Александр Тамоников

Багровое пепелище

Романы А. Тамоникова — о настоящих мужчинах, для которых понятие доблести, чести и долга не пустой звук.

В. Колычев

Выжженная земля

Майор Снитко расхаживал из угла в угол, отчего его сапоги стучали по старым половицам избы, где офицеров штаба разместили на постой. Михаил остановился, метнул напряженный взгляд на шторку, за которой гремели ложками, ужиная, его коллеги. Потом схватил полушубок и кивнул сидящему на сундуке капитану Шубину: иди за мной. Высокий темноволосый парень с белой прядью седины в чубе неохотно поднялся и последовал за энкавэдэшником. Этот разговор угнетал его, Михаилу Снитко был он обязан особым доверием, ведь месяц назад майор выбрал капитана разведки Глеба Шубина для выполнения ответственного задания на территории противника. Верил в него и помогал по первой же просьбе, а сегодня Глеб видел, что подвел старшего товарища. Майор Снитко, обычно сдержанный, никак не мог подобрать слова и даже беседу не стал продолжать в доме, ставшем временной казармой для офицерского личного состава.

Улица их встретила холодным ноябрьским воздухом, земля уже была припорошена первым снежком, лужи застыли под стеклом льда. В другое время Глеб Шубин долго и с наслаждением вдыхал бы запахи, которые становились особо острыми в морозном воздухе. Аромат свежего хлеба, натопленной бани, запаха животных из сарая, где пряталась от первых холодов скотина. Только эти запахи остались у него глубоко в памяти; уже три года, как капитан сталкивался только с жуткими смрадными запахами войны: гарью выстрелов, тошнотворным ароматом разлагающихся тел, смесью раскаленного металла и пороховых газов — запахами смерти, которую разносила армия Гитлера по его Родине. Третий год капитан Шубин служил во фронтовой разведке Красной армии, собирал сведения на территории противника, ходил к немцам, брал «языков», помогал действовать партизанским отрядам, оказывал помощь в планировании контрнаступления командирам штаба. В его личном деле уже накопились наградные листы и грамоты, а такой ценный кадр не мог пройти мимо внимания разведывательного отделения. Оттуда поступила докладная записка с запросом на капитана Глеба Шубина для перевода его в постоянный личный состав подразделения. Еще сегодня майор Снитко составлял на капитана блестящую характеристику, отметив, что Шубин за три года войны сделал большие успехи в изучении немецкого языка, освоил взрывное дело. Но теперь готов был накричать на своего протеже, который вдруг заупрямился на, казалось бы, пустом месте.

Мужчины прошли мимо изломанной во время боев изгороди с сотнями отметок от пуль немецкого оружия, свернули к черным руинам — окраине села Громовка, где расположилась их дивизия. В ноздри ударил смрад уже остывшего пожарища — от добротных домов и срубов остались одни головешки и куча золы. Здесь майор Снитко наконец остановился, чиркнул спичкой, закуривая самокрутку. Сладковатый дым поплыл по воздуху, смешался с палью, но Михаил вдруг резко притушил самокрутку. Впился пальцами в старенький ватник, в котором вышел Глеб, тихо и резко спросил:

— Ты что, испугался, капитан? Думаешь, не потянешь? Ты не сомневайся, не смотри, что ты обычный фронтовик. Был обычным, а теперь герой, по-немецки шпрехаешь, столько секреток провел. Таким, как ты, прямая дорога в разведку, не фронтовую, а где можно немца к ногтю прижать. Ты же сможешь в таких операциях участвовать, про которые только Ставка знает. Сейчас наши ребята Десну отбили, Брянск, к Киеву подошли. Гоним Гитлера по всем фронтам, а он как уж вертится, новые хитрости придумывает. Сейчас как никогда нужны хорошие разведчики, чтобы узнавать планы нашего врага. Мы должны опережать его, знать каждый шаг его генералов, чтобы готовить удар за ударом! — Он наклонился так близко, что почти дышал в ухо разведчику, горячее дыхание обжигало висок, голос дрожал от волнения. — Я тебе сейчас тайну расскажу, только тебе, никому больше, слышишь? Скоро будет встреча всех глав, Англии, Америки, СССР. Все вожди соберутся и договорятся, что будут союзниками против Гитлера. Весь мир с нами! Понимаешь, что это значит, Глеб? Победа, близко победа, и ты можешь стране помочь. Должен! Это твой долг — долг офицера, разведчика, советского человека!

Но разведчик опустил голову:

— Товарищ майор, простите. Не могу я! Откажусь.

Михаил стукнул кулаком по кривой жерди — части околицы, разрушенной во время боя за село:

— Да что ж такое? Почему, почему?! Что ты так упрямишься? Да я бы на твоем месте уже бежал в штаб рапорт о переводе писать. Диверсионное отделение, лазутчики, да ты сможешь в самом центре оккупированной территории действовать! Последняя операция — полностью твоя заслуга! Я рапорт писал, чтобы тебя к награде представили. А ты назад, на попятную, да чего ты, Глеб, не пойму!

Шубин замер, не поднимая головы, неприятно было. Стыдно отказываться и не кому-нибудь говорить «нет», а майору Снитко, который ему доверяет как себе. Но он твердо решил: не уйдет из фронтовой разведки в диверсионное подразделение. Только как это объяснить майору, тут ведь про совесть, про мысли тяжелые, которые лежат камнем на душе. А они на войне, в армии, здесь приказы не обсуждают — их выполняют, иногда ценой жизни. И не отказывают старшему по званию, но снова согласиться на секретную операцию для Глеба было невыносимо. Он сник, перед глазами замелькали страшные моменты его диверсии на территории врага. Тогда пришлось действовать вместе с партизанами, с гражданским населением, и выжили не все — некоторые агенты погибли при выполнении приказа.

Капитан, уставившись в бескрайнюю черноту перед собой, признался товарищу:

— Не могу я, товарищ майор. Как подумаю, что придется снова в форме фрицевской ходить, делать вид, что один из них, нутро все переворачивает, до того противно. Шкуру чужую на себя примерять, смотреть, как наши ребята гибнут, и молчать, чтобы не сорвать операцию. На вылазке можно ответить, прирезать немца, убежать, схорониться в лесу, не терпеть. А в шпионах… не мое это, товарищ капитан, не могу я с немцами шнапс пить и в лицо им улыбаться. Лучше уж… что угодно, только не это. Я с нашими ребятами драться рядом готов хоть на передовой под пулями, хоть в тылу, захватывая «языка», но агентом у фашистов служить отказываюсь, не уговаривайте, товарищ капитан. Я уже для себя это решил, стыдно мне, не должен так советский офицер думать. Только от одной мысли воротит, что надену германские погоны, что должен буду смотреть спокойно, как они наших стариков, детей, женщин убивают. На войне, на передовой смерть — она страшная, но привычная. Там воины, бойцы Красной армии. А в городе или на селе… мирное население, беззащитные они, нет у них ни ножа, ни винтовки, ни сил, чтобы немцу ответить. А те их жгут, голодом морят, издеваются. Не смогу я смотреть на это опять и ничего не делать! Не смогу!

Шубин вдруг замолчал и уткнулся в рукав ватника. Его сотрясала дрожь, перед глазами стояли мертвецы, растерзанные, избитые и жестоко убитые фашистами. Снитко вытянул припасенную «козью ножку» и снова чиркнул спичкой. Неожиданный ответ выбил его из колеи, он понимал, что убедить Шубина не получится. Энкавэдэшник лишь предупредил своего товарища:

— Капитан, в штабе твой ответ не понравится командиру диверсионного отделения, и командиру дивизии не понравится. Не по-советски это и не по-офицерски, и не знаю, как ты им объяснять будешь свое решение. Тебе доверили, а ты… эх… капитан, не ожидал. Я за тебя поручился, характеристику такую составил. А ты на попятную…

Взлетела в черном воздухе красная точка — майор выкинул окурок, резко развернулся и зашагал прочь, так и не высказав всего, что жгло внутри. Обида и разочарование, с одной стороны, давили на офицера, а с другой… Он знал, подозревал, что может так повернуться дело, слишком уж капитан Шубин хороший, честный парень. Трудно таким людям обманывать, притворяться, лгать, терпеть фашистские преступления с невозмутимым лицом ради получения важных сведений, ради того, чтобы подготовить секретную операцию. Поэтому лазутчиков, диверсантов, которые действуют на территории врага, в глубине немецкого тыла так мало. Тяжело, невыносимо тяжело человеку врать, притворяться, даже во сне не быть собой, чтобы не выдать тайну. Носить чужую личину месяцами, мерзкую фашистскую маску, от такого люди лезут в петлю, готовы отдать жизнь на передовой, лишь бы не вернуться к этой невыносимой муке.

Майор Снитко вернулся в избу, улегся на свою постель на широкой лавке, но так и не смог уснуть до утра. Мысли о завтрашнем дне, об отказе Глеба Шубина от предложения не давали ему покоя.

А капитан Шубин даже не стал возвращаться в дом, где расквартировались на постой младшие офицеры дивизии. Несколько часов он провел на пепелище, сидел на перевернутом чурбане и не мог отвести взгляд от выжженного дотла клочка земли. Здесь когда-то курился дымок растопленной бани, сноровистая хозяйка стирала белье в лохани, старшие ребятишки возились над грядками, а младшие обдирали траву вокруг изгороди, чтобы накормить кроликов. Жизнь, мирная и уютная, текла, как спокойная река. Теперь же от той жизни остался кусок пустоты с золой и резким запахом гари. Именно такую пустоту и испытывал разведчик после последней операции: умирающие товарищи, подростки из партизанского отряда, прекрасная балерина — тайный агент, они погибли на его глазах, оставив у капитана Шубина огромную черную рану в груди. Ее не было видно глазами посторонним, но она отпечаталась в глубоких складках на его лице, молодой мужчина постоянно ощущал эту горькую, ледяную пустоту, в которую, как в бездонную пропасть, ушла радость жизни. Он не чувствовал ноябрьского холода, который пробрался под ватную куртку. Горячая ярость сжигала изнутри, горела черным пламенем, требуя одного — отомстить за каждого, кто не выжил в борьбе с фашистами, за каждую смерть, что прошла перед его глазами, за каждую унесенную гитлеровцами жизнь.

Глава 1

Командир дивизии, полковник Арчебаков, переводил цепкий взгляд с майора НКВД на капитана разведки:

— Это что за выкрутасы! Боевые офицеры, устроили тут ромашку. Буду — не буду! Как девка ломается стоит, приказ командира по уставу выполняется беспрекословно! А ты куда смотрел, майор?! И этого ты рекомендовал в диверсионный отряд? Лучший разведчик, безупречная репутация?! Медаль ему?! За что? За то, что отказывается от задания?!

Полковник распалялся все сильнее, перешел на крик, от которого затихли все звуки в узле радиосвязи, что находился в соседнем кабинете поселковой школы. Майор Снитко тоже молчал, даже не пытаясь оправдаться. Как он и предупреждал, отказ капитана Шубина вызвал недоумение и ярость у командира, который не мог понять, отчего доблестный разведчик отказывается от участия в агентурной деятельности на территории врага. Молчал и Шубин, хоть и хотелось ему выкрикнуть, объяснить, что да — он офицер, боевой офицер, боец, воин и готов служить, биться за Родину, сражаться до последней капли крови, но не лицедействовать, жить под чужой маской. Но вчерашний разговор убедил его — никто не поймет его, прав капитан Снитко: в армии приказ выше душевных мук. Поэтому решил стоять на своем до последнего, хоть в штрафбат пускай отправят, но он в тайные агенты, в шпионы не пойдет. Пускай лучше окоп на передовой, зато воевать честно, открыто, без притворства и можно выплеснуть наконец всю скопившуюся ярость, бить по немцам, убивать их, уничтожать так же, как они без жалости расправляются с советскими гражданами.

Комдив тем временем схватил со стола личное дело разведчика и тряхнул им в воздухе:

— Под трибунал пойдешь, Шубин! Грош цена твоим подвигам после такого! Расстреливают за такое в наше время, потому что, получается, трус ты и предатель Родины, раз отказываешься от выполнения приказа.

Глеб не выдержал, голос у него был глухим от напряжения:

— Я не отказываюсь, товарищ полковник. Я готов на любое задание, только скажите. Но я — разведчик, фронтовой разведчик, а не шпион. Вы знаете, любой приказ выполню, но в своем отделении.

От злости у Арчебакова пошло красными пятнами лицо, майор Снитко оттеснил капитана в сторону, понимая, что сейчас и правда дело может дойти до трибунала.

— Товарищ командир, предлагаю дать капитану Шубину небольшую отсрочку. Товарищ недавно после ранения, он, не завершив лечения в госпитале, был направлен на секретную операцию.

— Ты еще его и защищаешь, майор! Ты — майор НКВД, отвечаешь за государственную безопасность, а сам за этого предателя горой! Еще и об отпуске ему хлопочешь! Да я вас! Обоих! Без суда и следствия! Сдать оружие и документы, — взревел подполковник, багровый от ярости.

— Товарищ командир дивизии, разрешите обратиться, — вмешался в разговор человек в обычной поношенной форме без знаков различия, который до этого сидел в темном углу штаба и наблюдал за спором.

Арчебаков будто пришел в себя, бросил папку с личным делом обратно на стол и кивнул. А мужчина приподнялся с лавки, вышел чуть вперед, лицо его было спокойным, а голос таким тихим, что остальным приходилось прислушиваться к каждому слову:

— Секретная служба не для каждого, надо иметь для нее особый склад ума. Ни отличная характеристика, ни знание немецкого, ни боевые заслуги не гарантируют, что капитан Шубин сможет служить в нашем отделении. Главное — это внутренняя готовность, она даст уверенность и силы. А я вижу, что товарищ Шубин не готов стать тайным агентом. Заставлять, уговаривать его не стоит, одна ошибка, одно неверное слово там, — он указал на запад в сторону все еще оккупированных немцами территорий страны, — это сотни и десятки погубленных жизней. Поэтому, товарищ полковник, предлагаю на его переводе не настаивать. Лучше перевести его на службу, отвечающую его складу характера, так сказать. Считаю, что капитана Шубина надо включить в новые подразделения, в ШИСБР.

— ШИСБР? — полковник недоуменно нахмурился, аббревиатуру он слышал первый раз, как и остальные присутствующие.

Человек без погон кивнул, мол, понимаю, сейчас расскажу:

— Во время контрнаступления под Москвой маршал Жуков потребовал от командования армии не использовать тактику атак вражеских позиций в лоб. Он потребовал разработать действия, которые помогут советской пехоте наступать с небольшими потерями и при этом с максимальным разрушением узла обороны противника.

Незнакомец говорил, а капитан Шубин слушал его затаив дыхание. Офицер хоть и не представился, никак не выдал своего звания или рода войск, но по его манере говорить, рассуждениям разведчик сразу понял, что перед ним птица высокого полета. Этот человек был похож на шахматного гроссмейстера, который анализирует каждый ход игры, война была для него продуманным планом, направленным на полное уничтожение фашистов.

— Штурмовой бой в городских условиях, вот что сейчас нужно. Немцы закапываются все сильнее в землю, уходят в окопы и укрепленные узлы обороны, создавая неприступные крепости в крупных населенных пунктах. Во время таких атак, контрнаступлений наши пехотинцы несут огромные потери. Победа дается слишком дорогой ценой, поэтому Ставка ВГК приняла решение о формировании штурмовых бригад, которые будут взламывать оборону противника с помощью особого оборудования и тактики огневого штурма. Перед началом атаки бригада должна провести рекогносцировку местности, выработать план действий, чтобы каждый удар был смертельным для немецкого оборонительного пункта. Поэтому бригады комплектуются как инженерами, стрелками, так и разведчиками. Каждая единица личного состава обладает огромным опытом, приобретенным во время службы не только по своей специальности, но и умеет вести рукопашный бой, находится в отличной физической форме, может вести огонь из разных видов оружия. А операция, быстрая и стремительная, технически подготовлена так, чтобы за несколько минут уничтожить узел противника. Никаких многочисленных атак с потерями в сотни тысяч — наши бойцы не должны умирать и устилать своими телами дорогу к победе. Гитлер остановился, его армия больше не движется вперед, еще чуть-чуть, и будет перелом в этой войне, мы должны собрать всю свою силу, чтобы каждый удар был разрушителен для противника. Штурмовая инженерно-саперная бригада — это мощное, грозное оружие, готовое в кратчайшие сроки дать ответ действиям вермахта. Поэтому туда отбирают лучших, таких, как вы, капитан Шубин. — Офицер остановился рядом с Глебом, заглянул ему в лицо и увидел, что его рассказ зажег огонь в его глазах. Он попал в больное место разведчика: ведь тот сгорал от желания действовать открыто, бороться против фашистов всеми силами, показать все, что умеет, а не только свой талант разведчика.

Поэтому капитан Шубин сделал шаг вперед:

— Я готов прямо сейчас написать рапорт о переводе меня в ШИСБР. Я уверен, я точно знаю, что там я буду на своем месте.

После его слов в импровизированном штабе установилось молчание. Полковник Арчебаков вопросительно косился на неизвестного офицера, а тот застыл с наклоненной в раздумье головой. Майор Снитко сначала с облегчением выдохнул, обрадовавшись тому, что угроза трибунала прошла мимо Шубина, а потом неожиданно огорчился, осознав, что штурмовая бригада будет действовать на передовой, на острие каждой атаки, а значит, в самых опасных условиях. От страшной мысли все сжалось в груди, он привязался во время операции по-доброму, по-отечески к этому парню. Немногословный, сдержанный Глеб нравился ему тем, что хоть и обладал опытом фронтового разведчика, видел немало ужасов войны, но сохранил любовь к людям, не стал циником и не ожесточился. Поэтому майор НКВД так хлопотал, писал характеристики на разведчика, беседовал о его судьбе с комдивом, чтобы сделать для своего фронтового товарища то немногое, что было в его силах.

Наконец молчание нарушил тихий голос незнакомца:

— Я подготовлю рапорт о переводе капитана Шубина в 12-ю штурмовую инженерно-саперную бригаду. Она действует сейчас на территории сивашского рубежа, подготовка операции проходит в условиях секретности. Больше никаких сведений предоставить вам я не могу… Капитан Шубин, ближайшим составом вы выдвигаетесь в южном направлении, документы будут готовы сегодня к вечеру. До этого времени приготовьте вещи, путь займет двое суток. — Теперь он бросил вопросительный взгляд на комдива, тот кивнул в ответ — приказ о переводе будет готов.

Офицер спецразведки протянул руку капитану:

— Капитан Шубин, я верю, что вы проявите себя в новом подразделении. Штурмовики — это лучшие представители нашей армии, рад буду видеть вас в их составе.

— Спасибо! Есть подготовиться к переводу, — капитан козырнул комдиву и остальным командирам, четким строевым шагом пошел к выходу. Больше не чувствовались в его фигуре усталость и безнадежность, наоборот, его наполняло кипучее желание как можно быстрее оказаться на месте и начать действовать вместе со своими новыми сослуживцами.

Майор Снитко вышел следом за разведчиком и, вдруг крепко пожав ему руку, одобрительно хлопнул по плечу:

— Ну хорошо, видишь, нашел ты свое место. На передовой будешь воевать, Глеб. Ты давай собирай вещмешок, а я до интенданта в хозслужбу.

Шубин кивнул, видел, как изменился в лице майор. Крепился, хлопал по плечу, а в глазах стояла тоска. Так провожала его на фронт мать: перебирала сумку, оглаживала одежду, повторяла свою просьбу писать почаще, нахваливала девушек, которые тоже с сумками и чемоданчиками в руках строились у призывного пункта, а сама не поднимала глаза на сына, боясь, что он увидит, сколько в них тоски и страха. Не на отдых он едет, не на учения, а на страшную войну, которая смертельной волной идет по Советскому Союзу, сметая все живое, превращая города и села в выжженную дотла землю с горами трупов. В такой момент хочется остановить течение времени, чтобы держать за руку, чувствовать близкого человека рядом как можно дольше, не отпускать его навстречу смертельной опасности. Капитану Шубину хотелось посидеть сейчас с майором Снитко у теплой печки, чтобы в руках дымились кружки с густым сладким чаем. Вспомнить мирную жизнь до войны, помечтать о том времени, когда война закончится, прогонят они Гитлера наконец, освободят свою Родину от врагов, поделиться рассказами о своих близких. Но не сейчас. Радостное ожидание, что наконец осуществится его желание бить фашистов на передовой, открыто, с оружием в руках, толкало Глеба вперед.

Вернувшись на служебную квартиру, он бросился собирать свои нехитрые пожитки в брезентовый вещмешок: запас чистого белья, портянок, плащ-палатку; небольшие запасы на голодный день — кулек с сухарями, сверток со жменей заварки и три куска рафинада, обернутые в чистую тряпицу. В отдельном кармане — письма от матери, которые успели его нагнать при переводе из одной части в другую, а рядом — огрызок химического карандаша, несколько чистых листов, вырванных из ученической тетради, которую он нашел на руинах местной школы. Капитан по-прежнему писал хотя бы раз в месяц матери коротенькие послания, они возвращались назад с пометкой «адресат выбыл», но он писал снова и снова в надежде, что кто-то из соседей увидит письмо или почтальон узнает, куда в военной круговерти могла быть эвакуирована Антонина Шубина. Ему казалось, что если он пропустит хотя бы раз отправление, то это погасит его надежду, оборвет ее, как слабое пламя свечи, будто смирился он с исчезновением матери, отказался от нее. А ведь она может быть просто ранена и лежать в госпитале, могла быть эвакуирована или сменила место жительства, если их дом был разбит во время авианалета немецких «мессеров». Главное — не останавливаться, писать коротенькие послания, чтобы они однажды все-таки нашли своего адресата. Потому и хранил разведчик главное свое богатство — письменные принадлежности — в отдельном кармане, чтобы во время коротких перерывов в своих военных буднях устроиться в тихом углу и вывести ровным округлым почерком: «Здравствуй, моя дорогая мамочка. Я жив и здоров, воюю против Гитлера в рядах Красной армии и каждый день думаю о победе, о том, как вернусь к тебе в родной город…»

После коротких сборов Глеб тепло попрощался с ребятами в казарме, пожал руки, уклонился от любопытных расспросов. Остальные обитатели офицерской казармы провожали его удивленными взглядами и перешептываниями, пока разведчик, об успехах которого ходили в дивизии истории, вдруг поспешно куда-то собирался. Означать это могло только одно: капитана опять отправляют на вылазку за линию фронта, а сбор информации о вражеской территории всегда предвещал близкое наступление. Поэтому отбытие капитана Шубина потревожило тихую атмосферу казармы, все с возбуждением следили за его уходом в штаб.

Перед тем, как зайти в штаб, Глеб заглянул в полевую столовую, которую разместили в чудом сохранившихся местных яслях, где раньше проводили время малыши, пока их матери трудились на своих предприятиях. Сейчас за крошечными столами на маленьких стульях столовались штабные командиры, личный состав. Непривычно было наклоняться низко, неудобно ставить ноги в сапогах почти вровень с лицом, поэтому рукастые бойцы быстро нарастили ноги столам и сладили крепкие табуреты, превратив группу в почти настоящую столовую. Заведовал здесь Глухарь, старик-повар, который получил свое прозвище после сильной контузии. Ударная волна разорвала барабанную перепонку, с тех пор он по-птичьи качал на все вопросы или просьбы головой. Глеб неуверенно потоптался на пороге. Хотя по всему помещению ползли ароматные запахи горячего обеда, но для получения пайка еще было рано, столовая пустовала, даже дежурные еще не начали помогать повару управляться с огромными баками, половниками и буханками хлеба. Пока Шубин соображал, как объяснить глухому старику свою просьбу выдать ему обед пораньше, чтобы побыстрее выдвинуться к железной дороге, тот уже сам показался в проеме черного хода, держа в руках большие ведра, полные наваристой ухи. Кивнул при виде капитана и исчез в крошечной комнате для раздачи пищи. Глеб и опомниться не успел, как стукнула алюминиевая миска, полная горячего варева, рядом лег огромный кусок черного хлеба. Повар гаркнул:

— Давай, разведка, налегай, — он зазвенел своими приборами, готовясь к обеду, но громкий голос перекрывал все кухонные звуки. — Ешь, не стесняйся, капитан. Я с пониманием, разведка дело такое, когда все спят, у вас самая служба. Тут не до расписания, ешь, ешь, сытым-то полегче воевать. Еще ночью ребята карасей наловили, ушица с них наваристая получилась. Сегодня не обед, а праздник.

Глеб так же громко сказал:

— Спасибо, — и принялся за обед.

Но Глухарь его не услышал, он уже снова гремел ведрами, плескал щедро водой в баки, колдуя над обедом для личного состава. А капитан Шубин цедил с удовольствием каждую ложку янтарной похлебки. И правда, рыбный суп получился наваристым и жирным, вкус напомнил ему о ночных вылазках с приятелями на реку. Там подростки жгли костры, варили такую же уху в котле, запекали картошку и до утра у огня обсуждали свои мечты, планы на будущее. Горячая ароматная уха будто вернула Глеба на несколько минут туда, в его счастливое безмятежное детство.

Стукнула дверь, на пороге показался красный от бега, запыхавшийся Снитко:

— Ох, вот ты где, а я уже и в казарму сбегал, а там говорят ребята: ушел Шубин. Вещмешок собрал и ушел. — Майор опустился на табурет рядом с капитаном и вдруг начал выкладывать из-за пазухи свертки, шайбы консервов, прессованные брикеты. — Вот, тут собрал тебе в дорогу. В поезде, чтобы с голодухи не скрутило, тебе после ранения питание нужно хорошее. Здесь сахар, масло, галеты, чай. Мыло три куска, постираться и помыться хватит, отрез чистый. На портянки пригодится или, пока чистый, можно как полотенце использовать.

Глеб с удивлением наблюдал за растущей горой подарков:

— Спасибо, товарищ майор. Лишнее, наверное, мне выдали что-то, не ошибся интендант? Мыло же кусок на месяц, а тут три целых. — Он поднес белый брусок, лежавший сверху двух кусков серого хозяйственного мыла, к носу и вдохнул цветочный запах. — Туалетное, ох, я таким только до войны мылся.

Михаил Снитко подвинул гору подарков ближе к капитану:

— Не ошибся, Глеб. Тут часть моего пайка, накопился за несколько месяцев. Копил, хотел посылку отправить племянникам в эвакуацию к Новому году, там они живут похуже нашего. Все на фронт шлют, все для армии.

Шубин вспыхнул от щедрого подарка, закрутил головой:

— Товарищ майор, что же вы, не надо. Пускай посылка будет, они же ждут. Подарок будет, пускай и позже дойдет, зато какая радость. — Он помнил, что энкавэдэшник лишился всей семьи, которая погибла от лап фашистов, поэтому вдвойне ему было радостно услышать, что остались еще родственники у Михаила Снитко.

Майор неожиданно посерел лицом:

— Не дойдет, сгорели ребятишки от пневмонии. Пришло о них недавно известие. — Он решительно взялся за вещмешок и принялся складывать свои дары. — Дорога дальняя, что там ждет на передовой, кроме пуль от фашистов, никто не знает. Мне этот паек ни к чему, потерплю. Знаю я, Глеб, не из боевого листка, каково это — вшивым и голодным сидеть в ледяном окопе. А баньку полевую снарядили, чаю заварил, там и воевать повеселее будет. Даже не спорь, тем более со старшим по званию. Спорщик, вон уже наспорил с комдивом, чуть под трибунал не отправили. Так что это мой приказ, считай. Глухарь вдруг снова возник в проеме, проорал скрипуче:

— Чай забирайте, ребяты. С малины, малину нашел в лесу, морозом повялило ягоды, эх, забористо вышло. Не обед нонче, а сказка.

Довольный старик причмокнул от удовольствия и поставил две кружки с ароматной жидкостью на деревянную приступку. Энкавэдэшник гаркнул:

— Спасибо, отец! — и сгреб нехитрое угощение.

Они еще полчаса прихлебывали обжигающий чай со вкусом малины, майор задумчиво вспоминал:

— В первую зиму, в сорок первом, меня откомандировали политруком в бригаду из новобранцев. Все офицеры только из училища, солдатики, прямиком из-за парт. Немец прет, что ни бой, то минус половина личного состава. Сколько я мальчишек этих перехоронил, и знаешь, каждого по имени помню и кто откуда. Они у меня каждую ночь живые в атаку идут… С обмундированием беда была, гимнастерочки летние, кирза да плащ-палатки. Кто от пули не умер, тот с лихорадкой слег. Им в госпиталь надо, а мы их гоним маршами по дорогам ледяным. И комбриг на меня орет, давай, мол, комиссар, поднимай дух воинам, речи говори им, чтобы шагали бодрее. А я думаю: ну нет, от немецкого осколка я их не уберегу, но помереть от простуды не дам. Ночью на привале взял котелок и пошел в лес. Клюкву по болотам собирал, малиновый лист, чагу, шишки еловые и варил им напиток для лечения. И пободрели мои пацаны, духу прибавилось. На постое им ходил одежку потеплее выпрашивал у местных, комбриг тогда выговор мне зарядил за антисоветское поведение. А мне не стыдно, я за них, как за детей, как за семью ведь отвечаю, какой тут стыд? Не для себя прошу, для защитников Родины. Когда ног не чуешь от холода или лихорадка крутит, тут не до силы духа, не до победы. Смерть не всегда геройская, она разная бывает, Глеб. От холода, от голода, от грязи и страха, это тоже наши враги, как и фашисты. Если сдаться им, не заботиться о себе, то и немцу совсем немного останется, чтобы добить. Умереть — это не подвиг, всегда ребятам своим говорил, подвиг — выжить, найти для себя и товарищей тепло, еду, которые дадут силы для сражения, для победы. Поэтому не отказывайся от пайка, забирай все, на передовой пригодится. Сполоснешь лицо после боя и сразу вспомнишь про наш разговор, про жизнь мирную, про маму. Вспомнишь, ради чего мы сражаемся, — Снитко улыбнулся. — Вроде как просто мыло, а с ним легче будет против Гитлера выстоять.

Капитан Шубин перехватил основательно потяжелевший вещмешок:

— Спасибо, товарищ майор. Я вас вспоминать буду. И разговор наш. Обещаю, буду думать о победе. Правы вы, я от войны таким стал… как из железа. Ничего не чувствую, одного хочу — отомстить за каждого, кого фашисты погубили. Но только правда ваша, эта дорожка к смерти приведет, героической быстрой смерти. А я хочу не один раз пользу Родине принести и не только отомстить за погибших, а еще и живым помочь. Освободить нашу страну от фашистов, от армии Гитлера как можно быстрее.

— Это правильная позиция, Глеб. — Энкавэдэшник сунул в отверстие большого вещмешка небольшую металлическую фляжку. — Это подарок от меня тебе на Новый год. Чтобы ты точно его отпраздновал в этом году. Не забывай меня, Глеб, пиши о своих делах. Знаю, секретные данные разглашать нельзя, но ты черкни пару строк, чтобы я спокоен был за своего друга, товарища, — с этими словами Михаил Снитко вручил капитану бумажку с написанным адресом расположения и номером своей части. Прикипел душой к парню, который стал для него верным боевым товарищем, и теперь с тяжелым сердцем провожал его на передовую. Поэтому коротко обнял на прощание уже на крыльце столовой и махнул рукой в сторону штаба: — Ну, в путь-дорогу, капитан Шубин. Приказ о твоем переводе готов уже, я справлялся. Как раз сейчас формируют машину до станции, успеешь уже сегодня на состав в южном направлении, — крепкая ладонь сжала руку разведчика. — Не забывай, Глеб, пиши.

— Есть, товарищ майор! — Шубин тоже от души сжал продубленную ладонь Снитко. — Спасибо вам за все, вы мне… как отец стали. Буду писать и беречь себя, как вам и обещал.

После теплого прощания разведчик поспешил в штаб, где уже суетились солдаты, таскающие ящики с документами, провизией, лекарствами. В кузов на груз усаживалась партия взрывников, которых можно было легко опознать по крохотным дырочкам на шинелях от многочисленных искр и осколков, что разлетались от взорвавшейся шашки или динамита. Служили они вместе давно, поэтому принялись вполголоса обсуждать новости, условия пересылки. А Шубин протиснулся между двух ящиков, чтобы поменьше чувствовать осенний колючий ветер, и затих. Слова майора Снитко до сих пор звучали у него в голове, а особенно его просьба беречь себя и воевать ради победы, а не ради мести за погибших товарищей. Над ухом кто-то кашлянул, а потом тронул за рукав:

— Товарищ, извините, что беспокою. Не найдется у вас спичек или зажигалки?

Глеб выглянул из своего убежища: вполоборота к нему, прислонившись к доскам ящика, сидел широкоплечий немолодой мужчина, из-под шапки которого торчали пряди волос с проседью. Шубин достал из кармана вещмешка трофейную немецкую зажигалку и протянул случайному попутчику. Тот прикурил спрятанную в кулаке духовитую самокрутку и вернул зажигалку, напоследок полюбовавшись глянцевым боком:

— Хорошая вещь, безотказная. Хоть немцы наши враги, а не могу не признать, технику они умеют делать. Добротно изготовлено, каждая деталька продумана. — Он по-простому представился без армейских уставных ритуалов: — Сержант Василий Ощепков, можно просто Василий.

Глеб кивнул:

— Капитан Шубин, можно просто Глеб.

Ощепков вежливо уточнил:

— А вы курите? Хотите угоститься? — сержант протянул кисет с табаком-самосадом. Но разведчик покачал головой, отчего мужчина немного виновато попросил: — Подымлю тут немного, потерпите? Чтобы на станции потом не вонять самокрутками, там, говорят, санэшелон с нами вместе отправляют. Не хочу раненых беспокоить, буду терпеть. Хотя привычка дурацкая, вредная, но слаб вот до курева.

— Какие раненые, дядя, — задорно откликнулся на его слова чубатый молодой сапер с мелкими шрамиками по всему лицу. — Это ж поезд на Сиваш, на передовую. Медички с нами поедут в госпиталя полевые, так что не табак готовь, а пряники, а потом и фронтовые сто граммов в ход пойдут. Эх, хорошо поедем, в тепле и с девушками. Так бы до самого Берлина и ехал!

На его шутку расхохотались однополчане, принялись выкрикивать прибаутки, подначивать парня, который так мечтал о встрече с медсестрами из санэшелона. А смущенный Ощепков пробормотал:

— И правда, чего это я. Кто же на фронт раненых везет, их ведь обратно, — он сощурил глаза от крепкого дыма. — Растерялся чего-то, первый раз на передовую. — Мужчина снова обратился к Шубину: — А вы, товарищ капитан? Трофей в виде зажигалки есть, молодой, в высоком звании, думаю, не раз на передовой бывали?

Шубин смутился его откровенному любопытству, он, как разведчик, привык держаться особняком от военных даже во время вот таких вот обычных разговоров. Сказывалась многолетняя привычка соблюдать секретность, как правило, о вылазке рассказывать кому-либо запрещалось, в курсе мог быть командный состав, да и тот не весь. Все-таки разведка на территории врага или рекогносцировка на границе фронта — не массовая атака, участвуют в ней два-три человека, и все происходит в тишине, без выстрелов и шума. Но, кажется, сержант Ощепков к скрытности не привык, он совершенно бесхитростно выдал:

— А у меня пересылка на сивашский рубеж, считайте, до самого конца с эшелоном еду. А вас куда отправляют? — и вдруг смутился: — Простите, болтаю как мальчишка от волнения. Не привык я еще к армейским правилам. Раньше инструктором в учебном лагере работал, занятия для ребят вел. Но там как-то, знаете, все же знакомые, забываешь немного про звания и устав. Ничего, привыкну, извините, товарищ капитан, — он отвернулся, приняв молчание Шубина за немое осуждение такого неармейского поведения.

Глеб дружелюбно сказал:

— Я тоже в этом же направлении еду и до самого конца. И давайте без званий, можно просто Глеб. Я вас младше все-таки. На передовой бывал. На войне везде нелегко. Так что вы… ну, пользуйтесь, пока тихо, атак нет. Отоспаться можно, письма написать. На станции наверняка почтовый пункт работает, потом уже… — Он выразительно развел руки в стороны. Никто не знает, что их ждет в зоне военных действий на границе двух территорий. Каждый день ситуация меняется, а отсчет ведется атаками и контратаками, а не часами, отвоеванными у фашистов километрами и занятыми военными пунктами.

Василий принялся рыться в своем вещмешке, вытянул оттуда остро заточенный грифельный карандаш и толстый блокнот:

— Вот вы мне огнива, а я вам принадлежности для письма. Берите, берите, у меня запас есть, — он протянул карандаш и блокнот новому знакомцу. И Глеб не удержался, все письма матери в пару скупых строчек он писал на обрывках или четвертинках листов, экономил бумагу и огрызок химического карандаша. А тут такая роскошь, он уложил блокнот себе на колени:

— Можно я несколько писем напишу? Я на половинки листочек разделю, даже на четверть, чтобы с листа четыре вышло. Там буквально пару строчек.

Ощепков махнул рукой:

— Берите, берите сколько надо. Пишите невесте, маме, детям. Они же так ждут этих писем. У меня вот трое сыновей, три жены, три тещи, родители под Самарой сейчас. Все ждут, как сажусь писать, так это на несколько часов.

— Как это три жены?! — не удержался от удивления Шубин.

Сержант сдвинул теплую ушанку на затылок, так что его с проседью пряди ухватил свежий ветер:

— Три раза женат был, каюсь. Но я не обманщик, не ходок, не думайте. Женился всегда по любви, сыновей вот нарожали. Влюбчив, это все от цыганских кровей во мне, мама мне говорила, что ее предки от кишиневских цыган, — словоохотливый Василий принялся рассказывать о своей жизни. — Первый раз женился в семнадцать лет, сын родился ровно через девять месяцев после свадьбы. Я такой человек — увидел, влюбился, женился. Со всеми женами так было, потому и вышло, что у меня три жены.

— А почему разводились? С одной не жили? — снова не удержался разведчик от личного вопроса.

Но Ощепков нисколько не обиделся, наоборот, улыбнулся, в черных глазах вспыхнула задорная искра:

— Вы вот, Глеб, женаты?

Капитан покачал головой отрицательно, не дала ему война шанса устроить свою личную жизнь, а как началась его служба во фронтовой разведке, то и встречи с женским полом стали совсем редкими.

Василий улыбнулся, отчего под светлой с проседью щетиной проступили ямочки:

— Эх, Глеб, я так и подумал. Были бы женаты, то такой вопрос бы не возник. Женщины, они такие… столько в них всего, посмотрит она, просто посмотрит, а ты уже и жизни своей без нее не мыслишь. Так вот и получалось, сердцу не прикажешь. Разводился и женился. Ну, впрочем, со всеми отношения хорошие, сыновья выросли, служат все, кроме младшего. Женам вот письма пишу, чтобы не беспокоились, — живой, здоровый. Вторая жена по соседству живет, второй брак у нее, еще вот две девочки — близняшки.

Шубин слушал собеседника с удивлением, что так бывает, и радостью, его вдруг будто окунули совсем в другой мир. Обычный, без войны, где люди создают семьи, влюбляются, воспитывают детей. Василий подробно рассказывал все перипетии своей семейной жизни, казалось, он испытывает облегчение, возвращаясь в мыслях к своей мирной жизни. Война, страшная и кровавая, с каждым метром становилась все ближе. Все гуще были колонны из грузовиков, подводы, груженные ящиками, военная техника, которую тащили лошади. Ручейки людей с разных дорог стекались к станции, превращались в человеческое море, которое шевелилось, гудело: серо-зеленая форма, красные кресты на фуражках и солдатских шапках; бряцание винтовок и грохот больших огневых установок; крики командиров, фырканье тепловоза.

Они прибыли на место назначения, грузовик замкнул колонну из транспорта и потом встал у пропускного пункта, где офицер и двое караульных проверяли документы у личного состава, въезжающего на территорию железнодорожной станции.

Глава 2

Неспешный рассказ сержанта прервал окрик:

— Проверка документов!

Военные вылезли из кузова, предъявили дежурному офицеру солдатские книжки. Он разделил их на две группы. Ту, где оказался взрывник со шрамами, сержант Ощепков и капитан Шубин, направил к третьему вагону:

— Сразу после вагона с крестом — ваш, на Сиваш — седьмой номер.

Первым в приоткрытую дверь проник шустрый минер. Он с удовольствием хлопнул по буржуйке, стоявшей посередине теплушки, труба которой уходила через крышу вагона в небо, бросил вещмешок на лавку и выкрикнул:

— Покарауль, дядя, я дров добуду, пока не тронулись. Поедем, как цари! — и ловко спрыгнул назад на асфальт платформы.

Сержант проводил его тревожным взглядом — не опоздал бы, потом прошелся по вагону и выбрал себе место на деревянной лавке, что шли по бокам обшитого досками вагона. Указал на окно-щель под потолком, забитое рейками:

— Тут посвежее будет, я жару не люблю. Закаляюсь уже много лет, обливаюсь водой. Вы к печке садитесь поближе, чтобы пожарче было. — На протянутый Шубиным блокнот помотал головой: — Отдадите, как напишете письма. Это я вас заболтал, всю дорогу тарахтел как сорока.

Следом за ними в теплушку забрались еще несколько военных и принялись обустраиваться для дальней дороги — выбирали места на узких лавках, укладывали вещмешки, знакомились с попутчиками. Уже через пару минут появилось раскрасневшееся от бега лицо взрывника:

— Айда, ребята, там дрова можно насобирать. Давай со мной все, натаскаем с запасом.

Сержант остался караулить вещи, а все остальные гурьбой двинулись за минером к кривобокой будке, где, видимо, раньше располагался стрелочник. Сейчас домик перекосился и доски торчали из стен и крыши в разные стороны — в него попал снаряд, превратив здание в руины. Здесь уже орудовали другие военные, разбирая завалы на доски и поленья, которыми можно будет отапливать теплушки сформированного состава. Парни тоже включились в работу: выдирали и ломали доски, вытаскивали из горы щебня дранку. С руками, полными охапок щепок и дров, они вернулись в вагон, где уже нетерпеливо высматривал их на платформе сержант:

— Отправление, дали два свистка! Забирайтесь быстрее!

Он помог ребятам забраться внутрь, и тут же состав дрогнул, а по платформе побежал дежурный с криком:

— Закрываем двери, отправление!

Загрохотали тяжелые двери теплых вагонов, загудел тепловоз, выбросил столб дыма и потащил состав в южном направлении. Люди в вагонах занимали места, растапливали печурки, обживаясь в своих временных жилищах на несколько дней поездки. В вагоне, где ехал капитан Шубин, тоже кипела жизнь: на горячей печурке грелась вода для чая, кто-кто рылся в вещмешке в поисках заварки, несколько человек собрались вокруг солдата с газетным листом «Красноармейской правды», он громко и с выражением зачитывал первые главы из стихотворения «Василий Теркин». Глеб поудобнее устроился на своем месте, подоткнул под спину вещмешок и принялся наконец писать письма. Он морщил лоб, вспоминая имена соседей, знакомых, маминых подруг, даже написал запрос на адрес завода, где работала Антонина Шубина в мирное время. В каждом письме указал свои данные и просьбу сообщить хоть какую-либо информацию о нахождении мамы. Получилась целая стопка гладких треугольников- писем, останется только отправить их из ближайшего почтового пункта на пути состава. От выполненного задания Шубин почувствовал облегчение, как давно не хватало ему времени, бумаги, чтобы заняться розыском матери. Война, конечно, раскидала родных и близких, разлучила семьи на долгие годы, но ведь никогда нельзя терять надежду на встречу с ними, надо писать запросы, пока не найдется вдруг тоненькая ниточка, что приведет его к маме.

Натопленная печурка уже обогревала вагон, от дыхания десятков людей, от ее чугунных боков стало совсем тепло. Серо-голубые полосы неба в щелях окна стали черными, состав несся уже в ночной темноте, отсчитывая километры. Глеб задумался, всех ли вспомнил, кто мог помочь ему в поисках? Впервые за последний месяц перед его мысленным взором были не погибшие товарищи, горы трупов, огонь взрывов, а лица соседей, маминых коллег. Он и сам не заметил, как задремал. Только почувствовал через сонную пелену, как на плечи и грудь легло что-то теплое, укрывшее его от холодного воздуха, который проникал через щели окна. Но перестук колес убаюкивал, от тепла тело расслабилось, и он крепко уснул. Шубин не видел, что рядом вытянулся в струнку сержант Ощепков, посматривая, чтобы его шинель не сползла со спящего Глеба.

Проснулся разведчик от шума под полом, обходчик грохотал инструментом, проверяя надежность сцепки. Но Глеб подскочил, рука скользнула к кобуре с пистолетом:

— Тревога! Стреляют!

Василий, как ребенка, успокоил его:

— Тише, тише, капитан, это ремонтники вагоны осматривают. Тише, ребята спят уже.

— Какая станция?

В щели приоткрытой двери виднелось большое здание вокзала, хотя фонари были погашены для маскировки и все лязги и шумы раздавались в темноте, разведчику стало понятно, что состав стоит на крупной железнодорожной станции. А значит, отсюда можно отправить его послания, с крупного узла, минуя много мелких пересылок, — они быстрее дойдут до его родного города. Шубин подхватил фронтовые треугольники и сунул за пазуху, накинул шинель и скользнул в черный просвет. Там поспешил по платформе к зданию вокзала, где грохотала техника — гаубицы, пулеметы и минометы грузили на платформы, сверху маскируя брезентом. Глеб метнулся в одну сторону, потом в другую и чуть не врезался в невысокую кругленькую женщину в пуховом платке. Она лучом фонаря ткнула ему в лицо:

— Товарищ красноармеец, пройдите обратно в вагон, — указала она на свою красную повязку, обтягивающую рукав старенького, вытертого пальто. — Идет погрузка техники, вы мешаетесь. — И потом уже, менее официально, подсказала: — Покурить можно с другой стороны поезда, колонка с водой — вон там, у моста.

Разведчик закрутил головой, после сна он не сообразил, что полевая почта сейчас ночью не работает, не принимает письма. Дежурная вдруг словно почувствовала что-то и спросила:

— Случилось чего? Живот прихватило или болит что-то? Подожди тут, сейчас закончим, и я в сумке гляну. У меня порошок там есть. Потерпи, сынок.

От ее ласкового голоса, полного заботы, у Глеба перехватило дыхание, он закрутил головой — нет, не надо. Но женщина, краем глаза посматривая за погрузкой, поймала его за рукав, не давая уйти:

— А чего такой смурной? Ну, давай, боец, рассказывай, лица ведь нет на тебе. Не бойся, языком трепать не побегу, а тебе легче станет. Голодный ты, может быть?

— Нет, просто я хотел письма отправить. Маму ищу, написал всем соседям, коллегам ее. В свою часть написал, чтобы сообщили, что с ней. И совсем забыл, что не работает сейчас почта, день с ночью перепутал.

— Это не беда, бывает, — пухленькая ладошка, красная от мороза, вынырнула из рукава. — Давай сюда письма твои, отправлю утром. У меня дежурство до восьми, как раз пункт откроется. Отправлю все, не переживай. Найдем твою маму. Давай, не сомневайся, дальше по пути никаких крупных станций не будет, выжженная земля начнется. Почту уже не отправить. Давай, сынок, я все сделаю.

— Спасибо, спасибо, — Шубин вручил женщине треугольники, которые надежно устроились в кармане ее пальтишка.

Дежурная вдруг торопливо притянула парня к себе, широко перекрестила. В свете луны на глазах ее блеснули слезы, она прошептала:

— Ну все, иди, иди. Хуже не будет, не пугайся. Бог — он для всех милостив, и для партийных тоже. Не серчай, своего не уберегла сыночку, так, может, хоть тебе моя молитва поможет.

Ошарашенный и растерянный, Глеб кивнул, развернулся и пошел обратно к своему вагону. Он привык действовать по уставу, подчиняться армейской дисциплине и действовать по приказу. И настолько отвык от мирной жизни, женских слез, что от ласковых слов потерялся, не понимал, что сказать в ответ, как утешить плачущую женщину, как отблагодарить ее за помощь. Может, новый знакомец подскажет, как действовать? Он все-таки трижды был женат, уж точно должен знать, как обращаться с женским полом. Поэтому разведчик поднырнул под стоящую теплушку, туда, откуда тянуло густым табачным дымом. Курильщик Ощепков наверняка воспользовался длительной остановкой, чтобы на свежем воздухе подымить самосадом с резким запахом. Глеб хотел уж было позвать мужчину, так как нигде не увидел красной точки самокрутки, как в темноте вдруг будто пискнул котенок. Шубин прислушался и отчетливо различил женские всхлипы и голос:

— Не надо, ну прошу вас. Нет, не надо. Пустите.

Высокий девичий голос тихо умолял, а грубый мужской бубнил что-то в ответ. Шубин позвал:

— Эй, что происходит? А ну отпусти девушку!

На секунду все затихло, потом девушка снова вскрикнула. Разведчик бросился в направлении шума и почти лоб в лоб столкнулся с сержантом Ощепковым. Тот стоял с кисетом в руке и, упрямо наклонив голову, выговаривал:

— Пусти девочку, отпусти. Ну… она же тебе сказала русским языком, не хочет она тут с тобой женихаться.

В тусклом лунном свете почти лицом к лицу с ним в ответ скалился взрывник со шрамами. Он одной рукой удерживал за плечи миловидную, совсем молоденькую медсестричку, личико которой было залито слезами, а руки слабо пытались стянуть с шеи сильную мужскую руку.

Минер оскалился в ухмылке:

— Шел бы ты, дядя, отсюда. И не в свое дело нос не совал, а то без носа остаться можно. Это невеста моя, любовь у нас, — и расхохотался в полный голос, отчего мотнулась головка с черными колечками кос и белым чепчиком на них.

Но Василий медленно убрал кисет внутрь кармана куртки, снова повторил:

— Девушку отпусти. Прошу тебя, не надо ее трогать. Ребенок же совсем, какая невеста, ей еще в куклы играть.

Девушка всхлипнула, большая кисть, нагло лежавшая на ее груди, сжалась в кулак.

— Дядя, ты дурак, — кулак взлетел к носу Ощепкова. — А дураков учить надо. — В лунном свете блеснула грудь в медалях. — Я — герой, понял? Мне любая баба даст. А ты — дурак старый. Катись отсюда, пока целый.

Капитан Шубин только занес руку, чтобы остановить вспыхнувшую стычку, как сержант неуловимым молниеносным движением завернул руку взрывнику. Тот взвыл от боли, развернувшись вдруг на сто восемьдесят градусов вокруг своей оси, да так, что рука его оказалась заломлена за спину. Минер дернулся в сторону, пытаясь освободиться из жесткого захвата, но Василий удерживал его за запястье буквально двумя пальцами. Сержант кивнул совсем растерявшейся медсестре:

— Беги, доченька, к себе в вагон. Поздно уже. Не бойся, не тронет он тебя. Я ему объясню сейчас все, что нужно.

Девушка всхлипнула, Василий, не поворачивая голову и не разжимая железных тисков из пальцев, бросил через плечо:

— Глеб, проводи девушку, чтобы со страху не заблудилась.

Разведчик кивнул и нырнул следом за худенькой фигуркой. Он едва поспевал за резвыми шагами, только возле вагона с красным крестом нагнал перепуганную девушку. Она обернулась, опустив плечики и голову:

— Вы не думайте, я не такая. Он сам, я… — она опустила голову еще ниже. — В туалет побежала. А он там… как схватил в темноте, я от страха аж голос потеряла.

— Что вы. — Глеб понял, что девушка оправдывается, будто виновата в чем-то. — Ничего такого я не подумал, он просто… хам и наглец! Хоть и с медалями! Не бойтесь никого, мы вас не обидим.

Медсестра уже вскочила на ступеньки вагона, высунула заплаканное личико:

— Пожалуйста, не говорите никому. Мне стыдно так, просто сгореть от стыда хочется.

Шубин кивнул:

— Никто не узнает, а этот… с медалями… сейчас получит, — и он в приступе ярости кинулся назад под вагонами в закуток для перекура.

Но там минер уже стоял на коленях, по его лицу текли от боли слезы. В больших ноздрях находились пальцы Василия, тот зажимал нос все сильнее и медленно повторял свой урок:

— Нельзя девушек обижать. Если отказала тебе, то отойди в сторону. Не смей руки распускать. Понял меня?

— Понял, пусти, — прокряхтел через боль минер.

Василий разжал пальцы и уже миролюбиво продолжил:

— Ты не злись на меня, что уму тебя учу. Ну молодой ты, слишком горячий. Думаешь, медали есть, так любая счастлива будет тебе отдаться? Не будет тебе счастья, если силой девчонку взял. Она тебя всю жизнь потом ненавидеть будет, а ты стыдиться своего поступка. Женщины, они, если полюбят, так все для тебя сделают, такое уж у них сердце. А если не по нраву ты ей, хоть обвешайся медалями, не поможет. Понимаешь?

Парень тряхнул чубом, по лицу его еще до сих пор ручьем текли слезы от пережитой боли.

— Как зовут тебя, герой?

— Серго, — минеру было стыдно, он отворачивал лицо от взглядов капитана и сержанта. Но Ощепков мягко, по-отечески лишь пожурил его:

— Эх, Серго, кровь у тебя горячая в жилах бурлит, надо уметь ее усмирять. Женишься ведь, детишек заведешь, ты что, захочешь, чтобы вот такой же гад к твоей дочери или жене полез?

Серго опустил голову еще ниже, поднялся с колен. Хоть он и молчал, но было ясно, что слова Василия бьют по больному месту.

— Эх, Серго, — пока они возвращались обратно в вагон, Василий все еще поучал парня. — Ты пойми, женщины и так слабые, им на войне вдвойне тяжело. Ведь, если что, тебя же эта сестричка перевязывать будет, с поля боя тащить. А ты ее хватать. О женщине заботиться надо, как о цветке, ухаживать, тогда она распустится у тебя в руках, а если рвать ее и топтать силой своей, то ничего не получишь, кроме слез и грязи.

Когда мягко дернулся состав и снова началась плавная качка, в темноте наглец хрипло выдавил из себя:

— Извините. Не повторится больше.

— Ничего, молодой, научишься еще женщин обхаживать. Хорошо, что подоспели вовремя, не сделал ты ошибки, — отозвался такой же мягкий голос Василия, который уселся на лавке под окном.

Некоторое время они ехали в тишине, потом Шубин не выдержал и зашептал своему спутнику:

— Василий, а вы как так его скрутили ловко? В два счета такого бугая.

Так же шепотом Ощепков ответил:

— Да это я рукопашным боем занимался в молодости, секцию среди ребят вел. Свою систему там разработал. По молодости, знаешь, такой я хлипкий был. Доставалось мне иногда от заводских работяг, даром что инженер, а смотрят, что ответить не могу, да и тумаков нет-нет и надают. Вот я при заводе начал секцию физкультурную посещать, а потом сам инструктором стал. Изучал, показывал, тренировались с ребятами и с девчатами, как противника уложить. Любого, в любой ситуации, не спорт это — самооборона, когда все в ход идет: кулаки, каблуки, ремни, сапоги, одежа. Тут главное ловкость, захват. Тренироваться надо, чтобы, если вдруг напали, само все выходило. Думать некогда, особенно если несколько хулиганов против тебя, надо, чтобы тело само действовало. Ну вот… потом книжку по моей системе напечатали, позвали тренировать бойцов в армии. А как война началась, меня с завода даже сняли, в лагере офицерском я ребят обучал этим приемам. Потом вот сюда направили, в специальный отряд. Я же инженер по образованию, на химическом заводе работал, рукопашным боем владею. Так что отправили на Сиваш в спецбригаду.

— ШИСБР? — вырвалось у Шубина.

— Он самый, — ответил Василий. — И тебя туда, Глеб?

— Угу, — разведчик был рад, что познакомился с будущим однополчанином. Он нашел в темноте руку Василия и крепко сжал ее. — Спасибо вам, что вступились. Рад я, что судьба нас с вами свела.

Ощепков в ответ тяжело вздохнул:

— Плохо, что война свела, но надо ж хорошее во всем видеть, грустить толку нету. Так что, Глеб, давай вместе держаться. Я тебе приемы покажу, ты мне все армейские премудрости объяснишь. А то я же человек гражданский, форму надел, а всех тонкостей не знаю.

— Договорились. — Шубин соскользнул на пол, освобождая пространство на лавке. Он понял, что Ощепков много часов провел в неудобной позе, давая ему выспаться. Поэтому предложил сейчас: — Вы укладывайтесь на лавку, передохните. Подъем и паек рано будут. Я выспался, посижу немного.

Уговаривать Василия не пришлось, после изматывающей долгой дороги к вокзалу он готов был заснуть в любом положении. Поэтому, только растянувшись на твердой постели, сразу засопел, крепко уснув. А Шубин до утра не смог сомкнуть глаз, все думал о том, что их ждет по прибытии к месту назначения.

Утром все проснулись рано, принялись с нетерпением ожидать остановки. Требовали пополнения запасов воды, последние дрова сгорели в печи, да и молодые организмы требовали исполнить естественные нужды. После вчерашней стычки Серго совсем не дулся, наоборот, стал даже уважительнее относиться к Василию: то предлагал ему место поближе к теплой печке, то оборвал кого-то наглого, пытавшегося спихнуть на пожилого тихого мужчину уборку золы из печи.

Наконец состав стал замедлять ход перед остановкой, военные с облегчением выдохнули. Серго первый потянул за створку двери:

— Ну хоть перекусим, в животе уже кишки в узел от голода завязались.

Широкая дверь отъехала в сторону под его сильной рукой, все, кто стоял рядом, вытянули головы, чтобы посмотреть, куда добрался их состав, и замерли в ужасе. Вдоль железной дороги на деревьях висели сотни трупов, детских, взрослых, женских, черных, иссохшихся, их болтал на веревках ветер. Все деревья вдоль железнодорожного полотна были превращены в виселицы, мертвецы будто махали вслед поезду своими конечностями. От кошмарного зрелища все замолчали, позабыли об утренней болтовне, не в силах отвести глаз. Поезд едва тащился, и они могли рассмотреть каждую подробность: вот ворон клюет равнодушно глаза человеку в петле; вот висит то, что осталось от мертвой девушки, — длинная пышная коса на гниющем черепе без глазниц и пестрое платье с накинутым сверху платком; беременная женщина с огромным животом.

Когда закончились деревья, на которых висели трупы, показались строения, вернее, то, что от них осталось. Когда-то это было большое добротное село, а теперь черные обгоревшие руины. Вместо полей блестела чернотой разлившаяся река, которая после подрыва дамбы затопила селение, поля, колхозные строения: коровники, склады, мельницу. Черное, пахнущее гарью мертвое место — вот все, что осталось от населенного пункта. Даже вместо станции поезд встретила брезентовая палатка, где размещался дежурный, здесь шла работа: военнопленные в обмотках и тряпье валили оставшиеся деревья, чтобы хоть начать восстанавливать здание железнодорожной станции; еще часть пленных таскала на волокушах трупы, которые висели вдоль дороги, складывая их в огромную общую могилу. Серго с перекошенным ртом несколько секунд висел на запоре двери, а потом вдруг спрыгнул вниз, не дожидаясь остановки состава. Со звериным ревом он кинулся с кулаками на крайнего пленного, ударил по носу так, что во все стороны брызнула кровь, тут же схватил обломок камня и ринулся колотить пленных немцев.

— Горячий парень, ох, кровь в нем кипит, — покачал головой Василий Ощепков, но останавливать парня не стал. Он, как и остальные, не мог скрыть внутренней дрожи от увиденного ужаса. На поле боя остаются раненые и убитые, враги и свои, только это поле после боя, пускай и длиною в несколько километров. А сейчас перед ними тянулась без конца и края выжженная, разоренная земля, где не осталось ничего живого.

Когда вереница вагонов замерла на месте, вдоль состава побежал красноармеец, привычно выкрикивая во весь голос:

— Из колодцев, из водоемов пить запрещается, набирать воду запрещается. Вода отравлена гитлеровцами перед отступлением! Внимание! Покидать территорию станции запрещается. Внимание! Входить в лес запрещается! Территория вокруг станции заминирована, все источники воды отравлены! Воду и дрова дежурные получают на станции у коменданта. Горячий паек доставят в вагоны. — Особенно нетерпеливых он толкал обратно в вагоны: — Товарищи бойцы, заходите обратно! Повторяю, опасно выходить из вагонов. Территория заминирована, работы только начались! Дежурные, вдоль рельсов идите к палатке, там получите провиант, дрова и воду.

Ощепков и Шубин переглянулись: мертвая земля, не только превращенная в руины и братскую могилу, она еще и смертельно опасна; вода, земля — все немцы превратили в орудие убийства. Территория, где властвует только смерть.

У крайнего вагона раздался шум: женщина средних лет с винтовкой в руках тащила за рукав упирающегося Серго. Тот был покрыт кровью избитых пленных, руки до сих пор были сжаты в кулаки, разбитые об лица гитлеровцев. Навстречу ей спешил однорукий мужчина с красной повязкой на рукаве:

— Что случилось, докладывайте!

Женщина возмущенно дернула вперед Серго:

— Кинулся на пленных, давай мутузить. Пока все не полегли, не остановился. Вот что мне делать с ними теперь? Ишь, герой выискался.

Комендант станции ткнул целой рукой в сторону пленных, которые продолжали мерно тянуть самодельные волокуши, отправляясь за новой партией трупов:

— За такое и под трибунал могу отправить. Оставлю на станции до суда, будешь вместе с ними на равных работать, раз нас работников лишил. У нас план по трудодням и задача — в кратчайший срок восстановить для Красной армии станцию. Чтобы такие, как ты, могли попить, поесть, передохнуть перед передовой. А ты тут устроил самосуд.

Глаза Серго, налитые кровью, с ненавистью смотрели на коменданта:

— Трудодни?! Ты что, ты видел, что там?! Ты видел? Там трупы, мертвецы — дети, женщины, люди висят, как… яблоки на дереве. А после такого они тут ходят, дышат?!

Комендант налился багровым цветом, он схватился здоровой рукой за воротник полушубка:

— Я? Видел я? Я там висел, висел! Понял ты, щенок! Висел там со всеми, если бы не ветка гнилая, то и сейчас бы там висел. Жена там моя, дочка. Ты видел, видел беременную? Это дочь моя! Дочь! Поэтому они живут, — комендант выпустил воротник и ткнул пальцами в застывших в ужасе пленных, которые прислушивались к разговору: — Живут и будут жить и каждый день, каждый день будут платить за свои преступления. Сдохнуть — не страшно, страшно жить, как они! И ты меня не учи, парень, я знаю, как они будут каждый день за все отвечать! За все до конца своей жизни!

Люди вокруг молчали, не решаясь вмешаться в спор. Серго, угрюмый, в крови, застыл, не понимая, как вести себя дальше. Неожиданно тоненькая фигурка — вчерашняя медсестра, которую он удерживал у вагонов, — протиснулась мимо крепких мужчин.

— Пошли, пошли, — девушка подтолкнула Серго к санитарному вагону. — Надо промыть и дезинфицировать руки и лицо. Ну идем. Я сделаю необходимое.

У парня вытянулось от удивления лицо, но девушка была непреклонна. Она затолкала Серго подальше от любопытных взглядов внутрь вагона, где смочила бинт в миске с водой и принялась тщательно оттирать кровавые следы на лице, а потом на распухших костяшках кулаков. Серго с недоумением посмотрел на девушку:

— Ты чего? Я ведь вчера…

Но она поджала губы и продолжила процедуру. Серго залился краской:

— Извини, я дурак, идиот, баран.

Девушка вдруг покачала головой и строго сказала:

— Не надо так ругаться. При девушках нельзя такие слова говорить. Неприлично.

От стыда парень стал почти багровым, даже густая щетина не могла скрыть румянец:

— Прости. Я просто… в детдоме рос, потом в техникуме учился, а там одни мужики. Потом война. Некогда было… про слова учить.

А медсестра вдруг погладила его по густым кудрям тонкими пальцами:

— Ты хороший, справедливый и такой отчаянный. Ты себя береги, характер огненный. Манерам научиться можно, самое главное, что ты настоящий мужчина.

Теперь Серго покраснел от удовольствия, а от похвалы окончательно растерялся — подскочил, уронил металлическую миску, подхватил ее и кинулся к выходу. Только у двери опомнился:

— Я Серго, меня Серго зовут. А ты, тебя, то есть вас?

— Алевтина, вообще, все Аля называют. Ты тоже так зови, если хочешь.

Парень кивнул — хочу и выкатился из санитарного вагона. Кинулся со всех ног к своей теплушке, где уже его товарищи вовсю завтракали сухим пайком. Заварили густой чай, по кругу ходил коробок, полный соли, нарезанный крупными ломтями черный хлеб. Дежурный протянул парню его долю, но тот отмахнулся, кинулся к Василию:

— Разговор есть, товарищ сержант.

Ощепков, прожевав кусок, спросил:

— Срочно, Серго? Жениться решил?

А минер вдруг воскликнул:

— Решил, решил! Она такая, она… одна она такая, если не женюсь, то буду дурак полный.

Мужчины вокруг с удивлением наблюдали за горячим парнем, а тот, ошарашенный нахлынувшими чувствами, метался по вагону. Остановил его грохот сапог снаружи и громыхание двери. На насыпи стоял молодой мужчина в звании капитана, он представился:

— Комиссар десятого стрелкового корпуса, капитан Громов. — Он достал планшет с приказом. — Называю фамилии, берете личные вещи, выходите из вагона и строитесь.

Когда перекличка была закончена, капитан скомандовал:

— В первый вагон шагом марш, там ждите дальнейших распоряжений.

Шаги бойцов затихли, комиссар Громов забрался внутрь теплушки и задвинул тяжелую дверь. В полутемном пространстве остались два десятка крепко сложенных мужчин, в том числе и Шубин, Ощепков и Серго. Комиссар посуровел на глазах, обвел собравшихся перед ним бойцов глазами:

— Товарищи бойцы, вы направляетесь на сивашский рубеж. Ставка Верховного главнокомандования поставила задачу пятьдесят первой армии форсировать залив Сиваш, чтобы выйти в тыл врага и отвоевать позиции, которые помогут нам освободить Крым от армии Гитлера. Наш десятый стрелковый корпус сделает это первым, мы перейдем залив вброд, атакуем узлы немецкой обороны и займем этот рубеж. Ответственная и тяжелая боевая задача, но выполнимая! В двадцатом году товарищ Фрунзе со своими бойцами нанес удар по белогвардейцам. И мы повторим его подвиг! С Сивашского плацдарма начнется Крымская наступательная операция. Главный удар наступления Красной армии — Южный фронт, крымская группировка вермахта — 17-я армия!

Мужчины слушали его внимательно, никто не задавал вопросов. Комиссар еще долго говорил, сообщая о том, что ждет бойцов по прибытии на место боевых действий. Только когда уточнил: «Есть вопросы, товарищи бойцы?» — невысокий, пестрый от веснушек, как яичко, мужчина с соломенными волосами протяжно выдохнул и сказал:

— Товарищ комиссар, это что ж такое вокруг? Мертвая земля, ни домов, ни людей. Даже вода отравленная. Немцы все устроили?

Комиссар кивнул:

— Гитлеровцы при отступлении уничтожают все живое. Топят или сжигают населенные пункты. Взрывают, разрушают все дороги, отравляют воду в озерах и реках. Делают все, чтобы наши бойцы мучились от голода и холода, подрывают боевой дух наших солдат.

Серго выкрикнул со своего места:

— Да после такого мы их голыми руками на части рвать будем! Ненавижу их, буду резать как зверей!

Но комиссар его порыва не оценил:

— А вас, Ломидзе, я еще вызову на отдельный разговор. Комендант станции хочет написать на вас рапорт за нападение на военнопленных.

Мужчины вокруг зашумели, протестуя:

— Он все правильно сделал!

— Убивать их надо, вешать, как собак!

— Да веревку на таких еще тратить!

— Пускай отрабатывают свои преступления, дома строят, дороги! Люди вернутся, а им жить негде.

— Тише, товарищи, тише! — общий шум перекрыл голос комиссара. — Помните: на территории боевых действий важно соблюдать дисциплину и устав. Никакого самовольства без приказа командира! — он обвел собравшихся взглядом. — Капитан Шубин!

Глеб вынырнул из толпы:

— Я!

Комиссар кивнул ему:

— За мной.

На улице он отвел парня подальше:

— Товарищ Шубин, вас включили в состав двенадцатой ШИСБР. По прибытии поступаете под командование командира бригады капитана Артемова.

— Есть, товарищ комиссар, — по-военному ответил Глеб.

Но политрук Громов сказал еще не все, взгляд у него стал совсем тяжелым:

— Товарищ Шубин, перед началом форсирования залива Сиваш вы должны будете провести разведку. Выстроенный маршрут для переправы, объекты на полуострове и схема обороны. Согласно вашим данным будет проведено наступление на полуостров, атака пунктов обороны противника. Завтра в четыре часа состав прибывает на полустанок, оттуда грузовиками к деревне Строгановка. По прибытии вы выдвигаетесь на разведку местности на полуострове, — он протянул карту, сложенную в несколько раз. — Это карта местности с теми сведениями, что у нас есть. По прибытии в пункт назначения доложите ваш план действий командиру бригады, в разведку с собой подберите две единицы из личного состава бригады, — он сунул лист со списком. — Здесь те, кто находится с вами в вагоне. Если не будет кандидатур, то капитан Артемов сам примет решение, но, учитывая ваши заслуги и характеристики как командира разведгрупп, он разрешил вам самому формировать состав для рейда. Вопросы, капитан Шубин?

— Нет вопросов. Разрешите выполнять приказ?

Комиссар кивнул в ответ и пошагал дальше вдоль вагонов. А Глеб Шубин не торопился вернуться в теплушку, он развернул список — пробежался по нему глазами. Так и есть, Ломидзе Серго и Ощепков Василий вошли в состав ШИСБР. Капитан сложил лист бумаги со списком и решил поговорить со своими попутчиками, он успел их узнать хоть немного, пускай даже за такой короткий период. Конечно, у каждого свои минусы: Серго — слишком взрывной и сначала делает, потом думает, у Василия совсем нет опыта военных действий на передовой. Только в разведке командиру группы очень важно понимать характер своих ребят, чтобы предупредить возможные ошибки. А за сутки узнать характеры остальных невозможно, довериться случайному человеку — опасно. Боец может быть прекрасным стрелком, отличным сапером, но к ведению разведки быть совсем непригодным. Это служба для терпеливых и отчаянных, и здесь Ломидзе с Ощепковым смогут друг друга уравновесить.

Поэтому в вагон Шубин вернулся только тогда, когда дежурный прокричал об отправлении, а тепловоз дал три свистка. Капитан пробрался к своему месту в углу, здесь уже о чем-то секретничали Серго и Василий. Ощепков мягко поучал парня:

— Ну и что, Сережа, ну и что. Любовь — она для всех равна, решил жениться, значит, надо, сердце, оно не обманет, понимаешь? Оно всегда знает, что вот она — твоя женщина.

Серго нервно теребил щетину на щеках:

— Так и сказать: давай жениться? У нас сваты приходят, у родителей разрешение спрашивают, у старших в семье.

Ощепков вздохнул:

— На войне мы, Сережа. Тут мы твоя семья, я тебе как старший товарищ советую, не упускай своей судьбы.

— А если откажет?! — вспыхнул парень.

— Ну будешь злиться, обидно будет. Только обиднее, Сережа, если она ждет, думает о тебе, а ты не решишься, смалодушничаешь как последняя тряпка.

— Дядя Вася, страшно мне, — вдруг признался отчаянный взрывник. — Никогда так не боялся, я вообще ни черта, ни Бога не боюсь. В окоп к немцам прыгнул как-то раз, забросал их гранатами и назад. А тут так боюсь ее, Алю. Вернее, не ее, а что приду, а она губы подожмет, даст всем своим видом понять, что я дурак невоспитанный, при девушках слова плохие говорю.

Сержант успокаивающе похлопал его по плечу и вдруг пошел обходить парней в вагоне, спрашивая у них что-то вполголоса. Капитан Шубин опустился на скамейку рядом с понурым Серго:

— Что случилось?

Тот поднял на него полные черного огня глаза:

— Я на Але жениться хочу, на медсестре.

Шубин на секунду оторопел, он тут выбирает себе разведчиков для вылазки, а оказывается, кипят страсти в их вагоне. Обратно уже спешил Ощепков с чистым полотенчиком и опасной бритвой в руках:

— Ну вот, сейчас вода закипит, и приведем тебя в порядок. Предложение сходишь сделаешь, а завтра утром вас распишут в штабе. На передовой разрешают командирам регистрацию записывать. Главное, Сережа, сейчас тебя до скрипа отмыть, чтобы не стыдно было предложение делать. Эх, мыльца бы кусочек.

— У меня есть. — Шубин извлек из вещмешка подарок Михаила Снитко, отчего Василий просиял.

Он уложил вокруг шеи грузина чистую тряпицу и принялся колдовать над котелком с водой, взбивая подручными средствами пену для бритья. Несколько минут, и лезвие начало осторожно ходить по щекам Ломидзе. Сержант командовал:

— Надуй щеку, не шевелись, голову наклони.

Потом в ход пошел чей-то гребешок, даже чистый подворотничок нашелся вместе с катушкой ниток и иглой.

Глава 3

Через час Глеб с удивлением смотрел на аккуратного причесанного смуглого парня, который нетерпеливо топтался у приоткрытой двери, в нем трудно было узнать заросшего щетиной, озлобленного наглеца-минера. Ломидзе выждал немного, когда состав начнет замедлять движение на подъеме, и ловко вынырнул наружу, ухватился сильными пальцами за выступы обшивки, подтянулся и оказался на крыше вагона. Он прогрохотал сапогами по обшивке, перепрыгнул на соседнюю теплушку, потом на следующую и таким образом пробрался до санитарного вагона. Там уже отработанным захватом спустился вниз, навалился на дверь и сдвинул тяжелую створку. Он ввалился в вагон девушек под испуганные женские крики. С винтовкой в руках застыла в середине вагона пожилая женщина в медицинской форме:

— А ну, стоять! Руки вверх, или выстрелю!

Серго послушно поднял большие руки вверх, спокойно объяснил свое появление:

— Я к Але, мне поговорить надо.

Худенькая фигурка выскользнула из-за спин товарок:

— Серго! Ты снова хулиганишь!

Дуло винтовки опустилось вниз:

— Алевтина, это еще что за выходки?

Девушка шагнула и прикрыла худенькими плечиками парня от гнева начальницы:

— Простите, Тамара Геннадьевна. Он хороший, просто отчаянный. Я сейчас все исправлю, — она повернулась к Серго и зашептала: — Ты чего пришел? Как ты вообще сюда забрался, поезд же едет!

Парень покосился на десяток девушек, которые с любопытством прислушивались к их тихому диалогу, но решительный настрой его уже было ничем не сбить. Он вдруг вытянулся будто перед строем, прикрыл глаза, чтобы не выдать страха, который сжимался внутри тяжелым кольцом, и выпалил заготовленную фразу:

— Аля, выходи за меня замуж. Ты самая лучшая девушка на свете.

Алевтина так и застыла в шоке от его слов, она хлопала длинными ресницами, не понимая, что происходит. От долгого молчания у Ломидзе в груди будто что-то оборвалось, случилось, чего он так страшился, — девушка ему отказала, даже не посчитала нужным сказать «нет», до того он ей противен.

Начальница санинструкторов нахмурилась:

— Так, жених, давай к двери. Через полчаса остановка будет, шуруй к себе в вагон. Придумал тут любовь разводить.

От ее резких слов Серго совсем сник, он так и не посмел поднять глаза на Алю. Все было зря; и подготовка, и бритье, — а он глупый и наивный, что решил сделать предложение девушке, которая запала ему в душу своей добротой. Парень сделал шаг к двери, сейчас ему больше всего хотелось исчезнуть из вагона, а не сгорать от стыда. Он решил, что не будет ждать станции, а вернется к себе тем же путем, что и добрался к санитарному вагону, — по крышам. Вдруг Аля шагнула следом и удержала его за рукав полушубка:

— Стой! Я согласна.

Десятки глаз теперь смотрели на Алю, а она, сама удивленная своим решением, снова повторила:

— Я согласна стать твоей женой, Серго.

Девчата из санбатальона так и ахнули, а суровая Тамара Геннадьевна вдруг с удивлением поняла, что у нее по щекам бегут слезы. Она провела ладонью по глазам и повернулась к своим подчиненным:

— Так, чего уставились, давайте по местам, зубрите дальше, какие бывают раны и перевязки. Потом тренироваться будете. — Она повернулась к парочке у двери: — А у тебя, Алевтина, полчаса, вон туда идите, в угол. Раз уж замуж собралась, хоть познакомься с женихом своим поближе.

Влюбленные шагнули в темный угол и опустились на лавку, смущенные общим вниманием, они боялись шелохнуться или сделать лишнее движение. Наконец Серго зашептал прямо в маленькое ушко:

— Завтра распишут нас прямо в штабе, я рапорт подам. Какая у тебя фамилия?

— Птицына, — выдохнула Алевтина, она сама до сих пор не верила в происходящее и смущалась от того, что этот здоровый и такой напористый парень в секунду стал ее женихом. Она осторожно коснулась пальчиком шрамов на щеке Серго, которые теперь были видны на выбритой до синевы коже. В ответ парень осторожно обвил тонкие плечики своей рукой и прижал к себе девушку так, что ее голова оказалась у него на груди. Так они и проехали оставшиеся полчаса до станции, не обменявшись и словом, только касались друг друга, ощущая, как разливается внутри тепло от нежности и непривычного ощущения счастья.

В свой вагон Серго Ломидзе вернулся притихший, его смуглое лицо и черные глаза светились от внутреннего света. Ощепков сразу понял, что произошло, и тихо поздравил парня:

— Молодец, Серго, это по-мужски!

Тот кивнул и уселся на пол на своем месте, скрутился в калачик, пряча от войны и смерти то, что согревало его изнутри. Василий не трогал его, понимая, что происходит сейчас в душе у парня, который нашел свою любовь в этом жутком месте, на выжженной дотла земле, на территории, где царствует смерть, собирая каждый день свою дань — жизни бойцов обеих армий.

Капитан Шубин обратился к Ощепкову:

— Василий, мне с вами посоветоваться надо.

Тот охотно откликнулся:

— Конечно, Глеб, давай говори, о чем думаешь. Тоже жениться надумал?

Но разведчик покачал головой, лицо его было серьезным — не до любовных историй:

— Вы в списках двенадцатой штурмовой бригады. Перед нами поставили задачу первыми перейти через залив и атаковать немецкие позиции на острове. Перед наступлением надо провести разведку, это поручено сделать мне.

— Ты разведчик, — осенила Ощепкова догадка.

Шубин, соглашаясь, кивнул и продолжил:

— Да, и мне нужен отряд, чтобы провести вылазку на территорию врага. Вы владеете рукопашным боем, умны, можете себя контролировать. Я уверен, что будете полезны в разведгруппе.

Василий сразу уточнил:

— А кого еще выбрал, Глеб? Серго, наверное?

Шубин подивился, как быстро его понял сержант, и кивнул в ответ. А Ощепков вслух озвучил сомнения, которые мучили разведчика:

— Он горячий парень, не всегда думает перед тем, как сделать. Но ведь минер, с оружием обращаться умеет, отчаянный. С наградами, значит, хватает головы от немца уберечься, — мужчина вдруг просиял. — А знаешь, Глеб, ты, наверное, коришь себя за то, что парень только влюбился, жениться собрался, а ты его в разведку отправляешь, на опаснейшее задание?

Шубин кивком подтвердил, что Василий угадал его мрачные мысли. Но мужчина покачал головой.

— Ты не вини себя, капитан. Смерть, она везде, повсюду, от шальной пули можно погибнуть, от болезни, от голода. Хорошо, что Сережа наш женится, ему любовь защитой послужит. Лишний раз не будет глупо рисковать, о жене подумает. А еще защита у него будет, она же о нем днем и ночью будет думать, переживать, и вот эти мысли, они, как щит, уберегут нашего Серго.

С этой точки зрения капитан Шубин не думал, собираясь взять минера в свою разведгруппу. Но Василий опять нашел слова, от которых стало легче. И Глеб подвинулся поближе, так чтобы лунный свет из щелей окна падал на карту, шепотом объяснил:

— Это карта местности. Вот эти черные метки — узлы обороны противника. Нам надо пройти через залив, — его палец за секунду прошелся по голубой полоске. — А потом в темное время суток обойти все заслоны и огневые точки, найти там слабые места, вычислить количество личного состава, какое оружие у немцев есть на вооружении. Согласно этим сведениям будет выстроена тактика наступления всей бригады. Как будут действовать отдельные батальоны пехоты и техника.

Ощепков, который внимательно смотрел на пометки на карте, вдруг остановил его:

— Глеб, переправу придется строить, здесь десятки километров и глубина везде большая. Тяжелую технику, например танки, не переправить на лодке.

Тот с удивлением взглянул на мужчину, а Василий пояснил:

— Я же инженер, Глеб. Всю жизнь строю дома, мосты, дороги. На заводе потом вот работал, там линию производственную разрабатывал. По этому проливу не так легко пройти, на карте выглядит как голубая ленточка. А на самом деле — это море. Ледяное море. Если вброд идти, человеку без груза понадобится не меньше двух часов, чтобы добраться от берега до берега. И еще какое там дно? Песчаное, каменистое? Ты знаешь?

Ощепков задумался, потом сказал:

— Я со второй женой ездил в Крым. Там илистое дно на многих пляжах, море цветет от водорослей. Думаю, и Сиваш тоже с мягким грунтом, без твердых пород. Иначе давно бы соорудили переправу, еще до войны.

— И что делать? Не сможем переправить военную технику на полуостров по воде?

Но Василий уже задумался. В его голове мелькали чертежи и расчеты.

— Есть возможность, но нужно будет устраивать что-то наподобие насыпи для железной дороги. Такую технологию укладки используют на болотистых участках. Но и усилий требуется много, сложно это и долго, — он очнулся от своих размышлений. — Но пока рано говорить, делать выводы. Я с тобой, капитан. В твоей разведгруппе, сам лично исследую залив и почву. Что от меня требуется, рапорт подать?

— Нет, я сообщу командиру бригады, — сказал Шубин. Они вернулись к карте, и Глеб продолжил объяснять: — Вот здесь есть крупное укрепление, потом еще на левом фланге и правом. — Черные прямоугольники окопной системы расходились полукругом на несколько километров, повторяя береговую линию. — Основной узел в деревне Дмитровка, туда мы проберемся сразу после того, как форсируем залив. А потом надо будет исследовать еще эти огневые укрепления. Но это уже будет по отдельности. Вам одному придется пройти больше десяти километров, наблюдать в засаде, собрать сведения, а потом вернуться обратно к месту сбора группы. Это огромные усилия, товарищ сержант. Сутки на ногах, в холоде, без еды и даже воды. Выдержите, Василий?

Но Ощепков ласково улыбнулся Глебу:

— Не сомневайся во мне, капитан. Тело и дух у меня закалены, если говорю, что сделаю, значит, сделаю. Так уж воспитан, слово дал — держи. А к трудностям я привычен, не смотри, что голова седая, выдержу все.

Глебу было стыдно, что он усомнился в терпении Ощепкова, но все же было и страшно, вдруг Василий не понимает до конца, на что дает согласие. Все-таки человек не военный, вернее, никогда не бывавший на передовой, да еще в вылазке на территории врага, может и не понимать, что его ждет. Но от мужчины исходила такая уверенность, что все получится, что и сам Шубин понял — действительно, он правильно сделал, взяв в разведгруппу Ощепкова. Оставалось только поговорить с Серго.

Тот внимательно выслушал рассказ разведчика и закивал:

— Я согласен, согласен! Только у меня одна просьба! Попросите комдива, комбрига, чтобы поженили нас с Алей до вылазки.

Глаза у него горели таким огнем, что капитан Шубин пообещал:

— Конечно, я поговорю и рапорт подам, чтобы вас завтра же утром расписали. Давай я тебе объясню план действий.

До утра три разведчика сидели над картой, исследуя каждый миллиметр бумажного листа, вырабатывая четкий план действий. Все осложнялось тем, что на побережье полуострова их ждала степная местность, где трудно укрыться от наблюдения немецких дозорных. Шубин принял решение:

— Никаких маскировочных халатов, снег еще толком не лег, земля коричневая и бурая от старого ковыля. Наденем плащ-палатки и сверху закрепим маскировку из травы и колючек, чтобы слиться с местностью. Тогда можно будет выиграть несколько часов, выдвинуться засветло. Выставим вешки, по ним будем возвращаться назад. Утром, пока вы будете в штабе, я постараюсь найти местных, кто рыбачит на заливе и знает, есть ли там неглубокие проходимые места.

Обсуждение они закончили почти на рассвете, когда печурка в вагоне почти погасла, отдав все тепло в помещение. Троих разведчиков сморила дрема. Каждый из них видел свой сон: Серго Ломидзе улыбался при виде любимых глаз Али, Василию Ощепкову привиделась вся его огромная разношерстная семья, сидевшая за общим столом, а Глеб Шубин купался в теплом ласковом море, горизонт которого сливался с голубым небом.

Но встретило их южное побережье хмурым небом, набрякшим от серых туч. Дул пронзительный влажный ветер, строй продрогших молчаливых военных терпеливо ждал, пока их разделяли по спискам на бригады и отделения. Шубина уже тоже ждал командир бригады, настоящий богатырь, высокого роста, с широкими плечами и крупными чертами лица. Капитан Артемов внимательно выслушал его донесение и кивнул:

— Ломидзе — лучший подрывник, а Ощепков — инженер и рукопашник, умеешь ты людей выбирать, разведка. Но обещал тебе дать право самому набирать себе группу и слово сдержу. Только прошу, действуй аккуратно, действуй головой. В бригаде каждый человек на счету. Идем, покажу тебе наш арсенал.

По пути они зашли в штаб, где Шубин вручил рапорт комдиву. Тот с недоумением прочитал текст и сказал:

— Расписать Птицыну и Ломидзе. Что за срочность такая? Я могу, конечно, приказ о регистрации браков имеется. Но первый раз с таким встречаюсь. К чему такая поспешность?

За Шубина ответил командир ШИСБР:

— Через три часа Ломидзе в составе разведгруппы идет форсировать Сиваш, товарищ комдив.

А тот вдруг расплылся в улыбке, махнул рукой:

— Зовите ваших жениха с невестой, оформим брак. Эх, любовь, она такая, сильнее смерти, сильнее войны.

И эта скромная регистрация состоялась. Прямо в огромной палатке, по брезентовым стенам которой колотил ветер, стояли смущенные от всеобщего внимания Алевтина и Серго. Свидетелей их торжества было немного: командир дивизии, его ординарец, который печатал приказ на машинке, пока молодые слушали поздравления командира, да Василий Ощепков, он скромно стоял поодаль, мысленно подбадривая оробевшего Серго. Но комдив искренне похвалил пару:

— Молодцы, так и надо. Назло фашистам, назло войне строить советскую семью. Победа настанет, и заживете, детишки пойдут. Жених — герой, а невеста — красавица! Поздравляю вас, товарищи!

После скромной церемонии они вышли на улицу, где ледяной ветер раскидал кудри Серго, стал щипать нежные щеки Али. Парень сунул ей в руки приказ о регистрации брака:

— Вот, пускай у тебя хранится.

— Почему? Ты куда сейчас, в лагерь? — девушка мгновенно почувствовала, что впереди ее теперь уже мужа ждет опасность.

Серго покачал головой:

— Нет, в разведку, на тот берег. Так надо.

Она не стала ругаться или плакать, только кивнула и серьезно сказала:

— Я ждать буду тебя. Всегда.

Серго развернулся и пошагал по широкому степному пятаку прибрежной территории, где на горизонте серая масса травы сливалась с ледяным зимним заливом. Он не оборачивался, не смотрел назад, чтобы не увидела юная его жена слезы на глазах героя. Потому что шел минер и понимал, может, никогда больше не увидит своей красавицы-жены, но звал его долг бойца и воина Красной армии, долг перед Родиной.

Тем временем в одной из палаток, из которых был разбит лагерь в трех километрах от прибрежной линии, капитан Артемов показывал разведчику военное снаряжение бригады:

— Гранаты, автоматы, здесь взрывчатка и огнеметы. Снайперские винтовки, пулеметы ручные и станковые с опорами. Еще в составе сейчас разгружают противотанковые средства, мины. В условиях боя используем для каждого бойца вот такой бронежилет — стальной нагрудник. Выбирай, Шубин, что вам пригодится. Любое вооружение без ограничений. У тебя Ломидзе с любого вида взрывчаткой работает.

Но Глеб покачал головой, выбрал только три широких острозаточенных ножа:

— Пока пригодятся только они. По воде пойдем, любое оружие намокнет, так что избегать столкновения с противником будем всеми силами. Задача — собрать информацию о фортификациях, количестве техники, огневых точках.

— Верно мыслишь, капитан, — кивнул Артемов. — Чем раньше вернетесь, тем быстрее начнем наступление. Пока на Дмитровке, по нашим сведениям, самый слабый фланг линии обороны, оттуда начнем действовать, углубляясь внутрь полуострова. По твоему маршруту пехота пойдет, на лодках перевезем орудия и будем держать рубеж. Поэтому так Ощепков нам важен, он инженер. Он знает, как соорудить переправу в короткие сроки, чтобы пошла тяжелая техника — артиллерия, танки. После создания переправы мы сможем нанести удар и разгромить крымскую группировку, 17-ю армию Гитлера. Это еще один прорыв Западного вала. Понимаешь, капитан, как важно атаковать и нанести очень точно удар?

— Понимаю, товарищ командир, — Глеб смотрел в щель между двумя краями брезентовой палатки на серую бескрайнюю воду. Она не была спокойной, не манила прохладой, как в летний день. Наоборот, ее свинцовая поверхность кипела ледяными фонтанчиками под каплями мутного тоскливого дождя, вызывая содрогание во всем теле при мысли, что скоро придется окунуться в эту ледяную массу. Поэтому разведчика сейчас не интересовало оружие, богатый арсенал только помешает проходить сложное препятствие, еще и длиною в несколько километров. Он повернулся к командиру. — Здесь есть местные, кто проходил залив? Мне надо узнать, есть ли брод или нам на лодке преодолевать это расстояние?

Артемов тоже мрачно смотрел на стальную полосу залива:

— Гнилое море, так его местные называют… Дно — ил, глина. Грязь из соли, сгнивших водорослей, во время прилива высота бывает выше двух метров, а так — по пояс, по грудь, но ямы, провалы, вода соленая разъедает кожу, — командир штурмовой бригады с надеждой смотрел на своего подчиненного. — Нам надо попасть на полуостров, капитан, во что бы то ни стало. У меня лучшие бойцы, нас ничего не остановит, только дай наводку, — он накинул на себя плащ-палатку. — А насчет местных… Есть тут старик один, Оленчук. Он еще с товарищем Фрунзе Гнилое море проходил, чтобы белогвардейцев из Крыма выбить.

Шубин вскинулся от неожиданной новости:

— В какой избе живет? Я к нему! Товарищ командир, хочу засветло выдвинуться как можно быстрее! Из-за непогоды фашисты не сунутся к берегу, я уверен, они отсиживаются в тепле. Шторм, дождь и ветер — лучшая маскировка. Маскхалаты тут не помогут, снега нет, оружие в воде мы сгубим. Ничего с собой не взять, кроме ножей. Фонари использовать опасно, на открытом пространстве залива нас будет видно на десятки километров, часовые мгновенно поднимут тревогу.

Артемов согласился с разведчиком:

— Опасно, очень опасно. Вы без оружия на открытой местности — лучше мишени и не придумать.

— Нужны колья и крепкая веревка, чтобы ставить вешки, — решил Глеб. — Это все, что понадобится. Возвращаться будем так же завтра днем или к вечеру.

— Ночь на подготовку, переход через залив и утром — в атаку на немецкие позиции, — командир штурмовиков решительно тряхнул большой головой и развернулся к выходу. — Сейчас отдам приказ, колья приготовим и веревку, через час все будет готово для вылазки, ребята у меня шустрые. А ты пока к Оленчуку сходи, вдоль всех домов до самого края.

На улице Шубин плотнее запахнул плащ-палатку, защищаясь от ледяных, пронизывающих порывов ветра вперемешку со стеной мороси, и двинулся по улочке. За несколько минут он прошел пустынную улочку из десятка домов, часть из которых была превращена в руины от попадания немецких снарядов или сожжена отходящими войсками вермахта. У крайнего дома разведчик толкнул калитку и прошел по мокрым камням, которыми была выложена дорожка к крыльцу. Дверь в сенки почти сразу отворилась, на пороге в разведчика внимательно всматривался крепкий, продубленный морем почти до черноты старик. Он начал спускаться вниз по ступеням, тяжело опираясь на сучковатую палку.

— Денек добрый, товарищ капитан. Давно вас жду, — старик на ходу просунул руки в брезентовую накидку. — Идемте к берегу, сразу покажу дорогу по нашему Гнилому морю. Боятся его, опасным считают, а нам оно — дом родной. Всю жизнь я тут прожил, кормился Сивашом, его дарами. Соль добывали и грязь с его дна, лечебная она, от многих хворей помогает.

Старик, хоть и опирался на палку, но шел к берегу залива уверенно и споро, будто не замечая потока из воды и ветра, который рядом с серой массой воды усилился — рвал во все стороны одежду, волосы, хлестал по лицу и заливал глаза ледяной влагой. Он остановился возле двух огромных валунов, утопленных в воде, — о них разбивались набегающие волны, — и указал пальцем в просвет между черным камнями:

— Отсюда по прямой, воды будет по грудь, сейчас прилив и дожди. В засуху тут по колено можно идти, но сейчас воды много, придется потерпеть. Прямо километр, потом начнет скользить земля — это пошла грязь, постепенно уходите влево, не резко, — дед показал большими размашистыми шагами, как следует идти. — Девять шагов прямо, на десятый — левее сдавай. Вода будет убывать, станет по колено, заболотится. Ил, грязь, гниль пойдет. Вот по гнили до самого берега, ты его издали приметишь, только сворачивай левее снова. Там берег пологий, вроде как удобный, а море совсем близко, грязь размывает водой — не выбраться по этой склизи наверх. И ям под водой не видно, они кругом, ямы у берега — лечебная эта грязь, ее да соль местные собирали на продажу. Лучше уходите к крутому подъему, там бережок, как чуб, нависает, до него Сиваш не дотягивается. Земля промерзла, сможете выкарабкаться наверх.

Шубин вспомнил голубую полоску залива на карте:

— Если напрямую идти, километра три будет?

Дед кивнул, но тут же нахмурился:

— Да, но напрямки опасно, там глубина, ухнете по грудь в самую ледь. Слева помельче Гнилое море: где по щиколотку, где по колено. Не потонешь, — он вдруг улыбнулся. — Но грязюки целебной нахлебаешься, на всю жизнь здоровья хватит. — Старик внимательно всмотрелся в лицо разведчика. — Сколько вас человек?

— Трое.

Оленчук дал совет:

— Свяжитесь веревкой в сцепку, если кто упадет или провалится в солевую яму, то вытянуть можно. Самая высокая вода — по грудь, если на прибыль пошло, то не туда свернули, левее дайте, чтобы на мелкоту вернуться.

— Спасибо, спасибо вам, — тепло поблагодарил разведчик старика. Хоть и выглядел сивашский залив для него по-прежнему огромной ледяной массой, опасной и беспощадной, но теперь перед ним был живой, настоящий человек, который нашел дорогу в этой опасной пучине, а значит, и он со своей разведгруппой сможет преодолеть залив.

Капитан Шубин вернулся к палатке ШИСБР, где уже сновали бойцы. Возле палатки лежала гора кольев и бухта веревки. С вещмешками, укутанные в плащи, ждали Шубина его ребята — Ощепков и Ломидзе.

Одна из фигур, что обтесывала колья, отделилась от стены. Это оказался богатырь Артемов, он махнул рукой и указал на вход в палатку, предлагая войти. Шубин позвал за собой и остальных членов группы. На входе мужчины с наслаждением откинули капюшоны — наконец они оказались в укрытии, где нет мороси, что сыпется на лицо без остановки. Минер Ломидзе в восхищении присвистнул при виде горы оружия и взрывчатки:

— Вот это подготовка.

Но Шубин остановил его:

— Только ножи, больше ничего не берем. Проход по водной преграде без оружия и боеприпасов. Наша задача — разведка. Выбирайте.

Артемов вполголоса спросил:

— Ну что, побеседовали с Оленчуком?

Глеб кивнул:

— Да, товарищ командир, прошу разрешить начать операцию. Дорогу узнал, снаряжение готово, только свяжем палки, чтобы тащить их веревками по воде за собой. К вылазке на территорию врага готовы.

Артемов кивнул:

— Кодовое название «Гнилое море». Приступайте, капитан.

На берегу залива притихшие штурмовики провожали взглядами три фигуры, связанные в единую цепь длинной веревкой. Первым шел командир — Глеб Шубин, за ним следовал Ломидзе, а замыкал шествие Василий. К поясу каждого бойца была привязана охапка с кольями для установки вешек, которые должны были обозначить будущий маршрут. Глеб сделал шаг, второй, третий: ледяная вода тисками охватила тело, хлынула в сапоги, пропитала одежду; его начал бить озноб; на несколько секунд от жуткой боли в каждой мышце, от холода, что каленым железом прожигал тело миллионами стальных иголок, разведчику показалось, что затея их страшная и опасная. Нет никакой дороги, они останутся навсегда в этом черно-сером заливе, в Гнилом море. К ощущению холода добавилось жжение в ногах, от соли щипало кожу, глаза разъедало брызгами грязной жидкости Сиваша. Несколько раз Шубин с тревогой оглядывался — как там его товарищи? Если сержант Ощепков мгновенно нашел баланс, он загребал руками и помогал себе покачиваниями вместе с волнами, то Серго растерялся под натиском огромной массы воды. Он крутил головой, пытаясь увернуться от брызг, бьющих в лицо, широко раскрывал рот, опасаясь, что сейчас захлебнется. Глеб дернул веревку и показал жестом — втыкай вешки, хотя он сам планировал первым начать это делать, чтобы обозначить метки для будущего маршрута. Только сейчас он оставил это на минера, чтобы тот отвлекся на другую работу и перестал опасаться борьбы со свинцовой тяжестью Гнилого моря.

Они шли по пояс в воде, с трудом передвигая ноги в толще воды. От Сиваша исходил могильный холод, он сжал их в студеных равнодушных объятиях, отчего хотелось смириться и расслабить тело, скользнуть на дно и успокоиться там навсегда. Но они шли через эту ледяную массу, двигались с одной мыслью — вперед! Серго отсчитывал триста шагов и втыкал со всего размаху вешку, чтобы острый конец прочно ушел в мягкое дно, скованные холодом руки плохо его слушались, но он рычал, как зверь, при движении, и это помогало хоть на несколько секунд ощутить свое стылое тело.

Вода стала резко убывать, все ниже и ниже, пока не осталась плескаться мутной жижей чуть ниже колен. Отступила ледяная вода, но теперь ветер продувал насквозь тела военных под мокрой одеждой. А под ногами заскользила грязь — смесь из ила, грунта и соли. Она чавкала, налипала на сапоги жирным слоем и жадно втягивала в себя при каждом шаге. Теперь Глеб сам начал терять равновесие, при каждом шаге он то падал на колени, то заваливался вбок, проезжая лицом по густой грязи. Наконец сообразил и принялся втыкать колья, чтобы помочь самому себе удержаться на ногах. В голове отсчитывались шаги, так было легче уговорить себя не упасть в это жидкое черное месиво, чтобы передохнуть хоть секунду от стылого холода и пронизывающего до костей ветра. О том, что они живы, еще не застыли от холода, еще чувствуют что-то в этом ледяном кошмаре, напоминало только хриплое дыхание, теплым облачком оно вырывалось изо ртов разведчиков. Сами они превратились в черные силуэты из-за грязи, облепившей тело, каждый уже несколько раз упал в жидкую скользкую кашу, и теперь по болотистой равнине ползли три согнутых от резкого ветра, терзающей их боли черных фигуры.

Шубин поднял голову: впереди серое месиво разрезали ломаные черные линии. Берег! Глеб, как и научил старик, направился левее, там, где береговая линия вздыбилась рваным холмом и нависла над Гнилым морем. Само море уже превратилось в бесконечное болото, ноги утопали по щиколотку в хлюпающей топи из земли, гнилых водорослей и морской воды. Каждый шаг давался с трудом, разбухшие от воды сапоги присасывала жидкая грязь, будто желая оставить разведчиков в этом месте навсегда. Шубин повернулся назад, как раз когда Василий Ощепков развязал свой моток, чтобы достать последние колья на вешки. Командир остановил его:

— Оставь их нам, будем опираться как на клюку!

С палками дело пошло легче, они отталкивались от дна и так преодолевали мощную силу заболоченной земли. И хотя пологий берег манил своей близостью, казалось, вот еще пара сотен метров — и они смогут выбраться из скользкой чавкающей трясины. Шубин следовал советам старика, он забирал все левее и левее, делая крюк по небольшому грязевому карьеру, чтобы подобраться к более крутому подъему. Лицо стянуло от подсыхающей грязи, на ветру толстый слой превратился в маску, прижег кожу и, казалось, грыз ее обжигающей болью из-за едкой морской соли.

Наконец добрались до основания изрезанного выступами берега. Глеб со всей силы ударил колышком, но его острие отскочило назад, до того земля оказалась замерзшей. Еще удар, еще! Комки грунта полетели в стороны, острие вошло в землю, зацепилось, и палка повисла рычагом в обрывистой стене берега. Глеб навалился на нее всем телом, чтобы еще сильнее вогнать в железную мерзлоту, от усилий телу стало теплее: кровь быстрее побежала по венам, ноги и руки налились силой; плечи распрямились, а голова заработала яснее. Он понял — надо двигаться как можно быстрее, чтобы согреться. Командир повернулся назад и просипел севшим голосом:

— За мной, вперед, вверх. Работайте палками!

Они начали карабкаться вверх, помогая себе кольями. И замысел Шубина сработал: крутой берег теперь скрыл их от ветра, а быстрое движение вверх, резкие усилия разогнали застывшую кровь. На крутой обрыв они выбрались хрипящие, задыхающиеся от напряжения, но уже живые, с бурлящей силой внутри. Они прошли Гнилое море и остались живы!

Глава 4

На берегу они несколько минут оглядывались по сторонам, пытаясь отыскать хоть какие ориентиры. Но через серую завесу дождя почти ничего не было видно. Шубин поплотнее запахнул плащ-палатку, чтобы сохранить остатки тепла в теле, хотя она и превратилась в тяжелый полог из грязи, шепотом отдал приказ:

— Сейчас выдвигаемся в восточном направлении до Дмитровки. Там обследуем деревню, потом разделимся и проведем разведку на разных квадратах. Идем.

Они снова двинулись цепочкой друг за другом, шли в темноте, стараясь не обращать внимания на холод, высматривали хоть какой-либо огонек или признак жизни. Но на пустынном берегу на несколько километров открытого пространства царил только ветер: он гнул источенный, засохший ковыль, рассыпал по земле пригоршни мороси. Когда стало понятно, что вокруг ни души, они ускорили шаг. На ходу стучали сапогами о камни, сдирали присохшую грязь с одежды. Неожиданно капитан Шубин вскинул руку, подал сигнал — стоять! Он втянул носом воздух: так и есть, чувствуется дым от топящейся печи. Совсем рядом люди и жилье, но для их разведгруппы это означало теперь, что нужно действовать осторожнее. Глеб выдвинулся вперед, на ходу отдавая приказ:

— Я иду впереди, вы на расстоянии десяти шагов по флангам. Каждый внимательно ведет наблюдение по своему флангу. Любой звук, отсвет, движение — останавливаемся.

Уже через несколько метров запах натопленной печи стал еще сильнее, послышались голоса людей. Шубин шел медленно, вслушивался, но понимал, что звучит не немецкая речь. Он совсем остановился, Ощепков приблизился и зашептал:

— Товарищ командир, местность пошла на подъем, чуете, как сапоги опять скользят по грязи? Еще несколько метров, и можем столкнуться с немецкой охраной.

Шубин кивнул, с их места был виден только белесый дымок над домами. Он предложил:

— Действуем так. Сейчас я выбираюсь наверх, вы пока ждете здесь условного сигнала. Я брошу два камня — это значит, что периметр свободен от охраны. Вы по своим флангам тоже подходите ближе и двигаетесь в разных направлениях, обходите деревню. Считаете технику, запоминаете место ее расположения, потом вместе составим общий план укрепления. Если брошу один камень, то населенный пункт под сильной охраной. Я вернусь обратно, и решим, как провести разведку с помощью другой тактики.

Перед тем как исчезнуть за возвышенностью, Шубин еще раз обратился к своим бойцам:

— Если не будет сигнала и до рассвета не вернусь, уходите по вешкам назад к нашим.

Серго воскликнул:

— Нет, мы вас не бросим!

Но командир просипел:

— Это приказ, — и его фигура слилась с землей.

Пригнувшись, он вскарабкался на небольшой холм. Почти сразу перед ним выросли заграждения, дощатые заборы, в которых зияли дыры словно от вырванных зубов. Фашисты, что засели в деревне, явно не ожидали нападения с береговой линии, этот край деревни не был укреплен. Охранник и бочка с небольшим костром были выставлены только через несколько домов, там уже стояли грузовики с брезентовыми бортами. Шубин развернулся и почти скатился по грязи назад, к нему сразу бросились товарищи:

— Товарищ командир, что там? Уходим?

Но капитан замотал головой, отчего с его волос из-под шапки полетели ошметки грязи:

— Этот край деревни совсем без охраны, можно смело подбираться к домам. Я пересчитал грузовики, но надо понять, что в них. Подозреваю, что оружие или динамит. Надо снять часового, проверить машины, потом его тело оттащить сюда к холму, чтобы выглядело как дезертирство, пускай думают, что солдат сбежал. Один человек греется у костра, остальные, скорее всего, в машине, они нарушают приказ командира и прячутся от непогоды.

Ломидзе сверкнул черными глазами:

— Товарищ командир, можно я сниму часового?

Но Ощепков опередил его:

— Тут тихо надо действовать, Сережа, прибереги свою силу для боя. Товарищ командир, я нейтрализую часового.

— Хорошо, это задание на вас, Василий… Серго, мы с тобой идем в обход вокруг деревни. Левый фланг бери, но не по краю. Рискнем, пока непогода, никто носа не высунет на улицу. Пробираемся прямо между домами. Нужно запомнить каждую деталь — какое расстояние до домов, установлены ли орудия, габариты дома. Ширину проходов, любые заграждения.

— Понял, товарищ командир, — Ломидзе уже был готов отправляться в путь, внутри парня все кипело от горячего желания забраться как можно глубже во вражеское гнездо.

Ощепков перехватил его локоть перед тем, как начать подъем вверх по склону:

— Сережа, не лихачь, думай, а потом действуй. Про жену помни, ждет она тебя.

Тот, испытывая благодарность к старшему товарищу, тепло ответил:

— Дядя Вася, без единого звука пройду всю деревню.

В серой, шуршащей бесконечным дождем Дмитровке спал сладко весь личный состав подразделения 41-го корпуса 17-й армии южной группировки Гитлера. Натопленные печи, стук капель по крыше убаюкивал, заглушал звуки войны и тревогу от того, что совсем рядом, через несколько километров водной глади растянулась полоса уже советской территории, отвоеванной у вермахта после долгих ожесточенных боев. Поэтому никто и не заметил, как советские разведчики прошли по улочкам деревни каждый в своем направлении.

Серго Ломидзе сначала старался двигаться бесшумно, но потом понял, что никто не реагирует на его шаги. Он осторожно пробирался от дома к дому, отсчитывал метры между простенками и внимательно рассматривал каждый силуэт во дворе — не превратили ли немцы баню или сарай в огневую точку, обустроив там гнездо для пулемета или миномета.

Тем временем Глеб Шубин стоял на месте, он успел пройти лишь сотню метров, как впереди заскрипели доски старенького крылечка. Он прижался к бревнам строения, благо маскировка из грязи делала его почти незаметным в темноте. Совсем рядом снова раздались шаги, кто-то чиркнул зажигалкой, заговорили по-немецки:

— Что, не спится, вахмистр?

— Чертов дождь, от сырости крутит все суставы. Вот вышел покурить, хоть так полегче. Сейчас бы наливочки, бабу под бок, вмиг бы все прошло. Застряли на этом чертовом острове посередине моря. Никогда не любил все эти моря и океаны.

— Ну, не надо ворчать, вахмистр. Раз уж не спится, может, сходите к крепости и проверите этих глупых румын. Они так недоразвиты, что приходится ходить каждый час и будить их, так и норовят завалиться спать внутри здания.

— Нет уж, от дождя и сырости меня совсем скрутит. Да и вы плюньте на это глупое занятие, Алоиз. Потом будете, как я, мучиться ревматизмом, кому нужна чертова крепость сейчас, ночью? Русским? Если они будут наступать, мы услышим их приближение за десятки километров. Да и как они проберутся сюда на полуостров — кругом дурацкое море. Вода вокруг, я сам скоро превращусь в воду.

Его собеседник откашлялся, неуверенно затоптался на крыльце, шурша плащом. Судя по звукам, вахмистр вернулся в тепло дома, а дежурный офицер все еще стоял на крыльце, не решаясь шагнуть в темноту проулка. Дождь лил редкой стеной, и от его ледяной сырости хотелось забраться в тепло и забыть про все приказы. Что и сделал дежурный, он тихо чертыхнулся, развернулся и исчез за деревянной дверью в теплой избе.

Шубин с облегчением выдохнул, но тут же скользнул сам в черный проулок, куда не пошел немецкий офицер. Теперь стало понятно, что за речь они слышали, — деревню охраняют румынские союзники Гитлера, отдельная часть, а значит, и правда генералы не ждут в этом месте нападения Красной армии. Лишь выставили небольшую охрану из румынских солдат под контролем немецких офицеров. Но что это за крепость, о которой говорили военные? Ее надо найти и оценить, что там находится. И Шубин двинулся по пустому проходу между домами, он несколько минут шел от постройки к постройке, пока не вышел на пустое пространство, где уже заканчивалась деревня. И сразу понял, о какой крепости говорили немцы. Деревня раньше, видимо, выращивала что-то, так как от окраины к небольшой горе тянулись небольшие плантации. Разрушенные, исковерканные прямоугольники теплиц, грядок, платформ для саженцев, обрубков деревьев и кустарников. В деревянных обломках угадывались лестницы, которые вели наверх к двухэтажному крепкому зданию. Оно служило в мирное время хранилищем, цехом для обработки фруктов и ягод, об этом говорили широкие раструбы вентиляции и специальные трубы между отсеками, по ним работники перемещали после обработки продукцию. Сейчас немцы превратили бывшее хранилище в крепость, даже снизу было видно, что из прорезей окошек торчат длинные носы орудий. В стенах были пробиты дополнительные отверстия, весь низ здания укреплен мешками с песком. А от подножия горы вилась колючая проволока, превращая бывшую посевную площадку в неприступное пространство, через которое невозможно пробраться, еще и под огнем из множества орудий. Шубин, не таясь, подошел поближе к оборудованной крепости, если даже сверху его и заметят охранники, то примут за офицера, который идет с проверкой. Он решил обойти по кругу холм, чтобы найти проход, по которому гитлеровцы попадают внутрь здания. И вовремя успел замедлить движение на подходе к горе: земля под сапогом заскользила и ошметок ее ухнул вниз. Шубин отпрянул назад, всмотрелся в черноту под ногами: вдоль холма тянулись широкие окопы, которые дождь наполнил водой, — немцы укрепили не только холм, но и выстроили линию фортификаций вокруг него. Он пошел вдоль окопов, которые тянулись аккуратными прямоугольниками, соединенные между собой переходами. Но оборонительное сооружение не обогнуло холм, как он предполагал, а вытянулось дальше длинным рукавом. Разведчику пришлось пройти еще полсотни метров, чтобы рассмотреть, куда ведет окопная линия. Глубокие рвы защищали проход к широкой ухабистой дороге, и разведчику стал ясен замысел фашистов. Здание овощезаготовок превратили в крепость, чтобы не дать им подобраться к дороге и выйти к коммуникациям — к дороге, которая связывала Дмитровку с другими населенными пунктами. По этой асфальтированной ленте немцы смогут перебрасывать технику, силы для укрепления обороны, быстро стянуть войска, чтобы отразить атаку Красной армии. С вершины холма немецкие стрелки смогут долго сдерживать натиск, а заградительная линия из мин и проволоки может и остановить красноармейцев, сделает их беспомощными мишенями для вражеского огня.

Шубин взглянул на небо: дождь не стих, но черный купол над головой стал светлее, начинало светать. Пора возвращаться, хотя разведчик и не смог получше рассмотреть снизу в чернильной ночной темноте расположение огневых точек в крепости. А это необходимо сделать обязательно, чтобы штурмовики знали, откуда будет вестись огонь. Сейчас крепость выглядит неприступно, особенно в окружении оборонительных линий и окопов, но наверняка командир ШИСБР, богатырь Артемов, придумает, как разрушить это убежище. И для этого ему нужна информация, именно для этого они прошли по Гнилому морю, без нее нельзя возвращаться, пускай даже близкий рассвет и гонит разведчиков назад. Глеб не знал, как отреагируют его товарищи на долгую задержку, что, если запаникуют, бросятся на его поиски, нарушив приказ о возвращении при любых обстоятельствах. Но в разведке нет другого способа, кроме как доверять тому, с кем пошел на вылазку, доверять больше, чем себе, отринув собственные страхи и сомнения. Поэтому капитан Шубин вернулся обратно к холму и начал обход в поисках тропинки, по которой дежурные и охрана пробираются через заслоны. Нашлись крепкие деревянные ступеньки с добротными перилами, широкие, чтобы по ним могли взобраться сразу несколько человек. А рядом тянулся крепкий канат, под ним блестела отполированная и утрамбованная почва, а на толстом железном крюке висело огромное корыто. «Это специальный подъемник, чтобы быстро затаскивать наверх снаряды, пополнять запасы боеприпасов или пищи», — догадался Шубин. Он не стал рисковать и подниматься по ступенькам, спустился к канаве подъемника, вцепился руками в канат и начал взбираться по скользкому грунту наверх. Если добраться до середины холма, то уже можно будет осмотреть подробнее проемы здания и понять, где какие орудия расположены. С помощью каната разведчик быстро оказался в выбранной точке, он залег в ямке, слился с серым грунтом и принялся рассматривать каждую бойницу, каждое отверстие в здании, высматривая в тусклом свете еще не взошедшего солнца силуэты пулемета или миномета…

Пока Шубин исследовал укрепленное хранилище на холме, остальные члены его группы выполняли свои задания. Серго Ломидзе обошел отведенный ему для наблюдения край деревни, пересчитал избы, но, кроме них, ничего не обнаружил. Поэтому он вернулся обратно к дому, откуда они с командиром разошлись.

Второй разведчик, сержант Ощепков, также почти уже выполнил свою задачу. В темноте он подкрался к патрульному, который съежился у дымящей бочки с тлеющими углями, а потом ударом ладони мгновенно вырубил охранника. Обмякшее тело мягко рухнуло на руки разведчику, он как можно быстрее оттащил того за забор. Но тут вдруг остановился, приказ командира был — уничтожить охранника, а значит, перерезать ему глотку кинжалом, чтобы он уже не мог позвать на помощь или поднять шум. И тут Василий вдруг растерялся, он много раз представлял себе, как будет стрелять, идти в атаку, рубить лопатой или штыком противника, но только в бою, во время сражения, когда враг может ответить, когда ты защищаешь свою жизнь, Родину, землю. А тут перед ним в грязи распластался парнишка, чужой, в немецкой форме, но такой беззащитный и слабый, что Василий не смог достать клинок и вонзить его в горло, белеющее у тугого воротника. Он только выдернул ремень из штанов солдата, туго спеленал ему руки, стянул сапог и забил рот портянкой, чтобы дозорный не мог позвать на помощь, даже когда очнется. Сержант накинул на себя сверху чужой плащ — если его кто-то заметит, то примет за местного охранника. Теперь можно выполнить задачу, он начал двигаться от грузовика к грузовику, чтобы определить, где же сидят остальные патрульные. Одного такого нашел довольно быстро, из-под полога донесся громкий храп напарника того самого парнишки, что лежал связанным. Ощепков вслушался в могучие переливы, даже приподнял полог, но в темноте не смог ничего рассмотреть. Поэтому он старательно принялся осматривать остальные грузовики: залезал на высокий борт, ощупывал ящики, орудия, больно ударялся о железные выступы, но терпеливо сжимал зубы, чтобы не переполошить никого стоном или звуком. Перед тем как выбираться из кузова, разведчик долго прислушивался, не проснулся ли второй охранник. Когда подсчет был закончен, Василий соскользнул на землю, обошел пятачок по периметру в поисках других боеприпасов и оказался прав. За домишкой стояла стенка из ящиков, плотно укрытая брезентом. Сержант приподнял полог, всмотрелся в незнакомые буквы, шевеля губами, чтобы запомнить надпись. А потом вдруг вздрогнул от осознания — на улице так светло, что он может рассмотреть буквы, а это значит, что рассвет совсем близко. Костер в бочке совсем потух, даже белесый дымок уже не курился в воздухе, а значит, скоро произойдет смена часовых и будет обнаружено исчезновение одного из солдат. Вдруг начнут поиски дезертира, лучше спрятать парня понадежнее или все-таки сделать то, что приказал командир, — ликвидировать вражеского патрульного без жалости и сомнений. А потом вернуться назад к береговой линии Сиваша.

Василий торопливо пересчитал ящики и бросился назад к своему укрытию за деревенской околицей. Навстречу ему кто-то поднялся, разведчик уже выкинул руку для удара, как темный силуэт зашептал голосом Ломидзе:

— Дядя Вася, это я, Серго!

Ощепков с облегчением выдохнул и тут же встрепенулся:

— Командир вернулся?

Минер отрицательно закрутил головой, он и сам уже с волнением посматривал на светлеющую полоску берега и серое небо. Кругом открытое пространство, любой дозорный может их заметить, а командир все не возвращается назад со своего обхода. Серго пнул охранника, который к тому времени уже пришел в себя и копошился в грязи, пытаясь понять, кто его связал:

— Это кто? «Язык»? Лычки вроде не офицерские.

Василий смутился:

— Это не «язык», солдат обычный, — он вдруг опустил голову. — Не смог я его, Сережа. В общем, давай тут его оставим, что ли. Потом найдут свои и развяжут. Замерзнуть до смерти не должен. Сыро, но температура с плюсом.

Серго округлил глаза, которые ярко блеснули двумя черными пуговицами на маске из грязи:

— Ты чего, дядя Вася! Он же наших убивает, и рука не вздрагивает, а ты пожалел его. Еще и думаешь, не замерз бы. Эту скотину надо на ближайшем дереве повесить. Ты что, забыл выжженную землю, трупы, воду отравленную, дома разрушенные?! Это все он! — Носок сапога ударил по ребрам пленного, отчего тот скорчился и замычал. — Фашист проклятый! То, что он не немец, ну и что, за них испанцы, итальяшки, румыны воюют. Эти еще хуже, лебезят перед Гитлером.

Он уже потянулся к кинжалу, как над их головами пронесся протяжный крик:

— Анастас! Э-э-эй! Анастас! — напарник пленного проснулся на рассвете и отправился на поиски своего товарища.

Из-за отчаянного спора разведчики совсем позабыли об осторожности, не услышали тихие шаги караульного. Он показался вдруг совсем близко, автомат был выставлен вперед, черное дуло смотрело прямо на разведчиков. Пленный у их ног, услышав знакомый голос, застонал со всей силы, подавая знаки о помощи. Рука часового взлетела над автоматом, палец лег на спусковой крючок.

— Ложись! Вниз! — Серго распластался на земле, стараясь укрыться от автоматной очереди.

Но его напарник, Василий Ощепков, вдруг крутанулся через голову тугим клубком, ударил ногами по коленям солдата. Тот охнул, грохнулся на спину, выронив автомат, отчего все пули ушли в небо. Еще один удар сапога заткнул рот упавшего грязью и землей. Василий занес ладонь, чтобы ребром ударить по шее и лишить сознания врага, но вдруг острое лезвие кинжала воткнулось в грудь врага. Хрустнули ребра под мощным ударом Ломидзе, кровь хлынула фонтаном, из пробитого легкого поток вспенился на губах и выплеснулся толчками из открытого рта. Часовой дернулся в предсмертной судороге и затих навсегда. Ломидзе метнулся назад и таким же уверенным, резким движением перерезал глотку второму караульному, отчего Ощепков отвел взгляд. Он понимал, что не прав, они на войне — тут или ты убьешь, или тебя, охранник ни секунды не сомневался и почти расстрелял их из автомата, а он никак не мог преодолеть себя и убить человека. Серго, наоборот, был разъярен, собран. Он обтер о камень окровавленную руку:

— Вот так с ними надо! Убивать гадов, выжигать, крошить, как они нашу Родину, наших людей!

Ощепков с трудом поднял глаза на мертвецов и вдруг поспешно потащил парня в сторону, подальше от трупов:

— Идет, кто-то идет. Земля чавкает!

Они затаились, прижавшись к земле. На этом пустынном пятачке и укрыться-то было негде, оставалось только рассчитывать, что плащ-палатки с толстым слоем грязи замаскируют их, сделав одним целым с такого же цвета серо-бурой землей. Но пришедший двигался так же осторожно, как и разведчики. При виде трупов он остановился и позвал:

— Ломидзе, Ощепков!

По левому флангу из грязи поднялись два грязных солдата:

— Товарищ командир, мы здесь!

— Вы вернулись. Уже рассвет! Уходить пора!

Но капитан Шубин строго приказал:

— Надо быстро убрать улики. Если трупы обнаружат, то в этом месте усилят охрану. Ничем нельзя выдать себя. Быстрее, помогите мне.

— Куда их? — к нему уже со всех ног бежал Ломидзе.

— Тащим к морю, как можно дальше в грязь. Надо быстрее убрать их с глаз, сейчас придет дежурный офицер со сменой охраны. Объявят тревогу, — Шубин подгонял своих ребят, понимая, что счет идет уже на секунды. Рядом страшная опасность обнаружения разведчиков на территории врага.

Крепкий и широкоплечий Серго ухватил за ноги труп худощавого парнишки и поволок его к обрыву. Шубин вместе с Ощепковым взялись за второго мертвеца, более массивного и крупного. Они уже подтащили тела к обрыву, как раздались голоса и выстрелы в воздух — рядом с пунктом охраны поднялась тревога, от деревни к берегу шла цепочка из автоматчиков под руководством дежурного офицера.

Разведчики сползли вниз по склизкому берегу, Ощепков прошептал капитану:

— Глеб, куда трупы? Они сейчас прочешут этот кусок и выйдут к берегу.

За командира ответил Ломидзе:

— Ничего там не видно на берегу, дождем уже всю кровь смыло!

Но Василий ткнул в мертвецов, давая понять, что они их выдадут. Голоса были все ближе, разведчики нервничали, понимая, что попали в западню. Уйти быстро по топи уже невозможно, их фигуры на открытом пространстве станут отличными мишенями, а трупы точно дадут фашистам знать, что здесь произошло. Но Шубин вдруг растянул плащ-палатку и лег прямо на мертвое тело:

— Давай, Серго, сверху кидай грязь, ну кидай, они и не поймут, что тут находится. Решат, что просто наслоение грязи. Быстрее.

Ломидзе сообразил и сам, он вместе с Василием в два счета закидал слоем жидкой грязи командира, потом таким же способом укрыл второй труп, на который лег Василий. А затем и сам распластался на жиже, зарылся, уткнулся так, что невозможно было дышать, тело его утонуло под густым слоем Гнилого моря. От задержки дыхания набатом бил пульс в висках. Тридцать секунд спустя — прямо над головой раздались голоса. Еще тридцать секунд, и от боли в груди перед глазами поплыли белые пятна. Но наконец захлюпали сапоги по мокрому грунту, прозвучал протяжный приказ командира, и цепь из солдат развернулась назад и двинулась от берега в глубину деревни — дальше разыскивать пропавших дезертиров.

Шубин приподнял голову и с хрипом втянул воздух, в ноздрях все разрывалось от боли из-за соленой грязи, которая комками вместе с воздухом попала в горло и рот. Запах гнилых водорослей и ила, стылой земли смешался с густым ароматом свежей крови мертвеца, чье лицо навсегда окаменело прямо рядом со щекой Шубина. Он встал, снова ухватил за ногу тело:

— Двигаем назад. Протащим их несколько метров, там поглубже, и Гнилое море их само засосет на дно.

Разведчики молча выполнили приказ командира. Их, не привыкших к неожиданностям во время вылазки для выполнения боевой задачи, до сих пор трясло от того, что смерть была так близко. Молча тела оттащили на глубину, где блестящая влагой масса тотчас же сомкнулась и поглотила мертвецов. Шубин, весь в грязи, будто статуя из земли, повернулся к серой массе и нашел глазами первую вешку, что торчала над бескрайним простором залива:

— Ну что, в путь!

И снова были несколько часов боли, холода, ледяных иголок, впившихся в каждую клеточку измученных тел. Они не разговаривали, на это не было сил. Только старательно отсчитывали шаги от вешки к вешке, стараясь сдержать желание рухнуть на дно между свинцовыми тяжелыми волнами, чтобы хоть на секунду остановить это ледяное обжигающее мучение. Головы мотались из стороны в сторону, часть грязи смыла вода, теперь они походили не на черные статуи, а на жутких монстров, вышедших со дна Гнилого моря. Все тело скручивало судорогой, от усталости последние шаги Шубин сделал уже на полусогнутых ногах и не выдержал, рухнул на колени от слабости. По ледяным волнам впереди солдат к ним бросилась худенькая фигурка — Аля ждала мужа на берегу вот уже несколько часов после своего ночного дежурства. Она подставила тонкое плечико, обвила рукой измазанного грязью, дрожащего Серго:

— Ты вернулся!

А командир разведгруппы, капитан Шубин, почувствовав, что его подхватывает чья-то сильная рука, наконец выдохнул, прохрипел из последних сил:

— Боевая задача выполнена, товарищ командир, — и повис без сил на больших руках капитана Артемова.

Глава 5

Тяжелая, как камень, грязь, ледяная корка давила на все тело, капитан Шубин попытался вырваться из нее, вытянул руки и уткнулся в шуршащий брезент палатки. Он подскочил на месте: кругом сумрак, жарко натопленная палатка, а он лежит, заботливо укутанный тремя шинелями. В углу зашевелилась маленькая фигурка:

— Очнулись! — личико Али наклонилось над капитаном. — Водички дать?

Он хотел ответить, но сухие губы совсем не слушались. А та уже несла кружку, робко потянулась помочь Глебу, но тот сам взялся за ручку посудины. Девушка снова кинулась к другому углу госпитальной палатки, где из неотесанных досок были наспех сколочены лежанки для раненых и больных. Она притащила большое ведро с водой, от которого шел пар, поставила у лежанки, положила на шинель огромный кусок вафельной ткани:

— Вот, это обтереться вам, а то грязь везде присохла. А я за командиром побегу, за Артемовым, он велел, как вы придете в себя, сразу его позвать. У вас такое после переохлаждения, час проспали, укутанный.

Шубин делал жадные глотки, пока не смог шевелить языком:

— А где ребята? Где Серго и Василий?

Девушка кивнула вбок:

— Они тоже в себя пришли, отлежались, — на лице у нее мелькнула теплая улыбка. — Их сейчас доктор осматривает в операционном блоке, перевязки небольшие сделаем, а то от соли разъело кожу. Ну я пойду?

Шубин уже обтирал лицо тканью, которая мгновенно стала черной от налипшей на лицо грязи. Перед уходом Аля повернулась к нему:

— Вы снимайте одежду. Там сухое, чистое принесли для вас. Пока в шинель укутайтесь, на вас места живого нет. Я постираю грязное. Капитан Артемов баню велел соорудить, так что сможете отмыться. Пока лицо оботрите и где щиплет сильнее всего.

Шубин кивнул, хотя саднило у него все тело, грязь с солью засохла коркой, которая, казалось, разъедает кожу до костей. Он с трудом отмыл лицо, черная масса, казалось, была везде: в ушах, в носу, во рту, налипла шапкой в волосах. Потом настала очередь сапог, они с грохотом упали на землю, будто два камня, а ноги Шубин сунул прямо в ведро. Кожу обожгло, засаднило, но он зато смог оттереть ступни от грязи. Обмотал их сухими портянками, испытывая облегчение уже из-за того, что хотя бы отдельные части тела избавлены от грязевой корки. Зашуршал брезент палатки, с громким топотом внутрь ввалились два человека, тоже с головы до ног покрытые засохшей коркой жижи Гнилого моря. В черных статуях невозможно было признать сержанта Ощепкова и минера Ломидзе, только голоса были знакомы Глебу.

— Товарищ командир! А вы где помылись так? Как бы нам воды сообразить, а то аж зудит все!

— Глеб, ну уже как настоящий человек!

Разведчики шумели, с хохотом стали стаскивать с себя грязную одежду, их захлестывала радость от того, что выбрались живыми из лап смерти. По очереди они принялись ополаскивать ноги в ведре, тут в палатку ввалилась могучая фигура в мокром плаще — пришел капитан Артемов. Он радостно приветствовал разведчиков:

— Товарищи, настроение бодрое! Там уже баня готова, обед вам оставили. Сейчас совещание, и будете отдыхать дальше, набираться сил. Ну что, капитан Шубин, докладывайте результаты разведки вражеской территории.

Глеб откашлялся, пригладил волосы, он ведь даже не успел обсудить с товарищами результаты их разведки. Но командир ждать не будет, он и так дал им возможность отлежаться и прийти в себя после тяжелого перехода. Шубин принялся излагать информацию, которую им удалось добыть:

— Со стороны береговой линии нет охраны, оттуда немцы не ждут атаки. Потому что, — он кивнул на грязные сапоги, которые лежали у входа, — считают Гнилое море непроходимым участком. И его очень трудно преодолеть, люди пройдут, а вот технику, особенно тяжелую, не представляю, как переправить.

— Я знаю, — подал со своего места голос Ощепков. — Надо распределить тяжесть, сделать что-то типа гусениц или настила, который не даст технике утонуть в грязи.

— Это хорошо, товарищ Ощепков, — командир бригады не выдал своего удивления, что младший по званию вот так смело вмешивается в разговор двух командиров. Только аккуратно остановил мужчину. — Знаю, у вас инженерное образование, поэтому отобрал вас из списка кандидатов в свою бригаду. Сейчас обсудим общие положения, а потом расскажете о вашем предложении… Продолжай, Шубин.

Глеб выразительно покосился на Василия, а тот недоуменно крутил грязной головой, не понимая, что сделал такого.

— Деревня расположена между береговой линией и дорогой, которая ведет к другим населенным пунктам полуострова. Дорога хорошая, широкая, но ее охраняют очень тщательно. Рядом расположен основной узел обороны — на холме овощехранилище, его превратили в неприступную крепость. Весь холм заминирован, оборудованы заграждения из колючей проволоки, а от подошвы холма до дороги окопные фортификации. — Командир разведгруппы повернулся к остальным: — Серго, что на второй половине деревни?

— Чисто, товарищ командир. Ни окопов, ни укреплений между домами. Схему домов я могу нарисовать, все посчитал в метрах, как вы велели. Только личный состав, он в избах спал, не посчитать. Охраны почти не было, всего двух часовых встретил.

— Ощепков, — Шубин повернулся к Василию.

Тот охотно откликнулся:

— Пять грузовиков с оружием, автоматы, пулеметы, минометы средних калибров, много боеприпасов к ним. Один грузовик с продуктами, еще один со строительным инвентарем — лопаты, проволока, противотанковые кресты. У стены дома обнаружил ящики с большим запасом взрывчатки, двенадцать ящиков с зарядами.

Глеб подвел итоги их общему докладу:

— Деревня почти без охраны, там небольшое подразделение румынских фашистов, немецкие офицеры присматривают за ними. Строго охраняют другой край Дмитровки, где деревня пересекается с крупной магистральной дорогой. Схему огневых точек на холме я составлю.

Артемов был задумчив, обдумывал полученные сведения. Он кивнул:

— Жду через час, Шубин. Со схемой и картой местности. — Он повернулся к Василию: — Товарищ сержант, я военный, умею в атаку поднять, штурмовать, в инженерии не силен. Вы можете нарисовать нам схемку, как переправить на тот берег хотя бы несколько легких пулеметов и минометов? Я составлю список техники. А еще, — он задумался на несколько секунд, — вам надо пообщаться с нашим командиром отделения связи, у него вопрос: как тянуть телефонную линию на тот берег. Может быть, подскажете ему, найдете вместе способ?

Сержант кивнул и охотно ответил:

— Конечно, конечно, приведу себя в человеческий вид и на все готов.

Мрачный Артемов вдруг улыбнулся:

— С такими бойцами мы не только Дмитровку, мы весь Крым за несколько дней от фашистов очистим. Ну что ж, товарищи, час у вас на отдых, обед, помывку. Потом все собранные сведения надо будет записать, пометить на карте.

Следом за командиром они покинули палатку, прямо в накинутых шинелях пробежали по улице до небольшого дома, где курилось дымком уцелевшее строение баньки. Тут уже суетилась крошечная старушка, она небольшим, почти детским ведерком таскала воду из колодца во дворе. При виде измазанных грязью мужчин всплеснула сухонькими ручками:

— Ох ты ж батюшки, вот так замарались, ребятки. Ну проходите, проходите, наклоняйтесь только, — она приветливо указала на плотно закрытую дверку. — Уж под меня мастерил муж баню, мы все росту небольшого. Пригибайтесь, чтобы головы не расшибить. Я водички маленько натаскала в бочку, тепленькая уже. Сейчас отмоетесь, вот вам. — Она достала из-под крыши сухие прутья веника. — Обтруситесь хорошенько, она сама отпадет, засохла уже.

Шубин подхватил ведро из ее рук:

— Мы сами воды натаскаем, бабуль, вы не беспокойтесь. Спасибо, что пустили к себе на помывку.

А пожилая женщина, взбудораженная появлением гостей, суетилась, радостно щебетала высоким голосом:

— Ну-ка давайте подмогну, ребятки. Я быстро, — она достала из-под скамейки жесткую огромную ветошь и принялась помогать военным счищать слой грязи. — Привычная я к такому; Григорий Авдеич, супруг мой, тоже придет с добычи, так одни глаза. Обтрушу его веничком, потом люфтой, а потом уже и в баню можно. Стылая банька, да дров нету, ребятушки. Немец подчистую все повырубил, вот пока дом свой палю. Подожгли его фашисты, как отступали, а такое дерево хорошее, горит долго. Но дом не успел сгореть весь, дождик пошел, пожар остановил. Сруб на месте и оконца, я эти бревна потихоньку на печку пускаю. Пока в баньке живу, потом вернутся с фронта ребятишки, так справим новую избу. Что уж тут горевать, у других дочиста дома выгорели. Главное, что фашистов с нашей земли прогнали, больше и не надо ничего. Руки, ноги есть, остальное построим, восстановим.

— Бабуль, — остановил ее Шубин. — А на том берегу, в Дмитровке, что раньше было? На холме у них там хранилище.

Старуха отвлеклась от своих переживаний, пока Глеб носил ведра с водой и выливал в бочку в глубине теплой баньки, она ходила за ним хвостиком и рассказывала о жизни до войны:

— Там в Дмитровке у них хозяйство богатое. Теплицы были, посадки. Томаты растили, клубнику, яблоневый сад был, вишневый, абрикосы росли. Варенье готовили, джемы, повидло. Им инженеров с материка присылали, чтобы построить цех и хранилище, оттуда уж по всему Союзу их повидло развозили. Мы с ребятишками туда на лодке плавали в ясный день, хлеба наберем с собой, купим банку и на обратном пути подчистую съедим, до того вкусное.

— А где все посадки, сады у них где расположены? Теплицы только видел на холме, — настойчиво расспрашивал местную жительницу капитан Шубин.

А она мечтательно вздохнула:

— И-и-и, милый, так за Дмитровкой сады-то, там же столько простору деревьям надо. Вдоль дороги на райцентр сады идут. Как весна, там такая красота, все цветет, пахнет. Гулять туда ездили с мужем на лодке, обойдешь холм, и такой запах. Идешь, идешь, а сады все не кончаются, цветами усыпано все, как снежком белым. Как же хорошо мы жили… — вздохнула, вспоминая, старушка. — И снова заживем. Гитлер-то бежит, бежит уже. Снова зацветет Дмитровка, будем туда на прогулки ездить, гулять по садам.

Бочка была полна, а баня манила теплым нутром. Старушка махнула рукой:

— Давайте-ка, пока моетесь, я вашу одежу отстираю от грязи.

— Да мы сами, не надо. У нас тут запас есть, — смутился Василий, оттого что пожилая женщина будет стирать его форму. Но та была непреклонна:

— Ребятки, вы же от смерти, от погибели нас спасаете, от Гитлера проклятого. Уж дайте отблагодарить хоть банькой да стиркой. Припасов совсем нет, а в чистом-то все приятнее. Воды вот только набери мне, ты крепкий парень.

Ощепков помог наполнить корыто водой, и пожилая женщина принялась за стирку, а мужчины отправились в баню. Там они с удовольствием отмывали и отскребали въевшуюся грязь. После бани распаренные, чистые, они вывалились из крохотного строения на улицу, здесь старушка уже развешивала на веревке первый комплект формы.

— Ну, к вечеру вычищу все, утром готово будет. Я на печке просушу, ребятки, — она кивнула на кучу калош у колодца. — Вот что достала, от моих сыночек. Надевайте, пускай сапоги просохнут, тоже у печки поставьте. Ноги в тепле надо держать, от сырости ревматизм будет крутить. Утром все заберете: и сапоги, и форму.

Военные переглянулись, но пришлось согласиться со старушкой — в мокрой форме и сапогах после недавнего многочасового похода через Сиваш оказаться совсем не хотелось. Особенно теперь, когда тела наслаждались теплом и чистотой от омовения в бане.

— Форма у нас есть, — сказал командир. — Будет обувь не по уставу, надеюсь, командир простит. Надевайте.

Капитан Артемов даже не обратил внимания на то, что его бойцы сменили сапоги на калоши. Он распластал на двух ящиках со снарядами карту местности, испещренную отметками, и водил карандашом над изгибами гор и холмов и голубой лентой Сиваша. Рядом с сосредоточенным видом наклонился командир части, худощавый мужчина с длинными усами и многодневной небритой щетиной. При виде сияющих, отмытых до скрипа разведчиков Артемов только ткнул в планшет пальцем:

— Рисуйте, — и бросил молодому мужчине, который нервно прохаживался у стены палатки: — Все, Рукавишников, не топчите, как медведь. Вот ваш Ощепков, берите, совещайтесь, ищите решения.

Молодой лейтенант бросился к Василию и тряхнул ему руку:

— Командир подразделения связи, вы ведь инженер? Вы можете нам помочь протянуть провод через Сиваш? Я вторые сутки голову ломаю.

Василий, смущенный его вниманием, растерялся:

— Ну, тут подумать надо. А кабель у вас есть, хватит на столько километров?

Два специалиста начали живо обсуждать проблему, но командир части поднял на них усталый взгляд:

— Товарищи, лейтенант Рукавишников, у нас совещание.

Лейтенант осекся и, протянув Василию свой плащ, потянул его за собой на улицу.

Командир части вслед крикнул:

— Через час верните его, Рукавшников. Нам тоже нужен инженер! — и повернулся к разведчикам: — Ну что ж, давайте записи, — он уткнулся в схемы и снова перевел взгляд на карту. — Так, так. — Карандаш забегал по отметкам. Наступление начнем с Дмитровки, главное — как можно быстрее ликвидировать вот это укрепление. Как только нейтрализуем этот узел, дорога будет нашей. — Командир части прошелся пальцем по серой линии. — Мы выстроим позиции так, чтобы перекрыть дорогу. И потом зайдем с левого фланга, чтобы перекрыть путь отступления. У немцев останется только направление к берегу Сиваша. И тут мы установим линию огня, выставим малую артиллерию. Плотный огонь на уничтожение; техника, люди — все будет уничтожено. Рубеж останется за нами. Его надо удерживать любыми силами, за нами идет еще подкрепление. Корпусу нужно время, чтобы переправиться через Сиваш и перебросить технику. Когда окажемся на полуострове, начнем продвигаться на восток в глубину. Задача вашей штурмовой бригады — в кратчайший срок ликвидировать узел обороны, перекрыть дорогу и не дать немцам помешать форсированию Сиваша. Двое суток. Нельзя подпустить фашистов к берегу и дороге, нам нужно время, чтобы переправиться через залив. Этого достаточно, чтобы личный состав оказался на том берегу, а потом дело за перевозкой техники. Надеюсь, ваш инженер сможет нам помочь, придумает, как проехать танкам и тяжелой артиллерии.

— Я понял задачу, товарищ командир. — Артемов все еще хмурился, глядя на карту и схемы разведчиков. Он не знал, как подступиться к холму, который из-за плотных заграждений требовал долгого штурма. Да, у них есть специальные ножницы, которые помогут разрезать проволоку, есть опытные саперы в бригаде, они быстро разминируют площадку. Но все это придется делать под шквальным огнем, прямо под прицелом вражеских орудий. А это значит только одно, что штурм не пройдет быстро и без потерь для бригады. Да что там, весь личный состав может погибнуть, так и не выполнив боевую задачу. Бригада штурмовиков, вооруженная, защищенная броней, бессильна против дождя из пуль, что польется сверху.

Шубин, притихший у стенки, видел по мрачному лицу командира, что тот недоволен полученной информацией о немецком укреплении. И не знает, как решить проблему с крепостью, окутанной заграждениями и ощетинившейся оружием из десятка бойниц. Он тихо спросил:

— Разрешите, товарищ командир? У меня есть предложение.

Артемов и комчасти повернулись к разведчику, он подошел ближе и тоже склонился над картой:

— Вот здесь, за холмом, вдоль линии идут посадки сельхозугодий местного производства. Плодовые деревья. Я думаю, что можно использовать их как укрытия, чтобы подобраться к укреплению. Немцы рассчитывают, что мы будем атаковать у дорожной развязки, защищают основной узел. Но мы можем там провести огневую атаку для отвлечения внимания, а в это время основные силы незаметно для противника подберутся между деревьями совхозного сада к холму.

Артемов внимательно слушал Шубина, кивал в такт его словам:

— Хорошая задумка, капитан. Поставим огнемет, чтобы отрабатывал нижний этаж, а сами в это время зайдем через сад под его прикрытием. Когда будем наверху, огневая поддержка направится к дороге. А у стен уже мои ребята знают что делать. Взрывчаткой проделают проходы и займут здание, добьют в ближнем бою тех, кто еще останется в живых.

Комчасти поддержал его:

— План хороший! Если гитлеровцы считают крепость неприступной, то связь с центром у них оборудована в здании. Перед началом штурма пускай разведка найдет кабель, перережет его, прервав таким образом сообщение немецкого узла обороны с центральным штабом. Это даст нам несколько часов преимущества. Пока они узнают, что наша часть заняла Дмитровку, перебросят силы, мы уже начнем новую атаку, займем линию вдоль дороги, не дадим немцам группировать войска. — Он вдруг изменился на глазах: из мрачного и задумчивого стал суровым и решительным. Ситуация прояснилась, и он готов был действовать. — Инженер уже вернулся?

Ординарец из полумрака ответил:

— Нет, товарищ командир. Прикажете за ним сходить?

Командир части кивнул, карандаш плясал в его пальцах, отмечая будущие позиции на карте и схему наступления на побережье полуострова.

— Да, связисты от него получили ответы, дальше он нужен нам — после наступления все силы будут брошены на строительство переправы. Капитан Артемов, сразу ищите замену Ощепкову, он перейдет к инженерам после штурма немецкой крепости в Дмитровке. Подыскивайте кадры, запросите у политрука списки подходящих бойцов.

Командир ШИСБР кивнул:

— Есть формировать личный состав.

Но командир части уже снова работал над картой.

— Так, по наступлению ясно. — Крикнул вслед ординарцу: — Командиров отделений на совещание в штаб срочно! Объявляю общий сбор, готовим наступление.

В штабной палатке поднялась суматоха, прибывали командиры отделений, становилось все более многолюдно. Ординарец принес еще несколько ламп, Ощепков теперь вполголоса обсуждал с мужчиной в очках, командиром инженерно-строительного батальона. Артемов нашел среди толпы Шубина:

— Товарищ капитан, сейчас направляетесь в наше подразделение. Ваша задача — огневая атака, десять человек под ваше командование. Пойдете первыми и при форсировании залива, и при подходе к Дмитровке. Занимаете позицию с минометными установками у начала дороги, берете огонь на себя. Вы там были, местность изучили. Десять человек, группами по трое надо рассредоточить в естественных укрытиях, чтобы они вели подавляющий огонь, — капитан ШИСБР заглянул в лицо разведчика. — И они должны остаться живы. Понимаешь, капитан, задачу? Ни одной потери в личном составе, пускай хоть в землю зароются, на дерево взлетят, найди безопасное место для них на время атаки основной бригады. Три часа ведете огонь, красный флаг будет сигналом, что крепость взята. С минометом у меня лучше всего Олейко работает, найди его, вместе ребят подберете.

Глеб взял под козырек:

— Есть, товарищ капитан. Разрешите выполнять?

Тот кивнул и глазами указал на Ощепкова, которого внимательно слушали остальные:

— Задвигает, вот что значит образование. Эх, такого кадра ценного уводят, думал, парней моих приемам научит. Ладно, капитан, к Олейко, потом общий сбор будет для подготовки к наступлению.

— Плоты нужны, товарищ командир, — Шубин вспомнил о серой тяжести Сиваша, его ледяных объятиях. — Орудие в воде намокнет. Плоты, лодки, чтобы пройти первый километр залива. Дальше запряжем веревками и потащим по грязи. Тяжело, но мы справимся, это выполнимая задача.

Шум в палатке нарастал, комчасти начинал совещание. Он разложил карту, по бокам импровизированного стола установил лампы. Артемов поручил разведчику:

— Займись изготовлением плотов, всю бригаду поручаю тебе. Скажешь размеры, Олейко тебе покажет наш арсенал, который надо переправить. Выполняй, пока я на совещании.

— Есть, — Шубин запахнул верхнюю одежду и вышел под дождь. Несколько секунд ушло на то, чтобы найти нужную палатку. Здесь при виде разведчика вскочили с мест несколько человек, которые бережно укладывали в ящики боеприпасы.

— Олейко кто? — спросил Глеб.

Светловолосый мужчина с очень красивым лицом, голубыми глазами и золотистыми кудрями откликнулся:

— Это я, ефрейтор Алексий Олейко.

— Капитан Шубин, приказ капитана Артемова поступить ко мне в подчинение для подготовки готовящегося наступления.

Бойцы переглянулись, замерли в ожидании приказа. Глеб объяснил им, какого размера плоты необходимо будет подготовить. Когда парни отправились искать материал для строительства, он подсел поближе к ефрейтору и подробно рассказал о том, что видел во время вылазки на территорию врага. Мужчина в ответ объяснил, что нужно будет делать во время атаки:

— Поливать фашист будет, надо в землю уходить от настильного огня. Не меньше полутора метров окоп, ямки не подойдут! И чтобы еще миномет установить, тоже место надо, — он продемонстрировал металлическую трубу на двуноге и опорной плите. — Вот, восемьдесят второй калибр. Тяжелый, зараза, больше шестидесяти кило, зато бьет — будь здоров, по двадцать выстрелов в минуту. Сетку рвет, стены, людей — зверь! Дальность три тысячи метров! — голубые глаза с черной густой сеткой ресниц сияли от восхищения. Мужчина с любовью погладил тяжелый ствол, потянул за ручку и разделил на отдельные части тяжелую конструкцию. — Вот так разберем его, на троих по железяке. Два миномета, один по центру. Второй куда?

И снова они смотрели схему, выискивали места, куда лучше разместить минометную установку. Услышав про окопы, Олейко вдруг предположил:

— А что, если, товарищ капитан, нам эти окопы себе забрать? Вы ведь говорите, там охраны немного. Немцы атаки не ждут, снять часовых и засесть в их же окопах! Тогда нам их пулеметы нипочем!

Шубин вспомнил, как мало было дозорных в деревне и те прятались в тепле от осенней сырости. Прав минометчик: у них есть возможность обхитрить врага еще в самом начале, использовав его же фортификацию, чтобы укрыться от огня. Линия укрепления была построена для большого боя, чтобы не подпустить советских бойцов к дороге и крепости, да только потом планы вермахта поменялись, вся армия была сгруппирована в центре полуострова, и никто не ожидал удара со стороны залива.

Так до самого вечера в палатках временного лагеря шли обсуждения, от сизого дыма резало глаза, делались пометки на картах. Под осенней моросью бойцы ШИСБР вязали крепкие плоты, в палатке укутывали в брезент боеприпасы, чтобы уберечь их от морской влаги. Минометные расчеты разбирали свои орудия на отдельные части, обматывали веревками, чтобы потом на спине нести несколько километров по ледяной жиже Сиваша. Шубин принимал участие в общей суете, от тепла печек и людей ему было радостно и уютно. Думать не хотелось о том, что ждет потом, как они будут идти несколько часов в ледяной воде, от которой сворачивает судорогой тело, а потом в мокрой одежде сразу пойдут в бой, под немецкие пули, под стену огня.

Он даже не заметил, как в палатку вернулся Серго и принялся помогать остальным. В отличие от своих товарищей, парень не перебрасывался шутками, не участвовал в общих разговорах. Непривычно тихий, он улыбался своим внутренним ощущениям, чувствуя, как до сих пор горят его щеки от прикосновения пальцев и губ молодой жены. Почти час они просидели у пристенка чужого дома, шептали друг другу признания, замирали в обнимку от щемящего ощущения счастья. Это было такое хрупкое, такое трепетное ощущение, что они даже за этот час ни разу не вспомнили о том, что кругом война, смерть поджидает совсем рядом, так и норовит собрать свою кровавую дань молодыми жизнями. После него почти уже перед отбоем к бригаде присоединился и Василий Ощепков. Глаза у него были красными от дыма и ночных совещаний, но сам мужчина решительно попросил Артемова:

— Товарищ командир, разрешите мне участвовать в атаке в группе капитана Шубина?

Но Артемов отрицательно покачал головой:

— Нет, Василий, не могу. У тебя отдельная боевая задача. С парнями идешь вторым номером по садам под огневым прикрытием. После штурма, когда будут проделаны проходы в здании, выступает твоя группа. Ближний бой, здание небольшое — стрельбу там вести опасно, поэтому надо нейтрализовать врага как можно быстрее вашими методами, без огня.

Ощепков бросил на Шубина виноватый взгляд, он так хотел снова идти в бой плечом к плечу с разведчиком. Тот едва заметно покачал головой — это война, тут не выбирают. И сержант Ощепков согласился:

— Есть, товарищ командир.

Артемов указал на четверых крепких и высоких парней:

— Вот, берите бойцов, у вас еще три часа, чтобы подготовить их. Покажите им все, что умеете, чтобы завтра они в рукопашном бою в два счета сделали немцев.

— Так точно, — Василий вспомнил, как принято отвечать в армии, повернулся к парням: — Ну что, ребятки, давайте найдем местечко, где посвободнее, покажу несколько приемов.

К трем часам ночи командир ШИСБР оглядел палатку: его бойцы уже не шумели, все устали. Он прикинул по часам: в 5 утра — выступление, надо дать хоть немного отдыха людям, потом неизвестно, когда они смогут хотя бы закрыть глаза и передохнуть. Впереди смертельный холод зимнего Сиваша, а потом стремительная атака на врага в его крепости. Поэтому капитан Артемов скомандовал:

— Отбой. Два часа отдыхаем, бойцы.

Люди послушно расположились прямо в шинелях на жидкой подстилке из соломы. Никто не спал, слишком велико напряжение, каждый мускул напряжен и ждет столкновения с фашистами, с преградами, со смертью. Опытные бойцы просто лежали, давая телу немного отдыха, знали, что потом не выдастся даже такой минутки, когда можно полежать в тишине, а не вздрагивать от ухающих выстрелов и дрожи земли под шквальным огнем.

Только Василий Ощепков все шептал своим ребятам, торопился научить их приемам рукопашного боя, пускай даже хотя бы словами уберечь бойцов от ошибок во время боевых действий:

— Инстинктивно человек защищает грудь, лицо, поэтому хватайте за ремень, бейте по ногам. Глаза, нос — самые болезненные места. Если повалил, не трать силы; куда он тянет, туда наклоняйся, как змея, чтобы выскользнуть. Голова, голова должна работать, места нужно слабые искать. Где открыто, туда и бей. И сразу находи новое место, у него рука туда уйдет, чтобы закрыться. Рука вниз — ты бей вверх, рука вверх — ты вниз. По глазам кулаком, пилоткой, да хоть автоматом бей, чтобы ослепить!

Под его шепот капитан Шубин провалился в короткий тревожный сон. Серго Ломидзе лежал с закрытыми глазами, отвернувшись от всех, прижимая к лицу ленту, которую стянул с тугой косы Али. Мысли о прошлом, о предстоящей атаке, тревожные сны беспокоили бойцов в палатке. А за тонкими брезентовыми стенами бродила, ждала их с нетерпением смерть, расчерчивая небо следами самолетов, разрывая осколками бомб землю.

Глава 6

Серая каменная глыба ледяной воды тяжело расступилась перед цепочкой из людей. Они шли медленно, то и дело хватаясь за торчащие над поверхностью вешки. Первыми шли минометные расчеты под командованием капитана Шубина с тяжелыми частями своих орудий за спиной. От натуги в груди клокотало, с хрипом вырывался воздух из белых от холода губ, щеки покрывались воспаленной краснотой от пронзительного ветра и холода. Но бойцы молчали, ни одной жалобы или стона не вырвалось у них за три часа перехода. Они упрямо тащили свой груз. На лодках, самодельных плотах солдаты тянули оружие и боеприпасы сначала по серой воде залива, потом по густой грязи. Они не обращали внимания ни на что, кроме черной кромки берега: там, в тумане, была их цель — фашисты, что охраняли Дмитровку, а все остальное не имело значения.

На берег выбрались мокрые до нитки, Артемов приказал быстро отжать одежду, вылить воду из сапог, а сам в это время отвел Шубина и Олейко в сторону:

— Мы сейчас обходим по краю деревню, встаем на исходную, — он сверился с наручными часами. — У вас час времени. Действуете по плану, вызываете огонь из крепости на себя. По моему сигналу — красная ракета — начинаем штурм. Вы минометным огнем держите немца наверху, не даете уйти по склону к дороге.

— Есть, — Шубин кивнул минометчикам: — Цепочкой за мной, шаг в шаг и без звука.

Они двинулись вперед в густом тумане к спящей Дмитровке, по своим ориентирам разведчик провел группу вокруг деревни; он то и дело останавливался, всматривался туда, где чернели силуэты домов, опасался, что вдруг неожиданно вынырнет из тумана им навстречу патруль, но липкая сырость поглотила деревню, загнала в дома людей и дала советским бойцам возможность действовать стремительно. Перед линией окопов капитан условным движением руки вверх остановил минометчиков:

— Ждите здесь, мы снимем часовых, — он так же без единого звука подозвал к себе Серго и прошептал на ухо, когда парень подошел вплотную: — Идем вдоль окопов, заметишь охрану — толкни. Без выстрелов убрать надо.

И они двинулись вдоль линии окопов на расстоянии в несколько метров от траншей. Разведчики даже не ползли — туман надежно скрывал их, только шагали Глеб и Серго очень медленно, вслушиваясь в каждый звук в молочной завесе. Наконец Ломидзе замер и указал заросшим густой щетиной подбородком — в черном провале, который едва виднелся через пелену мороси, кто-то шевельнулся. Шубин опустил руку, подал знак — ложимся на землю. Они вжались в скользкую грязь, по-пластунски двинулись вперед, сливаясь с серым грунтом. У окопа оба замерли, Глеб ткнул пальцем в крохотный металлический кусочек, что торчал над окопом, — штык от винтовки, а значит, прямо перед ними охранник, а может быть, и двое.

Шубин ткнул себя в грудь, показал — я с левого фланга, рукой указал точку, откуда должен был действовать Ломидзе. Он мысленно отсчитал до трех, вытащил нож из чехла на поясе и выбросил вперед кулак — вперед! Глеб одним прыжком оказался в окопе, глаза после сумрака ничего не увидели, но он почувствовал всем телом тепло человека внизу. Левой рукой вцепился в горло, а правой ударил со всей силы. Острое лезвие вошло в грудь, часовой задергался и захрипел от удара, в темноте рядом вскрикнул второй. Только удар Ломидзе кулаком заставил его замолчать, минер ногой откинул винтовку, а потом взмахнул ножом. Заточенный край прошелся по горлу, хлынула кровь, и румынский солдат обмяк на дне окопа. Шубин в это время ударил своего противника в живот, припечатал ударом колена к стене окопа, а потом добил следующим взмахом руки с зажатым в ней клинком. Солдат выгнулся в предсмертной судороге, Шубин успел прервать его крик из раскрытого рта и последний, третий раз ударить ножом, отчего часовой наконец затих. Глеб убрал руку, и мертвое тело медленно скатилось вниз. И тут же вдруг кинулся вперед, в полутьме разведчик успел заметить, что в коротеньком коридорчике, который соединял два окопа, мелькнула серая тень.

— Hey, das ist officer Schulz…[1] — фраза прервалась на полуслове.

Шубин с размаху всадил нож прямо в шею немцу. Тот мгновенно рухнул вперед, так и не успев понять, что за шум он услышал в окопе. Разведчики оттащили трупы в сторону, Серго Ломидзе тяжело дышал после схватки. Он прошептал:

— Как думаете, еще есть?

Но в ответ капитан пожал плечами, как узнать — только идти вперед. Шубин наклонился и стянул с офицера шинель, накинул ее сверху. Пускай хоть и пропитана кровью, но хотя бы будет пара секунд форы, если встретят еще охрану. Погоны немецкого офицера отвлекут постовых, и можно будет нанести удар первыми. Они двинулись теперь по траншеям, под ногами хлюпала жидкая грязь, а идти можно было только на ощупь. Окопы, вырытые фашистами, шли наискосок, были глубокими и широкими с приготовленными ступеньками, где можно было расположить оружие. Траншеи соединяли коротенькие перемычки, узкие и мелкие, но зато по ним можно было пробираться во все фортификации, не показываясь на поверхности во время обстрела. Разведчики прошли почти всю линию, так и не встретив никого. Но перед последним окопом Серго вдруг потянул носом, почувствовав запах дыма. Он замедлил движение и ткнул в плечо Шубина. Окопчик впереди был совсем узким и крохотным, так что вдвоем соваться туда было опасно, не развернуться для удара. Но если там два охранника, тогда один человек не успеет их нейтрализовать. Серго взялся было за гранату на поясе, и его тут же остановил командир, покачав головой, — нет, снять часовых можно только без шума. Бойцы в крепости не должны догадываться о том, что их рубеж сейчас превратится в укрепление для русских минометчиков. Перед Шубиным вдруг всплыло личико Али, с каким обожанием она смотрела на своего Серго, защищая его перед патрулем. И Глеб отодвинул в сторону парня, стиснул пальцы на рукоятке ножа. Ломидзе припал к стене, тоже готовясь ударить, если его командиру понадобится помощь.

Шубин шагнул за изгиб земляной стены, и на него сразу уставились две пары глаз румынских солдат. Два человека в потертых шинелях сидели у тлеющего большого полена, вытянув руки и пытаясь согреться от сырого пронизывающего тумана. Шубин со всей силы поддел полено ногой, так, чтобы оно угодило одному из солдат прямо в лицо. И тут же прыгнул в сторону, всадил нож в грудь. Сбоку раздался сдавленный стон, порывистый Ломидзе не удержался и ринулся в бой за своим командиром. Он не смог даже вытащить нож из-за пояса, слишком мало было пространства, поэтому вцепился в горло своего противника и сжал со всей силы пальцы, коленями встал на грудь и всем весом навалился на дергающееся тело. Ему хотелось зарычать от ярости, что пылала внутри, фашист пытался вырваться, скинуть разведчика, но с каждой секундой он сопротивлялся все слабее до тех пор, пока не затих навсегда.

Шубин поднялся и затоптал тлеющее полено:

— Вот теперь все. Сейчас возвращайся к Олейко, пускай спускаются в окопы — все чисто. У нас четверть часа до начала операции.

Серго кивнул и бросился по извилистым траншеям назад, следом за ним двинулся капитан Шубин. Теперь он шел и внимательно осматривал приготовленную немцами позицию, чтобы найти подходящее место для установки минометов. С другой стороны окопной линии раздавался шум: минометчики уже спускали свою технику и тоже искали места, чтобы разместиться как можно безопаснее, но при этом не упустить свою цель — крепость на вершине холма. Олейко уже показался в узкой перемычке, он брезгливо отвел глаза от трупов:

— Молодец, Шубин, за полчаса управились. Куда трупы уберем, чтобы не мешали? Сидеть нам тут еще несколько часов, с души воротит смотреть на фрицев.

— Давайте сюда их сложим, в этот окопчик, с дороги атаковать не будут, — предложил Шубин. — Алексий, мы сейчас с Ломидзе уходим, нам поставлена задача разрушить связь с немецким штабом, не дать им передать сведения о нашей атаке.

Крепкая рука с грубыми мозолями, натертыми во время сражений об металл миномета, вдруг крепко схватила ладонь Шубина.

— Хороший вы человек, товарищ капитан, человечище. Через пятнадцать минут начинаем! Спасибо вам!

Шубин тряхнул мозолистую ладонь, изнутри будто теплом окатило, на секунду забыл даже, что он до сих пор в мокрой одежде, которая заставляет его дрожать от холода. Но медлить, согреваться у них не было времени, вот-вот начнется атака, и надо успеть найти кабель, чтобы обрезать его. И они с Ломидзе снова заторопились в туман, тот стал уже прозрачным и теперь напоминал не густую пелену, а дымку. С каждой минутой становилось все опаснее передвигаться прямо под бойницами крепости, внимательный часовой заметит чужаков и откроет огонь. Поэтому Глеб подобрался почти к самой подошве высокого холма, за ним следовал, пригнувшись, Серго. Разведчики оказались прямо перед заминированными заграждениями, которые дополнительно были еще опутаны колючей проволокой, ее металлические иглы ощерились в седой дымке, обозначая, что проход на холм закрыт. Отсюда дорога наверх выглядела неприступной: из бойниц грозно выступали дула орудий, пулеметов, дыбились колючки, а пожухлая трава скрывала еще одну опасность — круглые диски мин, которые от малейшего касания разрывались на сотни смертельных осколков.

Шубин осмотрел пространство, кабеля не видно… Но он должен спускаться вниз от крепости и уходить дальше, чтобы узел обороны мог докладывать в германский штаб об обстановке в Дмитровке. И двинулся как можно быстрее дальше, каждая минута сейчас была на счету, надо уходить из этого квадрата. Из минометов начнется обстрел, а немцы ответят, направив заградительный огонь на свои же окопы. И разведчикам тут несдобровать, пули, осколки, снаряды полетят с обеих сторон, под таким плотным огнем трудно передвигаться, да даже переждать атаку невозможно — слишком открыто пространство, а любые попытки спрятаться остановит колючая проволока и заграждения. Ломидзе сзади зашептал:

— Дальше, товарищ капитан, давайте дальше! Надо уходить из квадрата обстрела, тут сейчас такая свистопляска начнется.

— Двигай, — раздраженно сказал Шубин, он ощупывал внимательным взглядом каждый кустик, выискивая кабель. И тут же приказал: — Давай вперед в обход холма, встречаемся на другой стороне, где проход к садам. Увидишь кабель, перережь его, переруби как можно быстрее! Осматривай каждый камень! Не пропусти, смотри в оба! Или сюда придет подкрепление, от бригады ничего не останется кроме горы трупов! Действуй!

Серго кивнул и пополз по периметру холма, Шубин двинулся в другую сторону. Он не думал о том, что сейчас в воздухе вздыбится стена из огня, разведчику было важно только одно — выполнить приказ, обнаружить и уничтожить линию связи с немецким штабом. Серго уже скрылся за изгибом, а Глеб все еще возился у пятачка, поднимая камни, щупая землю — где же ты? С тихим хлопком небо расчертила красная полоса — сигнал к атаке! Шубин сделал рывок, прижался вплотную к земле и снова начал ощупывать грязь и мешанину из травы — где ты? Еще перебежка, несколько метров для проверки — и снова камни, грязь, сгнившая трава. Где кабель?!

Вдруг земля вздыбилась дугой, швырнула горсть камней и грунта на спину, взлетела черным столбом и ударила тугой волной в живот, ноги, по коленям. Шубин подлетел от ударной волны, воздух наполнился едким пороховым дымом от выстрела миномета. Снаряд разорвал проволоку, вспахал борозду в черном теле холма и рассыпался огненными осколками. От них сдетонировала мина, пронзительно засвистела и тоже грохнула вверх. Выстрелы загремели один за другим, из осколков, огня и дыма в нескольких метрах от Шубина образовалась жуткая стена, полная смертельного, раскаленного железа. Оно разлеталось в разные стороны острыми жалящими осколками, впивалось в землю, выбивало искры, извергало пламя. От страшного жара опалило спину, волосы на голове затрещали, но Шубин снова двинулся вперед, теперь уже ползком, поднимая голову, только чтобы глазами проверить очередной кусочек земли.

Выстрелы минометов били без остановки, снаряды раздирали неприступный холм на клочки, сносили заграждения, превращали их в металлические лохмотья. Огню советских минометчиков вторил визг взрывающихся немецких мин, а сверху уже начали отвечать пулеметы. Охранники, разбуженные неожиданной атакой снизу, принялись хаотично палить из пулеметов. Пули противно застучали по сырой земле, выбивая черные фонтанчики. Шубину хотелось кинуться бежать как можно быстрее от этого шквала из выстрелов и огня. Огромная смертоносная буря из огня, дыма, разрывающихся снарядов расползлась черно-огненной тучей над холмом. Советские минометчики без перерыва наводили орудия, снаряды били по нижним этажам, раскидывали в стороны ошметки стен, разбивали заграждения из набитых песком мешков. Широкий пологий холм превратился из черной горы в полыхающее марево. Шубин с трудом полз в дыму и копоти. Глаза слезились от едкой гари, поэтому он прощупывал землю перед собой, чтобы найти кабель. Несколько осколков уже чиркнули по спине, обожгли макушку, но разведчик не останавливался — двигался все дальше вдоль подножия горы. Земля дрожала от выстрелов под ним, стонала от снарядов, которые раздирали ее на куски. Вдруг пальцы скользнули по упругой резине, Глеб сжал ладонь и нащупал толстый кабель. Немцы предусмотрительно обложили его камнями, чтобы замаскировать от чужих глаз. Разведчик взмахом ножа перерезал жилу, потом еще одним ударом разрубил провод до конца, обрывки кабеля оттащил в сторону, чтобы никто уже не мог соединить их.

Неожиданно совсем рядом над головой с протяжным воем пролетела мина, вгрызлась в землю, отчего вверх с жутким грохотом взмыл фонтан из ошметков проволоки, а потом взвизгнула и черным цветком распалась немецкая мина. Черные осколки веером ухнули вниз, Шубин застонал от жгучего ощущения в спине и ногах. Он развернулся и пополз обратно, перекатился на бок и рухнул прямо в окоп.

Там взмыленный Олейко в сдвинутой на затылок шапке хрипло выкрикивал приказы:

— Третий, цельсь, огонь! Второй расчет, блокируй окно по левому флангу! Первый, бей по центру, там засел этот гад с пулеметом! Огонь! Давай, ребята, жги фашиста!

Его бойцы из минометных расчетов с азартом подносили боеприпасы, направляли дуло в нужном направлении и удерживали минометы, которые дергались от выстрелов снарядов. В окопе было нечем дышать от пороховых газов, из-за ударной волны со стен сыпалась земля, над головами свистели пули и осколки снарядов. Но от этого Олейко, казалось, только еще сильнее раззадоривался, он подмигнул перемазанному в земле Шубину:

— Сейчас прижарим гадов! — и снова метнулся с биноклем к выступу в окопе. — Давай, третий, левее, левее забирай на двадцать градусов, выше задирай, по земле стелешь! По окнам гаси!

А Шубин содрал с себя шинель, швырнул ее на землю. Спину саднило от боли, но он чувствовал, что спина ледяная от мокрой гимнастерки, нет ощущения тепла, а значит, ранения совсем легкие, больше похожие на глубокие царапины. Шинель его была истерзана сотнями осколков, они проделали дырки и прорехи. Разведчик отшвырнул в сторону испорченную шинель, остался в одной гимнастерке, но даже в мокрой форме он уже не чувствовал озноба. От волнения жар шел по всему телу, над головой выли и визжали вражеские пули, окопы буквально поливали из всех орудий, рядом грохотали минометы, кричали расчеты, выбирая новую цель. От оглушающего гула, взрывов в голове будто стучали молотки, но сквозь вой снарядов прорвался крик Олейко:

— Наши, наши подступают! — он в бинокль увидел бойцов, которые уже под огневым прикрытием успели подняться на вершину и теперь штурмовали стену здания. Благо снаряды проделали много ходов, разнесли часть постройки, и теперь туда можно было беспрепятственно проникнуть.

— Прекратить огонь, расчеты на штурм! — засипел Олейко. — Один на карауле! — Он повернулся к Шубину: — Где твой минер? Надо проходы проделать, чтобы подняться наверх быстрее! Ребятам на подмогу!

Но Глеб уже выбирался из окопа:

— Я знаю, за мной. Тут есть подъемник, по нему можно взобраться наверх в обход минного поля!

Минометчики цепочкой кинулись за Шубиным, который привел их к тросу с корытом для подъема припасов в крепость. Наверху прекратилась стрельба из орудий, слышались только крики и отдельные очереди из автоматов. Как можно быстрее бойцы начали подниматься вверх по скользкой трассе, они хватались за трос, чтобы удержаться на ногах, до того скользкой была земля. Кожа на ладонях заболела от усилий и от грубых волокон жесткого каната, но они метр за метром поднимались упорно как можно выше. Там наверху еще шел бой, и бригаде была нужна помощь всех бойцов.

Первым в здание проскользнул через пролом в стене Шубин и тут же отпрянул: сверху раздались автоматные очереди. Несколько фашистов, что остались после штурма в живых, забрались в отсек, откуда спускали готовый груз в хранилище, и оттуда вели стрельбу. Подобраться к ним было невозможно, они, как в металлическом люке, были окружены со всех сторон толстыми стенами из железа, а из единственного отверстия вели автоматный огонь, не давая штурмовикам подойти ближе. Даже капитан Артемов уже пострадал от этой спасшейся кучки гитлеровцев — пуля пробороздила глубокую рану на голове, откуда потоком хлестала кровь.

В укрытии за обломком стены Василий Ощепков торопливо перевязывал рану командиру. Артемов тяжело дышал, бледный и мокрый, он отмахнулся от мужчины:

— Заканчивай перевязку, надо уничтожать их дальше.

Шубин высунулся из-за стены, и в него тотчас же полетели пули из автомата. Они со звоном вышибли щебенку из обломка стены, разлетелись, как птичья стайка, во все стороны.

— Сиди тихо, — буркнул командир, он говорил с трудом из-за потери крови. — Сюда уже наши идут через деревню. Сейчас этих на прицел, остальные вниз… Минеры, на очистку прохода по холму! — Он попытался приподняться и ухватился за стену, но осел от слабости.

— Товарищ командир, — Шубин бросился к Артемову. — Отсюда к ним не подобраться, вход в бункер слишком высоко, им видна любая точка в здании. Разрешите, я снаружи подберусь? В стене выбиты кирпичи, можно, используя их, подобраться к фашистам. Бункер соединен с хранилищем, и там должны быть отверстия для вентиляции. Туда гранату — и готово!

Василий рядом закивал, подтверждая его догадку:

— Есть! Есть вентиляция! — Он опустился на корточки, указал на разбитую бойницу: — Вон там проход, снаружи я помогу Глебу взобраться наверх. Это невысоко, всего пара метров! Ну же, идем!

Белый как полотно Артемов махнул рукой — действуйте, он уже едва держался на ногах. Василий по-пластунски пополз за обломками из кирпичей к проходу, следом двинулся Шубин. Снаружи Василий встал в полный рост, указал на стену хранилища, которая примыкала к длинному жестяному бункеру:

— Вот здесь, Глеб, ты молодой и сможешь взобраться. — Ощепков кинулся к выщербленным кирпичным руинам, согнулся, подставив спину.

Шубин взобрался на товарища, потом вцепился пальцами в кирпичи, сморщился от того, как засаднили раны на спине. Но у него получилось упереться носками сапог в выемки, а потом, как по скале, подняться наверх. Рядом с огромным бункером разведчик подпрыгнул и ухватился руками за скобы желоба, повис на них, а дальше, как акробат, выгнулся и закинул ногу на скобу. Теперь он распластался наверху металлического длинного желоба, который шел под наклоном от основного здания цеха к небольшому хранилищу. В этой огромной трубе и засели враги, сейчас они затихли, не понимая, откуда доносятся звуки. Шубин пополз по трубе вверх, перебирая руками и ногами, чтобы подобраться как можно ближе к кучке немецких стрелков. Под ним тянулась металлическая полоса, в которой были прорезаны окошки для вентиляции, Глеб двигался вперед, подбираясь к самому крайнему отверстию. Внизу Василий давал советы, с тревогой прислушиваясь к звукам в здании, он переживал, что немцы поймут их замысел и сейчас тоже двинутся по трубе навстречу разведчику. У них автоматы, и достаточно просто прошить пулями тонкий металл, чтобы Шубин погиб. И все же Глеб оказался шустрее: когда он у самого крайнего отверстия у стены крепости, сдернул с пояса гранату, рванул чеку и швырнул ее как можно дальше вперед через оконце под ним. А потом сжался и прыгнул вниз. Ударился ногами о землю, упал на бок и застонал, почувствовав в спине сильную боль. Сверху на него упал Ощепков, прикрывая от последствий взрыва. Граната оглушительно ухнула, зазвенела металлическим эхом и разнесла устройство в разные стороны. Сверху посыпались кирпичи, металлические листы рассыпались в разные стороны, превращаясь из укрытия в руины. Внутри закричали на все лады те, кто еще остался жив после взрыва гранаты, завыли от боли, раненные ее осколками.

Артемов с трудом говорил, лицо его стало серым от большой потери крови:

— Капитан Шубин! — он указал на бойцов, замерших в ожидании приказа. — Оставь здесь одного пленных караулить. Забирай ребят, спускайтесь вниз. Наши уже форсируют Сиваш, надо очистить деревню от остатков фашистов. Бери на себя командование. Разбей их по трое, пускай прочесывают дома, погреба, бани. Надо выбить отсюда тех, кто не успел сбежать. Я здесь буду, — он сжал бинокль, что висел на груди, — за дорогой наблюдать, красная ракета — опасность, значит, немцы все-таки прознали о нашей атаке. Увидишь ракету, основные силы на дорогу, надо их остановить.

Из-за ранения в голову командир штурмовиков Артемов совсем потерял силы. Поэтому разведчик окликнул бойцов:

— За мной, по трое!..

Штурмовая бригада спустилась с холма вниз по уже знакомому пути, цепляясь за канат. Внизу Шубин распределил их на группы, в свою взял только одного Ломидзе:

— Прочесываем квадратами, два выстрела, если нужна помощь. Выдвигаемся!

Себе они взяли крайнюю линию домов, перехватили автоматы и осторожно двинулись вперед. Хотя можно было не опасаться нападения: из-за заборов торчали вихрастые головы, смотрели огромные детские глаза, значит, жители деревни не боятся показаться из подполья, потому что немцы покинули деревню. Вдруг под ноги Шубину вылетел черный комок, оказавшийся худой девчонкой лет девяти, замотанной с ног до головы в лохмотья. Она торопливо затараторила:

— Дядя, дядя, там немцы, там! У Копытихи на дворе, там сидят. Дядя, пошли, покажу дорогу. Туда сбежались.

— Ты точно знаешь? — Глеб зашагал за маленькой проводницей.

— Точно, зуб даю! — тараторила та, задыхаясь на бегу. — Как стрелять начали, они подрапали к ней. Подрапали, точно говорю! Тама у них еда, Копытиха их кормила, поила. Она с фашистами спелася, ведьма! Сейчас с ними на чердаке сидит, у них там куча еды, мешками. Витька наш видел, она его попросила дрова занести, и он видел. Она с ними якшалась, ручку офицерам целовала, белье им стирала. А моя мамка отказалась стирать белье, так ее в ручье потопили за это. Я в лес убежала, хотела там жить. Но больно холодно, не смогла.

Девочка остановилась, ткнула грязным пальцем в черную крышу большого справного дома:

— Вот он, дом Копытихи! Там они!

Шубин наклонился и обнял ее за плечики:

— Спасибо, ты нам помогла. Беги назад, сейчас тут будет опасно. Беги.

Девчонка припустила со всех ног, но вдруг остановилась и погрозила кулачком в воздухе:

— И Копытиху с немцами в плен! Она служила им, шкура немецкая!

Шубин кивнул в ответ, повернулся к Серго:

— Ты слышал? Давай, с тыла заходи к дому, я с фланга.

Ломидзе направил дуло автомата вперед, пригнулся, чтобы его маневр скрыл забор, и двинулся в обход здания. А Шубин направился к забору, высматривая кривую доску или проход, зайти прямо в калитку было опасно. Если в доме на чердаке, как рассказала девочка, действительно засели немцы, то они видят и держат под прицелом весь двор. Действовать надо в обход, найти возможность незаметно проникнуть во двор, а потом подняться на чердак.

Разведчик медленно двигался вдоль дощатого забора, прошел почти до половины ограждения — ничего, добротный забор стоял плотно, доска к доске. Можно было бы перемахнуть его, высота позволяла, но под крышей дома со всех сторон были сделаны оконца, и Глеб понимал: прямо сейчас оттуда могут быть нацелены дула автоматов притаившихся врагов. Он уже обошел по кругу дом и снова встретился с Ломидзе. Парень тоже недовольно хмурился, безопасный проход во двор он так не обнаружил.

Шубин предложил:

— Может, штурмом? На скорость, забежали и несколько очередей по окнам.

Но Серго покачал головой:

— А если у них там что посерьезнее, чем автомат? Мы и добежать не успеем. Нет, надо предупредить ребят, собрать расчет минометчиков и разнести это гнездо! Сжечь дотла!

— Давай, ты за ребятами, возьми подмогу, — решил Шубин и бросил взгляд на темные от грязи оконца. — Я пока покараулю здесь, чтобы не ушли. Бери Олейко с минометом, да, так будет безопаснее всего.

Сержант бросился бежать со всех ног, а Глеб пристроился за деревцем, не сводя глаз с дома. Чутье разведчика подсказывало ему, что в доме кто-то притаился. Он вдруг прислушался: с другой стороны дома, за углом раздалось чавканье шагов по влажной земле. Разведчик пригнулся, бросился в ту сторону и, оказавшись на углу, сразу понял, в чем дело. Дом стоял на окраине деревни, от него уже тянулось большое поле до холма и стены из деревьев. Несколько фигур в немецкой форме и с большими мешками за плечами крались вдоль забора к этому полю. Может быть, увидели, как уходил Ломидзе, и решили сбежать из деревни, пока русские их не обнаружили. С собой они тащили тяжелую поклажу в мешках за спиной, от этого двигались с трудом, переваливались, как утки.

— Stehen! Ich schiesse![2] — выкрикнул Шубин и поднял автомат.

Одна из фигур развернулась, блеснул пистолет. Немецкий офицер схватил замершую рядом женщину и прижал к ее голове ствол:

— Sie ist russische Frau! Las die Waffe oder sie wird sterben![3]

C головы женщины упал платок, седые пряди разметал ветер, старуха заголосила:

— Не убивайте, не убивайте, прошу! — она рухнула на колени, но офицер пинком поднял ее на ноги, прикрываясь старой женщиной, как щитом.

Шубин заговорил на немецком, благо успел его выучить во время вылазок на вражескую территорию, а потом еще и подтянуть в госпитале до почти идеального уровня:

— Стойте, отпустите ее. Я не буду стре-лять.

Во дворе дома послышался шум, Шубин бросил туда торопливый взгляд: из окон чердака выглядывали еще лица, а от дома тянулась новая партия солдат. Видимо, на чердаке большого дома притаилось больше двух десятков фашистов, а сейчас они зашевелились в надежде сбежать, пока русские не обнаружили и не атаковали их укрытие.

— Опусти автомат, или я ее убью! — снова взвизгнул офицер, следом за ним взвыла женщина.

Глеб медленно опустил оружие, он понимал, что стрелять офицер будет только в крайнем случае — боится издать лишний звук и обнаружить свое присутствие для бойцов, которые прочесывают сейчас деревню. Но и бежать с грузом за плечами с прикрытием в виде старой женщины было невозможно, поэтому немец замешкался, медленно отступал назад, не зная, как поступить. Он приказал одному из своих солдат:

— Забери у него автомат!

Тот кинулся к замершему разведчику, схватил оружие и испуганно попятился. Но Глеб не торопил его, не пытался остановить фашистов. Их слишком много, даже если остановит одного, то остальные осуществят задуманное — сбегут в сад, а оттуда подальше с отвоеванной территории. Надо не дать им уйти, надо потянуть время, пока появятся минометчики и Ломидзе. Разведчик обратился к солдатам, цепочка из которых тянулась за офицером:

— Вам не нужно бежать! Мы предоставим вам еду и жилье, вы можете сдаться в плен и перестать воевать. Вы не умрете, не замерзнете, вас не будут бить! Сдавайтесь, у вас нет шансов спастись, вы замерзнете от холода в лесу сегодня ночью или погибнете от голода: зимой еды не добыть. Ваши командиры бегут вперед вас, они знают, что проиграли!

— Молчать! — взревел офицер.

Но было уже поздно, часть солдат начала перешептываться. Шубин вспомнил, что перед ним румынские союзники Гитлера, скорее всего, тот, кто говорит на немецком, переводит товарищам его речь. Его слова остановили основную массу противника, остальные тоже не спешили бежать за офицером, и тот один побрел по полю, подгоняя вперед плачущую старуху. Глеб же шагнул навстречу солдатам, снова начал их убеждать:

— Сдавайтесь, зачем вам воевать? Вы вернетесь домой, не прольете чужую кровь, останетесь живы и здоровы. Мы не убиваем пленных, мы знаем, что вы не хотели здесь оказаться.

Почти все мужчины остановились, они вполголоса обсуждали слова Глеба. Им и правда уже осточертело без конца терпеть холод и голод на чужой земле ради непонятных задач германских офицеров, бояться смерти и сражаться за чужие цели. Высокий смуглый мужчина заговорил первым, выражая общее мнение:

— Мы не хотим воевать. Ты обещаешь нам, что нас не убьют?

Но ответить Глеб не успел. Взвизгнула мина, выпущенная из миномета, разорвала крышу дома. В воздухе разлетелись куски тел тех, кто не успел покинуть убежище. Кровь, солома, осколки засыпали черную землю. Тут же ударил второй снаряд, третий, вся верхняя часть здания разлетелась на куски. Румынские солдаты в панике кинулись прятаться кто куда, некоторые ответили выстрелами на атаку русских. Поднялась стрельба, пули полетели со всех сторон. Кучка мужчин, которые слушали Шубина, бросилась врассыпную по полю в надежде спастись бегством. С криками штурмовики Артемова атаковали дом, они выбивали оружие из рук фашистов, вытаскивали их из укрытий и заставляли поднять руки в знак капитуляции.

По снежно-грязному полю Шубин кинулся вдогонку за офицером — вот кого надо остановить и задержать, пока он не затерялся между деревьями. Офицер увидел, что его преследуют, понял, что ведется мощная огневая атака по его отделению, и со всех сил бросился наутек. Глеб в толпе и суматохе не нашел свой автомат, но упустить фрица было нельзя. Он падал, поднимался, но бежал в сторону фруктового сада.

— Стоять! — Шубин оказался проворнее, он задыхался, но за спиной у него не было тяжелого мешка, поэтому за несколько секунд разведчик почти нагнал противника. Но тот вдруг направил на него пистолет и прицелился, прямо над ухом просвистела пуля. Германский офицер снова взвизгнул:

— Назад! Я не сдамся в плен!

Шубин инстинктивно упал на землю, укрываясь от выстрелов. Но его противник сразу же перестал стрелять, припустил со всех ног. Хотя стоило только разведчику приподняться с земли, как гитлеровец тотчас снова открыл стрельбу. От свиста пуль тело сжалось, разведчику не было страшно, но он понимал, что очень рискует, продолжая погоню за вооруженным огнестрельным оружием человеком. В голове неожиданно прозвучали слова Василия Ощепкова: «Используйте все возможности, любой предмет может стать оружием! Каждую возможность!»

И Шубин выдернул кинжал из ножен, встал на колени, прицелился и метнул со всей силы клинок вперед. Он воткнулся почти по самую ручку посередине между лопаток фашиста, темно-зеленая шинель окрасилась кровью, стала бурой. Офицер упал на колени, повернулся назад, он стал хаотично водить руками по земле, и в этот момент у него изо рта хлынула кровь и его белое лицо вытянулось еще сильнее. Противник Шубина упал лицом в грязь, вздрогнул несколько раз и навсегда затих. Глеб вытянул клинок из спины, обтер его о шинель врага и сунул обратно в ножны. Пробурчал под нос:

— Я тебе предлагал жизнь, ты сам не захотел сдаться.

Он потянул мешок за завязки — так и есть, внутри лежали припасы еды, главная драгоценность, которую пытался забрать с собой фриц. Он оглянулся назад, там уже его товарищи по ШИСБР сгоняли пленных в колонну, оттаскивали раненых в сторону, чтобы оказать им первую помощь. Шубин вернулся обратно и принялся раздавать приказы: отправил часть людей и дальше прочесывать деревню; двух человек оставил для охраны пленных румын, а Ломидзе отозвал в сторону, указав на мертвеца в поле:

— Забери у него мешок, там продукты. Отдай той девочке, которая подсказала нам, где засели фашисты.

Серго кивнул:

— Сделаю, товарищ капитан.

Олейко Глеб попросил:

— Алексий, отправь на берег одного из твоих, самого шустрого. Надо ускорить форсирование, подать им знак. Нужны медики, Артемов ранен, ему срочно нужна помощь. Пускай доложит, что Дмитровку мы взяли, дорога под охраной. Прочешите деревню. Твои ребята возвращаются в окопную линию. В крайней траншее сделаем пункт наблюдения, а второй — в крепости на холме. Нельзя пропустить немцев, если пойдут в контратаку.

Сметливый Олейко тоже кивнул и бросился исполнять приказ нового командира бригады. А Глеб Шубин пошел по улицам освобожденной деревни, после боя и захвата крепости радости у него не было. Есть раненые, в тяжелом состоянии командир штурмовой бригады, а остальные бойцы до сих пор в мокрой форме. Они уже много часов на ногах, мокрые, уставшие, измотанные несколькими атаками. Теперь надо организовать им отдых как можно быстрее, и за это тоже теперь отвечает он, капитан Шубин, ставший исполнять обязанности командира бригады.

Глава 7

Шубин решил всю провизию в мешках, которую пытались забрать с собой фашисты, собрать и раздать местным. Пока деревня была оккупирована немцами, жители изголодали и исхудали — наконец есть возможность подкормить их. Он шагнул во двор, окликнул парня покрепче:

— Собирай в мешки продукты. Надо собрать всю провизию, она нам пригодится.

— Есть, — бодро отозвался парень, хотя он был перемазан с ног до головы грязью, а влажная шинель облепила тело ледяным коконом. Волосы его слиплись в грязные мокрые сосульки, все лицо было покрыто гарью и копотью, на руках и лице алели свежие ссадины после рукопашного боя с врагами. Но через черную смесь из копоти, грязи и сукровицы радостно блестели глаза. Еще одна победа, еще одна освобожденная от гитлеровцев деревня!

Вдруг кто-то рядом тонко завыл:

— Ироды, ироды, что же вы наделали! Избу мне порушили, жить старухе негде!

Шубин удивленно взглянул на старуху, которая металась по двору, подбирая куски крыши, деревяшки и свой скарб, разбросанный после минометного обстрела. Разведчик не привык слышать проклятия или ругательства в свой адрес, на освобожденных территориях местное население всегда приветствовало советских бойцов с радостью и благодарностью. Люди были счастливы освободиться от страшной власти фашистов, отдавали последнее бойцам, предлагали ночлег и скудное угощение, лишь бы хоть как-то отблагодарить за победу, за свободу, за надежду на мирную жизнь. Ведь в каждой семье кто-то из мужчин воевал, поэтому воинов-освободителей облепляли ребятишки, расспрашивали тоскующие по своим сыновьям матери, провожали ласковым взглядом жены, в котором читалось: «И мой любимый тоже вернется. Кончится война, уже почти кончилась, немного осталось потерпеть». Они дарили надежду, которая вселяла в измученных фашистами людей уверенность, что кошмар закончился, настала новая жизнь — мирная, без взрывов, без ежедневного страха, без тягот оккупации. А такое Геб встретил первый раз. Копытиха, которую так прозвали в деревне из-за фамилии Копылова, то скулила, перебирая обломки своего дома, то принималась проклинать тех, кто его разрушил. Шубин постарался утешить огорченную женщину:

— Ну не переживайте, простите, что так вышло. У нас не было другого пути. Зато теперь немцы ушли из Дмитровки и из вашего дома, вы свободны! Вернутся мужчины и помогут вам восстановить дом, снова будет мирная жизнь, слышите! Не надо так печалиться! Не надо было пускать фашистов в свой дом.

Но старуха на все его слова только качала головой и смотрела с ненавистью на разведчика. Она принялась стаскивать к забору мешки с провизией, и тут уже капитан Шубин остановил жадную старуху:

— Нет, это мы конфискуем. Это продукты гитлеровцев, и мы раздадим их ребятишкам, они голодали несколько лет. — Он позвал своих бойцов: — Ребята, забирайте, найдите избу побольше, соберите местных и отдайте им провизию! Спросите, кто может разместить нас на постой! Нужно организовать ночлег для прибывающего подкрепления.

Костлявые пальцы впились в мешок, женщина навалилась всем телом на ценный груз, завизжала:

— Не отдам, убивайте, ироды. Убивайте, дом мой порушили, на голодную смерть отправили, убивайте старуху, убивайте.

Шубин в отчаянии воскликнул:

— Да что вы говорите! Это еда для всех жителей, и вам тоже достанется, все будет поделено поровну. Никто не хочет вас убивать! — он вдруг вспомнил о том, что рассказывала девочка. Копытиха всю войну сотрудничала с фашистами, поэтому, видимо, часть запасов принадлежала ей. А сейчас после освобождения поселка пожилая женщина поняла, что пришла расплата за предательство: все жители деревни теперь будут помнить до конца ее дней этот поступок, как она всю войну прислуживала немцам за подачки в виде еды. От этой мысли Шубина передернуло, он вспомнил про десятки худеньких до синевы детских личиков с радостно горящими глазами, что встретили его в деревне, и решительно вырвал мешок из рук Копытихи:

— Нет, эта провизия на всех. Вы получите свой паек на общих правах! А сейчас отойдите.

Глеб решительно подхватил мешок, направился к воротам со двора, скомандовал остальным:

— Забираем!

Вслед ему раздался пронзительный визг Копытихи, перемежающийся проклятиями. Но у Глеба уже не было чувства вины, он теперь смотрел на несчастную старуху другими глазами. Никакой жалости к ней не чувствовал, просто собрал провиант и ушел подальше от озлобленных криков.

Чем ближе к центру деревушки он подходил, тем больше голосов и радостных криков слышал. Теперь детишки, женщины, старики уже не прятались испуганно за заборами или в подполье. Они высыпали на улицы и шумели, радовались, кричали, потому что от берега в деревню шли бойцы Красной армии. Мокрые до нитки, замерзшие, с тяжелыми грузами на волокушах, но тоже радостные очередной победе бойцы поднимались после перехода через залив на берег к деревне. Уже спешили медики с носилками, а среди них Аля. Серго бросился навстречу жене:

— Алечка, давай я помогу! Я отведу! Надо на холм, там высоко, мины! Я с тобой! — он обернулся к командиру: — Товарищ Шубин, разрешите! Я отведу, там надо провести их, чтобы на мины не попали.

От его горящих глаз у Глеба шевельнулось внутри что-то теплое, он махнул рукой в сторону полуразрушенной крепости на холме:

— Хорошо, проверь, как там обстановка. Потом доложишь мне, будешь отвечать за этот рубеж.

Сбоку уже подбежал один из штурмовиков:

— Товарищ капитан, есть ночлег! На краю деревни сарай и дом пустые стоят, там только одна девчонка. Туда идем?

— Да, давайте, и девочку обязательно накормите! — приказал Глеб.

Мимо него только что связисты протащили тяжелые бухты с проводом, а рядом топтался Ощепков. Он кинулся к командиру:

— Товарищ Шубин, ох, то есть, товарищ командир! Нам надо прокладывать связь с полуострова начинать! Мне можно к связистам? Им помощь нужна, схему просчитать. Я им предложил в глубину уложить кабель, по дну его пустить под грунтом, но нужны замеры и расчеты точные. Отпустишь? Я быстро, я до утра вернусь. Все посчитаю, помогу им и вернусь!

Шубин тяжело вздохнул, он помнил о приказе командира перевести Василия Ощепкова в инженерное подразделение сразу после взятия Дмитровки. Но сержант не сразу понял, почему так огорчился командир. Он в смущении остановился рядом:

— Товарищ капитан, Глеб, ты устал? Вид у тебя совсем измученный и шинели нет. Извини, что… я не хотел сбежать, помощь ребятам просто нужна. Ты скажи, я все сделаю, если прикажешь. Случилось что-то, потерь много? — он вдруг стянул свою ватную куртку и накинул на плечи Глеба. — Тебе же холодно, простыл, наверное. — На протестующее движение Шубина замотал головой: — Нет, нет, ни за что не заберу! Ты — командир, за все тут отвечаешь, за все! А прежде всего за себя, если у тебя сил не будет или болезнь нападет, то и другим плохо придется. Так что согревайся, у тебя еще работы много. Я придумаю что-нибудь, тут местные готовы последнее отдать от радости, что мы деревню их освободили. Так что не переживай, найду себе другую одежду. И приказ выполню, только скажи, куда идти? На охрану дороги?

У Шубина от его внимания и заботы растеклось в груди тепло. Он и правда без шинели, на ноябрьском ветру продрог до костей, от усталости, голода и напряжения последних суток тело налилось слабостью. Но отдых себе он сейчас позволить не мог, и оттого заботливый жест Ощепкова был вдвойне приятен. Он неожиданно для самого себя крепко обнял мужчину:

— Спасибо, Василий, спасибо вам за все. Вы очень хороший человек, другом мне стали, настоящим фронтовым товарищем, которому доверяешь так же, как себе. На войне не до этого, забываешь иногда, до чего хорошо, когда есть друг. — Потом Шубин снова стал командиром, который должен обеспечить отдых для личного состава своей штурмовой бригады. — Сержант Ощепков, вы официально переводитесь в инженерное подразделение, приказ командира дивизии. И благодарю за победу, за взятие крепости! Мне с вами ходить в разведку, идти в бой не страшно, Василий. Расставаться не хочу, но понимаю: ваша голова и знания нужны сейчас инженерам и связистам. Нарасхват вы, Василий. — Он крепко пожал ладонь Ощепкова. — Спасибо вам за все, слов не найдется, чтобы отблагодарить. Спасибо!

Мужчина кивнул, от теплых слов и понимания, что прощаются сейчас они, возможно, навсегда, в горле у него засаднило. Он смог только тихо произнести:

— Береги себя, Глеб. Береги! Мы с тобой победу вместе встретим, я верю!

Они разомкнули крепкое рукопожатие, со стороны берега к ним уже спешил командир отделения связи:

— Товарищ Ощепков, я вас везде ищу! Вы срочно нужны, там уклон высокий на берегу, не удается уложить кабель. Посмотрите? Переносить будем? Вы что в одной гимнастерке, там же холодно у берега! Я прикажу сейчас, найдем шинель!

Василий Ощепков заторопился на помощь, а Глеб провожал его взглядом до тех пор, пока крепкая фигура не исчезла за крайними домами деревни. А с другой стороны уже к разведчику спешил Олейко:

— Товарищ капитан, ребята размещаются на постой на окраине, — он радостно ткнул в белесый дымок между крышами. — Уже и обед начали готовить. Там и банька нашлась, — он провел по слипшимся в сосульки от грязи волосам. — Отмоемся наконец, — и тут же посуровел. — Сколько человек на охрану дороги ставить? Через два часа уже стемнеет, ребятам тоже надо дать передохнуть, они сразу после боя в караул заступили, ночь не выстоят.

Шубин мысленно похвалил про себя командира минометчиков: сообразительный и шустрый парень, обо всем уже успел подумать. Вслух же приказал:

— Три часа на отдых, а потом пятнадцать человек заступают на охрану постов. Ты отвечаешь за смену часовых. Потери есть в бригаде?

— Незначительные, только легкие ранения. — Олейко указал в сторону холма с крепостью: — Там две летние бытовки для работников совхоза сохранились, главный врач решил там разместиться. Я всех отправил к медикам, кому нужна перевязка. Во второй бытовке пленных разместили, среди них много раненых. Чтобы не тащить их далеко, пускай пока там ждут медпомощь.

— Верно, прибудет комдив и решит, как их на материк переправлять, — согласился Шубин. Он чувствовал, как под теплой курткой снова начала саднить спина. Сукровица выступила из ран, а пот и соль начали разъедать кожу.

— Вам бы тоже в госпиталь, товарищ капитан, — не удержался Олейко. — Я еще в окопе увидел, у вас ведь вся спина в крови, ранение, наверное. Вы идите в госпиталь, к врачам. Все ведь уже решилось, у ребят еда есть, они в тепле. Сейчас отдохнут, сил наберутся. — Он повернулся в сторону берега Сиваша, откуда все тянулся ручеек из бойцов и техники: — Подкрепление прибывает, боевая задача нами выполнена.

— Благодарю за службу, за смелость. Вы отчаянно сражались, — искренне похвалил Шубин молодого мужчину. — Да, теперь надо набраться сил перед следующим наступлением. Я навещу Артемова, а вы пока выполняйте приказ по охране дороги от Дмитровки. Через три часа доложите обстановку.

— Есть!

Олейко, как и Ощепков, ушел выполнять приказ командира. А Шубин направился вдоль домов к краю деревни, потом по дороге к холму. Теперь не было нужды пригибаться, скрываться — деревня была занята Красной армией, а на холме в крепости и на дороге теперь был советский рубеж обороны. Правы и Ощепков, и Олейко — ему надо прийти в себя, подлечить спину, сменить грязную форму. Ведь, скорее всего, к вечеру или утром прибудет комдив вместе со штабом, он говорил, что дивизии понадобится двое суток для форсирования. Первым делом запросит рапорт о потерях, о количестве пленных и поставит новую задачу ШИСБР. Надо узнать о самочувствии и степени тяжести ранения Артемова. Неужели он не встанет на ноги и будет госпитализирован? Кто займет его место, наверное, Олейко? В голове мелькнула мысль, что командир может назначить его, Глеба, командиром штурмовой бригады. Только это предположение пришлось Шубину не по душе: он был разведчиком и службу свою любил, не представлял себя в роли командира ШИСБР. Столько всего надо знать и уметь, все-таки это формирование — штурмовая инженерно-саперная бригада, а это значит, что надо владеть знаниями во многих сферах, от минирования до рукопашного и огневого боя. Поэтому для командира такого подразделения ему далеко: слишком мало знаний и при этом огромная ответственность — бригада идет на острие атаки, а за ней вся дивизия.

За этими размышлениями Глеб быстро добрался до бытовок. Возле одной уже развернулась бурная работа: прямо на улице женщина в белом халате, начальница санбатальона, осматривала капитана Артемова; в это время две санитарки поспешно промывали ледяной водой сам вагончик, готовя его к приему раненых. Рядом с постройками сгрудились две толпы: поменьше, из советских бойцов, которые были наспех перевязаны подручными средствами прямо во время боя; и рядом со второй бытовкой под охраной двух автоматчиков находились румынские солдаты; многие пленные были ранены, часть из них лежала прямо на земле, истекая кровью и корчась от боли.

Поэтому после осмотра Артемова хирург выкрикнула:

— Алевтина, принимайся за перевязку легко раненных! Я займусь тяжелыми. — Она повернулась к пленным и жестами указала: — Ну, давайте, заносите ваших, медицина не отличает — враги, свои. Все люди, все жить хотят. Ну что стоите, заносите их и укладывайте на лавку.

Женщина отрывисто принялась раздавать приказания, пленные бросились выполнять ее распоряжения, так и не оправившись от удивления, что советский врач помогает врагам, которые меньше часа назад сражались против них. В бытовке мгновенно развернулся полевой госпиталь, загремели инструменты, забегали санитарки с охапками перевязочного материала. Аля, строгая и напряженная, тоже устроилась прямо на улице на двух лавках, разложив бинты, мази и инструменты в лотке. Она только успела бросить на Шубина тревожный взгляд:

— Товарищ капитан, у вас ранение? Давайте осмотрю.

Но Шубин устало опустился рядом с бледным Артемовым, кивнул девушке:

— Я подожду, ты действуй. Как закончишь, так осмотришь, поцарапало немного.

Капитан Артемов слабым голосом подозвал разведчика:

— Шубин, доложи, как прошел штурм. Еще обнаружили немцев при прочесывании населенного пункта?

— Так точно, товарищ командир, — Глеб присел рядом с раненым на наваленную из веток кучу и принялся подробно рассказывать о том, что произошло после захвата крепости на холме.

Артемов внимательно слушал, задавал вопросы, а потом положил руку на плечо разведчика:

— Молодец, капитан, не растерялся. Все правильно сделал. Ни одного бойца не потерял, это самое важное для меня! У меня все ребята отборные, их по всему фронту искали для ШИСБР.

Глеб смутился от такой горячей похвалы:

— Служу Советскому Союзу, товарищ командир. Да, парни знали, что делать. Действовали слаженно, мгновенно сломали сопротивление. — Глеб указал на пленных: — Сами видите, сколько у них потерь, — он внимательно всмотрелся в набухшую кровью свежую повязку на голове капитана. — Вы-то как себя чувствуете? Что хирург сказал, серьезное ранение?

Но Артемов, несмотря на сильную бледность, на то, с каким трудом ему давались все движения, отмахнулся:

— Царапина. Вот ноги не слушаются. Питание хорошее все исправит. Кстати, что там с обедом, капитан? Довольствие организовано для бойцов?

Шубин поднялся:

— Там горячий обед даже соорудили! Давайте схожу, товарищ капитан! Сразу на ноги встанете! — Глеб с готовностью направился в сторону другой окраины, откуда уже по всему поселению тянулся густой запах похлебки из немецких припасов. Этот аромат щекотал ноздри, будил аппетит. Навстречу разведчику попался Серго Ломидзе с большим ведром похлебки:

— Товарищ капитан, а я вас везде ищу. Обедать давайте, пока горячее! Ух, наваристо получилось. Меня Алечка отправила, чтобы накормить медиков и раненых. У Серго было отмыто от копоти и грязи пока только лицо, но глаза сияли от радости. Он был счастлив сейчас, что их атака закончилась победой, а больше всего, что он может быть рядом с любимой женой и позаботиться о ней — обеспечить горячей едой. Поэтому Серго по дороге позабыл об обычной дерзости и суровости и всю дорогу к полевому госпиталю рассказывал о том, как деревенские ребятишки были удивлены тем пиром, что устроили для них бойцы ШИСБР:

— Такой там малец смешной. Ложку съест, охнет и сидит, глаза зажмурит от удовольствия. Оближет, зачерпнет и снова в рот. Намаялись ребятишки от фашистов. Взрослому-то перетерпеть можно, а они ведь понять не могут, за что, почему. — Серго вдруг задумчиво произнес: — Как война закончится, усыновим с Алей, сколько сможем, ребятишек. И свои будут, и сирот в семью возьмем. Я всегда о большой семье мечтал, дом построю, чтобы всем места хватало. Алечка моя согласна, — молодой мужчина поднял на командира черные глаза, они горели не привычной злостью и задором, а светились мягким огнем любви и надежды.

Шубин поддержал его:

— Правильное решение, Серго. Из вас хорошие родители получатся, с такой женой что угодно по плечу.

Ломидзе расплылся в улыбке:

— Она такая у меня, да. На первый взгляд хрупкая, тоненькая, как птичка, а внутри столько силы и доброты. Никому не дам ее в обиду, всегда буду рядом! — с жаром пообещал влюбленный.

Когда они вернулись к бытовкам, Шубин приказал, глядя на вытянувшиеся при виде еды лица пленных:

— На всех делим обед, им тоже три котелка выдайте и ложки, поделитесь.

Советские бойцы отдали несколько ложек своим врагам, туда же из рук в руки перекочевали три котелка с дымящимся варевом.

Аля, которая съела четыре ложки, подвинула остатки своего обеда и кусок хлеба мужу:

— Доедай, Сережа. Мне работать дальше надо.

Тот замотал головой:

— Алечка, я тебе через два часа чай заварю. Прямо здесь сейчас костер соорудим, вам ведь вода нужна горячая. У меня рафинад есть, ты потом чай попьешь с хлебом и сахаром, перерыв сделаешь. Я голодать тебе не дам! — Он вскочил и попросил Шубина: — Товарищ капитан, разрешите заняться костром?

Глеб едва сдержал улыбку, до того послушным был дерзкий Серго Ломидзе. Отважный, горячий воин, ловкий сапер при виде этой тоненькой девочки с серьезными глазами становился мягким и кротким, готовым на любые подвиги ради любимой.

Аля тут же поддержала идею:

— Конечно, нужно костер развести и согреть воду для раненых… И ты тоже, Сережа, помоешься, форму я твою постираю. Грязь — это основной источник инфекций.

Серго погладил ее тонкие пальчики:

— Час, и у тебя будет костер до небес! — Он вдруг повернулся к пленным, спросил у Шубина: — Могу взять с собой парочку фрицев? Втроем мы быстро натаскаем дров.

Глеб с сомнением посмотрел на кучку пленных: а что, если кто-то из них попытается сбежать? Будто прочитав его мысли, от толпы отделился тот самый смуглый мужчина, который переводил его слова с немецкого во время стычки. Он явно волновался, бледность проступала даже через его смуглую кожу. Он ткнул себя в грудь, с сильным акцентом произнес по-немецки:

— Я — Михай. Мы будем делать все, что скажете! Мы не хотим воевать! Мы хотим мир! Мы и русские вместе! — Он перехватил недоверчивый взгляд разведчика, снова горячо стукнул себя в грудь: — Мы все сделаем как надо! Скажите, господин офицер. Мы не станем убегать, не хотим к немцам. Русские добрые, не звери. Немцы — звери, убийцы. Простите нас.

Шубин хоть и с неохотой, но согласился:

— Хорошо, — он старался говорить по-немецки отчетливо и громко, чтобы пленный понимал каждое его слово. — Идите с ним, помогите ему. Если побежите, он выстрелит.

И сразу повернулся к Ломидзе, чтобы повторить приказ на русском: «Попытка к бегству — стреляй», но тот метнул тревожный взгляд на сосредоточенную на очередной перевязке Алечку и замотал кудрявой смоляной головой — не надо при ней. Ему так хотелось уберечь свою юную Алю от ужасов и тягот войны, пускай хотя бы на эти короткие часы отдыха.

Девушка тем временем закончила обработку последнего раненого и кивнула Глебу:

— Пойдемте внутрь, осмотрю вас.

Шубин шагнул в вагончик, здесь уже был организован полевой госпиталь. Врач под крики раненых вытаскивала из тел осколки, зашивала раны. Анестезию в крошечный медпункт доставить не успели, поэтому все операции шли на живую, только бодрый голос врача перекрывал стоны страдающих людей:

— Ну все, все почти. Терпи еще, пару стежков, и отпущу. Катерина, шевелись, ну промокни, уже лужа натекла крови. Промокни.

Суетилась операционная медсестра, гремели инструменты, стоял густой запах смеси крови и пороховых газов, которыми пропахли пленные. Аля подтолкнула Шубина к свободной лавке, которая была отделена от других подвешенной к потолку простыней:

— Давайте помогу снять форму и рубаху, товарищ Шубин.

Глеб смутился, что медсестра, которая казалась ему совсем еще девочкой, будет сейчас ему помогать раздеваться. Он буркнул:

— Я сам, — потянул рукава гимнастерки и едва удержался от крика. Гимнастерка и нательная рубашка, пропитавшись кровью, потом, намертво прилипли к коже. И когда разведчик попытался снять одежду, спину будто кипятком обварило. Он сжал зубы, потянул ткань, но содрать одежду не смог. Аля поспешно остановила его:

— Нет, нет, так нельзя! Вы можете повредить раны еще сильнее. Придется размачивать водой. Сейчас. Ложитесь на лавку, спиной вверх.

Глеб, взмокший от острой боли, рухнул на лавку. После обеда его начало знобить, накатила страшная усталость. Ему хотелось хоть на несколько минут наконец расслабиться. Рядом загрохотало ведро, заплескалась вода.

— Терпите, — Аля провела мокрой тряпкой по форме, чтобы засохшая сукровица размокла и отклеилась от кожи. Шубин сжался от неприятных ощущений, впился пальцами в грубое дерево. Спина его пылала, тело сотрясалось от судорог. Успокаивал эту боль шепот Алевтины:

— Тише, тише, еще вот чуть-чуть осталось. Капельку. Вот уже только на плечах. — Наконец она потянула ткань и убедилась, что одежду можно снять, не сильно травмируя кожу.

Шубин сквозь стиснутые зубы просипел:

— Я сам, дальше сам.

Раздались легкие шаги, Аля направилась на улицу за теплой водой, которая уже закипала на костре у вагончиков:

— Хорошо, снимайте форму. Я скажу Серго, что надо добыть вам новую. Эта превратилась в лохмотья.

На дрожащих ногах Глеб поднялся с лавки, стащил сначала гимнастерку, потом нательную рубашку. Они упали окровавленным тряпьем к его ногам, права Аля, осколки разодрали одежду на куски, но зато слой из ткани задержал металлические кусочки, не дал им проникнуть глубоко в тело. Неожиданно хирург отодвинула простыню, с щипцами в руках она прошла за занавеску и приказала:

— Покажите спину. — Несколько секунд осматривала каждый порез, каждое ранение и хмыкнула: — Царапины, до свадьбы заживут. Невеста есть?

Глеб вдруг не удержался, до того забавным был этот вопрос. Он фыркнул:

— Нету.

— Женим, — отрезала Лидия Михайловна. — У меня невест целый санбатальон, — и тут же приказала: — Катерина, неси инструменты, жениха нашла тебе. Сейчас в паре мест зашьем, и будет как новый.

Загремели лотки с хирургическими щипцами и иглами, снова по спине потекла вода, в этот раз теплая. Хотя по-прежнему Глебу было очень больно от того, как игла протыкала его кожу, протаскивала шелковую нить и стягивала края раны, он крепился и терпел. Вокруг хлопотали три женщины, и он не мог показать им свою боль. К тому же Лидия Михайловна отвлекала его от болезненных ощущений, без конца подшучивая:

— Не смотри, Катерина, не смотри, что худой. Где ты на войне толстых видела. Откормишь, отмоешь. Не муж будет, а золото. Шрамы украшают мужчину, а у этого посмотри-ка, будет несколько десятков. Вот какого тебе жениха нашли, самого красивого.

Катерина хихикала и фыркала, даже серьезная Аля не могла удержаться от смешков, а у Шубина текли по лицу слезы от боли, но при этом расплывалась улыбка. Когда лоток наполнился металлическими кусочками, хирург подсунула его поближе к его глазам:

— Ну, смотри, сколько из тебя вытащили железок. Счастливчик ты, все мимо артерий прошли, — женщина устало вздохнула. — Две раны зашила, Аля их обработает и перевяжет. Здесь можешь переночевать? У нас места есть свободные. Я утром, когда будут повязки менять, гляну еще раз, не пошла ли инфекция.

— Да-а, Ломидзе сообщит командиру бригады, что я останусь в госпитале, — прокряхтел капитан Шубин. Его мучения никак не заканчивались — теперь по спине ползал ватный тампон с мазью, покрывая изрешеченное тело коричневым слоем. Затем Аля плотно обмотала его бинтами, проверила узлы и протянула большую застиранную рубаху:

— Вот, пока ничего больше Сережа не смог найти. Девочка отдала, это ее отца рубашка, — она вдруг опустила голову и почти прошептала: — Я дежурю сегодня в госпитале. Можно… Сережа… он не пойдет ко всем, он со мной переночует.

Ответить ничего Шубин не успел, загромыхали сапоги, и на пороге бытовки показался отмытый, снова сияющий своими кудрями Олейко:

— Товарищ капитан, караул сменился. Все тихо.

Шубин с трудом сел, все вокруг плыло как в тумане. После нескольких часов боли он выдохнул, а тело потребовало отдыха. Глеб с трудом проговорил, даже язык перестал его слушаться:

— Хорошо. Капитан Артемов снова возвращается к командованию бригадой. Помогите ему добраться до ночлега. Я остаюсь в госпитале до утра.

— Есть! — обрадовался Олейко, он был счастлив, что его командир снова в строю и готов командовать своими бойцами.

Глеба его радость не задела, он и сам понимал, что капитан Артемов для своих бойцов как родной отец и его возвращение — хорошая новость. Сам он, казалось, от усталости не в силах был даже встать с лавки. Поэтому снова лег, укутался сверху курткой Ощепкова.

Глеб Шубин только успел негромко сказать:

— Алечка, разрешаю. Пускай ночует. Сегодня можно, — и тут же провалился в глубокий, крепкий сон, почти обморок. Наконец закончился холод, боль, ужас войны, смерть разжала лапы и выпустила его из железных когтей — и можно было разрешить себе короткий отдых.

Глава 8

Шубин проснулся от страшного колющего страха, открыл глаза и первые несколько секунд не мог понять, что происходит. В вагончике было тихо, слишком тихо, от этого мертвого безмолвия он почувствовал панику. Глеб поднялся и позвал:

— Серго! — По спине прокатился пожар, вспыхнула боль в десятке ранок, но разведчик стиснул зубы. Он позвал еще раз: — Аля! Вы здесь?

У входа затопали сапоги, и вдруг у Шубина все оборвалось внутри: слишком тяжелые шаги, слишком громко они гремят — это тяжелая, подкованная металлическими набойками немецкая обувь. Он вскочил с места, натянул куртку, но не стал кидаться вперед, наоборот, прижался к стене, чтобы вошедший не сразу его заметил.

За простыней силуэт с автоматом наперевес прошелся по комнатушке, а потом отдернулась занавесь в сторонку. Глеб бросился вперед, успел занести нож для удара, но тут же у него потемнело в глазах от удара по голове. Второй фашист, что стоял в дверях, успел нанести сильный удар кулаком по голове. У Глеба перед глазами мелькнул лишь рукав формы с черной лентой, где белым вилась надпись «BRANDENBURG». «Это особое подразделение абвера, «Бранденбург 800», это немецкие диверсанты», — успел сообразить Шубин и тут же скорчился от ударов, которые посыпались на него. Тяжелые сапоги целились в голову, в живот и ребра, от боли потемнело в глазах, по лицу хлынули ручьи крови. Глеб не сопротивлялся, он свернулся на полу, не выдавая себя криком, закрыл глаза, в надежде, что немцы решат — он потерял сознание, и остановятся, тогда можно будет вскочить, применить приемы, которым его научил Ощепков. Вырваться, бежать в деревню — сообщить о нападении. Но грубые руки выкрутили ему ладони, стянули веревкой, а в рот впихнули комок перевязочных бинтов. Один из немцев буркнул:

— Опять какой-то рядовой, даже без формы. Нам нужен офицер! Тащи его к остальным. Пускай уходят отсюда, пока русские не подняли тревогу. Пора возвращаться!

Пинок в бок и окрик заставили Шубина подняться, его выволокли за дверь во двор. В полумраке чернела земля у вагончиков, а на ней лежали тела в черных пятнах от крови, пропитавшей одежду. Мелькнуло бледное личико Али с навсегда застывшим серьезным взглядом, рядом чернели кудри Серго. От страшной картины Шубин не выдержал, он закричал во все горло, ярость взорвалась внутри огненным шаром, ударила в виски и опалила грудь — нет, нет, нет! Не может быть, спецподразделение абвера проникло в деревню! Фашисты прошли мимо охраны!

Но веревки и кляп не давали разведчику ничего сделать, как он ни крутился и ни пытался вырваться. Его протащили, бросили в толпу из раненых и караульных, тех, кого удалось захватить немцам. Мужчина в серой форме егерских войск, с черной лентой-нашивкой на правом рукаве приказал на немецком:

— Быстро, ведите их к дороге, там ждет грузовик. Быстрее! — германский офицер ткнул в спину того самого румына, который днем говорил Шубину о том, что они больше не хотят служить фашистам. — Возьми автомат, отведи пленных к грузовику, да побыстрее. Если хоть один сбежит, я тебя пристрелю. Предатели, вы сдались в плен! Теперь вы должны доказать свою преданность фюреру верной службой!

Михай покорно взял автомат и ткнул в спину ближайшего связанного солдата. Толпа двинулась вперед, как вдруг неожиданно из темноты вынырнула сгорбленная фигура в разметавшихся лохмотьях — Копытиха. Старуха впилась пальцами в полу куртки Шубина:

— Вот он! Это он! — она с размаху залепила ему пощечину, а потом плюнула в лицо. — Вот тебе, сдохнешь как собака. Ты, ты мой дом сжег, ты во всем виноват! Думал, ничего тебе не будет?! Я привела сюда их, я им показала короткую дорогу! Вас отсюда вышибут немцы, следа не останется! А ты сдохнешь, будешь повешен на первом же суку! — Она повернулась к немецкому офицеру и, коверкая немецкие слова, выкрикнула: — Это он, тот советский офицер, он — командир! Специально нарядился, чтобы сбежать, чтобы никто не узнал! Я его рожу никогда не забуду! Будь он проклят!

Командир подразделения абвера одним движением оторвал старуху от Шубина:

— Пошла вон. — Он повернулся к одному из солдат: — Эй, отдай ей.

Рядовой сунул старухе мешок с продуктами, а та упала на колени перед офицером, снова залепетала на ломаном немецком:

— Спасибо, спасибо, господин офицер. Не даете умереть с голоду, служу Гитлеру, служа вам. Обижают меня теперь в деревне, возвращайтесь быстрее! Я столько лет вам служила, все делала, что скажете. Через лес к вам побежала, чтобы про русских сообщить, провела вас по звериной тропе в деревню. — Гитлеровец зашагал дальше, не обращая внимания на предательницу, которая ползла на коленях за ним и причитала: — Господин, господин, не забывайте о моей помощи. Прошу, пожалейте меня. Я умру с голоду, русские забрали все мои припасы, они лишили меня дома! Господин, прошу вас, умоляю, не бросайте меня. Вернитесь в деревню, мне не будет жизни при Красной армии! Они все узнают и расстреляют меня! Или заберите меня с собой.

Но офицер брезгливо отбросил ее руки со своих сапог:

— Молчи, идиотка. Сиди в деревне, узнай, сколько сюда прибыло сил Красной армии. Орудия, машины, количество солдат, ходи и узнавай, сделай вид, что ищешь себе дом. Идиотка, не ори и не кричи. Завтра вечером ты с собранными сведениями должна быть на старом ручье. Мы должны знать, сколько в деревне засело русских, и тогда сможем атаковать их. А сейчас заткнись и иди отсюда!

Гитлеровец торопился обратно, в любой момент кто-то из деревни мог их обнаружить и поднять тревогу. Из пленных русских и освобожденных румын получилась толпа в несколько десятков человек. Гитлеровцы связали пленных, избили, закрыли всем рты кляпами и теперь гнали в сторону дороги, где чернел силуэт грузовичка. Три мертвых советских патрульных лежали у окопа. В одном из них Шубин узнал Олейко — его светлые кудри разметались по грязи и слиплись в кровавые сосульки от крови. В глазах у разведчика потемнело от бессильной ярости: Копытиха отомстила им, она провела абвер в деревню по тайной дороге через лес, и теперь все мертвы, с кем он вместе провел последние сутки, освобождая Дмитровку. Часовые у дороги, работники госпиталя, часть раненых безжалостно убиты! А он ничего не может сделать, он в плену и даже не может сбежать или сообщить о нападении.

Командир подразделения абвера схватил его за воротник и первым толкнул к борту машины.

— За этим смотри! — приказал он Михаю. — Он нам нужен!

Шубин замотал головой, стараясь заговорить, но получил только тычок в спину. Ему не оставалось ничего, кроме как забраться в кузов вместе с остальными. Двое гитлеровцев повисли на подножке снаружи, двое сели в кабину рядом с водителем. Пленные под охраной румынских солдат уместились в крохотном пространстве. Машина резко тронулась с места и поехала по ухабам, движение было неровным, технику очень сильно трясло, и Шубин понял, что их увозят из Дмитровки каким-то окольным путем, скорее всего, по тому же лесному проходу, по которому старуха привела фашистов в деревню. Он внимательно вслушивался в каждый звук, как надсадно ревет мотор, когда колеса грузовика буксуют по мокрой земле, как шлепают ветки деревьев. Полная людей машина с трудом переваливалась через препятствия, но все дальше и дальше увозила их из Дмитровки.

Вдруг прямо над ухом разведчика раздался шепот:

— Мы не хотим работать на немцев. Нет, не хотим назад! Мы с вами!

Он замычал, пытаясь выплюнуть кляп, и Михай сразу сообразил — вытянул тряпку изо рта. Он продолжил дальше горячо шептать в ухо связанному Шубину:

— Они убьют нас, если мы побежим. Убьют, это абвер. Им нужен офицер, им нужны сведения о русских. Что нам делать? Мы ждем от вас помощи.

Шубин прошептал неожиданному союзнику на немецком:

— Ничего, пока ничего не делать.

— Но они убью вас, убьют! — не удержался и воскликнул румын. Он был в ужасе от происходящего. — Я слышал, о чем они говорят. Сейчас в лесу вас допросят. Им не нужны пленные солдаты, только офицеры! Они хотят знать про армию в Дмитровке, как узнают — прикажут и вас убить! Надо бежать! Вместе бежать!

Шубин кивнул, он был согласен — им надо бежать, пока немцы не расстреляли всех, получив под пытками нужные сведения. Он лихорадочно соображал, как потянуть время, как действовать дальше. У них нет оружия, а все пленные раненые и не могут сражаться в полную силу. Но зато румынские охранники вооружены, и они готовы пойти против фашистов, помочь советским солдатам сбежать. Значит, есть шанс, есть возможность вырваться из лап смерти. Он приказал остальным пленным:

— Говорите, что вы офицеры, терпите допросы и пытки. Это шанс выжить, они будут убивать рядовых! Снимайте лычки и петлицы, они не должны знать ваше звание, — и перешел на немецкий, объясняя румыну, как будут действовать дальше. — Прикажите своим, пускай помогут сорвать погоны и лычки. Если будут спрашивать, говорите, что мы все офицеры. Это раненые офицеры, у нас будет время, чтобы сбежать.

Михай тихо что-то произнес в темноту, и зашуршали руки, затрещали нитки на форме.

Шубин тем временем продолжил говорить, а Михай переводил:

— Не сопротивляйтесь, пока соглашайтесь со всем. Я подам условный сигнал, крикну слово «огонь». Тогда стреляйте в немецких офицеров или вверх, в воздух.

Разведчик едва успел договорить, как грузовик остановился. Немцы завезли пленных в глубину лесного массива, подальше от населенных пунктов, на нейтральную полосу между двумя фронтами. Деревья все были невысокие, но кругом чернели густые заросли кустов. Первым из кузова выволокли Шубина, ударом по ногам гитлеровец уронил его на землю. Остальные пленные построились в скудный строй рядом с машиной, командир подразделения абвера сделал несколько шагов к Михаю:

— Кто из них рядовой?! Они все без погон! Почему они все так выглядят?

Шубин, лежа на земле, замычал, показывая, что хочет говорить. Его ткнул в бок носок сапога:

— Вытащите ему кляп, что он там скулит, как собака.

Тряпку вытянули изо рта, и Глеб смог свободно вздохнуть, хотя он лежал на слое из гнилой травы лицом вниз и при каждом слове куски грязи забивали ему рот и нос. Он попросил:

— Господин офицер, мы все расскажем. Освободите хотя бы руки, куда мы сбежим? У нас нет оружия, мы далеко от деревни. Вы убьете нас за любое движение, мы в вашей власти.

Сильная рука подняла за шиворот Шубина с земли, так что теперь над его лицом висела довольная ухмыляющаяся морда немецкого офицера абвера. Тот с ухмылкой подтвердил, приставив дуло пистолета к голове разведчика:

— Да, любое движение, и я прострелю тебе голову. Я задаю вопросы — ты отвечаешь.

Шубин кивнул, понимая, что надо идти на сотрудничество, чтобы не схлопотать пулю в лоб. Тогда надежды на спасение не останется, а немцы все равно добудут сведения об их расположении, а потом нанесут неожиданный удар по Дмитровке, куда по-прежнему прибывают советские войска.

Довольный абверовец расхохотался:

— Так-то! Знай свое место, ты — не человек, ты — животное, слуга! Слуга нашего фюрера! А ну, говори: «Я служу Гитлеру!»

Шубина передернуло, перед глазами встали жуткие картины — мертвые влюбленные Серго и Аля, трупы часовых, Олейко, навсегда оставшийся лежать в грязи окопа. Он наклонил голову и едва слышно произнес:

— Служу Гитлеру…

Удар кулака и пинок в спину накрыли болью, перед глазами поплыли красные круги, он прохрипел громче:

— Служу Гитлеру, — сам сжал кулаки, чтобы удержаться от порыва — вскочить и врезать прямо в ухмыляющуюся рожу, да так, чтобы кровь брызнула во все стороны. А гитлеровец, довольный его покорностью, заорал на замерших пленных на ломаном русском:

— Вы — скотина! Русская скотина, вы служить нам! Или смерть!

Крайний пленный, парнишка с перевязанной рукой, вдруг шагнул вперед и выкрикнул осипшим от простуды и холода голосом:

— Я отказываюсь служить! Лучше смерть! Ненавижу Гитлера, ненавижу вас, фашистов! Я не буду предателем!

Договорить ему офицер не дал, два выстрела — и паренек мертвым рухнул на землю. На поляне установилось молчание, только эхо выстрелов звенело еще в ушах да в воздухе оседал дымок порохового газа. Шубин был в отчаянии, он ведь тянул время, как мог, согласившись подыграть фашисту. Гордость сейчас приведет только к верной смерти, ах, как жаль, что не хватило этому юному бойцу терпения. Смерть его не принесла пользы, пускай даже и умер он героем, несгибаемым, верным Красной армии и своей Родине. И все же умудренный за годы войны опытом капитан Шубин понимал: хитрость и терпение сейчас единственный шанс выжить, и не просто выжить в плену, а сбежать и предупредить своих в Дмитровке, что немцы узнали о взятии русскими сивашского рубежа, а значит, готовятся к контратаке. Он выкрикнул на немецком:

— Господин офицер, я готов все рассказать. Дайте мне карандаш и бумагу, прошу! Я нарисую укрепления в Дмитровке. Только сохраните мне жизнь, умоляю.

Гитлеровец неохотно дернул плечом, ему нравилось упиваться своей властью. Выхаживать перед строем, выбирать себе жертву и видеть страх, мольбу в глазах этих людишек. Именно из-за этого он пошел служить в «Бранденбург 800», здесь можно расстреливать, убивать без суда и следствия, выпустить пулю в любого, перед этим пытать и мучить, а затем получить за это орден. И не просто убивать во время атаки невидимого противника, но видеть мучения, слезы своих жертв. А этот наглый русский прервал его любимое занятие! В раздражении офицер вытащил из сумки блокнот и карандаш, сунул его в трясущиеся руки Шубина:

— У тебя пять минут.

Глеб начал водить карандашом по бумаге, чертить случайные линии, на ходу придумывая неправильный план расположения войск. Надо обвести вокруг пальца этого самоуверенного офицера, нарисовать фальшивую схему. Но что будет потом, после того как он дорисует план? Разведчик бросил осторожный взгляд на гитлеровца, который расхаживал перед строем, заглядывал в глаза, с усмешкой замечая ужас в глазах пленных. Тем, кто опускал лицо вниз, он зажатым в руке пистолетом ударял по подбородку и заставлял смотреть на дуло пистолета, направленное прямо на человека.

Глеб даже перестал изображать, что пишет что-то, он не сводил глаз с фашиста. В голове стучала одна мысль: «Он убьет нас всех. Он ищет первую жертву, ему не нужны сведения, не нужна информация. Только смерть и страдания. Нельзя медлить, каждая минута — шаг к смерти, к пуле из пистолета в его руках!»

И Шубин вскочил, вскинул руки вверх и тут же опустил их резко вниз, показывая — падайте! Выкрикнул на русском:

— Вниз, ложись! Огонь! — теперь он обращался к румынам с автоматами. Надо было пользоваться тем, что немцы из группы абвера расслабились, отвлеклись после того, как покинули советскую территорию.

— Огонь, огонь! — автоматные очереди разорвали воздух, некоторые пули полетели в фашистов. Пленные, румыны, гитлеровцы — все люди на поляне — бросились врассыпную, в суматохе не понимая, что происходит, куда бежать.

Но у капитана Шубина была цель. Он рванул со всей силы вперед, прыгнул на серо-зеленую спину фрица, вцепился пальцами в ненавистное лицо. От неожиданности германский офицер рухнул на спину, пистолет в его руке стал стрелять, посылая все пули в воздух. Шубин обхватил его шею в локтевой захват и сжал со всей силы руку. Он чувствовал, как трепыхается в предсмертных судорогах под ним тело немецкого разведчика: тот выгибался дугой, хрипел, впивался пальцами в смертельное кольцо из рук вокруг горла; но все было напрасно, дикая ярость овладела Глебом, он видел лишь лица Али и Серго, горы мертвых советских солдат, даже не успевших понять, что на них напали. Остальные гитлеровцы растерянно метались по поляне, не решаясь выстрелить во взбунтовавшегося капитана, — изгибающаяся фигура их командира не давала возможности прицелиться и пристрелить русского пленного. К тому же румыны, которые засели в укрытиях из кустов, начали вести прицельный огонь по своим бывшим союзникам, а теперь врагам. Как только кто-то из фашистов падал, сраженный их пулями, то сразу пленные ползком бросались за оружием. Количество абверовцев стремительно уменьшалось, выстрелы звучали все реже, а судорожные попытки освободиться от захвата Шубина становились все слабее.

Наконец германский офицер окончательно затих, обмяк тяжелым грузом, раскинув в стороны руки и ноги. Глеб расслабил гудящую от напряжения руку, нащупал пистолет, поднес его к висящей на его груди голове и выстрелил, чтобы наверняка избавиться от противника. От удара пули разлетелась часть черепа, фуражка упала на землю кровавым блином.

Разведчик тяжело поднялся, от ненависти до сих пор его трясло — хотелось убивать фашистов голыми руками лично каждого, разорвать на куски, до того в его груди пылало дикое пламя. Но из-за кустов уже показался Михай:

— Командир, что делать? Куда нам идти? Немцы убежали, они спрятались. У нас есть оружие.

Шубин прохрипел:

— Сейчас, жди, — он ткнул пальцем в сторону грузовика и показал жестами, что его надо завести. Потом повернулся к русским ребятам: — Сложите трупы в кучу и закидайте снегом, чтобы не было следов. Мы на немецкой территории, тут опасно. Надо уходить обратно к своим как можно быстрее, пока нас не обнаружили!

Он перевернул труп офицера, вытряхнул из планшета все карты и документы, рассовал по карманам бумаги, а карту раскрыл перед собой. Чиркнул добротной немецкой зажигалкой, в свете пляшущего на ветру огонька наклонился над сплетением условных обозначений. Но ответа не нашел: дорога, по которой их вывезли из Дмитровки, не была обозначена на бумаге. Видимо, только Копытиха знала о ней, так как этот путь даже дорогой нельзя было назвать. Путь представлял собой маршрут через лес по известным только местным меткам, которые направляли грузовик так, чтобы он не провалился в овраг или не забуксовал в густой грязи.

Пока все суетились, таскали трупы, загружались в грузовик, капитан Шубин водил над картой зажигалкой. Он не мог понять, куда направить своих товарищей: много раненых, ослабленных людей, которые не осилят многочасовой переход через зимний лес; тем более они в двойной опасности — помимо холода и бурелома их поджидают немецкие патрули на любом участке, ведь они даже не знают, где находятся, а еще нет представления о расположении ближайших немецких блокпостов. Шубин понимал, что действовать вслепую очень опасно, он может вывести группу прямо под вражеский огонь — они снова окажутся в плену или будут убиты. Разведчик раз за разом внимательно разглядывал пятачок лесополосы, нить реки и квадратики населенных пунктов на карте. Всмотрелся в россыпь из десяти домишек. Едва различимыми буквами вокруг было выведено — «Болотное». Глеб оглянулся на свой новый отряд, созданный из советских пленных и перешедших на их сторону румын: нет, никто ему не поможет, не даст информации о деревне и нахождении в ней немцев, поэтому придется идти на риск.

Разведчик подхватил карту, встал во весь рост перед своим отрядом, кивнул Михаю, чтобы тот переводил его слова:

— Товарищи, передвигаться по вражеской территории вслепую, без разведки опасно. Нас скоро начнут искать! Вернее, не только нас, а прежде всего группу абвера, которая не вернулась с операции. Поэтому отсюда надо уходить как можно быстрее. У нас много раненых, ослабленных бойцов — воспользуемся грузовиком, пока в нем не закончится топливо.

— Мы можем получить немцев, — от волнения Михай путался в чужом языке, он замахал руками куда-то вдаль, показывая, что там они могут наткнуться на патруль.

— Можем, — согласился Шубин. — Поэтому план такой. Все садимся в грузовик. Ваши ребята за рулем и у борта изображают охранников. Если остановят, то разговаривает Михай. Говорит, что везут пленных в лагерь в Болотном.

Со всех сторон посыпались вопросы:

— Есть лагерь пленных?

— А долго нам до своих добираться, сколько километров, товарищ капитан?

— Уверены, что румынам можно доверять?

— А что там в Болотном?

— Тише, товарищи, тише, — остановил их Шубин. — Я не знаю, что находится в Болотном, это крошечная деревенька в десяти километрах от Дмитровки. Не уверен, что там кто-то обитает. Может быть, там есть немцы, но я надеюсь, что их немного. Мы займем деревню и отправим гонца в Дмитровку с сообщением о том, что смогли сбежать из плена. Оружия и сил должно хватить на несколько часов, пока прибудет подкрепление! Наши войска наступают вглубь полуострова, и мы поможем им в наступлении, удержим еще один рубеж! Мы будем держать оборону, будем поддерживать Красную армию! Она совсем рядом. — Глеб указал на румын с автоматами: — И теперь это наши товарищи, запомните! Они подтвердили, что на них можно надеяться, они выступили вместе с нами против общего врага — фашистов. Они не хотят сражаться, хотят мирной жизни и чтобы война закончилась. Я доверяю им, они спасли нам жизнь.

Советские бойцы переглядывались между собой, и все-таки один из них шагнул вперед и протянул руку румынскому солдату:

— Ну ладно, паря, на войне мы все друг другу братья и воюем против Гитлера! Вместе мы ему дадим прикурить!

Румын закивал, хоть и не понимал речи русского. Михай тоже с сосредоточенным видом слушал, пытаясь понять речь солдата, но сердцем они уже знали — теперь они товарищи по оружию и готовы доверять друг другу, вместе сражаться против фашистов. Капитан стал торопить своих бойцов:

— Давайте в кузов! Будем двигаться вдоль реки, там нет леса и растительности, так что машина должна пройти.

Бывшие пленные и их союзники по команде Шубина забрались в кузов, с краю устроился Михай и его помощник. Они были в немецкой форме и с автоматами, так что вполне подходили на роль охранников. Сам Глеб на свой страх и риск уселся в кабине, держа перед глазами карту. Он жестами объяснял водителю, куда поворачивать, то и дело грузовик замедлял ход перед, на первый взгляд, непролазным местом. Когда грузовик выехал на берег, движение пошло быстрее, но то и дело бывшее русло обмельчавшей реки перерезали неглубокие овраги. Тогда всем пассажирам приходилось вылезать из кузова и толкать грузовичок наверх по жидкой грязи. Они работали вместе, позабыв о распрях и недоверии, о том, что совсем недавно целились друг в друга из оружия. Сейчас все были заодно, они все хотели выжить и как можно быстрее воссоединиться с войсками Красной армии. Шубин почти не принимал участия в общей работе, командовал отрядом Михай, который уже нашел общий язык с советскими бойцами с помощью жестов. Разведчик же не отрывал глаз от карты, отслеживая каждый метр, он сверялся с местностью, чтобы понять, в правильном ли направлении они двигаются. Маршрут их пролегал вдоль мелкой речушки, почти ручья, которая раньше была полноводной и глубокой. Ее крутые берега выглядели опасными из-за большого количества валунов, оврагов, изломанных склонов, но зато этот путь был безопасен. Сюда не совались немецкие патрули, германская техника не пыталась пройти по этой узкой и крутой дорожке, именно поэтому капитан Шубин выбрал такое направление. Они подобрались к крошечному селению, судя по карте, до Болотного оставалось меньше километра, когда грузовичок зачихал, принялся дрожать, а потом совсем застыл на месте — в нем закончилось топливо. Разведчик дал отмашку, и отряд оттолкал технику к деревьям, а потом закидал ветками и мхом, убирая следы, по которым их могли бы заметить. Михай и остальные смотрели на Шубина — как действуем дальше? А он всматривался в другой берег. Попасть в Болотное было легко, надо всего лишь перейти эту медленную заболоченную речку, которая от холода превратилась в студенистый ручеек, а потом взобраться по крутому берегу, и они окажутся рядом с покосившимися черными домишками. Но деревня выглядела для разведчика опасной, над домами вились белые дымки, между домами суетились фигурки в серо-зеленой форме. Обозначать это могло лишь одно — в деревне находятся фашисты. Пускай их и немного, но в отряде тоже чуть больше двух десятков солдат с плохим вооружением — часть боеприпасов уже потрачена, а сами люди потеряли много сил в стычке с абвером. Шубин подозвал ребят поближе:

— Атаковать в лоб мы не можем. Слишком опасно, а еще шум, можем привлечь сюда подмогу. Разобраться с теми, кто находится в Болотном, надо тихо, для этого идем в разведку.

Вверх взлетели сразу две руки. Вызвались два парня, очень разные: один — коренастый с рябым, будто топориком выточенным грубоватым лицом; второй — худощавый, но жилистый, с тугими мышцами и узким выразительным лицом. Были схожи они в одном — у обоих головы были обмотаны грязными после долгого пути бинтами. Худощавый отчеканил глухим голосом:

— Мы готовы! Рядовой Ильчук и рядовой Самсонов.

Глеб в знак согласия кивнул, дернул подбородком в сторону — подождите, сейчас переговорим. А сам объяснил Михаю:

— Мы идем на разведку, узнаем расположение постов охраны и количество, потом составим план наступления. Атаковать надо как можно тише, быстрее. На нашей стороне неожиданность, немцы в Болотном нас точно не ждут, они не готовы к бою.

Михай внимательно слушал, отрывисто переводил слова разведчика своим соотечественникам и кивал в такт. Шубин продолжил:

— Нас не будет два часа. У вас есть время отдохнуть, отправьте двух человек к реке. Набрать воды, промыть раны, напиться, но будьте очень осторожны. Если до темноты мы не вернемся, то уходите вдоль реки в сторону советского фронта. Постарайтесь забраться как можно глубже в лес, пока советские войска доберутся сюда.

Но Михай покачал головой, не соглашаясь терпеливо ждать:

— Нет еды, воды, огня. Мы умрем голодные, от болезни. Нет, мы не хотим такой смерти. Будем сражаться против немцев.

Шубин был согласен с румыном, хоть и кажется более безопасным ожидание в лесу по сравнению с атакой на Болотное, но на самом деле они начнут погибать от холода и голода, из-за того что нет запасов еды, лекарств для раненых, и даже развести костер опасно на оккупированной территории. Зима и голод убьют их быстрее, чем фашисты, а сколько ждать наступления Красной армии — неизвестно. Поэтому остается лишь атаковать, отбросив все сомнения и страх. Поэтому командир этого сводного лесного отряда приказал:

— Сейчас найдите укрытие, добудьте воду. Отдых до нашего возвращения или до темноты. — А сам подозвал молодого мужчину, одного из советских бойцов. Он уже давно приметил и высокий рост, и уверенные движения хорошо натренированного бывшего спортсмена. Тот шел всегда впереди всех, длинными ногами легко делая большие шаги, крепкое тело было способно выдержать многокилометровый поход через лес. Глеб отвел парня в сторону, тихо заговорил:

— Как зовут?

— Степан Левин, — тот вдруг насупился, испуганно отвел взгляд. — Рядовой Левин. А что случилось?

Разведчик внимательно разглядывал лицо парня, у него появились сомнения. Сейчас, рассмотрев его поближе, он увидел, что за густой щетиной и высоким ростом скрывалась совсем юная внешность, слишком гладкие и розовые щеки были у парня, по-детски еще открытый взгляд, не способный лгать. Парень испугался и не мог скрыть своего страха, хотя даже не знал, о чем его хочет попросить Шубин. Поэтому капитан заставил себя рассказать о задуманном, хотя в глубине души его уже грызли сомнения, что он правильно выбрал человека:

— Нужно сообщить в штаб в Дмитровке о том, что нам удалось освободиться из немецкого плена. Я хочу, чтобы ты стал связным. Прошел через лес, через посты, границу фронта и добрался до Дмитровки. Ты умеешь ориентироваться в лесу?

Степан снова испуганно помотал головой, глаза его были полны ужаса — идти одному по оккупированной территории, без ориентиров и знания местности, рискуя жизнью, — его ждало страшное, смертельно опасное задание. А Шубин остановился, он уже не был уверен, что хочет доверить это поручение парню. Тот совсем не настроен на рискованное задание, не уверен в своих силах, а значит, любая трудность его остановит. Но от смелости связного, его ловкости и решимости зависят их жизни. Его отряд сможет удерживать позиции в Болотном несколько суток до прибытия подкрепления, но рано или поздно закончатся боеприпасы, силы. А если связной не доберется до штаба и не сообщит важные сведения, то они погибнут под натиском фашистов, которые попытаются вернуть себе населенный пункт. Про себя Глеб мысленно выругался, что ошибся в своем выборе. Он закрутил головой, пытаясь выбрать из толпы советских бойцов другого бойца для выполнения задания. Вдруг сбоку к нему приблизился седой мужчина, с перевязками в нескольких местах: он был ранен в плечо, голову тоже задело и даже под ватной курткой на животе белела полоса из бинтов; серая бледность лица подтверждала, что он потерял много крови и очень слаб; только глаза были оживленными, а взгляд цепким. Он встал рядом с поникшим Степаном:

— Младший сержант Левин, я… Степана отец. Товарищ командир, разрешите вдвоем выполнить приказ! — он с волнением заговорил, посматривая на сына. — Вдвоем мы дойдем, товарищ капитан, я даю вам слово! Один Степа не доберется, мал еще, восемнадцать летом только исполнилось. Он парень у меня выносливый, только жизненного опыта не хватает. А опыт у меня есть, я всю жизнь охотничаю, в лесу ориентируюсь, найду дорогу, — он заметил растерянный взгляд Шубина, у которого родились сомнения из-за многочисленных повязок Левина-старшего, выдержит ли тяжелый поход раненый мужчина. — Не сомневайтесь, товарищ командир. У Степки сила и молодость, у меня — опыт и мудрость. Мы вместе пройдем путь, доложим в штаб все как положено. Приведем подкрепление, не сомневайтесь. Покажите только карту местности, я найду дорогу, а Степан поможет мне пройти все заставы и посты.

Глеб всмотрелся в лицо Левина-старшего: его уверенные слова и горящий взгляд убедили разведчика. Он вытянул из-за пазухи карту, которую забрал у немецкого офицера абвера, раскрыл ее и указал направление движения:

— Мы находимся вот здесь, вам надо будет двигаться вдоль реки. Самый надежный ориентир, но и опасный.

Левин согласился:

— Где вода, там человек. Будем идти через лесной массив, на отдалении от русла реки.

Глеб продолжил объяснения:

— Вот здесь начинается дорога на Дмитровку. Та самая, которая под нашей охраной. И здесь самое сложное — пройти немецкий пост, придется идти через поле. Я уверен, что оно заминировано. Все подходы к своим позициям гитлеровцы минируют, окружают несколькими видами заграждений. И это самое опасное в плане, вот здесь лес закончится, вам придется пройти через это поле смерти, — Глеб поймал взгляд мужчины. — Пройти по выжженной земле, проползти, я не знаю, как вы будете преодолевать этот участок. Пройти и выжить, обмануть смерть, обойти все немецкие ловушки, добраться до штаба и привести в Болотное подкрепление — вот ваша боевая задача.

Левин кивнул и твердо ответил:

— Выполним, товарищ командир. В его словах было столько внутренней силы и уверенности, что Шубин понял: не подведут, пройдут через все преграды и приведут помощь. Он с облегчением выдохнул и предложил:

— Час отдыха, пока изучайте карту. А потом двигайтесь по маршруту, — он вгляделся в противоположный берег. — Трое суток мы будем вас ждать. Потом закончатся припасы… — Глеб замолчал, без слов им двоим было понятно, какая страшная смерть ждет отряд, если помощь не прибудет вовремя.

Крепкие ладони обхватили руку Шубина и с силой встряхнули:

— Товарищ капитан, все сделаем, проберемся через любые преграды. Помните, я слово вам дал и сдержу его.

Разведчик в ответ крепко пожал руку мужчине и вернулся к своим новым напарникам по разведке, которые ждали его в отдалении. Пока отряд обустраивал укрытие, им предстояло пробраться в Болотное и разведать там расположение немецких сил. Глеб уточнил:

— Кто из вас Ильчук?

Коренастый паренек ткнул себя в грудь. Его товарищ пояснил:

— Я — Самсонов. Ильчук не разговаривает, ему немцы в плену язык отрезали. Немой он теперь. Мы с ним вместе из плена сбежали, теперь вместе держимся. Не смотрите, что он не говорит. Я, все что надо, скажу.

— В разведке болтать и не надо. Надо смотреть, запоминать, слышать и видеть. — Глеб объяснил план ребятам: — Сейчас переходим по левому флангу реку, там низинка, нас видно не будет. Потом поднимаемся на берег и ползком вон на ту возвышенность, — он указал на небольшую гряду из холмов. — Оттуда ведем наблюдение и потом решаем, как действовать дальше. Готовы?

Парни переглянулись и одновременно кивнули. Шубин предупредил напоследок:

— Не разговаривать, не шуметь, не стрелять ни при каких обстоятельствах без моего приказа. В карманах что-то есть?

Парни снова переглянулись, на этот раз с удивлением. Разведчик объяснил им:

— Ничего лишнего при себе. Нож, граната, ремень — это все, что у вас должно быть. Наше оружие — уши и глаза, наша задача — разведать каждый метр на том берегу, а потом мгновенно ударить и сокрушить врага. Задача понятна?

— Так точно, товарищ командир, — прохрипел Самсонов. Он уже был готов двигаться, после ранения и плена никаких личных вещей у парней не осталось. Вещмешки, сменная одежда (об этом можно было только мечтать), перепачканная форма, окровавленные бинты да отнятые у фашистов боеприпасы — все их имущество на сегодняшний день. Только сила духа не давала бойцам впасть в отчаяние или потерять веру в свой замысел. Мысль о победе, о товарищах, что вот-вот должны прийти на помощь, согревала, придавала силы.

Шубин оглянулся назад: его отряд уже залег в ложбинке, выстелив ее мхом; развести огонь солдаты не решились, но дежурные успели принести в нескольких фляжках, которые они забрали у фашистов после стычки, воду из ручья. Теперь все по очереди, без оглядки на звания или национальность, пили драгоценные глотки воды.

Глеб встретился глазами с Михаем, тот ему задорно подмигнул, так что и без слов было понятно, что желает он разведгруппе удачи. Разведчики прошли вдоль берега левее от расположения отряда, спустились между валунами вниз к воде. Здесь остановились, прислушиваясь к звукам на другом берегу. Но было лишь слышно, как лениво шумела вода, переваливалась через камни. Шубин с удовольствием зачерпнул пригоршню и омыл лицо, не обращая внимание на то, что вода была ледяной, — так приятно было смыть грязь и пот. Затем повернулся к своим спутникам и приказал:

— За мной, идем линией, Ильчук — наблюдение по правому флангу, Самсонов — левый. Никаких звуков, тревога по толчку в плечо — сразу на землю, оружие на изготовку.

Ответом ему было движение двух голов. Разведчики выстроились в линию, пригнулись и начали перебираться по камням через ручей. Каждый из них внимательно следил за обрывистым берегом, не появится ли там фигура в немецкой форме. Но им везло, деревушка затихла, близилось время обеда, и все оккупанты были заняты едой. По условному знаку разведчики шустро поднялись по берегу, хотя влажный от сырости грунт был ненадежным, катился под ногами, но они цеплялись пальцами за выступы и камни, подтягивались, помогали друг другу и наконец выбрались на противоположном берегу. Здесь капитан Шубин осадил их назад при попытке встать на ноги, теперь приходилось действовать крайне осторожно. До деревни оставалось всего ничего, они слышали звуки металлических ложек, что скребли миски и котелки, чувствовали дразнящий ноздри аромат еды, слышали даже голоса немцев, которые с увлечением обедали, пока к ним все ближе подбирались советские разведчики.

Шубин оттолкнулся и ползком направился к небольшим холмам, с возвышенности можно было лучше осмотреть деревеньку. Его напарники двинулись следом. Они поднялись на возвышенность, Глеб еле слышно приказал:

— Рассредоточьтесь по фронту в сто метров. У каждого свой сектор обзора, считаем количество противников.

Разведчики разделились, отползли в разные стороны и заняли позиции для наблюдения. Каждый смотрел за своим участком местности. Шубин наблюдал за тремя центральными домами. Вся деревушка состояла буквально из десятка строений, а судя по состоянию домов, гнилым доскам и проваленным крышам, была уже заброшена жителями. Две избы немцы, по всей видимости, начали разбирать на дрова, там торчали остовы домов. Один человек лениво махал топором, откалывая деревяшки, чтобы сложить их потом в поленницу. В двух центральных домах обитали люди, десяток человек в форме рядовых высыпали после обеда на крыльцо и задымили самокрутками. Во втором доме, лучше сохранившемся, отвели место для офицерского состава. Один из них, в длинном пальто нараспашку, допивал на крыльце кофе или чай, то и дело бросая внимательные взгляды на своих подчиненных. Глеб уже замерз, но он продолжал лежать и вести наблюдение. Парни по сторонам уже ерзали от нетерпения, от неприятного ощущения сырости и холода, шевелились в попытках размять окоченевшее тело. Капитан Шубин, привыкший к многочасовому наблюдению, тоже немного двигался, чтобы разогнать кровь по телу. Наконец долгое ожидание оправдало себя: офицер сначала исчез за дверью в доме, потом появился уже застегнутый на все пуговицы, в фуражке, с кобурой на поясе; рядовые при его появлении подтянулись, выстроились в ряд, затем несколько человек прошагали с автоматами в руках к двум крайним домам, оттуда вышли и отдали честь четыре человека, тоже в полном обмундировании и с оружием. «Это смена караула, — догадался Глеб Шубин. — В двух избах хранится что-то важное, а немецкие солдаты здесь в качестве охраны. Деревня заброшенная, крошечная, поэтому и рассчитывали, что ее не тронут ни при атаке, ни при воздушном налете». Разведчик на несколько минут позабыл о боли и холоде. Он следил за каждым движением солдат и офицера, чтобы запомнить, в каком порядке происходит смена охраны. Как этим воспользоваться, пока Шубин не знал, но его опыт говорил: каждая мелочь важна, чтобы потом сделать их атаку неожиданной и продуктивной.

Немецкий офицер забрал солдат, которые охраняли два дома, выстроил их строем и направился обратно к жилой части деревни. Оставшиеся караульные пошли с обходом вокруг домов. Делали они это медленно, явно с неохотой, а оказавшись вне поля зрения офицера, сразу же остановились, достали кисеты с табаком. Автоматы повисли на плечах, в руках оказались самокрутки, а охранники уселись на бревна, сваленные за домами, и принялись курить. Шубин начал уже было шевелиться, но снова застыл на своем наблюдательном пункте. Офицер после того, как оставил четверку караульных у жилого дома, превращенного в солдатскую казарму, забрал других солдат и зашагал куда-то в сторону от домов. Глебу обзор уже не позволял увидеть, куда направился караул, но он со своего места заметил, как напрягся Самсонов. Парень вытянул шею, приподнялся над выступом и пристально следил за происходящим. С другого бока Ильчук бросил тоскливый взгляд на командира, но все же продолжил лежать в укрытии и наблюдать за неспешной жизнью немцев в деревне, несмотря на неудобную позу и промерзшую землю. Хотя после смены караулов жизнь в деревушке затихла, офицер скрылся в избе и больше оттуда не показывался. Охранники лениво обошли пару раз дома и снова уселись на бревнах.

Движением головы Шубин показал своим напарникам, что можно наконец возвращаться назад. С облегчением парни зашевелились, принялись разминать застывшие от холода руки и ноги. Вернулись они тем же путем — сначала по крутому склону берега реки вниз, через ручей по камням и потом вскарабкались по пологой земляной стене. Здесь их с нетерпением уже ожидал отряд. За час отдыха все бойцы пришли немного в себя и теперь жаждали атаковать немцев, чтобы занять Болотное.

Шубин сначала узнал у молодых разведчиков, что они смогли увидеть. Самсонов только подтвердил его догадку: два крайних дома отведены под склад, а четверка из немецких солдат приставлена для охраны. С Ильчуком пришлось потрудиться, парень принялся писать палкой на земле буквы, чтобы рассказать все, что увидел. Из его объяснений капитан Шубин понял, что у края Болотного начиналась небольшая дорога и второй пункт охраны был именно там. Разведчик задумался, а потом принялся расспрашивать парня, тот отвечал жестами. По результатам вылазки Шубин составил план дальнейших действий и довел его до остальных:

— Нам надо разбиться на несколько групп, у каждой будет своя задача. Нельзя дать немцам объединиться, убирать их будем на разных квадратах, действовать быстро. Боеприпасы не тратим просто так, стреляем только при необходимости. Если можете справиться с противником в рукопашном бою, то лучше использовать ножи, камни, ремни — любые подручные средства. Неизвестно, через сколько прибудет подмога, надо расходовать пули с умом. Делимся на группы. Одна атакует охранников у складов, надо дождаться момента, когда они закончат обход и не будут ждать нападения. Как только уселись на перекур и сняли автоматы, то атакуйте с тыла. Вторая группа, — он повернулся к своему напарнику по вылазке. — Самсонов, ты возглавишь ее, в группу войдет Ильчук, и выбери еще двух человек. Ваша задача — убрать охрану у дороги. Тоже подбираетесь без шума, без выстрелов, снимаете часовых. Еще две группы будут работать у жилых домов. В офицерском доме, скорее всего, не больше двух-трех человек, сюда отправятся четыре человека. И самое большое количество немцев — в казарме для рядовых, туда отправляются 10 человек, — Шубин прикинул количество людей. — Трое оставшихся, тех, кто из-за ранения не могут действовать в полную силу, они с оружием будут стоять в трех направлениях: дорога, берег, холм; их задача — не дать никому из фашистов уйти. Если будут убегать, стреляйте на поражение.

Свой план Шубину пришлось повторить еще раз для румын, уже на немецком языке, а Михай перевел старательно каждое его слово. Он предложил:

— Мы в немецкой форме можем пойти к солдатам, пока они будут думать, что к чему, мы ударим, не применяя огня.

Глеб согласился с ним, румыны будут действовать слаженно, так как уже давно воюют вместе и понимают друг друга с полуслова. К тому же их немецкая форма действительно запутает гитлеровцев и даст несколько секунд форы.

После обсуждения плана они начали делиться на группы, в каждой капитан Шубин назначил командира на время операции. Несколько раз предупредил о том, что действовать нужно без стрельбы, беречь патроны для автоматов. Сам он выбрал себе двух человек на подмогу, чтобы атаковать офицеров немецкого подразделения. По его расчетам, в избе должны были жить не больше трех человек, которые, скорее всего, несут дежурство посуточно, в то время как остальные двое отдыхают от несения службы.

Группы были готовы, для каждой они выбрали отдельный маршрут после того, как по низинке переберутся на другой берег ручья. Цепочка бойцов растянулась по ложбинке, взобралась наверх. По условному сигналу все бойцы легли на землю и принялись приближаться ползком к деревне. Шубин хоть и прислушивался к каждому звуку, исходившему от домов, но был уверен — их план сработает, слишком немцы беспечны, несут службу формально, поскольку считают, что в отдалении от границы фронта и важных стратегических узлов им нападение русских не грозит. Поэтому те, кто отдыхает после службы, наверняка спят или общаются в компании, позабыв о бдительности, а сами караульные опять скучают на службе в местечке помягче и потеплее, забыв о своих обязанностях обходить склады.

Он оказался прав: даже когда отдельные группы добрались до своих целей, поднялись на ноги, никто из фашистов не сообразил мгновенно, что происходит. Глеб ударом плеча открыл дверь в офицерскую избу, ударом кулака сбил с ног офицера, который сидел за столом, отчего с грохотом в сторону полетела алюминиевая кружка с горячим чаем. Второго человека, спящего на широкой кровати, боец его группы сразу убил ударом ножа в грудь. Третий обитатель офицерской избы кинулся было к кобуре, что валялась на лавке у печи, но Глеб успел броситься кубарем ему под ноги. А потом навалился на растянувшегося офицера всем телом, нащупал что-то тяжелое под рукой. Это оказалась тяжелая кочерга, которой он и проломил череп противнику. Лежащий у стола немец в ужасе закричал, глядя на окровавленную железяку в руках у Шубина:

— Не надо, умоляю! Нет! Не убивайте! Я сделаю все, что скажете!

И Глеб остановил напарника, взмахнувшего рукой с ножом:

— Стой! Не трогай! Может пригодиться, допросим его.

Он приказал своему бойцу:

— Свяжи ему руки ремнем, глаз не своди с него! — а сам бросился прочь из избы на улицу, чтобы проверить остальных, насколько удачно прошла их атака. Судя по крикам и тому, что не гремели выстрелы, внезапность нападения сыграла им на руку и Болотное советский отряд взял без боя. Из второго дома уже выводили с поднятыми руками германских солдат, Михай держал их под дулом автомата, выкрикивая на немецком:

— Выходите быстрее!

Никто не пытался сопротивляться, кажется, фашисты даже до конца не поняли, кто на них напал и что произошло. Они без ремней, без верхней одежды строились во дворе, испуганно озирались по сторонам. А с других концов деревни уже приближались другие группы, пленных с ними не было — только трофейные автоматы, всех немецких охранников без лишних церемоний советские солдаты пустили в расход. Но Шубину радоваться быстрой победе было некогда, разведчик беспокоился о том, как укрепить их позиции. Он приказал своим ребятам:

— Два человека, быстрее надевайте немецкие шинели и берите автоматы. Занимайте место караульных у дороги, только теперь ваша задача — не пустить никого в деревню. Очередь в воздух — сигнал об опасности. Любой человек, техника на дороге — подавайте сигнал. Быстрее на пост! — сам же он со всех ног кинулся к двум избам, где был оборудован склад. Ему не терпелось узнать, что внутри. В избе было темно, только через разбитые окна струился тусклый свет с улицы. Капитан наклонился пониже и прочитал надписи на деревянных ящиках: «Mine». Он пересчитал количество ящиков — несколько десятков, бросился к другой избе — там тоже были огромные запасы немецких мин. Глеб и здесь пересчитал ящики — еще несколько сотен зарядов. В голове мгновенно созрел план, как поступить дальше, и он зашагал обратно к бойцам. Там сразу он начал подготовку к тому, что задумал. В офицерской избе рывком усадил пленного и начал допрос:

— Как далеко находится ближайшее подразделение? Как вы держите связь?

Тот быстро отвечал, то и дело косясь на бойца с автоматом:

— Отсюда двадцать километров до села Сизого, там штаб нашего батальона. Приезжают раз в три дня, привозят провизию, забирают… — немец осекся, но удар по колену заставил его говорить. — Грузовик забирает боеприпасы, мины. Здесь склад, большой склад зарядов, мы его охраняем, пока идет строительство заграждений. Я не знаю, правда клянусь, не знаю точного расположения полей, но мины повсюду. Если мы будем отступать, то вы не сможете нас преследовать из-за минных полей, — он вскинул перепуганный взгляд на советского разведчика. — Так нам говорили на совещании в штабе. Выжженная земля, так они это назвали. Эта деревня должна стать выжженной землей. Всех жителей угнали в концлагерь, а когда мы будем уходить отсюда, то отравим воду. И дома сожжем, останутся только мины.

Глеб и сам не понял, как он оказался сверху на лежащем пленном. Перед глазами висела красная пелена, кулаки молотили со всей силы по лицу, по голове, по плечам офицера. Тот выл, крутил головой, пытаясь спрятаться от ярости Шубина. Рядом топтался караульный, растерянный, он не понимал, как себя вести — спасать пленного от гнева командира или не останавливать белого от ярости разведчика. А у Глеба перед глазами стояли жуткие картины: трупы на деревьях, мертвые молодожены Аля и Серго, колодцы, из которых нельзя пить, мертвые поля, которые засеяны не семенами, а смертоносными минами, — выжженная фашистами земля. Он с трудом остановил сам себя, брезгливо оттолкнул окровавленного германского офицера и прохрипел охраннику:

— Набери воды и собери всех, кто не на посту. — Потом повернулся к пленному: — Когда приедет грузовик?

— Завтра утром, — проскулил тот разбитыми губами.

Караульный кинулся выполнять приказ Шубина, а он сам с размаху сел на скамейку. Руки все еще дрожали от ненависти, что полыхала пожаром в груди. Но в голове прояснилось, теперь он знал, как организовать оборону Болотного. Эх, как бы сейчас ему пригодилась помощь сапера Ломидзе, но он остался лежать навсегда на стылой земле рядом со своей юной женой. И оттого было вдвойне горько, но эта боль двигала Глебом, не давала ему передохнуть после успешного захвата деревни — желание отомстить за всех, кто отдал свои жизни в этой войне.

Глава 9

У центральной избы в деревеньке собрались остатки небольшого отряда, часть из бойцов осталась на постах, теперь они вместо немецких солдат охраняли дорогу и склад в нежилых домах. Шубин оглядел своих людей, они были измученными, ослабленными от голода и холода. Многим нужна помощь врачей, ведь под грязными перевязками раны плохо заживали, а то и вовсе начинали воспаляться. Его отряд слаб, очень слаб, каждые сутки делают их еще более слабыми и беззащитными. Надеяться, что они смогут дать отпор, если гитлеровцы решат атаковать, чтобы вернуть себе Болотное, не стоит. Действовать против врага силой невозможно, у них нет этих сил, только хитрость. У них есть ночь, чтобы организовать линию обороны, отразить первую атаку. Хорошо, вокруг деревеньки они успеют соорудить линию из мин, на которой подорвется несколько человек из наступающего немецкого батальона. Но что потом? Как действовать дальше, когда враг снова начнет наступать? У них склад с минами, с десяток автоматов с наполовину пустыми рожками, а у немецкого подразделения наверняка есть техника, может быть, артиллерия, возможность пополнять запасы патронов, да и численностью батальон в десятки раз превосходит его скромный отряд. Он выпрямился, оглядел бойцов и обратился к ним с речью:

— Очень тяжело, хочется лечь, дать себе хоть минуту отдыху. Но каждая минута, товарищи, здесь, на занятой врагом территории, — это смертельная опасность. Спасибо вам, что без единого выстрела одолели фашистов. Сейчас деревня в руках советской власти и Красной армии, и мы и есть армия. Маленькая, но сильная армия, и мы не сдадимся! У нас есть теперь провизия, есть боеприпасы, а значит, есть силы, чтобы держать оборону. Связные выдвинулись в сторону границы советского фронта, подкрепление скоро прибудет — нам необходимо продержаться здесь несколько суток. Я знаю, что многие из вас ранены, что многие едва стоят на ногах. Обещаю, мы организуем еду, кипяток, найдем здесь лекарства. От вас я прошу одного — не падать духом, верить, что мы дождемся Красную армию. И не просто дождемся, мы не отдадим Болотное фашистам назад, не дадим превратить в выжженную землю, разрушить здесь все до основания. Мы сохраним деревню, сделаем неприступным рубежом для немцев. Завтра сюда прибывает машина с провиантом, а значит, скоро в немецком штабе будет известно о захвате Болотного. Сюда направят войска, может быть, технику. Действовать открыто мы не можем, придется применять хитрость и ловкость, чтобы одолеть не количеством, а умом! Сейчас выбирайте дежурных, готовьте из немецких продуктов обед. Ищите аптечку и помогите друг другу с перевязками. Через два часа мы примемся за работу, мы будем строить линию обороны. До утра есть время, придется работать всю ночь. Но в этом наше спасение! Когда фашисты начнут атаковать — мы будем готовы ответить смертоносным, сокрушительным огнем!

От его речи серые, уставшие лица посветлели, глаза засияли ярче. Глеб дал изможденным пленным самое важное — надежду, веру, что они смогут выстоять в схватке с врагом. И они готовы были действовать, без приказов и понуканий каждый нашел себе дело. В печах двух домов начала кипеть вода, в больших котлах закипело варево, рядом грелась вода для промывки ран. Солдаты помогали друг другу менять повязки, полоскали бинты в воде, промывали раны, терпеливо снося боль. В офицерском доме нашлась небольшая аптечка, лекарства из которой сейчас же поделили и раздали тем, кто чувствовал себя хуже остальных. Действовали слаженно, дружно, ободряли теплым словом того, кто был вымотан душой, поили кипятком, подавали горячую похлебку тем, у кого закончились силы; с шутками обыскали каждый уголок во всех домах и все обнаруженные теплые вещи сразу же отдали самым нуждающимся в теплой одежде бойцам.

К сожалению, Шубин ничего этого не видел, не чувствовал тепло и поддержку своего отряда. Он в это время обходил окрестности возле дороги, осматривая местность, затем вернулся назад, к посту, где несли караул двое солдат, переодетые в немецкие шинели. Ему казалось, что в глазах темнеет от усталости и голода, но он вдруг понял, что дома в деревушке окутали сумерки. Солнце почти спряталось за горизонт, пока он проводил рекогносцировку местности. Темная фигура преградила разведчику дорогу, это был Михай с котелком теплой похлебки в руках и кружкой крепкого чая:

— Офицер, надо поесть! Силы тебе нужны, чтобы драться. Ешь, это тебе, я тебя ходил искал. Говори задачу, мы все сделаем. Мы сильные, еда, вода есть — теперь можно работать!

Глеб опустился на чурку и принялся хлебать горячее густое варево. Михай переминался рядом, он не понял, почему молчит молодой офицер, и решил, видимо, что тот не хочет доверить свой план бывшим врагам. Румын заговорил на немецком горячо, стараясь убедить Глеба в своей преданности:

— Я не хотел войны, не хотел. К нам приехали в деревню, забрали тех, кто не мог платить. Я не мог, нет денег, есть дети. Пять детей: три девочки, два мальчика, — есть родители, брат и тетя. Болеют, я помогаю всем. Они ждут меня, я не хочу умирать за Гитлера, никто не хочет. Мои солдаты не хотят, я их учил — стреляй выше, чтобы пули мимо противника шли. Офицер не увидит, не накажут в гестапо. Мы стреляли мимо, чтобы не убивать. Мы не хотим убивать, хотим домой.

Он замер с опущенной головой, уже пожилой, измученный чужой войной и волей гитлеровских генералов, обычный румынский крестьянин. Ему было стыдно, что, пускай даже и не по своей воле, он был оружием, направленным на советских бойцов. Ему так сейчас отчаянно хотелось искупить свою вину, сражаться вместе против общего врага, доказать, что они не противники, не фашисты, а, наоборот, союзники Красной армии. Глеб шумно выдохнул, от еды и горячего чая по телу разлилась усталость, он с трудом мог говорить, но все же принялся объяснять свой план Михаю:

— В двух километрах отсюда надо вырыть яму, большую яму, туда загрузить мины, замаскировать их ветками и грязью. Они реагируют на удар, на тяжесть. Когда пойдет тяжелая техника, то от колес хотя бы один из боеприпасов взорвется. Он сдетонирует, и тогда взорвутся другие. Самое страшное в минах — не взрыв, а осколки. Они смертельно ранят личный состав, людей, а значит, немцы не смогут двигаться дальше, когда основную часть поразят осколки. Раненых ведь надо собрать, увезти. Такой взрыв остановит технику, ранит сотни человек, атака остановится. Немцам придется развернуться и уйти обратно. На расстоянии трехсот метров от заминированного квадрата мы поставим автоматчиков, если атака фашистов не будет сломлена, то остановим их огнем из засады. Пока они будут собирать подкрепление, мы сможем снова устроить минную ловушку. Пока не кончатся боеприпасы, мы не дадим им подойти к деревне.

Михай кивал в такт, хотя понимал не каждое слово, что говорил ему разведчик. Он слишком плохо знал немецкий, да и от усталости у Шубина заплетался язык, он едва мог говорить. Но все же основное румын понял, он закивал:

— Да, мины на дороге. Я понял, минируем дорогу. Мы сделаем. Покажи где, офицер.

Глеб поднялся и зашагал по дороге снова в направлении от Болотного, попутно еще раз объяснил Михаю, что от него требуется. Михай внимательно слушал, переспрашивал и тыкал пальцем в землю:

— Здесь яма? Сколько мин?

После дороги они вернулись к складам, здесь Шубин отсчитал нужное количество ящиков, помог найти лопаты. Михай вдруг остановил его, когда разведчик двинулся было вместе с бойцами:

— Нет, отдыхай. Нужно спать. До рассвета яму выкопаем, тебе покажем.

Шубин кивнул, от усталости он уже не чувствовал ни ног, ни рук. Рядом с румыном топтался Самсонов, он доложил охрипшим голосом:

— Товарищ командир, пленных закрыли в подполе. Личный состав накормлен, караул сменили. Раненых трое с осложнениями, совсем ребята плохи. Я уложил их в офицерской избе, там потеплее. Дежурного назначил присмотреть. Вроде порошки нашли в аптечке, не знаю, помогут ли… Товарищ капитан, какие дальше будут приказания?

Шубин сидел прямо на полу, закрыв глаза, прислонившись к стене, он уже проваливался в сон и одновременно все еще слушал доклад парня. Выдавил из себя, не открывая глаз:

— Отдыхать, в четыре утра смените часовых и будьте в боевой готовности. Меня разбудишь. Пока отдыхать, сил… надо набраться сил…

Его голова беспомощно повисла на груди, капитан заснул коротким, похожим на обморок, сном. Самсонов почесал в затылке, потом нашел в потемках брезентовую тряпицу, свернул ее в рулон и уложил на ящик. Потом наклонил тяжелое тело, чтобы голова оказалась на ящике, подпертая брезентовым тючком.

Сквозь сон разведчик слышал, как мягко протопали сапоги, стукнула дверь склада. Ему показалось, что прошло несколько секунд, прежде чем кто-то снова грохнул дверью избы. Шубин приоткрыл глаза, рука потянулась к ножу за поясом, но тут же обвисла с облегчением — в проеме стояла уже знакомая долговязая фигура.

— Товарищ капитан, все готово. Ребята собраны, все оружие взяли, магазины полные.

Глеб уже поднялся, рукавом шинели растер себе лицо, чтобы убрать сонный дурман. С каждой секундой мозг мыслил все четче. Он подтянул ремень, пригладил волосы и направился к выходу. На ходу уточнил:

— Сколько получилось автоматчиков?

— Трое раненых, они же за пленными смотрят. Двое на карауле на складе, двое на дороге. Румыны с Михаем еще не вернулись, — доложил Самсонов. — Получается, вместе с вами двенадцать человек. У каждого по два автомата, гранаты нашли — еще десять штук. У офицера конфисковали пистолет. Вот, держите, — он протянул капитану трофейный маузер.

Шубин кивнул и спросил:

— А пленный офицер тоже в подвале?

— Так точно, все вместе сидят, — Самсонов усмехнулся. — Теперь там все равны, в темноте среди крыс.

Глеб приказал:

— Отправь-ка кого-нибудь. Пускай разденут всех до исподнего, форму их наденем, чтобы сразу не опознали.

Он не видел в темноте, как скривился парень от одной мысли, что придется надевать на себя ненавистную серо-зеленую форму. Но ничего не поделаешь — приказ командира надо выполнять, и он подозвал ближайшего бойца:

— Всем пленным вели раздеться, форму, сапоги, шинели — все тащи сюда.

Пока они ждали посыльного, Глеб обратился к бойцам, которые с оружием в руках ждали его приказа:

— Товарищи, сегодня утром пойдет из немецкого штаба грузовик. Он не вернется обратно, а значит, немцы отправят подкрепление сюда, чтобы узнать, что произошло в Болотном. Наши союзники, товарищи, приготовили на дороге минную ловушку. Я думаю, уже к вечеру надо ждать наступления. Эта минная ловушка — наш первый рубеж обороны, тяжелая техника подорвется на ней, а волна осколков ранит личный состав. Немцы вынуждены будут остановить атаку. Ваша задача — находиться в подкреплении и не дать фашистам уйти. Всех, кто выживет и попытается уйти назад, ликвидируем прицельным огнем на поражение. Действуем из засады — лесополосы за триста метров до минной ямы. Отряд разделится на две группы, огонь будем вести из укрытий с левого и правого флангов одновременно. Сейчас ваша задача — найти себе огневые точки, наметить радиус стрельбы так, чтобы не оставалось ни метра для отступления. А потом только ждать, терпеливо ждать. Организуем дежурных, чтобы доставить горячую пищу прямо в место засады, возможно, придется провести там сутки или двое. — Он оглядел парней с автоматами в руках. — Прошу вас, соблюдайте конспирацию. Никаких разговоров, дыма, выстрелов. Берегите каждый патрон, мы можем столкнуться с целым батальоном, припасов у нас ограниченное количество. Каждый выстрел должен убивать или ранить. И терпите, не стреляйте раньше времени, пока враг не начнет отступать, не стреляйте. Я знаю, вы ненавидите фашистов и хотите сражаться с ними. Я тоже готов убивать их голыми руками, мстить за все, что они сотворили с нашей Родиной, с советскими гражданами. Но прошу вас, приказываю, не стрелять без моей команды. Они будут двигаться по дороге прямо под вашими прицелами, и все-таки не нажимайте на спусковой крючок. Так вы спугнете и не дадите им дойти до смертельной ловушки. За нас все сделают мины, немецкие мины убьют самих же фашистов. Огонь только по моему приказу и только на поражение. Ясно?

— Так точно! — дружно выдохнули бойцы.

К ним уже спешил паренек с огромной охапкой одежды в руках, он вывалил ее на крыльцо:

— Вот, набрал, сейчас еще принесу.

Шубин приказал:

— Переодевайтесь, маскировка поможет сбить с толку врага, фрицы не будут понимать, по кому вести ответный огонь. Берите только верхнюю одежду.

А сам наклонился и выудил из вороха тряпок офицерский китель и штаны, крикнул гонцу вслед:

— Офицерские сапоги тоже тащи!

Кто-то из толпы поддержал его:

— У немцев сапоги мягкие, но холодные. Вы, товарищ капитан, портянок намотайте побольше, чтобы теплее было. Тогда вообще красота будет.

Шубин кивнул, но не стал объяснять, что надевает германскую форму для дела, а не ради красоты. Ему было нужно, чтобы его приняли за офицера немецкой армии, поэтому каждая деталь важна — ремень, сапоги, даже прическа или небольшой акцент могли его выдать. Поэтому он внимательно осматривал себя будто со стороны: китель, сапоги, шинель, галифе, фуражка, маузер; даже собрал капли воды с оконного стекла и пригладил волосы. Немцы — аккуратисты, а офицеры считаются особым сословием, которое получает лучшее обмундирование, питание по сравнению с рядовыми, завербованными из крестьянских семей, без образования и изысканных манер.

Когда Глеб закончил переодеваться, посмотрел на свое отражение в темном стекле, голоса бойцов вокруг стихли. Он повернулся и оглядел свой отряд, который теперь выглядел по-другому — не кучка людей в грязной одежде, не советские пленные, а вооруженный отряд немецких автоматчиков под предводительством лощеного молодого офицера. Капитан Шубин, довольный результатом, приказал:

— Направляемся к дороге строем. Самсонов, назначь дозорных, наблюдение по флангам. Ориентир — через три километра пролесок, в нем устроим засаду.

Пока они шагали вдоль домов и затем по дороге, Самсонов нагнал Шубина:

— Товарищ командир, разрешите обратиться?

Шубин кивнул ему — говори, парень наклонился ближе:

— Товарищ капитан, мне кажется, в лесу не самое хорошее место. Вернее, место-то хорошее, но приметное. Кругом поля, сами видите, а тут лесочек, деревья, немцы сразу могут засаду там заподозрить, если уже будут знать о том, что произошло в Болотном.

— И что ты предлагаешь, в поле укрытие найти? — Глеб покрутил головой вдоль дороги, что тянулась узкой лентой от крайнего дома в Болотном. Вокруг были невысокие холмы, черные поля, на несколько километров было видно любое движение — птиц, которые ковыряли холодную почву в поисках пропитания, тонкие палочки ковыля, колышущиеся от ветра.

Но Самсонова это не смутило, он кинулся к краю поля и потрогал ладонью землю:

— Мягкая почва, мы выроем окопы за несколько часов! И оттуда будем вести огонь. Они не догадаются, что прямо посередине поля у нас устроена засада. А лесок можно будет оставить про запас, для отступления, — парень перехватил строгий взгляд командира и втянул голову в плечи. Приказ — ни шагу назад, никакого отступления быть не может.

Глеб размышлял над предложением парня, есть в этом, конечно, хороший замысел — неожиданная атака, а еще можно сделать линию из мин перед окопами, и если немцы попытаются наступать, то будут остановлены взрывами собственных мин.

Самсонов принялся его убеждать:

— Вы же сами сказали, что к вечеру или только к утру будут наступать фашисты. Они ведь даже не знают, что Болотное в наших руках. Есть запас времени! Товарищ командир, разрешите сделать засаду в поле! Мы от леска отойдем на триста метров, это будет запасной план.

Разведчик наконец согласился:

— Хорошо, давай попробуем. Но все зависит от того, насколько твердая земля. Если она промерзла в глубину, то только время потеряем и израсходуем силы. Сейчас все узнаем, румыны прямо на дороге яму роют.

Они уже издалека увидели, как над неширокой дорожной полосой возится отряд румынских солдат. Дымили несколько костерков, уложенных в ряд, люди таскали землю на кусках брезента, засыпая первую линию мин, несколько человек долбили землю кирками и лопатами, два человека осторожно укладывали мины в канавку. Михай бросился к командиру:

— Еще не готово. Через два часа закончим.

У Глеба все ухнуло внутри:

— Уже через час прибудет грузовик, они увидят дым костров и поймут, что в деревне что-то происходит. Нет, надо остановить работы!

Михай растерянно забормотал, не понимая, что хочет Шубин:

— Немного, два часа! Мы уложили мины, сейчас маскируем их.

Но разведчик уже повернулся к Самсонову:

— Самсонов, замещаешь меня. Я сейчас пойду по дороге, на перехват немецкого грузовика. Окапывайтесь пока в поле, как и решили. Действуй по плану. Если увидите транспорт, открывайте огонь и отступайте к деревне. Держите оборону, при первой же возможности отправляй минеров с боеприпасами, пускай минируют даже без маскировки. Это все равно отвлечет фашистов, они потеряют время на разминирование проходов. И помни о тыле и флангах. Я вернусь, остановлю их и вернусь.

Он заспешил со всех ног по дороге, почти бегом, чтобы успеть перехватить грузовик на как можно более дальнем расстоянии от места минирования. Каждая минута была теперь на счету, чтобы не дать водителю или сопровождающему видеть костры и то, что на дороге ведутся работы. Именно поэтому Шубин полностью забрал обмундирование немецкого офицера, чтобы действовать под прикрытием, используя свое отличное знание немецкого языка. Еще в Болотном он предположил, что румыны могут не успеть заложить мины до приезда грузовика из штаба. И оказался прав.

Поэтому капитан Шубин бежал навстречу поднимающемуся ввысь солнцу со всех ног по старой грунтовой дороге. Вслед ему смотрел только Самсонов, остальные хоть и были удивлены странным поведением командира, но ни на секунду не останавливали работу. А Самсонов смотрел на уменьшающегося командира и чувствовал, как на него наваливается тяжесть. Он вдруг понял всю опасность ситуации, то, что его командир взял на себя риск и отправился один останавливать прибывший из штаба наряд. А значит, может и не вернуться с опасного задания: попасть в плен или погибнуть. И командиром этого крошечного отряда станет он, вчерашний выпускник военного училища, с маленьким опытом участия в военных действиях. Но предаваться грусти времени не было, на него смотрел десяток бойцов, поэтому Самсонов приказал:

— Берем лопаты, товарищи, и вперед по дороге. Ориентир — перелесок, задача — как можно быстрее окопаться в поле, обустроить огневую позицию и приготовиться к атаке врага. Вперед, действуем быстрее.

Глеб в это время уже скрылся за поворотом, он перешел на бег, поскольку различал гул — к нему приближался автомобиль.

На горизонте возник прямоугольник кабины, исчез на несколько секунд из-за складки местности. Потом гул усилился, и из низинки на холм взобрался грузовик. Он ехал с трудом из-за груза под брезентовым тентом. Шубина обожгла запоздалая мысль: «А вдруг там автоматчики, что, если немцы узнали о захвате Болотного и прислали подкрепление?» Но он тут же вспомнил о том, что он в немецкой форме, — наряд германского офицера сейчас служил ему хорошей маскировкой. Не останавливаясь, капитан вскинул руку, чтобы подать знак об остановке. Грузовик затормозил, но гул мотора не затих. Дверь приоткрылась со стороны пассажирского сиденья, над ручкой двери повисла любопытная рожица молодого ефрейтора:

— Герр офицер, что случилось? Почему вы на дороге?

Красный после стремительного бега, Шубин ответил ему на немецком:

— В Болотном русские, они захватили деревню. Я успел сбежать, я сбежал от них и по дороге направился вам навстречу, чтобы предупредить. Надо срочно доложить в штаб. Немедленно выходите из кабины! Садитесь в кузов, а я сяду на ваше место, и разворачивайте машину! Там опасно, надо немедленно доложить об атаке русских.

Молоденький военный замешкался, но под строгим взглядом офицера слез на землю. В армии Гитлера — слово офицера закон. Глеб подошел на несколько шагов, приблизившись почти вплотную. Водитель перегнулся через дверцу, пытаясь рассмотреть его со своего места.

Глеб выкрикнул:

— В кузов, давайте же! Там есть место? Что там, провизия, как обычно?

— Так точно, герр офицер.

Водитель пробормотал себе под нос:

— Что-то я вас не припомню, я не отвозил вас в деревню из штаба.

Шубин понял — пора действовать. Он выхватил пистолет и выстрелил водителю прямо в голову, тот рухнул на сиденье, заливая кабину кровью. На звук выстрела молодой ефрейтор обернулся, его рука взлетела к автомату, что висел на груди. Шубин наставил на него пистолет. Выстрел и осечка! Дуло автомата смотрело ему прямо в грудь. Тогда Глеб выкрикнул на немецком:

— Не сметь, опустить оружие! Что вы себе позволяете? Целиться в офицера — да за это расстрел!

Ефрейтор захлопал светлыми ресницами, его рот раскрылся от непонимания, что же происходит. Этим капитан и воспользовался. Он прыгнул вперед, повалил фрица на землю и вывернул автомат, так что дуло теперь уткнулось тому в шею. Щуплое тело под ним закряхтело, заелозило, немец пытался выбраться из-под навалившейся тяжести, руки вцепились в оружие. От ужаса близкой смерти у парнишки появилась огромная сила, он выгнулся дугой, отчего Глеб слетел на землю, только руки вцепились поверх пальцев фашиста в автомат, не давая развернуть ствол. Несколько секунд они боролись, пытаясь завладеть оружием, как вдруг Шубин почувствовал под пальцем спусковой крючок. Он со всей силы надавил на него, автомат выстрелил, и немец дернулся в сторону — пули разнесли ему голову. Мокрый от напряжения разведчик поднялся, выхватил оружие из рук мертвеца и кинулся к пологу кузова. Откинул ткань, затем выдохнул с облегчением, так как кузов оказался полон ящиков и мешков с провиантом, а не немецких солдат. Он оттащил трупы с дороги, сбросил их в кювет и сел за руль грузовика. Ноги нажали педали, и уже через десять минут он приехал к месту на дороге, где румыны засыпали тонким слоем грунта заминированный участок. Грузовик встретила мертвая тишина, ничто, кроме квадрата свежего грунта, не напоминало о том, что здесь только что работал целый отряд. Все бойцы успели укрыться в ямках в поле, чтобы не столкнуться с немцами. Но вместо фашиста из кабины высунулся Шубин, помахал рукой и выкрикнул на русском языке:

— Это я! Тревоги нет! Продолжайте работы.

И тут же с серой земли поднялись десятки испачканных людей, они снова бросились к заминированному участку, чтобы слоем грязи скрыть разницу в цвете и замаскировать опасное место. К грузовику уже спешил Самсонов:

— Товарищ командир, я уже думал, все пропало! — он радовался тому, что старший товарищ вернулся целым и невредимым.

— Это ты молодец, что ждал! — Шубин повернулся к Михаю. — Все готово?

Мужчина указал пальцем на снующих ребят:

— Замаскируют как следует, и все. Если машина проедет, то будет взрыв! — он показал руками, как все полетит вверх.

— Правильно, фрицам подарок от вас. — Глеб свесился из кабины. — По дороге теперь не проехать, придется через поле. Давай, Самсонов, своих ребят сюда, придется толкать грузовик. Но сначала осмотри кузов, если есть сухой паек — забирай. Боеприпасы тоже забирай, одежду. Все, что понадобится для засады, чую, недолго нам тут сидеть. Если к обеду машина не вернется, то немцы уже не продукты нам пришлют, а отряд с пулеметами и автоматами.

— Есть забрать провиант, — Самсонов ловко вскарабкался за брезентовый полог.

А капитан Шубин заговорил на немецком с Михаеем:

— Сейчас объедем заминированное поле через кювет. Потом кто-то из ваших сядет за руль. До деревни поедете на нем, там отдохнете, разгрузите машину. Поедите.

Михай кивал в ответ и при этом нахмурился, отчаянно запротестовал:

— Мы с вами! Мы против немцев! Не оставим вас!

Глеб готов был обнять румына, который хотел из последних сил сражаться против фашистов, заглаживать свою вину. Он объяснил мужчине:

— Мы верим, мы — вместе. Но вы устали, очень устали за ночь. Людям нужен отдых. Вечером я пришлю связного, и мы устроим еще одну засаду силами вашего отряда. Мы будем держать оборону вместе.

— Вместе, хотим! — упрямился Михай.

Разведчик еще раз объяснил ему, что отряд нуждается в отдыхе. И они должны воспользоваться редким затишьем, чтобы восстановить силы, а потом выступить вместе против врага. Уставший Михай наконец согласился, его ребята, вымотанные, перемазанные с ног до головы, ждали у дороги. Теперь участок выглядел обычным, не отличаясь от остальной дороги, только по краям воткнули ветки сухого ковыля, чтобы обозначить границы минного заграждения.

В кузове раздался топот Самсонова и радостный крик:

— Нашел, нашел. Галеты и тушенка! А еще тут куча патронов для автоматов! Живем! И кофе есть!

Загремели ящики, прошуршала ткань мешка — солдаты с радостью принялись принимать трофейные продукты. Когда они забрали все необходимые припасы, Шубин выжал сцепление и направил грузовик прямо в поле. В жидкой грязи колеса мгновенно утонули в грунте и начали буксовать на одном месте, выбрасывая земляные фонтаны вверх. К кузову прижались десятки рук, румыны и русские бойцы навалились на борт техники.

— Давай! — выкрикнул Самсонов, и грузовик тронулся, проехал несколько метров по зимнему полю.

— Навались! — Техника прошла еще несколько метров с натужным воем.

— Давай, ребята! — Толчок — и грузовик пробрался по остаткам грязи к дороге.

Еще несколько усилий — машина взобралась на твердую грунтовку, ее колеса весело завертелись. Шубин дернул ручку тормоза, выскочил из машины:

— Давай, Михай, за руль. Ребята, прыгайте в кузов. Сейчас с ветерком до лагеря доедете, там отдыхайте.

Довольные румыны радостно загалдели, полезли внутрь под брезентовый полог. Их командир залез на место водителя, крутанул руль, двигатель заревел.

Немецкий грузовоз бодро рванул по дороге в сторону Болотного, а Глеб повернулся к своим ребятам:

— Ну что, занимаем позиции. Получилось окопаться?

— Роем, товарищ командир, — доложил Самсонов, он ткнул грязным пальцем в бугорки в поле, которые виднелись метрах в трехстах от заминированной площадки. Там взлетала земля, двигались натруженные спины. — Трудновато идет, как вы и говорили, — признался парень.

Глеб прошелся вдоль окопов, оценил результат:

— Левее делайте линию обороны. Чтобы ближе к дороге быть. В темноте как полыхнет, будет недолго видно от пожара дорогу. В этот момент и откроем огонь. А потом, как затихнет, — уйдем в лесок. Немцы по направлению выстрелов могут начать палить не прицельно, на подавление. Поэтому лучше уходить отсюда после взрыва и обстрела.

— Хорошо, — Самсонов бросился выполнять приказ командира.

Через два часа окопные линии для скромного отряда были готовы, в неглубоких траншеях уже курился костерок, а на тлеющих поленьях пристроился котелок с горячей водой. Бойцы хрустели галетами, ели тушенку из банок, запивали чаем.

— Товарищ командир, может, пристреляемся? — предложил Самсонов.

— В смысле? — не понял Шубин.

Парень пояснил:

— Мы так на стрельбищах делали. Оружие, оно пристрелки требует, проверки. Цель выбираем — и туда пару выстрелов. Тут ведь и ветер, и солнце в глаза бьет, опять же, местность искажает прицел. А так заранее понятно, куда класть пули. Даже в темноте потом не промажешь, можно вслепую стрелять.

— Хорошо, давай, — согласился Шубин.

Бойцы сгрудились у ступеньки, вырытой в земляной стене. Самсонов водил дулом автомата, выбирая в прицеле мишень.

— В ковыль бей, вон торчит стебель. Срежешь его!

— Да чего в ковыль, удумал! Попади в него, нашел снайпера. Это не «мосинка», а автомат гитлеровский. Бей по холму, вверх земля полетит — значит, попал.

Прострекотала очередь, пули выбили столбик грязи на противоположной стороне дороги. Ребята одобрительно загудели, хваля Самсонова за меткий выстрел. А парень хлопнул по прикладу автомата:

— Добрая машинка! Бьет сильно!

Бойцы рассыпались по своим местам, улеглись, начали примеряться к прицелам, укладывали рядом с собой магазины с запасом патронов. Они тихо переговаривались, готовясь к бою. Уши ловили каждый звук в прозрачном воздухе, пальцы подрагивали на спусковых крючках.

Багровый диск солнца стремительно опускался за линию горизонта, его отсветы окрасили в розовые тона серо-белую пустыню поля. Самсонов даже ненадолго забыл о тягостном ожидании, он залюбовался переливами красок из серого в белый с оттенками розового, красного, багрового. А вот у Глеба Шубина закат вызвал приступ тревоги: сработало чутье разведчика, он чувствовал приближение противника. Он вскинул голову и приказал:

— Оружие к бою.

И сразу же в воздухе раздался волчий вой — условный сигнал караула у дороги, извещающий о том, что идет немецкая колонна. Защелкали затворы, бойцы встрепенулись! Еще несколько минут томительного ожидания, и наконец вдалеке раздалось гудение моторов. Капитан последний раз предупредил всех:

— Огонь только по моему приказу.

И снова потянулось ожидание, только гул в воздухе становился все ближе и ближе, он перешел в рокот, а затем в рев двигателей. Несмотря на темноту, в зареве заката стало видно, что по дороге медленно движется колонна из нескольких грузовиков, в которых на скамейках замерли солдаты с автоматами, к крайней машине была прицеплена пушка, следом катился «ханомаг», ощетинившийся пулеметами, а завершали процессию мотоциклетчики с повязками гестапо на рукавах.

«Серьезно подготовились», — успел подумать разведчик, как вдруг грозная колонна замедлила движение. Гестаповцы спешились со своих мотоциклов и начали осматривать дорогу и поле вокруг, они встали перед заминированным квадратом, так и не доехав несколько метров до него. Шубин выругался под нос, сетуя на то, что они не догадались уничтожить, забросать грунтом следы от колес грузовика. Видимо, немцы не поняли, что произошло, поэтому выслали не просто группу для атаки, а еще отправили и гестаповцев, которые должны были провести разведку перед тем, как остальным отрядам вступить в деревню. Шубин, хоть и продолжал лежать неподвижно, но мысли его метались: «Что делать? Открыть огонь? Или подождать?»

Краем глаза он заметил какое-то движение в окопе. Разведчик не успел ничего сказать, как крепкая фигура Ильчука вылезла наверх окопа и двинулась по-пластунски в сторону копошащихся на дороге немцев. Шубин повернулся в сторону Самсонова, но тот только беспомощно взмахнул рукой в попытке остановить товарища. А немой парень резво двинулся по голому полю, как змея ловко и быстро преодолевая расстояние до дороги. В сумерках виднелась только полоса дороги в свете фар техники, поэтому никто и не обратил внимания на силуэт парня.

Шубин зашипел под нос:

— Назад, нет, Ильчук. Назад!

Но парнишку было не остановить, он за несколько минут приблизился к краю дороги и замер в десятке метров прямо под носом у гитлеровцев. А те не торопились, что-то заподозрив. Один из гестаповцев что-то выкрикивал, а потом направил луч фонарика на поле, где объезжал заминированный квадрат грузовик. Глебу хотелось закричать от отчаяния, что они совсем не подумали об этом широком следе, который фашисты увидели и теперь пытались понять, почему машина сошла с дороги. Первый в колонне грузовик нерешительно тронулся, пересек границу, отмеченную вешкой. Осторожно въехал на полосу грунтовки. Советские солдаты замерли в окопе, задержали дыхание, ожидая оглушительный взрыв… Но ничего не произошло! Машина тихонько гудела, колеса мерно крутились, а следом готовился ехать второй грузовик. Шубин почувствовал досаду — наверное, мины закопали слишком глубоко и теперь они не реагируют на тяжелый вес машины. Они слишком увлеклись маскировкой, а теперь это помогло немцам пройти заминированную полосу и не вызвать взрыв.

Вдруг в темноте вскинулась фигура, она черной молнией метнулась прямо между машинами. В свете фар мелькнула рука с гранатой, коротко стриженная круглая голова и крепкие плечи Ильчука. Полыхнул взрыв гранаты почти у самой земли, от ее ударной волны грохнул взрыв мины, а потом еще и еще. Удары слились в одну огненную стену, откуда во все стороны летели осколки, полыхало пламя! Ловушка из мин превратилась в огненный куст, который вздыбился до небес, осветил всю колонну и поля вокруг. Будто гигантский зверь из железа и огня схватил немецкие грузовики и разломал на куски. С криками падали люди с бортов, их разрывали тысячи осколков на куски. Раскаленный металл разлетался на сотни метров, пронзал металл машин, тела людей, впивался острыми колючками во все живое и мертвое. Отряд немцев растерялся и кинулся во все стороны, спасаясь от смертельного урагана из металла, но от страшной волны невозможно было укрыться. Осколки убивали, рвали на части, ранили людей. Рядовые, водители, офицеры, гестаповцы лежали на земле, кричали и стонали от боли, нашпигованные осколками.

Рядом зашептал Самсонов:

— Товарищ капитан, можно я проверю? Может, он выжил, может, он ранен? Я только посмотрю.

В ответ Шубин качнул головой, он знал, что в этом жутком взрыве никто не уцелел. Ильчук спас их, пожертвовав собой, он погиб вместе с врагами. Он не видел, как Самсонов уткнулся прямо в холодную земляную стену окопа и беззвучно зарыдал, оплакивая своего товарища. Глеб же был благодарен этому парнишке, а еще был зол на себя за то, что не предусмотрел все, и из-за этого их замысел чуть не разрушился. Теперь надо ждать второй атаки фрицев, скорее всего, она произойдет уже утром. Первая машина пропала на дороге, отряд был взорван прямо на подходе к деревне, а значит, в третий раз немцы вышлют еще больше сил, будут действовать осторожнее, думая, что в Болотном засел огромный отряд советских бойцов.

Его отряд уже пришел в себя, люди крутили головами, высматривая на дороге живых и тех, кто мог двигаться. Но мины сделали все за них — на дороге лежали раненые, раздавались крики и мольбы о помощи.

Шубин приказал:

— Три человека ползком на проверку, не остались ли живые.

Самсонов вскинулся первый, глаза его горели от злости к фашистам, из-за которых погиб его товарищ:

— Я пойду.

— Заберите оружие, живых никого не оставлять. Обыщите машины.

Несколько человек двинулись к дороге, остальные бойцы отряда ждали приказа Шубина. Он же никак не мог решить, как же действовать дальше. Через несколько часов их ждет новая атака, страшнее, чем эта. А свой главный замысел они уже воплотили. Теперь остается только принять бой, слишком долго им удавалось обманывать противника. Теперь атака будет грозной, а силы противника мощными. Что противопоставить в ответ? Нужно снова строить линию обороны по прежней схеме — минное поле, окопы, откуда будут вести огонь.

Вдруг издалека от Болотного раздался протяжный гудок, сверкнули фары грузовика — румынские союзники, не дожидаясь приказа, спешили к ним на помощь. В поле перед черно-красным квадратом из мин замелькали фигурки, первым спешил к окопу Михай. Глеб выбрался наверх и зашагал ему навстречу, показывая руками, что идет к дороге. Наконец в его голове появилось несколько задумок, как использовать немецкую технику для третьей встречи с противником.

Они встретились у черной выжженной полосы. Михай, довольный результатом, указал на множество воронок и большую яму после взрыва:

— Хорошо! Много огня! Победа!

Разведчик разделил его радость, хотя сам испытывал только горечь и вину. Он считал, что из-за его ошибки погиб Ильчук. Но они все погибли бы или до сих пор еще вели бой с немцами, если бы не мужественный поступок парня. А впереди еще долгая ночь, сложная подготовка к новой атаке. Но Михай не замечал понурого вида командира, он радостно сообщил:

— Привезли еду. Сейчас отдых. Привезли еще полную машину мин!

— Да, отдых. Вы все правильно сделали, — он окликнул знакомую долговязую фигуру с автоматом в руках.

Самсонов бродил среди тел, разыскивая товарища, но не мог найти.

— Самсонов! — сказал Глеб и схватил обезумевшего от горя парня за плечо. — Хватит, остановись. Он не выжил в этой мясорубке. — Шубин вдруг обнял его за плечи, прошептал на ухо: — Ты мужчина, ты боец, держись! Ты отомстишь за него, будешь мстить каждый день, в каждом бою. Но надо держаться, горе не должно мешать жить, — он развернул парня к полю, где сгрудились бойцы отряда, а рядом с котелками, полными горячей каши, ждали члены румынского отряда. — Иди к ним, организуй отдых. Это живые люди, и ты за них отвечаешь. Потом возвращаетесь сюда, нам надо строить заграждения, нам надо возводить оборону. Всего несколько часов, и здесь будет новый бой!

Парнишка несколько секунд стоял с опущенной головой, потом поднял все-таки лицо. В глазах у него стояли слезы, а губы предательски дрожали от боли внутри. Он прошептал:

— Есть выполнять приказ, — и направился к ребятам, чтобы наконец отвлечься на мирные дела, пусть даже и посреди поля бой с горой трупов и еще чадящими воронками от взрывов.

Шубин же остался на дороге, он переходил от одного остова автомобиля к другому, перешагивал через изувеченные тела. Рядом шел Михай, о чем-то крепко задумавшись. Когда они дошли до свободного полотна грунтовки, где лежали тела рядом с мотоциклами, румын вдруг предложил:

— Надо все собрать. Мертвых, машины, и заминировать. Немцы начнут растаскивать: им надо проехать к домам. Взорвутся.

— Хорошо, — Глеб согласился с ним. Действительно, немцы, увидев трупы и технику, скорее всего, начнут расчищать дорогу. А внутри заграждения из трупов и остатков машин можно укрыть мины, они сдетонируют и остановят наступление. Разведчик махнул рукой в поля:

— С обеих сторон тоже мины, не закапываем глубоко, просто забросать землей. Они пойдут в обход, но мы сделаем новую линию из мин. Еще больше. Оттуда, — он указал расстояние почти в полкилометра по левому флангу, — через дорогу и к лесу.

— Надо два раза так, — подтвердил его мысли Михай. — Два заграждения, первое прошли, дальше еще одно.

Но Шубин возразил:

— Не получится, нет времени. Нам придется вступить в бой, их будет много. В этот раз придет много фашистов.

Только Михая его слова не напугали, он хлопнул себя по автомату на груди:

— Мы готовы, будем сражаться. Вместе мы сила!

Глеб продолжил объяснять ему свой замысел:

— Сначала спрятанные в завалах мины, потом заминированное заграждение в поле. Дальше только мы, надо будет снова рыть окопы. Из них будем вести огонь.

Но Михай замахал руками в сторону Болотного:

— Мы ехали через поле, провалились. Делали так, — он показал, как наклоняется вперед, чтобы вытолкать грузовик. — Там есть дырки. Можно укрыться. Отсюда два километра!

Разведчик понял, что хочет сказать румын. Кажется, они случайно обнаружили в поле складки местности, перепады высот, которые могут послужить естественным укрытием — окопом, откуда они будут стрелять по наступающему врагу. А в том, что фашистов не остановят две линии заграждений, капитан Шубин был уверен. В этот раз из германского штаба вышлют не отряд для проверки деревни, а подразделение в несколько сотен или тысяч людей с поддержкой бронированной техники или артиллерии, чтобы уничтожить их маленький отряд полностью и вернуть себе деревню. Но он дал себе слово и обещал остальным, что они будут держаться до последнего, верить и ждать, что прибудет подкрепление из Дмитровки. Поэтому оживился и приказал Михаю:

— Оставляем людей на минирование, а ты отведи меня к ямам.

Они вернулись обратно, где уже передохнувшие бойцы под командованием Самсонова ждали дальнейших приказов. Парень немного успокоился, отвел Глеба в сторону:

— Товарищ командир, говорите, что надо делать.

Глеб объяснил ему свой план, пока Михай раздавал указания своим людям. Снова бойцы взялись за лопаты, хотя у многих ладони были стерты до кровавых мозолей после прошлой ночи. Но ни боль, ни холод, ни страх не могли их остановить. Шубин объяснил, как укладывать мины, чтобы лишь слегка их замаскировать, и мужчины принялись за работу: они стаскивали трупы и технику поближе друг к другу, а затем прятали мины под железом или телами; несколько человек принялись укладывать заряды в цепочку в поле, тут же засыпая их сверху землей, чтобы смертельная дорожка не была видна. А капитан с Михаем отправились по полю в сторону деревни. Румын почти бегом тащил за собой разведчика, а потом вдруг оттолкнул назад, чтобы не скатиться вниз по пологому спуску:

— Вот яма! Мы в нее попали!

В темноте было плохо видно, но им пришлось осторожно спуститься по скользкой земле по уклону вниз. Глеб понял, что они оказались в небольшой складке местности, пологом овраге, который не был заметен из-за небольшого перепада и однообразного ландшафта. Все вокруг было серо-черное с белыми проплешинами льдистых лужиц на несколько километров, поэтому глазу совсем было не за что зацепиться, создавалось ощущение, что поле вокруг ровное и одинаковое. Но на самом деле длинный и пологий спуск вел вниз в небольшое углубление, а вот другая часть этого оврага оказалась коварной. Шубин подошел к двум полосам от колес, которые оставил грузовик, и попытался подняться наверх, но ничего не получилось — он проскользил по мокрой земле вниз, почва была слишком рыхлой, чтобы ухватиться или опереться на нее, глубокая колея из-под колес уходила на несколько сантиметров в жидкую массу из льда, земли и сгнившей травы. Капитан несколько раз пытался выбраться из ямы, которая на первый взгляд показалась ему совсем мелкой, но так и не смог подняться наверх, каждый раз соскальзывая по грязи вниз. Он поднялся на ноги и неожиданно ткнул пальцем влево:

— Иди туда, измерь шагами длину. — А сам направился в противоположную сторону.

Когда они снова встретились, то Глеб прикинул, что узкий овраг оказался длиной почти в километр. Он объяснил Михаю:

— В самой яме прятаться опасно. Мы не сможем отсюда выбраться. Перепад слишком низкий, он не укроет нас. Нет.

Михай досадливо сморщился, он так надеялся, что его находка поможет отряду не рыть окопы. У них ведь совсем нет сил строить фортификации, изнурительная подготовка к немецким атакам длится без остановки уже вторые сутки. Силы тают с каждым часом, поэтому даже вырыть окоп для них сейчас тяжелая задача. Но глаза у Глеба блестели радостно на черном от грязи лице:

— Мы засядем наверху. Немцы не смогут подняться по скользкой поверхности, они будут скапливаться внутри, а мы закидаем их минами. У них есть замедлитель, можно ударить по кнопке, а потом швырнуть, как гранату! Яма станет их могилой! — капитан топнул ногой по чавкающей земле под ногами, а кулаком ткнул вверх: — Мы будем там, а они будут умирать здесь!

Михай закивал, он понял мысль своего командира:

— Сюда машину с минами, весь склад, — но лицо его вдруг потемнело от страшной мысли. — Что потом, если мины пройдут? Если половина немцев пройдет. Что потом?

— Потом автоматы, а потом… — Шубин понимал, что эти сутки станут для них последними, если не придет подмога. Сначала закончатся немецкие мины, потом автоматные магазины, дальше они пойдут в рукопашную. Зубами, кулаками будут сражаться с врагом. А дальше… — он не хотел думать о том, что будет дальше. И капитан, и его союзник понимали: дальше смерть, мучительная, долгая от рук гитлеровцев. Но Михай, хоть и с трудом говорил на чужом для него немецком языке, выразил ту уверенность, что была у разведчика:

— Долг есть, его выполним, и тогда сердце чистым станет.

— Да, да, ты прав, Михай, ты прав. Сердце будет чистым, как бы ни закончился наш бой, — согласился с ним Глеб. — Идем, надо привести всех сюда и распределить огневые позиции. Построим цепь из автоматчиков и будем готовиться к атаке, — он взглянул на серую полоску на горизонте, которая означала, что скоро рассвет. — Надо торопиться, у нас два часа. А дальше будет бой.

Разведчик сам не мог объяснить, откуда он знал, через сколько вторая немецкая колонна появится на дороге. Его чутье говорило, что как только рассветет, надо быть готовыми к новому германскому наступлению.

Крошечный отряд торопился по полю к оврагу, на ходу командир выкрикивал приказы:

— Самсонов, если нет веревки, свяжите вместе ремни!

Бойцы уже начали спускаться в яму, небольшой склон ускорял шаги, отчего очень быстро они столпились в одном месте, не понимая, как подняться наверх. Шубин выбрал несколько высоких, худощавых парней, а остальным приказал:

— Вставайте вплотную к стене, они поднимутся по вашим плечам. Высота небольшая.

Парни вскарабкались по согнутым спинам и плечам наверх. Капитан объяснил им, как действовать дальше:

— Снимайте ремни и свяжите вместе. По два человека держите ремень, по нему, как по веревке, остальные смогут подняться наверх. Держите крепко, земля скользкая.

Когда весь отряд выбрался наверх, головы напряженно закрутились по сторонам. Они все слышали грохот и скрежет металла, где-то вдалеке в сторону Болотного двигалась техника. Невидимые бронетранспортеры, пушки, мотоциклы, грузовики с германскими шутце грохотали по дороге. Грозная сила, несущая смерть и огонь, приближалась.

Шубин заторопился:

— Быстрее, разложите цепочкой мины вдоль оврага. Просто кладите, нет времени на маскировку! Вот здесь и здесь сделайте запасы из мин, сложите по десятку зарядов. Мы сможем использовать их как гранаты, — Шубин приподнял тяжелый боеприпас, показал своим бойцам. — Найдите камень или намотайте ремень на кулак. Бейте в центр мины, а потом бросайте в окоп. У мины замедленное действие три-четыре секунды, потом последует взрыв, вы успеете отползти назад. Не вставать, не задерживаться у края окопа, чтобы не попасть под радиус действия осколков! Давайте, делимся на группы по три человека, одному тяжело тащить снаряд. Самсонов, раздели людей, огневые точки через каждые триста метров, у каждого свой квадрат обстрела!

— Есть! — паренек кинулся бежать.

Рядом торопились бойцы, укладывая тяжелые снаряды. На другую сторону дороги Глеб отправил румынских союзников, подробно объяснив Михаю тактику боя.

А воздух уже сотрясался от железного грома, казалось, земля дрожит под ногами от той смертоносной угрозы, что двигалась по дороге к маленькому советскому отряду. Бойцы замерли на своих местах, внутри них боролись страх и желание немедленно кинуться на врага, открыть огонь по невидимому чудовищу. Минуты тянулись медленно. В белесой завесе показался черный огромный силуэт, река из техники и людей заняла всю дорогу. Черная масса неумолимо ползла на два десятка бойцов, что замерли в поле. Первыми шли бронированные «ханомаги», за ними сотни солдат, стрекотали мотоциклы, громыхали колесами тяжелые пушки.

Оказавшись рядом с баррикадами из трупов и сгоревшей техники, колонна замедлила движение, но из «ханомага» высунулась фигура, взмахнула рукой, после чего бронированные монстры двинулись на таран, чтобы снести с дороги завалы и освободить проход. Стоило им только с размаху врезаться в железяки, как полыхнули взрывы, в разные стороны с визгом полетели осколки — дрогнули ряды солдат, рассыпались в стороны, начали падать на дорогу. Одна из машин задымилась, по броне побежало пламя, а потом взвилось вверх. Из люков высыпали водитель и пассажиры, поднялся крик и суета в строю врага.

Только, к сожалению, заминка была недолгой. Железное чудовище, серо-зеленое, снова сомкнулось на дороге: раненых оттащили в сторону, «ханомаги» уступили место пехоте. Под крики офицеров строй немецких солдат сошел с дороги и направился в обход завала, лишь маленький отряд саперов остался у баррикады, начав с осторожностью выискивать спрятанные мины. А живое многоликое чудовище направилось прямо на советских бойцов.

Капитан Шубин чувствовал, как у него внутри все похолодело от ужаса. Толпа солдат была огромной, ему казалось, что на них шла целая армия, которая заполнила все поле. И все-таки стоило пехоте пройти несколько метров, как сработала следующая ловушка. Никто в тумане сразу не заметил мин, что были уложены поспешно прямо в поле. И они сработали под немецкими сапогами — взлетели красными веерами из осколков и огня вверх, впились смертельными осколками, рассыпали германские ряды. Снова над полем раздались крики и стоны, темная земля окрасилась кровью. Офицеры заметались между людей, принялись выкрикивать приказы, остановили наступление.

Только передышка длилась недолго. Руганью и криками германские командиры отправили пехотинцев снова вперед, они шли теперь по трупам своих товарищей, как будто это были не люди, а лишь камни. Серо-зеленый строй, жуткий монстр из сотен тел, сотрясал землю, казалось, что все вокруг дрожит от наступающего немецкого войска. Шубину захотелось вскочить и дать очередь из автомата по этой стене из шинелей, по серым лицам и черным дулам автоматов. Это было так невыносимо и жутко лежать неподвижно, смотреть, как приближается смертельная опасность, терпеливо ждать свою смерть. Вместо этого хотелось спасаться, драться за свою жизнь, сразиться с врагом лицом к лицу в открытой схватке. Шубину не было видно со своего места своих бойцов, но он знал, что сейчас и остальные его товарищи тоже едва сдерживаются, чтобы не броситься в атаку. Он попросил их мысленно: «Нет, не надо! Они сразу обнаружат нас и откроют огонь из всех орудий. Терпение — это наша возможность выиграть время».

Темная лента из людей пошла под уклон, немецкие автоматчики смяли ряды, начали скользить на пологом спуске в овраг. Идущие следом немецкие рядовые все еще двигались вперед, сталкивались со своими товарищами, собираясь в плотную толпу на дне оврага. Наконец их оказалось внизу столько, что задние ряды остановились, потому что им некуда было шагать. И тогда Шубин приподнял голову, набрал полную грудь воздуха и выкрикнул:

— Огонь! Мины!

Его приказ повторили десятки голосов, от точки к точке, от группы к группе несся приказ: «Мины!!!»

Глеб подхватил тяжелый снаряд и ползком двинулся к окопу, в ответ на его крики раздались выстрелы. Но он был выше, чем немцы, не виден солдатам, что растерянно метались в низинке, поэтому «слепые» пули полетели мимо. У края окопа разведчик с размаху врезал кулаком по ударному механизму, а потом крутанулся на животе и толчком ноги скинул устройство вниз. Из ямы заголосили на немецком, кто-то взвыл, поняв, что упало сверху, отчего серо-зеленая толпа шинелей заколыхалась, дернулась назад. Но суматоха не дала никому шанса на спасение, задние ряды напирали, не давая набившимся в ловушку автоматчикам выбраться назад.

Мины, сброшенные советскими бойцами, сверкнули осколками и всполохами огня над краем окопа. Снизу полетели в небо проклятия, мольбы и крики ужаса. Куски тел, раненые, живые — все смешалось в овраге, с криками пехотинцы пытались развернуться и убежать, офицеры загоняли их обратно, отчего колонна немецких солдат превратилась в беснующийся от ужаса муравейник.

Глеб тем временем вернулся на свою позицию, подтянул вторую мину и снова прополз несколько метров в сторону углубления. Удар, толчок, разворот! И как можно быстрее назад, к запасу мин! Взрывы, грохот, крики и выстрелы смешались в одном адском, горящем котле. Воздух стал густым и черным от копоти, гари, земля вздымалась от осколков и пуль. Небо и земля исчезли, вокруг остались только огонь и смерть, да короткая дорожка в несколько метров, которую капитан Шубин проползал снова и снова. Он подтаскивал мины и скидывал их в яму. Гора трупов внизу росла, и теперь по ним все выше и выше карабкались под крики командиров немецкие солдаты. Новые взрывы отбрасывали их назад, рвали осколками, сжигали смертельным огнем. Но все же их было так много, что первые пехотинцы уже выбрались на поверхность и попытались обстрелять позиции совсем оскудевшего отряда. Из-за гари, черной завесы от взрывов пули летели мимо, только и Шубин уже понимал: от его отряда осталась едва половина. В очередной раз он протянул руку и не почувствовал металлический литой бок мины — боеприпасы закончились. Глеб распластался на земле, сжал зубы и выплюнул в сторону ползущего на него германского многоголового чудовища: «Врешь, тварь! Не пущу!» Он нашел в прицел движущиеся на краю ямы фигуры и дал очередь. С воем двое рухнули назад на гору трупов, что выросла уже до самого края, несколько человек закрутились на земле в судорогах от ранений.

Шубин приподнялся на локтях, прицелился в новую партию солдат, которые снова взбирались по трупам вверх, и выстрелил длинной очередью. И опять крики, предсмертная агония, вой от пуль, пронзивших тело. По нему открыли ответный огонь, но разведчик распластался, вжался лицом, животом в землю, так что пули пролетали мимо. Как только огонь на секунду затих и немцы снова попытались пойти в атаку на советскую позицию, он, чуть приподняв голову, ответил автоматным огнем. И новые трупы, новые раненые, серо-зеленая волна отхлынула назад.

Вдруг земля вздыбилась и ударила прямо в живот и ноги, отчего загудело все тело. Ухнуло красным, опалило глаза и лицо невыносимым жаром от волны, что прокатилась по полю от окопа. Все, что было вокруг живое, взметнулось багровым столбом вверх, а потом рассыпалось кровавыми ошметками вперемешку с землей. Шубин закричал, нажал на спуск автомата. Он жал и жал, не понимая, что тот уже пуст, что в оружии больше нет патронов — осталось только последнее средство для боя: кулаки, руки, зубы и желание сопротивляться до конца. Глеб приподнял голову и вдруг среди звона взрывов, которые теперь грохотали без остановки, превращая все поле впереди в огненную стену, едва различил знакомый голос Василия Ощепкова.

— Товарищ Шубин! Глеб! Глеб!

Капитан закричал, но из опаленного огнем горла вырвалось лишь сипение. Он рывком подтянулся и пополз вправо. Глаза, ослепшие после взрыва, слезились, задернутые мутной пеленой. Через несколько метров он наткнулся на Самсонова и еще троих ребят, которые тоже израсходовали все патроны из своих автоматов и теперь, оглохшие и ослепшие от артиллерийской атаки, готовились броситься с кулаками на врага. Шубин схватил пятерней затылок парня, пригнул к своим губам и прохрипел в ухо:

— Наши! Это наша артиллерия ведет по немцам огонь! Они здесь!

Его едва было слышно, но Самсонов по движению губ командира понял, что он говорил, он упал на спину, запрокинул черное лицо в огненный купол над ними и выкрикнул звонко, во всю силу своей груди:

— Победа! Наши, наши здесь! Ура!!! Дождались!!!

Примечания

1

Hey, das ist officer Schulz… (нем.) — Привет, это офицер Шульц.

2

Stehen! Ich schiesse! (нем.) — Стоять! Я стреляю!

3

Sie ist russische Frau! Las die Waffe oder sie wird sterben! (нем.) — Она русская женщина! Бросай пистолет, или она умрет!

Content

Александр Тамоников
Багровое пепелище

Выжженная земля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания