свежестью, то ли боязнью неизведанного вперемешку с любопытством новых историй.

На крыльце лежал небольшой сверток ткани, бережно перевязанный бечевкой. Это был привет от Ойнур и послание, что уже пора в путь, – мягкие, чуть потертые ботинки точно моего размера. Только кожевник со второй улицы шил такие во всей округе.

Наскоро переделав все утреннее, я пошла к дому старухи. Ойнур уже сидела на крыльце, будто прощаясь с домом:

– Готова к дороге? Отправимся, как только соберешься.

Я замешкалась. С одной стороны, мне очень хотелось отправиться вместе с Ойнур, а с другой – страшила неизвестность и необходимость расстаться с привычным. Все это время я спрашивала себя о том, что нас ждет в дороге. Смогу ли я вот так налегке уйти навстречу новому. Я помнила ее слова «никто не возвращается прежним». Готова ли я была расстаться с собой прежней?

Рядом с Ойнур лежал небольшой рюкзак, больше напоминающий шутовскую котомку из сказок.

– Это все, что ты возьмешь с собой?

– Это все, что мне нужно: пара ботинок, если ноги устанут от нынешних, немного одежды, еды да несколько моих «помощников». Вижу-вижу твою тревогу. Не переживай, с нами всегда наши сердца и руки, значит, на необходимое и заработок по пути найдется. Иногда стоит просто довериться дороге. Коль она сама так зовет, то и земля под ногами помогать будет. Бери с собой только важное. Это и есть самый трудный вопрос для первого шага. Взять то, что не будет в тягость – по силам, и то, что будет помощником и радостью на пути. Ну чем тебе дорога не жизнь? – засмеялась Ойнур.

А я поймала себя на том, что в мыслях уже перебираю необходимое для нашего путешествия, словно и не сомневалась совсем.

26. О решении и доверии

долго думала, что же такого нужного и важного для себя я могу взять в дорогу. Суетилась, бегая по дому, перебирая вещи, пока не вышла на крыльцо успокоиться и подышать. У забора стояла машина, в которой я ехала, когда встретила Ойнур. Все мои вопросы о сборах закончились – вот что я хочу взять с собой. На всех моих дорогах она была верным другом. Я все же решила собрать свой рюкзак и пойти к старухе. Рассказав о своей идее, я ждала в ответ что-то вроде: «Ну кто отправляется в такие путешествия на машине!» и еще какие-весть нравоучения. Но услышала только:

– Раз тебе это важно, значит, так и будет. Заводи, и я хоть прокачусь с ветерком!

– И все?

– И все. Никто, кроме тебя, не знает твоей дороги и того, как тебе по ней идти. Раз ветер позвал нас обеих, значит, нам так и нужно.

– И ты не начнешь говорить…

– Послушай, – перебила меня Ойнур, – мы еще не отправились, а ты уже не доверяешь не только мне, но и себе. Нам обеим неведомо, какой путь ждет. И единственное, что нам поможет идти, если будет трудно, – это доверие и честность друг с другом. Хватит уже подозревать меня, я тебе не судья.

Мне даже нечего было ответить. Но по всему телу разлилась тихая радость. Кажется, и в машине тоже. Мотор заурчал, словно подпевая ветру. И мы отправились в путь…

– Держи чуть на восток, доедем сначала до моей сестры, а там видно будет. – Ойнур махнула рукой, показывая направление. – Как же я люблю эти моменты, будто мне снова сорок, – рассмеялась она.

– Сколько тебе на самом деле?

– Столько, что историй нам на всю дорогу хватит.

27. Сестры

лиже к ночи мы прибыли в маленькую деревушку, окруженную лесом. Казалось, что разговоры птиц были слышны даже при работающем моторе. Редкие фонари на таких же редких улицах. У каждого дома было очень много пространства. Словно они все стоят особняком, врастая корнями в землю, но в то же время чувствовалось, что это один общий узор деревни.

– Вон у того, с зеленой крышей, – непривычно собранным и строгим голосом сказала Ойнур.

Это был один из немногих домов, рядом с которым был свет – простая лампочка на деревянном столбе.

– Позаботились, чтобы мы увидели, – уже мягче и с улыбкой пробормотала старуха, – будто я такая старая, что и память мхом поросла. Свой платок не забудь, ты ведь взяла его с собой?

Я улыбнулась внутри себя. Не сомневалась, что Ойнур и в пути что-то затеет. Я достала свой платок и вышла на крыльцо, где нас уже встречала ее сестра. Пока они обнимались, добродушно посмеиваясь друг над другом, как это бывает у давних друзей, я оглядывала двор.

За домом горел большой костер, и несколько женщин будто готовились к чему-то.

– Невестка Сайгы должна вот-вот родить, будем помогать. Не удивляйся, скажи я раньше, полдороги бы расспрашивала и волновалась. А пока пойдем готовиться и чаем угощаться, давненько мы с сестрой уже не виделись. Если думаешь, что я старая и всезнающая, послушай ее. А еще лучше посмотри, древности зачастую молча все рассказывают, – рассмеялась Ойнур, и я увидела ее прежнюю.

– Да и отдохнуть-подкрепиться надо бы, спать сегодня не придется. – Сайгы отворила скрипучую дверь и проводила меня в комнату, где можно было отдохнуть с дороги.

Но мне совсем не хотелось. Переодевшись, я вернулась обратно слушать истории двух старух и удивляться тому, как меняется что-то внутри меня и, казалось, даже вокруг просто от их разговоров и смеха. Морщинистые, но невероятно живые, будто и не было всех лет. И только глаза говорят о том, что были. Много чего было.

Сайгы подала маслянистый молочный чай с едва уловимым ароматом луга, залитого солнцем:

– С утра барана одного «отдали», стало быть, завтра к полудню точно родит. Раз будешь помогать, пей. Чай в том же котле после варили. Не волнуйся, и силы будут, и дрожь уйдет.

С каждым новым глотком мне все больше казалось, что я попала в какое-то пространство вне времени. И сама не заметила, как задремала под тихие разговоры и какое-то по-матерински заботливое, баюкающее течение жизни, что было в этих краях.

28. Про песню рождения

не не спалось. Ойнур сидела на улице, напевая и перебирая ловкими пальцами выцветшие кусочки ткани.

– Не спится? – задумчиво спросила Ойнур. – Понимаю. Как тут можно заснуть? Чудо рождения, – словно не ждав моего ответа, продолжила она. – Разве можно проспать такое? Да и захочешь, не проспишь. Дыхание жизни всех рядом будит.

– Ты о чем?

– О том, что свое рождение не проспишь.

– Но это же не наше.

– Думаешь? Мы тоже постоянно рождаемся заново. А рядом с таким сокровенным тем более.

Вот мне уже сколько? А все равно всякий раз ощущение, что и сама по-новому дышать начинаю. Так же песня новая рождается. Вот ходишь ты себе, мурлычешь что-то под нос, спрашиваешь у мира, напеваешь, а потом – раз! – и слова нашлись. И мотив, оказывается, уже встроился. Каждый рождается со своим звуком, с новым звучанием. Не зря первое, что мы делаем, – кричим – свой звук издаем. С него-то песня и начинается.

– Какая у тебя песня любимая?

– Не любимая, а сегодняшняя. Ты этот язык не знаешь. Но если будешь слушать сердцем, все равно поймешь.

Ойнур затянула тихий напев. Казалось, что и костер потрескивал ей в такт. А я сидела и слушала про чудо рождения среди степей под жарким солнцем. И столько тоски и любви одновременно было в этой песне. А может, это были мои чувства о своем рождении.

Ойнур с улыбкой посмотрела на меня:

– Все рассказанное – выдумка, все услышанное – правда.

29. Рождение

– ора, – сказала Ойнур. – Иди в дом и возьми с собой все, что попросится. Не спрашивай, просто иди.

По дороге я увидела, что на дворе у шатра уже стали собираться женщины. Когда я вернулась, невестка Сайгы уже была там, остальные сидели в кругу. Все мужчины остались в доме.

– Бери полотенце, будешь помогать.

Я никогда не присутствовала на родах. Но здесь было ощущение, что все, что я о них знала, совсем не то, как это должно происходить.

Я будто находилась в каком-то женском храме. Старухи пели вместе с остальными. Казалось, что они принимают роды чуть ли не каждую неделю. Настолько все слаженно и совсем не облекаемо в слова. Будто весь процесс – большая молитва чуду рождения.

Через несколько часов мы уже приветствовали маленькую черноглазую девочку. Вернувшись в дом, Ойнур заметила у меня в руках свою старую черепаху и улыбнулась:

– Ну все, теперь и ты с нами. Раз взяла ее, теперь она твоя.

– Что значит «с вами»? И для чего было брать ее, если она так и пролежала рядом со мной?

– То и значит, сама поймешь, но как прежде уже не будет. Если хоть раз был благословлен чудом рождения, уже невозможно не служить жизни.

Она взяла черепаху и открыла ее. Внутри лежала пропитанная временем и сухостью ветка можжевельника.

– Зажигай, пришло время и твоего огня.

30. Имя

ы задержались в деревне.

– Почему не сразу?

– Потому как душа еще должна решить, хочет она здесь остаться или нет. Для того праздник рождения и устраивали, чтобы малышка знала, что ей здесь рады и ее ждут. А ее ведь правда ждали – и очень долго. Все эти дни родители смотрят на ребенка, ищут знаки имени. Душа всегда сама выбирает имя, что бы там себе ни думали взрослые.

Через несколько дней был назначен обряд имянаречения. И хотя проводил его старший мужчина, Ойнур все равно должна была остаться. А я вместе с ней.

– У нас всегда дается два имени. Одно для всех, мирское, а второе знают только родные и близкие. Или оно открывается, когда человек встает на свой путь.

– Так вот почему в детстве мы звали тебя Аюной? – Будто в одно мгновение все встало на свои места.

– Точно! – рассмеялась Ойнур. – Второе имя у этой малышки будет похожее – Арюна. В нашем роду многие женщины с похожими именами. Это делает нашу связь крепче. И ей будет подмогой, когда настанет время первому имени.

– А какое первое? – Только спросив, я поняла, что, возможно, мне и вовсе не стоит его знать.

– А ты не помнишь, как Сайгы пела при рождении внучки?

– Конечно помню, через нее мелодия будто сама лилась. Я было даже подумала, что это не она поет.

– Не она и пела. Это имя пришло – Айса, значит «мелодия». Горластая девка будет, – съехидничала Ойнур. – Хочешь свое имя вспомнить?

Я задумалась. Как бы звучало мое имя, будь оно дано так же?

– Люди часто выбирают имена не задумываясь. Но ты всегда можешь попросить землю быть названной ею. Она подскажет, к кому обратиться. Названной только для твоих людей и твоего пути.

31. Про новость и танцующие дороги

скоре мы покинули дом Сайгы. Ойнур молча наблюдала за меняющимся пейзажем за окном. Я вела машину по нарисованной ею карте. Иногда дороги на клочке бумаги и на нашем маршруте не совпадали.

– Все меняется, смотри-ка, тут теперь можно хоть на все четыре стороны. А раньше-то только одна была, и то колесами телег проезжена.

– Как же нам быть?

– Мы домой едем, значит, доберемся. – И еле слышно Ойнур добавила: – Я еду домой.

По моей спине пробежал озноб. Кажется, я стала понимать, в какое путешествие отправилась Ойнур на самом деле.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– А что говорить? Ты и так все знаешь. Неужто только догадалась? – как всегда спокойно, с легкой улыбкой ответила Ойнур.

Я разозлилась:

– Ну кто так делает, отправляясь в последний путь?! Могла бы сказать. – Я была готова кричать на эту вечно смеющуюся старуху. Ей-богу, иногда мне казалось, что ей не триста, а всего три года.

– И ты бы тогда не поехала? Отказала бы старухе в ее последнем желании? – уже с хохотом говорила Ойнур, поглядывая на меня прищурившись. – Ну будет тебе! До последнего желания еще далеко, и путь у нас неблизкий.

Я не знала, что говорить. Внутри все сжималось и в то же время трепетало от радости нашего путешествия. Хотелось и отругать ее, и крепко обнять, потому что эта поездка была подарком и для меня.

– Все меняется. Иногда нужно вовремя уйти. Скоро и мой черед настанет. Я просто снова изменюсь. И ты тоже. Смерть, как рождение, никого не оставляет прежним и безучастным. А может, это вовсе одно и то же. И я хочу, чтобы ты меня проводила. Тебя в этом тоже будет ждать новое.

Я остановила машину. Хотелось свежего воздуха и то ли бежать, то ли прыгать, чтобы стряхнуть с себя вдруг свалившуюся новость.

– Ну, попрыгай, попрыгай, легче станет. А лучше танцуй. Все равно не убежишь, а так хоть в радости встретишь, – смеялась надо мной Ойнур.

Мы стали танцевать прямо посреди дороги. Спустя время пришло спокойствие. Теперь уже и я не знала, сколько мне лет. Казалось, что во мне одновременно множество возрастов, где каждый танцует свою историю.

– Захочешь меня позвать, танцуй. На танцующих дорогах нет деления жизни и смерти. Всегда в одном рождается другое. Глядишь, и это не последнее путешествие, а снова начало.

32. Выбор

– устала, – как непросто дались мне эти слова. Я повернулась к Ойнур и застыла, ожидая ее ответа. – Я устала от дороги и просто устала.

Мы сделали очередную остановку на пути. Рядом была небольшая деревня. И мне хотелось только одного – забраться в стог сена и заснуть. Ойнур молча вышла из машины и жестом предложила мне сделать то же самое.

– Пройди по дороге, – сказала Ойнур, махнув рукой вперед.

Я привыкла к тому, что старуха всегда что-то придумывает, а значит, это тоже зачем-то нужно, и сделала пару шагов.

– Еще иди. Ну как? – крикнула она, будто подтрунивая надо мной.

– Что как?

– Как идется? Хорошо прогулялась?

– Что значит «как идется»? Я просто прошла, как ты и попросила.

– Так и есть. Нужно было, чтобы ты увидела, как идешь. Ладно, давай остановимся в этой деревне на пару дней, пошли.

Я в два счета оказалась у машины в предвкушении, как хорошо будет вечером окунуться в холодную воду реки и посидеть у костра.

– Ишь ты, – рассмеялась Ойнур, – гляди, какая уставшая. Ты зачем со мной поехала?

– Да я и сама не знаю, если честно. – Я задумалась. – И правда, что я хотела от этой поездки?

– Вот видишь. Оттого и устала, что идешь не своими ногами, а просто следуешь за мной.

– Но ведь это ты меня позвала.

– Я позвала. Но я не обещала идти за обеих. Выбор всегда твой. И коли нас двое, то и дорога расстилается из общих шагов. Вон как ты прытко вернулась к машине, как только поняла, что пойдешь за своим желанием. Дорога трудна, когда фонари только вдоль обочины.

33. О разных

ледующей нашей остановкой стал небольшой город у широкой реки.

– Мы ведь и сюда не просто так прибыли?

– А ты думала? – Лукавый взгляд Ойнур предвещал новую затею. – Я хочу повидать старых друзей, если есть еще кто. А ты, ты посмотри на женщин и мужчин в этом городе.

Конечно же, мы попали сюда не в обычный будний день. Назавтра в городе ожидался праздник.

– Такова традиция, завтра будет Элдэва – праздник разных. Внешне – обычный городской праздник. Но ты смотри, как они это делают!

Мне уже не терпелось оказаться в завтрашнем дне.

– Кто ж так празднует, будто к состязанию какому готовишься? Нет, так не годится. Праздник, он внутри начинается. Без спешки. Радость смаковать надо, чувствовать, как она разливается в тебе. Не суетись, ленты доставай, заплету тебя.

Ойнур принялась расчесывать мои волосы, как в детстве, напевая. И пока она плела, во мне тоже что-то расплеталось, расходилось по прядям. Я стала слышать, как на площади собираются первые торговцы, со смехом подметая брусчатку. Как у реки играют дети. Да что там, казалось, я слышу все звуки города.

– Вот теперь можно, пойдем, – улыбнулась Ойнур.

Мы вышли к центральной площади, где уже приготовили сцену. Ойнур предложила сесть неподалеку, в маленькой пекарне, зазывавшей запахами свежего хлеба.

– Не спеши, погляди на них, полюбуйся.

Я только сейчас увидела, сколько всего вокруг. Там были совершенно разные мужчины и женщины. В разных одеждах, но вместе с этим они действовали очень слаженно.

– Этот городок появился, когда объединилось несколько селений. В каждом из них были свои традиции, но одно было общим – уважение к тому, что они разные. И это стало законом. Здесь нет обычных школ для всех. И девочек тут воспитывают совсем по-другому, погляди.

Я окинула взглядом площадь. И правда. Кто-то из женщин готовил сцену, кто-то собирал цветы, украшая город, кто-то готовился к стрельбе из лука, другие играли с детьми. И все они были на своем месте.

– Знаешь, порой даже в нашей деревне мне этого не хватает. Потому мои двери всегда открыты для женщин. Видишь вон ту, с луком и стрелами? Это дочь моей старой знакомой. У нее замечательные дети и самые вкусные пироги с айвой. А на эту, что играет с детьми, погляди. Любому кузнецу фору даст, когда надо лошадь успокоить и подковать. Они все живые и разные, потому что не отказываются от своей натуры. Даже если кто-то считает, что женщины должны быть другими.

Я задумалась, вспоминая все наставления о мужчинах и женщинах, все запреты и правила, которым меня учили.

– Знаешь, смотрю на них сейчас и чувствую, что нас растят и кормят чем ни попадя. Без оглядки на то, какие мы разные, кому что важно. Как гусей на убой. И мы все едим, не разбирая, – все эти «правильно» и «должна». И что потом? Гуси не живут гусями. Идут на паштет к общему праздничному столу.

Ойнур рассмеялась:

– Ну тогда у нас еще есть шанс стать гусынями, не перекормившись.

Она немного помолчала и добавила:

– Знаешь, отчего сцена такая низкая? Ею только место обозначают, куда каждый может выйти и играть собой. Это не постановка, а живая игра. В этом и есть самая важная часть праздника: люди знакомятся друг с другом, играя самих себя. Без какого-либо сценария, ибо он создается на ходу. Попробуем? Эх, давненько я уже этого не делала, так и себя позабыть можно, особенно в моем возрасте, – рассмеялась Ойнур, ставя свою чашку и отправляясь в сторону подмостков.

34. О своем

– как ты поняла, что это твое? – Меня всегда интересовал этот вопрос: как Ойнур стала той, кто она есть. Вроде ведь человек без профессии, а всегда при деле. И дело это самобытное и в мире не теряется.

– Что ты имеешь в виду? – Ойнур посмотрела на меня, будто не понимая вопроса. Все она понимала, но, как всегда, хотела, чтобы я сама свои вопросы услышала.

– Как ты поняла, чем хочешь заниматься? Как вообще научилась всему? Ведь этому не учат. И как другим сказать, чем ты занимаешься?

– Погоди, погоди, сколько вопросов! Не мути воду. Давай по порядку. Вот ты как понимаешь, что хочешь спать или есть?

– Ну это же тело подсказывает! Я становлюсь голодной или зевать начинаю, чувствую усталость. Тоже мне сравнение. Это невозможно не почувствовать.

– Думаешь? А ты знаешь, что есть люди, которые не могут определять чувство голода и насыщения? Они просто забывают, как это, слишком увлекаясь внешней жизнью. Но в том и соль, брать надо то, что будет тебя наполнять. А это еще поди научись различать.

– Так ведь этому не учат!

– А я на что? – рассмеялась Ойнур. – Не учат, но мы все внутри себя знаем и помним об этом. Наверно, такие, как я, для того и нужны, чтобы помогать вспоминать.

– Но ты ведь не всегда такой была? Чем ты в молодости занималась, когда я тебя знать не знала? – Мне было все понятно, когда я смотрела на Ойнур сегодняшнюю. Но никак не укладывалось, как она такой стала.

– Нет, конечно. В молодости я была хороша! – Казалось, что она по-прежнему смеется надо мной. Но нет, видно было, что Ойнур предалась воспоминаниям. – Когда я была молодой, бралась за все и танцевала в этом. Будешь смеяться, но передо мной всегда была картинка, как танцующая женщина идет по дороге, поднимая пыль своей юбкой. Дороги и сюжеты менялись, как и попутчики, но вот эта картинка всегда оставалась. По этой дороге и собирала все, что умею. Училась заглядывать в людей, смотреть на мир, лечить раны и зализывать свои у тех врачевателей, что встречались по пути.

Мне показалось, что Ойнур погрустнела. И было неловко продолжать расспросы. Ведь мы уже в другое время живем. Где нужно иметь профессию, реализоваться в ней, да и просто содержать себя. Время изменилось.

– Знаешь, кажется, я понимаю, о чем ты хочешь спросить, – все еще задумчиво продолжала Ойнур. – Время, может, и изменилось, и я не шибко вписываюсь в него сейчас. Но важное осталось важным. И даже еще более ценным стало. Люди хотят вспоминать, как это – слышать себя, самому зализывать свои раны и танцевать на своих дорогах, когда нет чужих ориентиров. Этому не научить, но можно помочь вспомнить. И об этом можно не рассказывать. Оно и так слышно, если сама не прячешься. Чем бы я ни занималась, я всегда возвращалась на эту танцующую дорогу. И ты не бойся потеряться. Все равно вернешься. Ей всегда нужны хранители.

Мы еще долго сидели молча, ожидая знакомую Ойнур.

– Попробуй сегодня просто поймать свой ритм среди прочих. Да вот так и ходи, делай все, будто пританцовывая в такт. Я тебе в этом только помехой буду. А завтра, глядишь, вернемся к дороге и дальше поедем. Все, что тебе нужно вспомнить: как ты в нем танцуешь, поешь и рассказываешь свои истории.

35. Про рождающееся в ночи

йнур вернулась поздно вечером. И я даже порадовалась, что в такой час мы уже никуда не отправимся.

– Что-то ты молчаливая. Поймала, значит, ритм? – На ее лице не было прежней улыбки. Напротив, Ойнур была спокойна и серьезна.

– Да. – Мне совсем не хотелось разговаривать, и в то же время я ждала от нее каких-то слов. – Знаешь, а это больно. Будто я все это время танцевала под чужую музыку и не в своих башмаках. Больно от того, что будто в этом саму себя предавала.

– Это с каждой из нас когда-нибудь случается – пережить боль чужих дорог. Но на самом деле они и наши тоже. Нет в этом предательства, но радость встречи с собой точно всегда приходит. Мозоли от неудобных ботинок заживают. А музыка… так ты теперь можешь под любую станцевать, коли захочешь. И новую создать, потому что слышала и знаешь разную. Не будет у меня сегодня платков для тебя. Это только твое, и тебе хватит сил. Пойдем на улицу.

Город уже почти уснул, хотя в некоторых окнах еще горел свет.

– Гляди, видишь ее?

Я никак не могла понять, кого можно увидеть в такой темноте. Но Ойнур подвела меня ближе к беседке, стоявшей во дворе. На одной из ее балок висела летучая мышь.

– Посмотри. Все мы когда-то с ней встречаемся, а то и не раз. Гляди, как она спокойно висит вниз головой и дремлет. Но как только спустится ночь, она проснется и полетит. Так же и в нас порой посреди ночи просыпается и возрождается что-то важное, переворачивающее все с ног на голову. А может, и наоборот. Не все рождается при свете дня, и не все в нем видно. Ночь, она, так же как мать, окутывает и вынашивает, баюкая, пока что-то в нас спит. До поры… – Ойнур тихо обняла меня, и я, как в детстве, стала ждать перемен, предвкушая утро.

36. Там, где сердце

проснулась уже к полудню. В доме, где нас приютила подруга Ойнур, пахло свежей выпечкой, а с кухни доносился звон посуды и дружный хохот.

– Вы опять к чему-то готовитесь? – Оказалось, что в доме уже есть гости. На кухне несколько женщин пекли, варили и крутили конфеты. Голову закружило: то ли от запахов, то ли от прошедшей ночи.

Всю эту ночь я вспоминала. Себя, свою жизнь, свои истории. Пересобирала их и будто ткала новое полотно, хоть и из прежних материалов. Они уже не казались мне ни грустными, ни веселыми. Просто разными историями, наполнявшими меня.

– Конечно, готовимся, – улыбнулась Ойнур. – Четвертый день сентябрьской луны! Как же!

В детстве это звучало как заклинание. И только сегодня оно стало понятным. Просто Ойнур отмечала свои года по-своему.

– Но у меня нет подарка, – смущенно ответила я, и весь сон улетучился. Как же я не догадалась?

– Ну ты же понимаешь, что мы сегодня растянем шатер? Приходи, это и будет подарком для нас обеих, – ничуть не расстроившись, ответила Ойнур так, что и не было сомнений, что ее это действительно порадует.

К вечеру на поляне недалеко от города Ойнур вместе с пришедшими друзьями поставили небольшой шатер лилового цвета. Мы долго болтали обо всем на свете. Старые друзья предавались воспоминаниям, поздравляя Ойнур. Я слушала их, словно сказки о каких-то давних народах. Но в то же время они были очень близки и понятны.

Ближе к ночи все вышли на улицу. Мы развели костер, и кто-то, достав пожелтевший бубен, украшенный цветными лентами, стал зачинать ритм.

– Станцуешь со мной? – Ну как я могла отказать ей?

Тем более под эти ритмы и так внутри все начинало двигаться, стуча в унисон. В какой-то момент я ощутила, как этот звук заполнил меня. Я слышала его так громко, что чувствовала биение сердца во всем теле. Будто оно и было одним большим сердцем. На глазах выступили слезы – не боли или облегчения. Это были слезы счастья.

– Многие из нас, возвращаясь из своих путешествий по подземелью или в ночи, приходят со знанием. Мы становимся знающими, но, бывает, оставляем там свое сердце и счастье чувствования. Я рада, что твое к тебе вернулось. Это лучший подарок сегодня. Теперь ты можешь уйти, оно само поведет тебя. А можешь остаться и посмотреть, куда приведут наши вместе.

Мой выбор был очевиден. Через пару дней мы отправились дальше, взяв с собой лиловый шатер.

37. Всему нужен отдых

проснулась от жуткого холода. Ойнур сидела рядом, будто ждала моего пробуждения.

– Ну наконец-то, неужто навсегда спящей красавицей остаться захотела?

– Единственное, чего мне сейчас хочется, – это согреться.

Пока я оглядывалась по сторонам, Ойнур принесла большую пиалу с травяным отваром. Мы оказались в большой цветной юрте размером, наверно, с целый дом в нашей деревне. В центре горел огонь, над которым развевались цветные шарфы, словно танцуя в теплых потоках воздуха, поднимаемых огнем.

– Где это мы? – Я попробовала подняться и выбраться из-под кучи штопаных одеял.

– Не переживай. Мы дома. Я дома, а значит, и ты тоже. Уже пару дней как приехали. Ты простудилась, – с заботой улыбнулась Ойнур, – и проспала в лихорадке все эти дни.

Я уже знала эту улыбку, старуха что-то недоговаривала. Но в эту минуту так не хотелось расспросов и ненужных попыток понять происходящее, что я просто взяла пиалу и сделала глоток терпкого согревающего отвара. У меня и правда было ощущение, что я дома.

Потихоньку силы стали возвращаться. Будто с каждым следующим глотком тело оживало, от пяток до самой макушки наполняясь теплом, покалывавшим ладони. Я обошла всю юрту, рассматривая ее устройство.

Ойнур так и сидела рядом с кроватью, на поверку оказавшейся кучей сваленных шкур и шитых одеял.

– Здесь нет зеркал, но можешь мне поверить, тебе будет чему удивиться.

– Снова ты со своими загадками.

– Никаких загадок. Просто духу тоже иногда нужен отдых. А нам – обновление духа. Не торопись, у нас еще много времени. То, что силы стали возвращаться в тело, еще не значит, что они наполнили тебя. Подожди, сама почувствуешь. Хотя, вижу, ты уже и не спешишь.

Я посмотрела на Ойнур, и впервые мне почудилось, словно я совсем ее не знаю. И в то же время будто мы были знакомы тысячи лет.

38. Все, кто нужен, всегда рядом

ажется, мы не выходили из юрты всю первую неделю нашего пребывания на новом месте. Почти все женщины каждый день с утра отправлялись на сборы трав и кореньев и были заняты их обработкой до самого вечера. Мужчины же – кто ушел на промысел, кто уехал в ближайший город. Мне это даже нравилось. Не нужно было знакомиться со всеми сразу и участвовать в общественной жизни.

– Еще успеется, а пока здесь есть все, кто тебе сейчас нужен, – спокойно сказала Ойнур, будто между делом, пока мы готовили обед.

– Это ты про себя?

– Ну и про себя тоже. – Она улыбнулась. – И про тех, кто есть в тебе и за тобой.

Я помнила, с каким теплом старуха рассказывала про свой род и как женщины в деревне делились своими историями, когда мы собирались вместе в доме Ойнур. Кто – оплакивая, а кто – рассказывая истории о любви и о своенравии своих.

– У нас чтят своих родных и заботятся друг о друге, живы они или уже нет. Вы ведь тоже навещаете и поминаете своих. Это самая крепкая связь, что бы между нами ни происходило. И твои о тебе тоже заботятся, иначе отправилась бы ты со мной. – Ойнур снова улыбнулась, желая смягчить разговор о семьях.

А я загрустила, вспоминая о своей матери и бабушках.

– Вижу, о чем ты грустишь, знала я твоих в разные времена. Так бывает, что мы теряем своих родных еще при жизни. Не у всех она легка, и каждый справляется, как умеет. Порой в людях остается так мало жизни, что сил хватает только на самое необходимое. Но знаешь, у тебя всегда есть твое сердце, которое продолжает любить, иначе и не болело бы. И за тобой всегда есть много-много матерей. Они все – твои матери. Ты можешь молиться о них и продолжать любить. Свою жизнь и их тоже, потому что только это и исцеляет. Они так же молятся за нас. Просто их молитвы слышны не словами – во снах, в песнях ветров или в потрескивании костра темной ночью, когда кажется, что кто-то тихонько приобнимает тебя за плечи. Так, что приходят слезы.

Я слушала Ойнур, и что-то распускалось внутри, выступая слезами. Распускалось не как цветок, а словно запутанный клубок ниток развязывался под неслышные молитвы. И мне впервые захотелось поутру выйти с женщинами за травами. Чтобы послушать те самые песни ветров и первых ростков.

39. Про камни и бабушку Аюну

– у, что молчишь?

– Да нечего сказать.

Выдох. Мы уже несколько месяцев жили в деревне Ойнур. Если так можно было назвать десяток юрт у реки. Я подружилась со всеми, и вроде все шло хорошо: спокойно, кров есть, и забот хватает. Но словно что-то оставалось невысказанным.

– Приятно носить только драгоценные камни. С булыжником-то совсем не то, – иронично, с доброй улыбкой проговорила Ойнур. Она знала про мой камень на сердце.

– Да, ты права, но как с ним быть, я не знаю.

– Как, как? Как со всеми такими же. Вода камень точит, слышала?

Старуха достала откуда-то лоскут ярко-синей ткани.

– Пойдем.

Мы подошли к реке. Вода уже была слишком холодной для купания. И Ойнур уж точно не была любителем остужающих заплывов.

– Садись. Видишь вон тот камень на берегу? Когда-то он был еще больше, но река быстрая. И за годы, омывая его день за днем волнами, она уносит с собой маленькие частички валуна. Не заметишь, если смотреть каждый день. Но если на какое-то время забыть про него, придя снова, видишь, что камень стал меньше. Понимаешь?

– Да, мне кажется, моя река никогда не закончится.

– Вот и радуйся, живое должно течь. Река останется, а камень смоет. А может, просто омоет, и он станет драгоценным. Будет тебе. У каждого есть свои камни за пазухой. И все мы, как золотоискатели, все время просеиваем их в своих реках.

– Морях…

– Точно, – рассмеялась Ойнур, – соль из нас не вымыть. Ни из крови, ни из слез. Она и там, и там. Потому слезы тоже про жизнь, оживать помогают.

– Так вот в чем вся соль-то. – Теперь уже и мне стало смешно от того, как часто я смотрю на свои камни, пытаясь их сдвинуть.

– И куда делась та маленькая девочка с кучей вопросов? – Аюна обняла меня, и мы еще какое-то время сидели у реки, болтая о всякой ерунде.

Это была та самая Аюна из детства, которую я все пыталась разглядеть за Ойнур. А она снова рассмеялась:

– Не я мешала тебе меня увидеть, а ты сама.

40. Руки сердца

рошло еще немало времени, прежде чем я освоилась на новом месте. С его жителями, с его ритмами.

– Если хочешь понять, кто с тобой рядом, не нужно пустых разговоров. Просто начинай делать с ним одно. Помогай, будь рядом и смотри, как он это делает. Словами порой можно сказать что угодно, но по делу всегда увидишь больше.

В воскресенье мы, по обыкновению, пекли хлеб. А точнее – лепешки: пресные, с травами, чуть сладковатые, масляные. Это считалось женской работой, но иногда к нам присоединялись и мужчины. Обычно те, что уже в возрасте.

– Погляди, как они вымешивают тесто. – Ойнур бегло указала на остальных. – Хлеб не будет питать, если он замешан только на муке и воде. Ему нужно человеческое тепло и терпение. Потому-то руки растут из сердца, а не из плеч, – улыбнулась старуха.

– Да ничто не будет питать, если одним рецептом обходиться.

– Тоже верно, в любом деле. Но знаешь, иногда и горечь сердца тоже питает. Нет плохого хлеба, бывает просто не тот, который сможет утолить твой голод сейчас. А порой можно вымесить и все свои горечи-обиды в одной лепешке. Так мы тоже, бывает, делаем, но не подаем этот хлеб, хоть и запекаем. Чтобы отогрело теплом печи.

Мы раскатывали лепешки, словно обнимая близкого человека – с нежностью, чтобы тесто не порвалось, ровно, уделяя внимание всему куску, чтоб после и пропеклось полностью. А вечером, когда все снова собрались в большой юрте, каждый выбирал себе лепешку по вкусу. Я видела, как Ойнур посыпала свои травами.

– Это вечерний хлеб, я часто посыпаю такой местными травами. Своя земля всегда в помощь.

41. О прошлом и белых листах

этой деревне мы задержались немного дольше обычного. И у меня было время не только отдохнуть, но и оглянуться назад, на свою жизнь. Мы много беседовали долгими вечерами. Чаще всего Ойнур рассказывала истории о себе и о людях, а я вслушивалась в них, находя ответы и на свои вопросы. Это невероятно, но, когда рассказывает Ойнур, ощущение, что я и правда могу видеть все эти истории. Будто я сама присутствую в них, а не просто слушаю, сидя в юрте незнамо где.

Ойнур сказала, что это наша последняя остановка на пути. И дальше мы уже поедем лишь с небольшими привалами, чтобы успеть добраться к месту до сильных морозов.

– Ну а что потом будешь делать? – спросила старуха, глядя куда-то за горизонт. Словно и не со мной разговаривала.

– Начну все с чистого листа, – решительно сказала я. И правда думая, что хочу начать все по-другому.

– С чистого листа? Это как? Забыв все, что было?

– Ну вроде того…

– Не забирай у себя свое прошлое. И никому не позволяй его чернить. Как бы трудно или неудачно оно ни складывалось. Ты ведь любила там, радовалась открытиям и мечтам. Никто никогда не отнимет у тебя эту любовь и радость. Они ведь только твои. Даже если кто-то сделал больно или решил, что для тебя правильно другое, не отворачивайся от самой себя. Не начинай заново, просто продолжай.

Я задумалась. А ведь и правда. Это то, что было во мне самой. Не только со мной, но и частью меня.

– Знаешь, когда я перебираю свое прошлое, представляю, как собираю драгоценные бусы. Они только мои, даже если какую-то из бусин я нашла вместе с другим. Вот, видишь эту? В ней мне разбили сердце. Но боль от этого не означает, что я сама не любила. И этого не отнять. Это мое самое любимое украшение. В них есть нить, которая соединяет меня прошлую и меня будущую. Все равно как четки для самой себя.

42. Обратных дорог не бывает

– ажется, нам пора собираться в дорогу, – сказала Ойнур, задумавшись, пока я перебирала уже подмерзающие волокна. Зима не обходит стороной и полосу степей, и чтобы пережить морозы, женщины прядут из шерсти животных теплые вещи и все, что будет греть в холодные месяцы.

– Куда, обратно? – Меня немного обеспокоила и ее задумчивость, и неизвестность, с который мы, казалось, простились, прибыв сюда.

– Да разве ж бывает обратная дорога? Она всегда куда-то. Да и сколько мы уже не были в своей деревне, думаешь, там все по-прежнему? Ты сама-то прежняя? Вот, значит, и дорога не обратная. Нельзя возвратиться в прошлую точку, но на расстоянии ее можно изменить, как и будущее.

– И что мы там будем делать? – Я задумалась. Я не знала, как вернуться обратно собой сегодняшней.

– Любите вы жить поперек жизни, – рассмеялась Ойнур.

– Опять ты со своими загадками! Ну хоть задумчивость с лица сошла, а то я уже переживать начала. – Тут и я рассмеялась, потому что переживала, конечно, за себя, а не за Ойнур.

– Потому и говорю, что поперек: еще ничего не случилось, а ты уже растревожилась. Даже шанса жизни не дала что-то предложить. Зачем думать и гадать, рисуя картинки, если можно посмотреть вокруг, где жизнь происходит. У нее-то ответов поболе наших будет. Это она, как старая бабка, всегда и накормит, и укроет, если из-под одеяла выполз, но и хворостиной пригрозит, чай не матушка! Но как силы предков живут в будущих поколениях, так и жизнь сама живет через нас. Поэтому давай собираться, не хочу я с этой бабкой спорить. Ты же знаешь, что с нами, старухами, спорить бесполезно. Все равно рассмеемся потом.

43. Щедрость

– колько же они нам насобирали с собой, как мы это все возьмем?

– А и не нужно все брать, – спокойно сказала Ойнур, складывая вещи. Их у нее было не так уж и много.

– Но ведь они от души, не хочется обижать отказом.

Я стала раздумывать, как поступить. С одной стороны, такая забота была дорога, а с другой – ложилась на плечи грузом.

– И обижать не нужно. Они ведь это сделали от щедрости, потому как у них есть и еще будет. И думают, что нам в долгой дороге все пригодится. Да и просто каждому хочется что-то с собой передать. И в благодарность, что мы были здесь, и потому, что частичка его будет путешествовать вместе с нами. А значит, и он сам.

– Кажется, ты права, и дело совсем не в вещах. – Мне стало спокойнее и придумалось, как можно поступить. – Мы ведь можем просто устроить прощальный вечер, на дорожку. Посидеть и вместе перебрать, что нам стоит взять, а что с такой же благодарностью оставить.

– Хорошее дело. Щедрость, она ведь не только в том, чтобы отдать. В том, чтобы уметь взять нужное и услышать то, что на самом деле дают, – тоже щедрость. Если можешь принять от дающего его послание, согласиться, что оно такое, это тоже твоя щедрость. Не саму вещь, а то, что в нее вложено. Когда ты принимаешь это, сама становишься шире, можешь передавать больше. В конце концов, оно ведь все преходящее, а вот эта способность только наша, ее не выменять.

Так и решили. Мы собрали все свои необходимые вещи и аккуратно разложили принесенное нам в дорогу. Задача решить, что брать с собой и как, а что оставить, была не из легких, если думать о полезности вещи.

– Не мудри, они и сами нам завтра помогут разобрать все. В подарке всегда есть дар и для самого дарителя, нам не придется везти все с собой.

44. Ветра никогда не кончаются

орога домой была долгой, и мы все больше молчали. Я не знала, что сказать или спросить, а Ойнур не любила пустую болтовню. Но чем ближе к дому, тем больше, казалось, она становилась той бабушкой Аюной из детства. Или просто для меня она стала и той, и другой сразу.

С одной стороны, мне хотелось растянуть это путешествие, спросить еще что-то, пропитаться мудростью этой старухи. А с другой – очень хотелось вернуться домой и устроить праздник.

– Обязательно сделай, – ответила Ойнур, когда я рассказала о своем желании. – Нужно уметь праздновать. Не так важно, в честь чего, как то, что происходит с тобой, когда празднуешь. Это делает происходящее важным внутри нас самих. Словно танцующий переход, где могут соединиться «до» и «после». Праздник – это благодарность случившемуся и приглашение того, что случится.

Мы вернулись домой, в наш сад. И вроде все осталось прежним, но вместе с тем необратимо поменялось. Я ходила по знакомым местам и чувствовала их совсем иными, более живыми. Через день Ойнур ушла. Ее просто не стало.

Но в трудную минуту я всегда представляю, что говорю с ней, и все становится простым и ясным. Или Аюна словно приходит и гладит по волосам, распевая старые песни о том, что ветра никогда не кончаются.

45. Последняя

тех пор прошло несколько лет. Я давно вернулась в город, но теперь намного чаще наведывалась в деревню.

Как-то теплым летним днем я сидела у реки и почувствовала тот самый ветер. Я знала, что Ойнур не вернется. Но казалось, она всегда была рядом. Потому что женщины деревни, как и прежде, собирались, рассказывая свои истории. А иногда все так же с лесной опушки в сумерках доносился женский хохот.

Я развернула письмо Ойнур, оставленное на старом комоде рядом с черепахой. И улыбнулась.

«Каждый раз, когда тебе будет одиноко или трудно, вспоминай. И каждый раз, когда будешь счастлива, вспоминай тем более. Мы всегда рядом.

За каждой из нас множество старух. Они берегут огонь подземных пещер, охраняют границы миров и обнимают живущих. Словом, взглядом из глубины времен, касанием ветра и щекотанием стоп, когда ты идешь босиком по земле. Они омывают душу реками и добавляют щепоти любви в каждый каравай домашней печи. Мы всегда приходим, когда вы собираетесь вместе, потому что любим смех. Качаем младенцев, пока вы спите. И ткем лоскутные одеяла ваших историй, чтобы каждая из вас нашла свою дорогу.

Просто слушай сердцем. Потому что все рассказанное – выдумка, все услышанное – правда».

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Ольга Архипова

Шеф-редактор Дарья Калачева

Ответственный редактор Дарья Урбанская

Литературный редактор Елена Филипповская

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Анастасия Новик

Дизайн макета Александр Мануйлов

Леттеринг Олег Мацуев

Корректоры Мария Хомутовская, Дарья Ращупкина

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Content

Юлия Цвяк
Тебя обнимет ветер: истории старухи Ойнур. Для тех, кто ищет тепло и надежду

1. О том, что все рассказанное – выдумка, все услышанное – правда

2. Про костяной гребень, послушных девок и дурных баб

3. У рождающегося всегда есть силы родиться

4. Про смех и живое

5. Про семейные истории

6. Про истории женщин

7. Дверь всегда открыта

8. Друг для друга

9. Про деревья-помощников

10. Про матерей и дочерей

11. Про дороги

12. О том, сколько всего мы храним

13. Про луну и ночных птиц

14. Про сказки

15. Про своих

16. Про черепах, старух и землю

17. Про рождающееся и время для рождения

18. Время реки

19. Про невыдуманные истории

20. Про южный ветер

21. Про хранителя по имени Курай

22. Про благодарность

23. Про пауков и себяплетение

24. Про мать и мачеху

25. В путь

26. О решении и доверии

27. Сестры

28. Про песню рождения

29. Рождение

30. Имя

31. Про новость и танцующие дороги

32. Выбор

33. О разных

34. О своем

35. Про рождающееся в ночи

36. Там, где сердце

37. Всему нужен отдых

38. Все, кто нужен, всегда рядом

39. Про камни и бабушку Аюну

40. Руки сердца

41. О прошлом и белых листах

42. Обратных дорог не бывает

43. Щедрость

44. Ветра никогда не кончаются

45. Последняя

Над книгой работали