Иван Филиппов

Тень

© Филиппов И., 2022

© Storyside, 2022

* * *

Моему папе Борису Филиппову, который показал мне, что история – это не скучно. И моим сыновьям Дане и Никите с надеждой, что и мне тоже это удастся)

Пролог

«Нет, ну как же так можно, ну как? Разве так вообще поступают с людьми?» Мысли путались в Сониной голове, она ускорила шаг. Платье липло к телу, дышать было трудно. Даже по московским меркам этот август вышел запредельно жарким, и спустившаяся ночь не принесла ни капельки свежести. Да еще и туфли натирают… Соня остановилась, пытаясь отдышаться. Только сейчас она поняла, что последние метров двести она не шла, а бежала. Хватит. Невозможно так. Отчаяние уступило место страшному раздражению: ну, если он считает, что так со мной можно поступать, тогда и я… А что, собственно, я? Тоска вновь заполонила Сонину голову. Ну как же так!

Зайдя в любой московский бар даже в таком виде, растрепанная и вспотевшая от быстрой ходьбы, она собрала бы вокруг себя мальчиков, желающих более близкого знакомства. Соня привыкла к мужскому вниманию, в нем не было уже ничего нового и, признаться, даже ничего волнующего. Хотя, конечно, никуда она не пойдет и никого искать не будет. Соня сознательная, ответственная, она никогда не позволяла себе опрометчивых поступков. Даже когда с ней поступают так нечестно и несправедливо. Она опустилась на скамейку и закрыла лицо руками.

Вот ведь как в одно мгновение вдруг может поменяться вся жизнь. Нет, про мгновение она преувеличила, но все равно – просто за один день. Раз – и все становится иначе. Проснувшись утром, она ожидала увидеть в телефоне его сообщение. Нет, не ожидала – она знала, что, как только она возьмет телефон в руки, на еще заблокированном экране ее будут ждать слова нежности. Из-за такой сильной уверенности в этом Соня решила сначала принять душ, а потом уже с наслаждением прочитать все, что он написал ей за ночь. Но когда она взяла телефон в руки и в жадном предвкушении открыла Telegram, там было пусто. Ни в мессенджерах, ни «ВКонтакте» – нигде. Пустота. Ворох бессмысленного спама в почте, но ни слова от него. Соня проверила сообщения – может, он за городом и без интернета, но и там ничего.

Казалось бы, что такого. У него тоже есть своя жизнь, и его жизнь не заканчивается на одной Соне. Может, его отвлекли дела, и он забыл? Или не смог? Соня стукнула телефоном об стол. Какие дела у него могут быть важнее нее? Глупо так думать, укоряла она потом себя по дороге на работу. Мы ведь взрослые люди, у нас есть обязательства, учеба, родные… Нельзя быть такой эгоистичной.

Спустя несколько часов от него все еще не было никаких вестей, и Сонин день, и так начавшийся с разочарования, превратился в бесконечную череду огорчений: бесконечную проверку всех мессенджеров и социальных сетей, бесконечную переписку с сестрой, бесконечные жалобы и обвинения. Лиза, Сонина сестра, пыталась убедить ее не паниковать раньше времени. Все-таки вы не так давно встречаетесь – всего-то три недели, нельзя ожидать от еще столь малознакомого человека постоянной страсти, ведь постоянная настойчивая страсть как минимум утомительна. Читая Лизины сообщения, Соня только закатывала глаза. Ну как, как объяснить Лизе, что она чувствует? Что они чувствуют?

Он сидел на капоте машины и читал книгу. Сама по себе эта картина была такой необычной, что Соня остановилась. И сразу же рассердилась на себя за это. Не в Сониных правилах было знакомиться с мальчиками на пробежке. Пробежка была временем сосредоточенного напряжения, подготовкой к ежедневной битве за место под московским солнцем. Соня бегала в любую погоду: каждый день десять километров по парку, потом домой переодеться, принять душ, и скорее в офис. Когда-то давно в умной книжке она прочитала о том, как важно придумывать себе ритуалы и не нарушать их, несмотря ни на что. Ритуалы становятся якорем, позволяющим сохранить ощущение размеренной жизни даже в самых ужасных обстоятельствах. И Соне это ощущение было чрезвычайно важно.

Соня знала, как привлекательно выглядит в коротких беговых шортах и спортивном топике. За несколько лет, что она бегала по парку, с ней пытались познакомиться примерно семьдесят мужчин самых разных возрастов, но заговорила Соня лишь с одним из них – маленьким мальчиком, который, глядя ей вслед, тихо прошептал маме: «Мама, а можно я на этой тете женюсь?» Это так растрогало Соню, что она вернулась и с молчаливого разрешения улыбающейся мамы чмокнула мальчика в нос. Мужчины же постарше довольно скоро поняли – пробовать заговорить с ней совершенно бесполезно. Но сегодня все было иначе. Соня остановилась сама, и, что самое ужасное, убегать было уже поздно. Сидевший на капоте машины молодой человек почувствовал, что на него смотрят, и поднял глаза.

Ранним утром в московских парках можно встретить что угодно, в чем Соня и убедилась за годы пробежек. Но такой картины она не встречала никогда прежде: на обочине аллеи, по которой машины ездить могли, но очень редко и только с особого разрешения, стоял канареечно-желтый спорткар. Позже он объяснил, что это Maserati и это подарок отца на совершеннолетие. Цвет он выбрал сам. Единственное, что он помнил о маме, это ее желтое платье. Соня тогда не знала всех деталей, да они и не были ей важны. Она смотрела не на машину, а на молодого человека в спортивной форме и дорогих кроссовках, который устроился по-турецки на капоте и был совершенно погружен в чтение. Он читал «Обломова». Соня не выдержала и тихонько рассмеялась, уж слишком нелепой и одновременно трогательной была эта картина.

Убегать было поздно, и Соня сделала вид, что у нее развязался шнурок, а всякие молодые люди, непонятно чем в столь ранний час занимающиеся в парке, ее категорически не интересуют. Точнее, она попыталась так сделать, но вынуждена была сама поднять глаза, когда услышала приближающиеся шаги. Познакомились. Он запер машину и побежал рядом, а потом они просто пошли, и вдруг совершенно неожиданно Соня поняла, что держит его за руку и не хочет отпускать. Миллион мыслей пронеслись в ее голове – я же еще даже душ не приняла, как же так, а он… а ему все равно, что я не накрашена, он такой немножко странный, угловатый, почему я вообще позволила ему до меня дотронуться… впрочем, это оказалось совершенно неважно.

Они делали все то, что делают московские влюбленные: он пригласил ее в свое любимое кафе (страшно дорогое), она застряла в пробке и опоздала на два часа. Он дождался ее, и они пошли гулять по Нескучному саду, по городу и дошли до ее дома. Соня не стала звать его подняться, хотя ей хотелось этого больше всего на свете. Но есть вещи, которые девочки не делают, даже если им очень хочется. Она поцеловала его у подъезда, а потом стояла на лестничной клетке и смотрела, как он уходит. Только он не уходил, сидел на лавочке во дворе и о чем-то думал. «Обо мне. Он думает обо мне», – поняла Соня, и сердце у нее радостно подпрыгнуло.

Никогда раньше она ни в кого по-настоящему не влюблялась, и сейчас это новое чувство захватило ее полностью. Она ждала его звонка, его сообщения, его прикосновения. Но после первого секса ушла в душ плакать в полном расстройстве: ну почему, почему все получилось так скучно, нелепо и неуклюже? Неужели он не идеальный, неужели мы не подходим друг другу и придется расставаться? Мысль эта показалась Соне такой горькой, что она зарыдала, он услышал, и пришлось что-то выдумывать про гормоны, ПМС и всякую неромантичную ерунду. А потом был второй раз, и Соне было так хорошо, что она поцарапала ему спину, и они провели остаток ночи на кухне, замазывая царапины зеленкой.

(Соня улыбнулась – до сих пор на скатерти и на полу ее вообще-то безупречно чистой кухни виднелись недотертые пятна зеленки.)

Соне стало холодно и неудобно сидеть на каменной скамейке. Она со вздохом встала. Было совершенно невозможно облечь в подходящие слова все те мысли и чувства, которые занимали ее последние пять минут. Лизе она все рассказала, но никогда бы не смогла передать ей того сильного чувства, которое заставляло ее страдать и волноваться: не мог, он не мог просто так взять и исчезнуть. «Мне сердце подсказывает, понимаешь? Он не такой», – написала Соня и сразу же пожалела об этом. Важное для нее чувство, написанное буквами, выглядело пошло и банально. Прагматичная Лиза, любившая свою сестру больше всех на свете, не стала отвечать ей честно. Не стала отвечать, что в Москве много красивых девушек, и, наверное, у мальчика с Maserati есть много возможностей неожиданно увлечься кем-то другим, забыть про Соню. В конце концов, думала Лиза, богатенькие детки избалованны и капризны, на самом деле недостойны ее замечательной сестры. Но все эти мысли она оставила при себе. Да Соня и сама все понимала.

Она задрала голову – впереди над ней возвышалась громада московского Сити: на фоне черного неба мерцающие разными огнями небоскребы смотрелись красиво и внушительно. Электронные часы на башне «Федерация» показывали 23:59. Прошла секунда, а Соня все еще смотрела на часы. Полночь. «Вокруг меня целый город людей, для которых полночь – просто время суток, ничего особенного, а для меня это первые двадцать четыре часа, которые мы провели не вместе».

«Но все же, – мысленно сказала себе Соня, поднимаясь, – все же невозможно, решительно невозможно, чтобы он вот так меня бросил». Она глубоко вдохнула жаркий воздух и огляделась. Соня сидела недалеко от перекрестка. Еще пару кварталов, и она будет дома. Может быть, по дороге зайдет в «Азбуку вкуса» и купит себе вкуснейших эклеров. Зачем вообще нужны круглосуточные магазины, если не для того, чтобы в час печали и тревоги там можно было купить эклеров? Или нет… Соня вспомнила про недопитую бутылку вина и подумала, что половина бутылки холодного австралийского «Пино Гриджио» и какой-нибудь любимый фильм, например «Форрест Гамп», вполне подойдут в качестве если не лекарства, то хотя бы легкого утешения.

Как же жарко и душно! Соня взяла туфли в руку и пошла домой. По пустой улице медленно ехала поливалка, и Соня догнала ее, с радостью подставив ноги под струю тепловатой воды. Поливалка проехала мимо, оставив Соню в полном одиночестве. Она остановилась на перекрестке, ожидая зеленого, но светофор переключился в ночной режим и равнодушно замигал механическим желтым сигналом.

«Ладно. Хотя бы до дома надо перестать мучить себя этими эмоциональными качелями. Домой. Утром все может быть иначе». Соня решительно шагнула вперед. Она не слышала рева разгоняющегося мотора, слишком глубоко погрузилась в грустные мысли. Только в самый последний момент она успела увидеть хищную оскаленную морду канареечно-желтого Maserati MC Stradale.

Удар был настолько сильным, что Соню подбросило в воздух. Мгновение, и на раскаленный асфальт с глухим стуком упало ее искалеченное тело. «Нет, он не забыл про меня», – успела с улыбкой подумать Соня, и прохладная спокойная темнота крепко обняла ее.

* * *

Спортивные автомобили не предназначены для столкновений на высоких скоростях. Капот Maserati пошел волной, бампер отлетел, в разные стороны брызнули осколки фар. Несколько раз машину развернуло на сто восемьдесят градусов, и она остановилась в облаке пара. Секунду единственными звуками на улице были щелканье светофора и едва слышный треск остывающего мотора.

Дверь машины открылась, и из нее вышел высокий человек в костюме. Человек не был ни взволнован, ни удивлен. Лицо его вообще не выражало никаких эмоций. Он внимательно осмотрел повреждения автомобиля и спокойно пошел к месту, где лежало тело Сони. Когда человек открыл дверь, то буквально на мгновение к уличным звукам добавился еще один. Новый и неожиданный. Звук сдавленных рыданий, как будто плачущему не хватало воздуха на полноценный стон, и он кричал на вдохе. Хлопнула дверь машины, и звук пропал. Человек повернулся к машине и пристально посмотрел на кого-то, кто сидел на пассажирском сиденье. С этим он разберется позднее, сейчас надо было закончить дело.

В другом конце улицы показался небольшой черный фургон.

Человек подошел к телу, по пути подняв с асфальта отлетевший от машины номерной знак. Равнодушно посмотрел на Соню. Удар сломал ей позвоночник, и ее тело застыло в позе, не оставляющей сомнений – она была мертва. Человек брезгливо одернул задравшееся Сонино платье и еще раз оглядел дело своих рук. Потом он достал телефон и отправил сообщение. Убрал телефон в карман брюк и еще раз оглядел улицу: с одной стороны к месту аварии ехал фургон, а в противоположном конце остановилась поливалка. Водитель включил аварийку и вылез посмотреть, что случилось. Он уже почти дошел до места столкновения, но, увидев человека, вдруг бросился бежать. Человек хмыкнул с удовлетворением – обстоятельства складывались еще лучше, чем он мог предположить.

Фургон остановился прямо перед разбитой машиной. Из него вылезли двое в одинаковой черной форме. Пока они возились с дверцей фургона, человек подошел к Maserati, открыл пассажирскую дверь и вытащил из машины юношу. Все его тело сотрясали рыдания. На руках у него были наручники. Человек равнодушно взглянул на юношу, взял его за плечи и развернул к дороге. Они прошли буквально пару метров, когда с ними поравнялся черный Escalade. Мужчина сначала посадил в него юношу, а затем сел сам. Escalade быстро тронулся и вскоре исчез за поворотом, оставив двоих в форме наедине с искореженной машиной и Сониным телом.

Один из них открыл фургон и опустил пандус. Второй же, открыв дверь Maserati, забрался за руль. Слышно было, как он с восхищением говорит о дорогом убранстве машины. Впрочем, когда он попробовал завести ее, мотор лишь обиженно чихнул. Машина мигнула фарами, но заводиться отказалась.

– Бля, толкать придется.

Мужчина в форме со злобой хлопнул дверью.

– Давай, помогай. Времени ноль, ща менты приедут.

Вдвоем они кое-как закатили машину в фургон, закрыли дверь и уехали. На пустынной улице остались лишь брошенная поливалка и Соня.

Где-то вдалеке завыли сирены.

Глава 1. Архангельск. 1988 год

Марина засмотрелась в окно. Первый раз за месяц выглянуло солнце, и видом из их кухни просто нельзя было не любоваться. Их скромный дом стоял на пригорке рядом с широкой рекой, впадающей в море, и из окна она видела ледяные просторы, укрытые снегом, которые так красиво окрашивало в розовый заходящее солнце.

Красота за окном так увлекла ее, что она порезалась об острый край консервной банки, которую взялась открывать. Кровь брызнула из пальца прямо в масляную сайру, и Марина тихонько выругалась. Едва слышно, чтобы дети не заметили. Они так чудесно играли. Точнее, играл маленький Степа: он представлял, будто перегоревший предохранитель, который папа вытащил из электрощитка, – это его ракета, и она отправляется в путешествие к Марсу. Танечка уютно устроилась на диване и, казалось, целиком ушла в «Волшебника Изумрудного города». Из-за большой книги торчали только ее ушки.

На секунду Марина почувствовала себя счастливой и залюбовалась своим внутренним состоянием, опять забыв про ужин. А забывать было нельзя – скоро вернется Витя… Марина вывалила сайру в кастрюлю с рисом и начала аккуратно перемешивать. Последние минуты перед Витиным приходом для нее всегда были временем максимального напряжения: какой он придет? Марина научилась определять степень опьянения мужа по его походке, по количеству попыток вставить ключ в замок, по тому, как он снимает куртку и какие первые слова произносит, войдя в дом.

Когда-то все было не так, когда-то жизнь Марины не была полна страхом. Витя был юным и подающим надежды художником, они жили в Ленинграде, куда Марина приехала учиться. Наверное, если бы она не уговорила его тогда переехать в Архангельск, жизнь их пошла бы иначе… Но нет. Марина одернула себя. Все было бы точно так же, только в других декорациях. Точно так же надежды, которые подавал Витя, разбились бы о его безнадежную посредственность. Его картины плохо продавались в Ленинграде, а в Архангельске ни он, ни уж тем более его художества оказались бы никому даже даром не нужны. Витя пошел на завод, и Марина на собственном опыте узнала, что нет ничего страшнее, чем художник, обнаруживший у себя отсутствие таланта. Образовавшуюся внутри себя пустоту Витя заполнял водкой. Сначала немного, а потом…

Марина услышала шаги. Неуверенной тяжелой походкой Витя брел от калитки к крыльцу. Устало вздохнула. Задержала дыхание, чтобы лучше услышать: первая попытка – Витя не попал даже в замочную скважину, просто ткнул ключом в дверь. Марина шепотом позвала Таню:

– Таня, бери Степу, и наверх.

Таня все сразу поняла, зажала книгу под мышкой и опустилась на колени рядом с братом. Степа не хотел идти, до старта ракеты оставалось время, а космодром из кубиков еще не был достроен. Таня шепнула что-то ласковое брату, и он обнял ее, разрешил поднять себя с пола и нежно прижался к старшей сестре. Дети убежали наверх, и Марина с удовлетворением услышала, как на щеколду закрылась дверь детской.

Витя одолел дверь с пятой попытки. Марина выдохнула и перекрестилась: главное, пережить вечер. Шатаясь, в кухню вошел Витя: большой, красномордый, дурно пахнущий рыбным заводом и с огромным синяком под глазом. Марина улыбнулась мужу:

– Мы тебя заждались, садись, сейчас будет готов ужин.

Не раздеваясь, Витя угрюмо посмотрел на стол и на рис с рыбой, перевел налитые кровью глаза на Марину.

– А че это ты лыбишься? Не видишь, беда у меня. Упал, глаз повредил. А ты улыбаешься?

Перепуганная Марина, уже осознавшая свою ошибку, бросилась к мужу.

– Дай я посмотрю, давай холодное приложим, и тебе легче станет. Давай я йодом помажу?

Вместо ответа Витя с размаху заехал Марине в челюсть. Она услышала, как хрустнул зуб. От страшного удара она свалилась под стол и больно ударилась об пол. Замерла.

– Будешь знать, как зубы свои скалить, сука.

Марина лежала на полу и думала: только бы пережить вечер, а завтра я уйду. Возьму детей и уйду.

Полицейский Ford Focus припарковался напротив арки пятиэтажного дома. Степа вылез с заднего сиденья, громко хлопнул дверью и моментально пожалел об этом. «Сейчас опять нудеть начнет», – думал Степа. Зажужжало, опускаясь, переднее стекло, и из окна высунулось хмурое лицо старшего лейтенанта Махмудова. Степа всегда подозревал, что Махмудов в полицию пошел именно потому, чтобы его наконец перестали останавливать на улицах. Встретив такое лицо, любой полицейский считал бы своим долгом сразу же волочь его в участок «до выяснения». На деле же Махмудов был полицейским вполне вменяемым, хотя и занудным.

– Корнеев, ну блять, ну сколько уже раз просил – не хлопай ты дверью так!

Степа буркнул в ответ что-то среднее между «да пошел ты нахуй» и «ладно, не буду» и махнул Махмудову рукой.

– Давай уже. Вечером увидимся.

Уж чего вовсе не хотелось Степе, так это выяснять отношения: только бы добраться до дома, переодеться, закончить последние дела и лечь. Просто лечь и лежать, ждать, пока пройдут выходные и начнется новая неделя, которая, возможно, будет хотя бы чуть-чуть лучше. Пройдя арку, Степа зашагал через двор к своему подъезду.

Осень еще по-настоящему не началась. Стояла та редкая погода, когда в Москве комфортно всем: и тем, кто бесконечно жалуется на страшную жару, и тем, кто вечно недоволен холодом. Солнце медленно садилось, и в сумерках город казался немножко волшебным. Даже его простой пятиэтажный дом выглядел как пряничный домик с венской открытки. Степа немного повеселел и прибавил шаг.

От выходных его отделяло последнее дело. То, что его начальник – полковник Моргунов – называл «возделыванием делянок». Заключалось оно в обходе разнообразных подотчетных заведений и сборе ежемесячной дани. Абонентской, так сказать, оплаты. По должности Степа уже перерос «делянки», но местный участковый был сотрудником одновременно и глупым, и жадным, и полковник передал это дело Степе. С одной стороны, он все-таки следователь, негоже ему такими делами заниматься, не по званию. С другой – Степа видел в приказе полковника знак определенного уважения. Степа Моргунова бесил. Ежедневно и бесконечно. Но сотрудником он был хорошим и, главное – в отличие от большинства своих коллег – не стеснялся спорить с начальством. Эту независимость, эту готовность к спору и ценил в нем Моргунов, уставший от бесконечного холуйства остальных подчиненных. Хотя это было лишь Степиным предположением. Вполне возможно, что делянки были просто наказанием за излишнюю Степину борзость. Как бы то ни было, Степа решил принять задание с достоинством и не жаловаться.

Открывая дверь в квартиру, Степа еще из прихожей услышал могучее кошачье мурчание. Это мейн-кун Васька, друг и соратник, вышел встречать его. Васька, если уж быть совсем честным, был единственным близким Степе человеком. Точнее, котом. Но воспринимал его Степа все равно как равного и отношения с ним очень ценил. Среди людей ему не нравился почти никто, годы службы и длительный опыт общения с самыми разными людьми окончательно разуверили Степу в человеческом роде, а вот коты его пока не подводили. Васька терся о Степины ноги и просил есть.

– Пошли поужинаем, – крикнул коту Степа, направляясь на кухню.

Три года назад, когда от Степы ушла жена, он научился готовить. Не обычное стереотипное «папа может», макароны с пельменями или яичницу, а по-настоящему готовить. Степа умел печь пироги, делать плов, он освоил десяток салатов, ни в одном из которых не было майонеза, а однажды сумел исполнить даже вполне съедобное харчо. В каком-то смысле такова была компенсация за обвинения в том, что он бессмысленный бытовой инвалид, которые на протяжении нескольких лет он слышал от своей «бывшей». Получалось смешно: после ее ухода Степа стал именно тем, кем она пыталась сделать его все эти годы, – самостоятельным мужчиной, способным заниматься домом. Степа гордился, хотя оценить его новые качества было совершенно некому. Ну, может быть, кроме Васьки.

Впрочем, сейчас у него не было сил, да и времени тоже. Готовить что-то второпях было совершенно бессмысленно, и Степа полез в шкаф за «дошиком». Великое все-таки изобретение человеческое, думал Степа, включая чайник. Заварив лапшу, он вышел на балкон и закурил. Мысли его непроизвольно сразу же переключились на события последней недели, и он помрачнел.

Степа не был хорошим полицейским и даже, по правде сказать, хорошим человеком. Однако ни то ни другое обстоятельство не мешало ему никогда ни в жизни, ни в работе. Он был в меру разумным, исполнительным и неамбициозным. С точки зрения его непосредственного начальника полковника Моргунова, если бы не Степин характер, так лучше следователя и придумать было нельзя. Когда дело нужно было вести честно, Степа справлялся. Никаких особенных детективных качеств у него не было, но он вцеплялся в поставленную задачу зубами и не отпускал, пока не находил какой-нибудь подходящий ответ. Если же полковнику необходимо было спустить дело на тормозах, замять или просто закрыть – никаких возражений от Степы он не слышал.

И все же у Степы, как и у любого живого человека, было слабое место. Моргунов привык к жадным следователям, к пьющим, к карьеристам, но такого, как Степа, он встретил впервые и был его особенностью сильно обеспокоен. Степа жалел девочек. Не просто жалел, он физически не мог пройти мимо ситуации, где жертва была женского пола. Если же речь шла о маленьких девочках, которых кто-то обидел, Степа срывался с катушек, и коллегам и начальству стоило большого труда привести его обратно в чувство.

Что-то случилось в прошлом со Степаном Корнеевым, размышлял про себя Моргунов. Какой-то особенный личный опыт двигал им. Других объяснений такому его поведению просто не было. Полковник обратился в отдел кадров, посмотрел личное дело, даже позвонил в Архангельск и поговорил с коллегами и начальством Степы по предыдущему месту службы, но ответа на загадку так и не нашел. В странной системе координат, в которой существовал Степа, можно было отпустить убийцу, взять деньги у наркоторговца и закрыть глаза на воровство. Но горе насильнику, встретившему Степу на своем пути! От греха подальше Моргунов старался держать хотя бы часть дел, связанных с изнасилованиями и домашними побоями, подальше от Степы. Что, правда, удавалось ему не всегда.

Сам Степа, наверное, тоже бы не смог дать внятный ответ на этот вопрос. Окружающий мир, думал Степа, жесток. Он знал это наверняка, он сам был частью жестокости этого мира. И в мире, полном жестокости, маленьким девочкам ее достается несоразмерно много. Пусть у Степы и не было убеждений, но где-то в глубине его потрепанного сердца жило чувство справедливости. Барыги и убийцы как-нибудь сами за себя постоят, а у маленьких девочек должен быть свой Степа. Если его не будет, то они останутся с миром один на один. И вот ровно из-за этого в понедельник и начались Степины неприятности.

Он доподлинно знал, что Моргунов лично и в крайне неуставной форме распорядился не пускать Степу на место ДТП в Сити. Но распоряжение где-то потерялось, кто-то забыл об этом Степе сказать, и в результате вызов получил именно он. Степа приехал туда еще до «Скорой», покуда двое сотрудников ДПС перекрывали улицу и огораживали место, где лежал труп девушки. Прибывший второй наряд ДПС подвез к месту преступления пойманного неподалеку таджика. Таджик что-то лепетал на своем языке и был смертельно напуган. Понять, что он имеет в виду, «не представлялось возможным», но зато Степины коллеги легко догадались, откуда он бежал – буквально в ста метрах за трупом девушки стояла брошенная поливалка. Приехавший на место происшествия Моргунов распорядился водителя поливалки паковать и оформлять. «Простое дело – зазевался, наехал, испугался сделанного и бросился бежать».

На этом-то история и могла закончиться, но Степе надо было обязательно влезть: за время своей службы он видел много погибших под колесами и, глядя на девушку, понимал: никакая поливалка задавить ее не могла. Впрочем, на открытый конфликт с начальником Степа тогда не решился. Во-первых, он был человеком импульсивным, но не сумасшедшим. Спорить со старшим на глазах дэпээсников не следовало, и Степа решил отложить разговор до утра. Во-вторых, к завтрашнему дню будут готовы результаты вскрытия, может быть, выяснятся еще какие-то детали. Мысль о том, что полковники вообще редко приезжают лично на место рядового ДТП, пришла в голову не сразу. А когда он задался таким вопросом, было уже поздно.

Но утром что-то пошло не так. За десять лет службы Степа никогда не видел Моргунова в подобном состоянии. Полковник кричал на него так, что слышно было этажом ниже. Он обещал выгнать Степу из органов и отправить его обратно в Архангельск. И это было самым малым из всего, что начальник сказал за закрытыми дверями кабинета. Моргунов категорически запретил Степе заниматься делом сбитой девушки. Запретил смотреть результаты вскрытия, данные с видеокамер, показания свидетелей; запретил даже приближаться к коллегам, которым было поручено вести дело. Разумеется, после этого Степа уже просто не мог удержаться.

Васька громко мяукнул, призывая хозяина обратно на кухню. Степа затушил бычок и пошел ужинать. Одной рукой он гладил кота, а другой отправлял вилкой остывшую лапшу себе в рот. Обычный пятничный вечер одинокого москвича. Степа выбросил контейнер от лапши и направился к двери.

– Скоро вернусь, не шали тут без меня. Как приду, кино посмотрим какое-нибудь.

Кот задумчиво уставился на человека и мяукнул. Подошел и потерся о ноги. На секунду Степе показалось, что Васька не хочет его отпускать, не хочет, чтобы он куда-то уходил. Странная мысль. Степа еще раз нежно потрепал зверя за ухом, запер дверь и сбежал по лестнице.

Свои пятничные обходы Степа всегда предпочитал начинать с посещения квартиры Прасковьи Михайловны. Интеллигентнейшая женщина, доктор филологических наук и профессор МГУ, Прасковья Михайловна вызывала у него симпатию и раздражение одновременно. С одной стороны, никто его так не обхаживал. Она усаживала его на кресло в гостиной, приносила ему чай и датское печенье на серебряном подносе, а перед уходом непременно предлагала рюмочку дорогого французского коньяка. А коньяк – это универсальный способ поправить даже самое хмурое настроение. С другой же стороны, ей всегда что-то было нужно от Степы, она видела в нем не человека, а ментовскую фуражку. Степу искренне бесила манера общения Прасковьи Михайловны, которая говорила так, будто на дворе 1913 год и она еще юная выпускница института благородных девиц.

Будучи еще очень молодой, буквально девочкой, Прасковья Михайловна удачно вышла замуж. Муж был старше ее на двадцать лет. С помощью хитроумной мошеннической схемы и выписанной из-под Вологды бабушки он сумел получить не один, а сразу два ордера на две квартиры и теперь комфортно жил в красивом старом доме рядом с парком. К тому же он очень любил спать с молодыми студентками, которых ему присылали на практику. Довольно скоро Прасковья Михайловна поняла, что идея двух больших квартир ей, несомненно, нравится, а вот с мужем надо что-то делать. В 1991 году она отравила его мышьяком, а тело закопала на их даче в Переделкино рядом с малиной.

Следователь безуспешно пытался успокоить рыдающую вдову, пришедшую к нему рассказать о пропавшем муже. Время было мутное, и много хороших людей пропадало, думал следователь. Мужа так и не нашли, а дела Прасковьи Михайловны пошли в гору. С наступлением в стране новой эры Прасковья Михайловна быстро сориентировалась: она выгнала семейную пару, которой долгие годы сдавала свою смежную квартиру, и прописала в ней сорок восемь граждан солнечного Таджикистана, из которых двадцать жили в квартире на постоянной основе. Визиты Степы были важны – он не только получал причитающиеся деньги, он должен был вселять в жильцов страх Божий.

Степа сидел в мягком кресле и слушал причитания Прасковьи Михайловны, жаловавшейся на всеобщее падение нравов, разгул содомии и прочие безобразия. Прасковья Михайловна переживала за Родину и никак не могла понять, почему же полиция предпринимает мало усилий для улучшения нравственного состояния общества. Степа лениво пил коньяк и кивал: непременно приложим больше усилий, вот сейчас допью и сразу же пойду прилагать. Слова хозяйки лениво текли вокруг него, как воды реки обтекают камень. Вот уже с обсуждения нравов общества в целом Прасковья Михайловна перешла к конкретной критике с воей миловидной соседки из семьдесят четвертой квартиры.

– Далеко за примерами ходить не надо! – воскликнула она, повышая голос. – Предложила ей георгиевскую ленточку в этом году повязать, так она отказалась! А еще учительница! – Прасковья Михайловна сделала паузу, ожидая от Степы каких-то слов поддержки, но тот лишь кивал, полностью погруженный в мысли. – Так вот, а на днях я ее встретила с двумя мужчинами. Молодыми такими, одетыми хорошо. Втроем к ней домой направлялись. Они шли предаваться свальному греху, помяните, Степан Викторович, мое слово!

Степа лениво перевел взгляд с опустевшей рюмки на Прасковью Михайловну. На него накатывала волна раздражения. Одно дело пустые разговоры о том, «как все плохо, в наши времена было лучше». К таким беседам Степа привык, и эмоций они уже больше никаких у него не вызывали. Но ему определенно показалось, что пожилая и неприятная профессор филологических наук хочет науськать его, Степу, на свою безобидную соседку, единственным очевидным грехом которой являлась трехкомнатная квартира по правую руку от квартиры Прасковьи Михайловны. Степа ни секунды не сомневался в том, что в недалеком прошлом, скажем, году в 1937-м, Прасковья Михайловна не преминула бы написать на соседку донос, а потом бы годами плела интриги, чтобы заполучить себе заветную жилплощадь. Настали времена, когда такая схема сработать никак не могла, что не мешало неприятной женщине истязать Степана.

Он выпрямился в кресле:

– Прасковья Михайловна, а можно еще коньячку?

Хозяйка замолчала и сердито посмотрела на Степана. Такая просьба была не просто нарушением сложившейся традиции, она была нарушением этикета, и Прасковья Михайловна этим обстоятельством была крайне недовольна. Однако виду она все же не подала, и вскоре Степа смаковал вторую стопку коньяка. Он понимал, что это его собственная вялая попытка как-то притупить те мрачные мысли, которые последние несколько дней мучили его. Ощущая на себе неприязненный взгляд, он торопливо допил коньяк и начал собираться. Прасковья Михайловна протянула ему пухлый конверт с пятитысячными и холодно пожала руку. За ним захлопнулась тяжелая стальная дверь, и он остался стоять на лестничной площадке старого дома в полном одиночестве.

Медленными шагами Степа пошел по лестнице вниз. Ему нравился этот дом, нравились гулкие лестницы и какой-то особенный запах, стоящий в подъезде. Он был уверен, что запахом дом обязан старому-старому лифту, скрипящему в шахте за допотопной железной дверью с ручкой. Когда-то Прасковья Михайловна объяснила ему, что раньше, до революции, на первом этаже дома размещались конюшни, и сейчас, спускаясь по лестнице, Степа думал: то есть если бы эти стены могли говорить, они бы заржали. Он улыбнулся собственной шутке, ускорил шаг и вышел на темный двор. Тренькнул телефон. Степа посмотрел на экран и удовлетворенно кивнул. Хозяин борделя в соседнем доме сообщал ему, что Степин визит на сей раз не потребуется, деньги ему домой принесет одна из девушек. Степе оставалось лично навестить всего одну «делянку». Он был рад, что идти в бордель сегодня не нужно. Даже в хорошем настроении это заведение нагоняло на него тоску.

Проблема Степы была не в отношении к борделям как таковым. Как одинокий мизантроп, Степа понимал и ценил труд честных работниц секс-индустрии и периодически пользовался их услугами. Недопонимание (если можно так сказать) вышло у Степы с хозяином конкретно этого заведения – коренным москвичом, тридцатипятилетним Кириллом. Первый приход к нему Степы Кирилл предложил ему отпраздновать с пятнадцатилетней украинской девочкой. «Свежачок! Пока никому не предлагал, вы первым будете», – хвастливо сказал Степе хозяин.

Другие девушки поначалу не понимали, как именно им поступить – звонить ли в полицию, учитывая всю скандальность ситуации? Вероятность того, что они смогут оттащить весьма крупного полицейского от Кирилла самостоятельно стремилась к нулю. Прибывшие Степины коллеги смогли оторвать его от еще живого тела коренного москвича и как-то убедить всех участников забыть произошедшее. Но отношения Степы и Кирилла (когда того наконец выписали из больницы после месяцев восстановительной терапии) с тех пор были крайне натянутыми.

Степе оставалось посетить лишь лабораторию узбекской преступной группировки, которую приютил администратор парка в подвале одного из служебных строений. Здание находилось буквально за углом от дома Прасковьи Михайловны и граничило с большим Лефортовским парком. Сама лаборатория находилась не в подвале, а еще глубже под землей – в одном из бомбоубежищ, выстроенных здесь во времена холодной войны. Степа под землю залезать не любил и спускался туда лишь однажды. Со старшим – узбеком Ботиром – они встречались наверху, на парковке. Всегда подтянутый и ухоженный, Ботир производил на Степу двойственное впечатление. Он относился к нему с безусловным уважением. Ботир говорил по-русски лучше, чем Степа, и два его образования – химический факультет Национального университета Узбекистана, а потом и МГУ – давали ему право смотреть сверху вниз на полицейского. Степа ценил прикладное образование, он не понимал, как именно помог диплом филолога, например, Прасковье Михайловне, но зато ясно видел пользу от дипломов для наркоторговца Ботира. С другой стороны, Ботир пугал Степу. Он догадывался, что молодой узбек пока находится лишь в самом начале своего криминального пути, и предполагал за ним серьезную дальнейшую карьеру. «Большим человеком будет», – думал Степа с уважением.

Однако сейчас мысли его были заняты другим. Шагая по темному пустому двору через арки в сторону лаборатории, Степа размышлял не про других, а про себя. Все отчетливее он понимал необходимость полной и безоговорочной капитуляции перед Моргуновым. Степа знал, что он страшно рискует, нарушая прямой приказ начальника «не соваться», но полагал, что годы верной службы все-таки дают ему право на некоторое полезное непослушание. Степа был уверен, что следствие идет категорически не в ту сторону и что он сможет помочь если не найти виновного, то хотя бы направить коллег куда надо. Второй их разговор с Моргуновым проходил также в его кабинете, но был коротким и тихим. Моргунов ровным и спокойным голосом сказал Степе, что делает ему последнее предупреждение и больше просить и приказывать не будет. Степа вышел из кабинета полковника в глубокой задумчивости.

Дело было в четверг. Всю пятницу Степа провел в тяжелых раздумьях: с одной стороны, он не мог взять и бросить дело, в которое искренне верил. Он видел «подозреваемого», которого держали в СИЗО и уже таскали в суд. Видел мать и сестру погибшей девочки. И проблема была даже не в том, что за смерть девушки сядет совершенно невиновный человек. До того таджика Степе не было ровно никакого дела. Его интересовало другое: убийца останется безнаказанным. С этим Степа смириться не желал. Но, видимо, именно это ему и придется сделать: пойти в понедельник к Моргунову с бутылкой и повиниться. С момента ДТП прошло уже больше двух недель, и Степа, при всем желании найти виновного, был уверен – сделать это пока просто невозможно. Ввязываться же в смертельный бой с хитрым полковником за нерешаемое дело было благородно, но очень глупо. Да. Так он и поступит.

Погруженный в свои мысли, Степа не заметил, как оказался на маленькой парковке. От парка и от соседнего двора ее отделяла высокая каменная стена. Парковка была совершенно пуста. В углу стояло невысокое строение, похожее на трансформаторную будку – это был вход в большой подвал, из которого через сложную систему подземных ходов можно было попасть в заброшенное бомбоубежище. Степа знал, что Ботир человек пунктуальный и долго себя ждать не заставит.

Практически сразу же дверь в подвал открылась, и появился Ботир. В белоснежной рубашке и строгих черных брюках, он выглядел как справный клерк, а не как московский барыга. Ботир был один, но Степа понимал – за дверью остались как минимум двое его подчиненных с автоматами, готовые в любую секунду прийти хозяину на помощь.

– Степан Викторович, добрый вечер, – вежливо приветствовал его Ботир, – ваш конверт.

Степа кивнул в ответ на приветствие и взял конверт. Никаких разговоров такие встречи не предполагали, говорить им было не о чем, и Степа собирался уже уйти, когда Ботир окликнул его опять.

– Степан Викторович, вы меня извините, но я вам по делу сказать кое-что хотел, – начал Ботир. – Мы с вами друг другу чужие люди, но я ценю ваше отношение. Понимаете, я с ментами много общаюсь, и мало кто со мной так вежливо разговаривает. Наверное, кому-то это покажется мелочью, но для меня в мире нет ничего важнее уважения, – он выждал паузу и продолжил: – Не знаю, что вы там такого на этой неделе сделали, но будьте осторожны. Нехорошие люди вами заинтересовались.

Степа с изумлением смотрел на Ботира. Ничего подобного во время их встреч прежде не случалось. Предупреждение Ботира звучало для Степы дико, ну кому он может понадобиться? С другой стороны, когда наркоторговец говорит «нехорошие люди», значит, эти люди действительно страшные? Чертовщина какая-то…

– Ботир… – Степа запнулся, неожиданно поняв, что даже представления не имеет, как его партнера зовут по батюшке. Видя его замешательство, Ботир махнул рукой: можно без отчеств. Степа продолжил: – Спасибо вам, конечно, за такие слова, буду иметь в виду. Может, вы хотя бы намекнете, что за люди? О чем вообще речь?

Ботир покачал головой, пожал Степину руку и исчез за тяжелой дверью. Степа остался на парковке один, в абсолютном замешательстве. «Ерунда какая-то», – думал Степа. Эта история раздразнила его, он не любил загадки. Поскорее бы уже день этот идиотский закончился. Степа закурил новую сигарету. До назначенной встречи с Махмудовым и Смирновым оставалось меньше получаса: Степа отдаст им конверты и пойдет домой, а Махмудов со Смирновым еще несколько часов будут кататься по разным округам и забирать такие же конверты у других полицейских.

Степа шел ко входу в парк. Было поздно, и ночные сторожа выгоняли из парка поздних посетителей: несколько мамочек торопливо прокатили мимо него свои коляски, прошла пара подростков, шумно обсуждающих что-то совершенно Степе неведомое, прошуршали смешные скотчтерьеры, которых на поводке вел хмурый грузный мужчина. Степа вошел в парк. Проехала пожилая женщина на электросамокате – она бесшумно вынырнула из темноты, и Степа от неожиданности шарахнулся в сторону.

Даже ночью в Москве всегда шумно. Город не спит, и редко случается, что, открыв окно, вы не услышите шума моторов или чьих-нибудь пьяных разговоров. Степа любил Лефортовский парк за его особую тишину. Он прошел по главной аллее всего несколько метров, а гул города стих совсем. Степу окутала тишина. Пустой парк тихо шуршал деревьями. И снова он поймал в воздухе ощущение чего-то волшебного, какого-то предчувствия. Даже его очерствевшая душа понимала: что-то должно случиться сегодня. Уже начали опадать листья, и Степа слышал, как в первых собранных кучах шебуршатся какие-то зверьки. Крысы, наверное, белки в этом парке почему-то не водились. Он быстрыми шагами шел через парк к большому стадиону, расположенному в другом конце, рядом с набережной Яузы.

Думать о работе больше не хотелось, и Степа попытался сосредоточиться на чем-то другом, но в голову все равно настойчиво лезли полковник Моргунов и предстоящий разговор. Степа с горечью сплюнул. Он уже дошел до уговоренного места. Парк был маленький. Когда-то Степа посчитал, что от ворот до ворот по главной аллее он проходит примерно за семь минут. «Ну вот, пришел раньше, теперь придется этих оленей тут еще ждать», – раздраженно подумал Степа и достал новую сигарету.

– Корнеев!

Степа обернулся. По траве в его сторону грузно шли Махмудов и Смирнов. В форме и с автоматами в полутьме парка они выглядели немного устрашающе. Смирнов дожевывал на ходу шаурму.

– Давно нас ждешь? – с набитым ртом поинтересовался Смирнов.

– Только подошел, – Степа протянул Смирнову конверты. – Ну, все, бывайте, мужики, меня дома кот ждет.

Смирнов усмехнулся.

– Странный ты человек, Корнеев. Нормальных людей дома семьи ждут, а тебя – кот.

Махмудов противно захихикал:

– Часики-то тикают, Корнеев, тик-так, тик-так…

Степе отчаянно хотелось домой, и он решил пропустить мимо ушей глупую шутку.

– До скорого.

Он повернулся, чтобы уйти, и увидел Махмудова. Толстоватый полицейский стоял прямо у него на пути и пристально смотрел на Степу. Уже и это было немного странно, но тут он разглядел деталь, еще сильнее его поразившую. В руках Махмудова было оружие – не его казенный автомат с потертым прикладом, а хищный пистолет-пулемет. Степе этот пистолет был знаком – «Аграм-2000», любимое в конце девяностых оружие у бандитских киллеров: не идеально – частые осечки, но дешевое и доступное, его в Москву с Балкан много привезли. Махмудов направил «Аграм» прямо на Степу.

– Ты, Корнеев, не обижайся. Я на тебя зла не держу, – хрипло сказал Махмудов и нажал на спусковой крючок.

Степа не сразу понял, что произошло. Наверное, здорово было бы сказать, что он ничего не почувствовал и смерть его была мгновенной, но это, к сожалению, было не так.

Степа почувствовал все: как первая пуля с силой ударила ему в грудь и пробила легкое, как вторая и третья (Махмудов не учел отдачу, и пистолет повело вверх) легли рядышком, разорвав горло. На грудь Степы хлынул водопад теплой артериальной крови. Он хотел что-то сказать, но вместо слов у него получилось странное то ли бульканье, то ли хрюканье. Падая на землю, Степа успел подумать: вот ведь какая глупость – последний мой ужин в жизни, а я доширак себе заварил. Даже осужденных на смерть богаче в последний путь провожают… Странная последняя мысль его погасла. Тело бесшумно рухнуло на листья.

Широко распахнутыми удивленными глазами смотрел в небо капитан Корнеев Степан Викторович, 1982 года рождения. Сверху в его глаза начал капать дождь. Волшебство закончилось, ледяным дождем в Москву пришла осень.

* * *

– Посвети мне, надо гильзы собрать, – раздался за Махмудовым спокойный и деловой голос Смирнова. Он прожевал наконец шаурму, вытер рукавом рот и опустился на колени рядом с трупом Степы.

– Нехорошо все-таки вышло, – начал Махмудов, когда Смирнов нашел последнюю гильзу и деловито засунул ее в пластиковый пакетик из-под шаурмы, в котором на дне, как обычно, осталось еще немного сока и крошек. – Неплохим человеком был.

– Да ты не думай так об этом. Ну да, нормальным был, но сказали сделать – надо, значит, сделать. Служба такая… – Смирнов поднялся с колен. – Жди меня тут, я до машины дойду.

Быстрыми шагами Смирнов пошел к боковой аллее, на которой стоял их Ford Focus. Оставшись наедине со Степой, Махмудов нервно закурил. Он дважды обошел вокруг трупа, потом схватил Степину руку и потащил его. Буквально в десяти метрах от места, где только что стоял Степа, была видна заваленная листьями крышка канализационного люка. После строительства Лефортовского тоннеля эта часть подземных коммуникаций больше не использовалась – ее увели еще глубже под землю. Именно к одному из оставшихся колодцев и тащил Махмудов тело Степы. Он достал из-за пазухи короткий лом и поддел крышку. Было похоже, что и он, и ушедший Смирнов отлично знали, что они делают. И давно все спланировали. Махмудов с трудом поднял тяжелую крышку и отбросил ее на траву. Затем подтащил Степино тело к колодцу и столкнул его вниз. Со дна колодца донесся глухой стук.

– Дебил, блять. Чурка ты тупая, как я его буду из колодца доставать? Я тебя просил его туда пихать? – вернувшийся Смирнов был в ярости. – Кислотой, мы ведь кислотой ему лицо залить должны были!

Только сейчас Махмудов вспомнил про эту часть плана. Не просто бросить в канализационный колодец, а предварительно изуродовать до неузнаваемости Степино лицо кислотой. В руках у Смирнова была закрытая пластиковая бутылка, которой он остервенело размахивал перед лицом Махмудова.

– Да забыл я, забыл, – начал оправдываться Махмудов. И сразу же перешел в контратаку: – Думаешь, легко близкого человека застрелить? Я его пять лет знаю, мы с ним знаешь сколько всего вместе повидали! Нервничаю я, вот и забыл.

Смирнов махнул рукой. Он подошел к колодцу и посветил вниз фонариком.

– Давай вот что попробуем: я тебе посвечу, а ты лей. Старайся, чтобы на лицо побольше попало.

Дождь усиливался, и ни одному из полицейских не хотелось находиться в парке дольше, чем было необходимо. Махмудов неловко выплеснул содержимое пластиковой бутылки в колодец. Сверху было совсем непонятно – попало ли что-то на лицо Степы или нет, но проверять уже было поздно. Смирнов торопливо подтащил тяжелую крышку, и они вдвоем закрыли колодец. Степа остался в полной темноте. Торопливыми шагами полицейские пошли к своей машине, и скоро в парке снова воцарилась тишина, прерываемая лишь стуком дождя о листья.

Глава 2. Москва. Сентябрь 1812 года

Федор Васильевич Ростопчин раздраженно закрыл створки больших окон своего кабинета. Шум города, всегда успокаивавший в минуты тревоги, сегодня лишь усиливал его ярость. За окном ругались солдаты, кричали полицейские, ржали военные лошади, ошалевшие от суеты города. Москвичи бежали из города, смешиваясь с отступавшими через Москву воинскими частями. Федор Васильевич поднял глаза в сторону Кремля – последние лучи солнца золотили кремлевские купола, но и это не радовало московского градоначальника. Он уже отчетливо чувствовал запах гари и видел на горизонте клубы едкого черного дыма – у Симонова монастыря по его приказу с утра жгли и топили барки с провиантом. Ростопчин с грохотом захлопнул окна, быстрыми шагами вернулся за письменный стол и попытался сосредоточиться.

Как и всегда в сложные жизненные минуты, граф садился писать свои знаменитые «афишки» – листовки, сообщавшие москвичам не столько новости, сколько эмоции, которые им требовалось, по мнению Ростопчина, испытывать по поводу происходящих событий. По мере приближения Наполеона к Москве необходимость в афишках росла, и Ростопчин, бывало, записывал по несколько штук в день, с удовлетворением замечая, как складно выходят у него его пылкие воззвания и как ловко научился он говорить с простыми москвичами на понятном им языке. Но сегодня и написание афишки не клеилось. Вот уже минут сорок градоначальник сидел перед пустым листком бумаги, на котором было написано всего лишь одно предложение: «Француза сподручнее всего колоть вилами». Это было хорошее предложение. Емкое и решительное. Федор Васильевич перечитал написанное вслух. Да, начало положено отличное, но чем его продолжить? И вновь мысли Ростопчина обратились к главной теме сегодняшнего дня. К немыслимому оскорблению, нанесенному ему главнокомандующим российской армией Кутузовым.

Федор Васильевич в раздражении бросил перо на стол и откинулся в кресле. В его душе вновь поднялось смятение, улегшаяся было ярость вновь целиком захватила его. Какое унижение! Так оскорбить его! Его, дворянина! Патриота! Генерал-губернатора Москвы, наконец! Он снова встал и начал ходить по кабинету взад и вперед. Успокоиться не получалось. На протяжении недель генерал-губернатор готовился к появлению французской армии под Москвой. Битва за город была неизбежна, так считали все! Это событие должно было стать звездным часом Федора Васильевича! Вместе с Кутузовым он во главе московского ополчения планировал дать французскому императору решительный бой. Конечно, вполне возможно, что бой был бы проигран, но имя Ростопчина было бы вписано в историю России.

Он тщательно готовил город к предстоящему сражению. Все здания московские были заклеены его воззваниями. И в свете, и среди простых горожан бесконечно повторялись и передавались решительные призывы Федора Васильевича «отстоять святую Москву». Венцом всех трудов градоначальника стало общее собрание ополченцев, назначенное на 31 августа. Афишкой, призывающей москвичей на Поклонную гору, Федор Васильевич особенно гордился: «Я буду с вами, и вместе истребим злодея. Слава в вышних, кто не отстанет! Вечная память, кто жертвой ляжет! Горе на страшном суде, кто отговариваться станет!»

И вот именно этим злосчастным утром 31 августа явился к Федору Васильевичу его ближайший друг и соратник – Адам Фомич Брокер, полицмейстер Москвы. Адам Фомич долго мялся, не решаясь произнести вслух новость, с которой он пришел к своему старому другу. Генерал Кутузов изволил передать генерал-губернатору, что битва отменяется: русская армия пройдет сквозь Москву и отдаст город неприятелю.

Ростопчин с горечью вспоминал: он был потрясен и раздавлен. Мало того что фельдмаршал решил без боя сдать противнику столицу, он выставил самого Ростопчина полным идиотом! Зная планы главнокомандующего, Ростопчин более не мог ехать на сбор народного ополчения. Что он скажет им? Идите домой и ждите Наполеона? Целый день тысячи москвичей ждали своего предводителя на Поклонной горе, но он так и не явился. Вечером же разъяренная толпа сама пришла к губернаторскому дому на Лубянке. О том, что случилось после, Ростопчин предпочитал не вспоминать. За одним унижением последовало и второе: фельдмаршал не позвал Ростопчина на военный совет, на котором решалось будущее вверенного ему города.

В который раз Федор Васильевич попытался понять, чем же он мог прогневить Кутузова? Чем он заслужил такое с собой оскорбительное обращение? Но ответа не находилось. Дружеское и теплое отношение полководца, хорошо видное в переписке, несколько недель назад резко изменилось и стало холодным, даже покровительственным. Федор Васильевич сначала не придал этому особого значения, в конце концов мысли главнокомандующего наверняка тогда были заняты более важными вещами, нежели заботой о чувствах.

Но последние события вынудили генерал-губернатора наконец признать очевидное: Кутузов почему-то стал считать его не союзником и товарищем, а врагом и помехой в деле. Будучи человеком опытным и умудренным придворной жизнью, Федор Васильевич понимал, что впал в опалу. Непонятная ему ссора с фельдмаршалом была неприятным, но далеко не самым унизительным событием его жизни. Он еще слишком живо помнил унижения, снесенные им от императрицы Екатерины, называвшей его «сумасшедшим Федькой», и куда более серьезные наказания, которые, за близость к его убитому отцу, придумал для него молодой император Александр. Федор Васильевич облокотился о стол и подумал, что надо бы послать за вином. Эта мысль несколько согрела его, и он открыл было рот, чтобы кликнуть секретаря, но тут в дверь постучали.

Федор Васильевич быстро сел обратно за стол, придал лицу своему должное строгое и сосредоточенное выражение и громко сказал: «Войдите». В открывшуюся дверь кабинета вошел средних лет коренастый мужчина в форме, и лицо Федора Васильевича сразу разгладилось: какие бы новости ни принес ему Адам Фомич, он всегда был рад его видеть. Адам Фомич сдержанно улыбнулся своему товарищу, и сердце Федора Васильевича упало. Вслед за полицмейстером в кабинет вошел доктор Иоганн Шмидт, долговязый мужчина лет сорока, с соломенными волосами и прозрачными рыбьими глазами. Он был одет в модный костюм и пальто с высоким воротом, а в руках крепко сжимал черный цилиндр. Лицо Федора Васильевича исказила гримаса ненависти, и он не сразу опомнился и заставил себя вымученно улыбнуться нежданному гостю.

Федор Васильевич был бы готов поклясться, что Шмидт заметил отразившуюся на лице его ненависть, и она обрадовала его. Он улыбнулся губернатору еще шире, оскалив ряд белоснежных ровных зубов.

– Ваше высокопревосходительство, добрый вечер. Простите, что без приглашения, не хотел отвлекать вас от многочисленных забот, которыми, я уверен, и без меня полон ваш день. Достопочтенный Адам Фомич разрешил мне сопроводить его после окончания нашего совета, чтобы я мог лично засвидетельствовать вам свое почтение и заодно сообщить вам волю господина фельдмаршала.

Федор Васильевич злобно посмотрел на Шмидта и коротко кивнул. Среди множества черт, которые невероятно раздражали его в приставучем немце, особенно бесило генерал-губернатора вот это «плетение словес». За излишней, вычурной и практически холопской вежливостью Федор Васильевич угадывал злобную издевку и презрение. И был, разумеется, совершенно прав. Федор Васильевич в людях вообще ошибался редко. Впрочем, в эту игру могут играть двое, подумал градоначальник. Лицо его приняло вид предельно добродушный, и он с деланой вежливостью ответил Шмидту:

– Всегда счастье видеть вас, доктор. Расскажите же, что было решено на совете? Я, как вы понимаете, не мог сегодня присутствовать лично – дела эвакуации казенных учреждений заняли все мое время.

Уже произнеся такие слова, генерал-губернатор пожалел об этой глупой и очевидной отговорке. Лицо Шмидта расплылось в улыбке еще шире – он прекрасно знал, что Ростопчина не звали, и тот факт, что он оправдывался, чрезвычайно его забавлял. Федор Васильевич раздраженно зашелестел бумагами, разложенными на письменном столе. Вот черт же его дернул сказать такое! Он старался не встречаться глазами с Брокером, опасаясь прочесть в них осуждение: «Эх, Федор Васильевич, еще перед немцем так унижаться». Не дожидаясь приглашения, Шмидт присел за стоявшее перед столом кресло, сложил руки на коленях и, глядя в глаза генерал-губернатору, начал говорить.

– Его превосходительство главнокомандующий русской армией фельдмаршал Кутузов сегодня собрал нас у себя, чтобы обсудить защиту Москвы и дальнейшие наши действия по обороне империи от Наполеона.

Шмидт сделал паузу и пристально посмотрел на Ростопчина.

– Москву велено сжечь.

Лицо Федора Васильевича вытянулось, он открыл было рот, но не знал, как именно ответить, поэтому стал похож на выловленного из речки карася. Тем временем Шмидт продолжал.

– Вам, Федор Васильевич, предписано срочно завершить эвакуацию казенных учреждений, перевести всех заключенных Бутырского замка и уничтожить стратегические запасы снаряжения и продовольствия, чтобы они не достались противнику. На этом ваша работа будет завершена.

– Как… сжечь?

Шмидт смотрел генерал-губернатору прямо в глаза, и Федор Васильевич в очередной раз подивился звенящему холоду его взгляда. В нем не было ничего человеческого. Когда-то в юности, во время турецкой кампании, в палатку Ростопчина заползла гюрза. Немигающий взгляд доктора Шмидта напомнил Федору Васильевичу холодный взгляд той змеи, и он с сожалением подумал, что гюрзу хотя бы можно было пришибить тяжелой палкой, а вот проклятого немца придется слушать.

– Нельзя, чтобы Наполеон захватил столицу и получил возможность переждать здесь зимние морозы в тепле и сытости. Мы лишим наступающую армию крова и провианта, а французского узурпатора – удовольствия считать себя покорителем Москвы. Все заботы о предании города огню его высокопревосходительство возложило на меня.

Не желая, чтобы ярость, переполнявшая его, была заметна немцу, Федор Васильевич крепко сжал перо, которое держал в руке на протяжении всего разговора. Он хотел переломить его, дав волю бушевавшим внутри чувствам, но перо было гибким и ломаться отказывалось, так что Ростопчин выглядел сейчас не грозным, а комичным. Окончательно обозлившись, он собрался возразить и отдать приказ дорогому своему Адаму Фомичу вытащить отсюда омерзительного немца. Вытащить во двор и застрелить его там же, где вчера зарубили насмерть сына купца Верещагина. Но Федор Васильевич вовремя опомнился. Он отложил в сторону сломанное перо и встал, протягивая руку доктору Шмидту. Удивленный Шмидт суетливо начал стягивать перчатки. Он, кажется, не ожидал, что известный своей вспыльчивостью Ростопчин примет оскорбительное известие так легко.

– Доктор Шмидт, благодарю вас за то, что потрудились сообщить мне о решении фельдмаршала лично. Не смею более задерживать вас, и да поможет вам Господь в вашем нелегком деле.

Шмидт посмотрел на генерал-губернатора с легким недоумением и, как показалось Ростопчину, разочарованием. Казалось, он надеялся, что Ростопчин устроит сцену, что он будет кричать и спорить, станет походить на ребенка, которого строгий взрослый лишил обещанного ярмарочного представления. Коротко поклонившись, немец поднялся с кресла и быстрыми шагами вышел.

Еще минуту в кабинете стояла напряженная тишина. Адам Фомич ждал, что скажет его друг и начальник, а Федор Васильевич смотрел пустым взглядом в окно, где сумерки накрывали обреченный город.

– Вот так бывает, думаешь, что суждено тебе войти в историю как спасителю Москвы, а получается совсем иначе. Запомнят меня как губернатора, который Москву сжег. Буду русским Геростратом!

Федор Васильевич выдержал паузу, чтобы заново прочувствовать все сказанное. Брокер, стоявший все время практически неподвижно, подошел к столу.

– Вы, батюшка, только слово скажите, мои ребята с этим немцем быстро справятся. Уверяю вас, не с такими справлялись. Вы только разрешите.

Ростопчин лишь покачал головой. Он понимал, что в суматохе эвакуации с доктором Шмидтом и вправду могло бы произойти что-то крайне неприятное и неожиданное, но шестое чувство подсказывало генерал-губернатору: случись что, и Кутузов лично спросит с него. Он махнул рукой.

– Иди, Адам Фомич, у тебя дел на сегодня много, а времени у нас осталось совсем мало.

Когда за начальником полиции закрылась дверь, Ростопчин достал из стола новое перо, заточил его и принялся писать воззвание дальше. Это будет его последняя «афишка», и он должен сделать ее своей лучшей. Перечитав первое предложение, Федор Васильевич продолжал: «А коли нет возможности вступить с французом в открытый бой, то надобно его сжечь вместе с городом».

* * *

«Не бежать. Главное, не бежать. Не привлекать лишнего внимания», – твердил себе доктор Иоганн Шмидт, спускаясь по парадной лестнице особняка генерал-губернатора Москвы. Он ликовал. На первом этаже он пробился сквозь толпу слуг, просителей и просто любопытных, собравшихся в прихожей большого дома, и вышел во двор. Дворник посыпал песком место, где вчера ночью толпа растерзала сына купца Верещагина. Утром Шмидт видел, как полицейские куда-то тащили тело несчастного юноши, вероятно, для последующего погребения.

В отличие от остальных москвичей Шмидт был абсолютно уверен, что молодой Верещагин, конечно, не был наполеоновским шпионом, и единственной его провинностью была невоздержанность. Ростопчин отдал мальчика толпе, чтобы хоть как-то усмирить гнев обманутых им людей. «Странно, – думал Шмидт, – если мой план удастся, а он непременно удастся, этой ночью страшной смертью погибнут тысячи людей. Быть может, десятки тысяч, что не мешает мне испытывать глубокое презрение к человеку, погубившему невиновного». Отметив про себя таковую странную особенность человеческого ума, доктор быстро зашагал прочь со двора. Шмидт знал, что последние часы перед любым важным начинанием самые опасные. Когда все идет точно по плану, человек успокаивается, и именно тогда происходят самые непредвиденные события. Ему нечего было опасаться. Он представлял себе всю глубину ненависти Ростопчина, но сомневался, что тот разрешит причинить ему хотя бы малейшее неудобство. А если Брокер все-таки подошлет к нему своих молодчиков, у Шмидта в кармане лежит кистень, а за поясом – пара пистолетов. Зная московских ленивых полицейских, он резонно полагал, что справится с любым из них.

Кузнецкий мост был запружен народом. Конные и пешие солдаты торопились скорее выйти из города. Уже на входе в Москву армия потеряла всякое подобие порядка, и через город шли кто как: без командиров, не держа строй, отвлекаясь на мелкое мародерство и пьянство. Днем Шмидт со своим верным слугой Семеном – немым мальчиком, которого он когда-то выиграл в карты у бедного шляхтича, – поднимался над городом на воздушном шаре и видел, как входят в Москву части арьергарда генерала Милорадовича, как они просачиваются через улицы и площади и выходят в беспорядке по ту сторону: на Рязанскую и Владимирскую дороги. Самое опасное сейчас будет столкнуться с какими-нибудь пьяными разгоряченными уланами.

Шмидт прибавил шагу. Впереди полицейские Брокера вытаскивали из питейных заведений бочки с вином и разбивали, разливали их прямо на улице. То там, то тут возникали стихийные драки. Шмидт шел вперед, не останавливаясь и только изредка оглядываясь по сторонам. Уверенность уверенностью, но в опасных ситуациях люди порой ведут себя неразумно.

От особняка генерал-губернатора до его маленького домика во Вражском переулке ходьбы было не более двадцати минут. На город уже спустились плотные сумерки, по пустеющим улицам гулял холодный ветер. Вместе с французской армией в Москву вступала ночь.

Шмидт поднял воротник пальто. Только перейти Петровку, и дальше осталось совсем немного. Если генерал-губернатора Ростопчина занимал вопрос, как именно имя его войдет в российскую историю, то доктора Иоганна Шмидта, урожденного Джеймса Смита, волновал вопрос прямо противоположный: как бы все сделать так, чтобы никто и никогда больше не услышал его имени. Сын портовой шлюхи и безымянного пьяного моряка через несколько часов станет самым богатым человеком Европы, обманувшим двух императоров. Шмидт больше не мог сдерживаться, он остановился посредине улицы и громко захохотал. Сидевшие на проезжающей мимо телеге бабки начали мелко креститься. Да, вид у него был и правда немного демонический. Шмидт отдышался. Надо сосредоточиться.

Тридцать пять лет назад его, новорожденного, подбросили на порог церкви святого Эйдена в Эдинбурге. Шмидт плохо помнил свое детство, но, как ему казалось, оно было далеко не самым худшим. Он не попал в работный дом и не умер с голоду. Да, священник иногда бил его поленом, но по сравнению с жизнью других эдинбургских мальчишек ему было грех жаловаться. Он сбежал из дома в пятнадцать лет. Доплыл до Америки и вернулся обратно. Учился мореплаванию в Лиссабоне и химии в Мадриде, поступил в Воробьевский флот, но карьера моряка у него не задалась, и молодой Шмидт сбежал.

Странствуя по Европе и меняя имена, он занимался мелким жульничеством, пока судьба не привела его в Санкт-Петербург. Именно в России Смит, ныне известный как доктор Иоганн Шмидт, сумел явить себя в полную силу. За несколько лет он сколотил изрядное состояние. У него было три жены в трех отдаленных от Санкт-Петербурга губерниях и, кажется, примерно семь детей. В этой цифре он был не до конца уверен. В 1810 году на доктора Шмидта и его невероятную удачу в карточной игре обратил внимание полицмейстер Санкт-Петербурга, и Шмидту пришлось срочно переехать в Москву.

Вынужденный переезд рассердил и расстроил Шмидта, он был вынужден вновь задуматься о своей жизни и пришел к неутешительному выводу, что так и не добился пока в ней ничего значимого. Он все еще был человеком без роду без племени, зарабатывающим на жизнь шулерством. Да, деньги у него были, причем серьезные, но ему было мало. Ему хотелось достичь того блаженного состояния, известного любому рожденному в богатстве, когда деньги для тебя перестают существовать вовсе. Когда их столько, что ты можешь не думать о них, ведь под луной больше нет ничего, чего бы ты не мог купить. И тогда Шмидту пришла в голову гениальная мысль.

Читая о войнах, которые затеял в Европе Наполеон, Шмидт подумал, что русский император ведь тоже не дурак? Он ведь понимает, что время сейчас неспокойное и надо задуматься о завтрашнем дне, например о модернизации и перевооружении? Шмидту эта мысль казалась очевидной: сейчас самое время вспомнить свои таланты.

Когда-то много лет назад, будучи еще любознательным студентом, Шмидт задался целью восстановить рецепт знаменитого «греческого огня» – легендарной жидкости, которая, как прочитал он в «Хронографии» Феофана Исповедника, когда-то помогла византийскому императору уничтожить арабский флот, осадивший Константинополь. Юный Шмидт потратил месяцы, чтобы перерыть все источники, которые нашел в библиотеке своего университета, чтобы выяснить рецепт жидкого огня. И его усилия увенчались успехом: рецепта он не нашел, но, основываясь на почерпнутых упоминаниях и десятке экспериментов, в результате одного из которых он чуть было не спалил дом, сумел восстановить рабочую формулу. Негашеная известь, сырая нефть, фосфид калия и сера. Его «греческий огонь» мог поджечь все что угодно, и его практически невозможно было потушить с помощью воды.

Шмидт очень гордился этим достижением. Ему казалось, что его «греческий огонь» существенно расширит возможности артиллерии, и он напросился на доклад к Александру Ивановичу Кутайсову – видному знатоку современного артиллерийского дела. Шмидт шел на встречу окрыленный – его предложение произведет революцию в военных действиях, противников можно будет уничтожать сразу тысячами! Возможно, даже десятками тысяч! Но Кутайсов не только не восхитился его предложением, он страшно накричал на Шмидта и пинком выгнал его за дверь с обещанием донести императору о его постыдном и неприличном предложении. «Христианин, даже военный, не может позволить себе даже думать о столь массовом убийстве себе подобных, в ваших словах я вижу богохульство, вы бесчестный убийца!» – кричал ему вслед Кутайсов.

Шмидт был потрясен до глубины души. Он затаился и вернулся к картам. И именно в этот момент судьба и свела его с заядлым картежником полковником Воскресенским. Полковник играл страстно и проигрывал практически всегда. К величайшему удивлению Шмидта, ему даже не приходилось особенно мухлевать, полковник играл чудовищно, но это его ничуть не расстраивало и ни на секунду не останавливало. Долгими вечерами в клубе Шмидт за игрой и шампанским рассказывал Воскресенскому о своих небывалых и по большей части выдуманных приключениях в Америке, о своих странствиях по Европе и о чудесах, которые ему довелось лично увидеть. Воскресенский впитывал выдумки иностранца как губка. Ему льстило, что такой выдающийся человек тратит на него свое время, но в то же время и ему самому хотелось ну хоть чем-нибудь похвастаться. Хоть как-то показать доктору, что и он повидал всякого.

После начала кампании полковник исчез – Шмидт знал, что он был отправлен на фронт. Воскресенский в карточных делах был болваном, но он был умелым и храбрым воином, который никогда бы не стал отсиживаться в тылу. Правда, ни храбрость, ни умения полковнику в этой войне не помогли – он был ранен. К огромному облегчению Шмидта, под Бородино героически погиб Кутайсов. Ранение же Воскресенского было неприятно, но не смертельно, и, вернувшись в Москву после Бородинского сражения, он пригласил Шмидта на партию в клуб.

Состоялась историческая игра. Казалось, война пробудила в Воскресенском давно забытый карточный талант.

Или просто судьба решила компенсировать ранение удачей в картах. Как бы то ни было, Шмидт в тот вечер крупно проигрался. Но судьба не отвернулась от него. На радостях Воскресенский страшно напился, и когда Шмидт помогал пьяному полковнику сесть в экипаж, то он рассказал ему самую важную историю своей жизни. «Присутствуя на военном совещании после Бородинского сражения, – заплетавшимся языком начал полковник, – я своими ушами слышал, как фельдмаршал Кутузов заявил: ежели войска Наполеона подойдут к Москве, мы лучше сожжем Москву, но не отдадим ее французам».

Наутро полковник лично явился в дом Шмидта во Вражском переулке и заклинал его сохранить в тайне рассказанное. Шмидт торжественно поклялся никому не говорить о планах главнокомандующего. И это была клятва, которую он впервые в жизни точно не собирался нарушать.

Когда Шмидт вышел на Тверскую, город уже полностью погрузился во тьму. Он увидел главную улицу города совершенно пустынной, остановился и посмотрел по сторонам. Все дома стояли темными, на улице не было видно ни души. Неожиданно боковым зрением Шмидт уловил какое-то движение. Как будто от одного из домов отделилась тень. Он прислушался. Тишина. Наверное, кошка. Медлить было нельзя. Шмидт быстрым шагом перешел улицу и свернул в свой переулок. Здесь, рядом с церковью Воскресения, он снимал второй мансардный этаж в небольшом скромном домике офицерской вдовы. Вдова с многочисленными слугами была еще несколько дней назад отправлена из города к тетке, и Шмидт был в доме один.

Он отпер дверь и прошел к лестнице, ведущей наверх. Комнаты офицерской вдовы были завалены брошенными вещами и впопыхах опрокинутой мебелью. В комнатах Шмидта, напротив, царил идеальный порядок. На кровати стоял собранный саквояж и лежал теплый дорожный плащ. Шмидт на минуту остановился у стола, чтобы налить себе виски. Пожалуй, любовь к этому благородному напитку была тем единственным, что до сих пор связывало доктора с исторической родиной.

Шмидт оглядел свою комнату. В углу стояла большая фляга с особой горючей жидкостью.

Допив виски, он откупорил флягу и спустился с ней на первый этаж, методично разливая содержимое по пути. Затем вернулся и отпер дверь на чердак. Здесь, в мансарде, на стене висела немыслимых размеров подробная карта Москвы, на которой были отмечены места, где Шмидт и его помощники заложили заряды и расположили ракеты с «греческим огнем» его собственного приготовления.

Рядом на столе лежали бумаги с вычислениями и стоял большой напольный барометр. Шмидт с удовлетворением заметил, что давление упало – на Москву шла буря. Созданные им запасы «греческого огня» не пропадут. С их помощью наконец он осуществит свою главную мечту! Еще пара часов – и его снаряды сработают, ракеты взлетят в воздух, а штормовой ветер распространит огонь по всему городу. Кутузов, отдавая приказ, полагал, что доктор Шмидт сожжет лишь стратегически важные здания. Так же, по всей видимости, думал и Ростопчин. Глупцы. «Я сожгу весь город дотла, а когда дым рассеется, то я, именно я буду королем этого пепелища. Когда жители Москвы вернутся в город и захотят восстановить родные руины, им придется выкупать их у меня».

Последние несколько недель Шмидт провел в лихорадочной подготовке, плетя интриги, втираясь в доверие к важным людям города, закупая необходимые для поджога материалы. Кажется, он не спал последние пять дней. Или шесть? Лишь изредка он позволял себе дремать, чтобы совсем не потерять рассудок. Но оно того стоило. Он стал приближенным к Кутузову, он поссорил фельдмаршала с Ростопчиным, он в одиночку подготовил самую сложную военную операцию в истории XIX века. Чумной пожар в Лондоне покажется детской шалостью по сравнению с огненным смерчем, который обрушится сегодня ночью на Москву, думал Шмидт. И в этом огне сгорит почтенный доктор Иоганн Шмидт, а из пепла возродится Федор Христофорович Андреев – потомственный дворянин, скупивший половину Москвы. На расходы ушло все накопленное им состояние, но даже по самым скромным прикидкам Шмидта вероятная прибыль от его затеи превысила бы тысячи процентов. Он мог бы, конечно, подождать и скупить землю после пожара, но богатый опыт и врожденная осторожность говорили ему, что лучше не жадничать. Богач, скупающий землю пред лицом наступающей армии, привлечет существенно меньше внимания, чем циничный делец, решивший нажиться на горе москвичей.

Он справил себе новые документы и приступил к делу. Бегущие из города дворяне и купцы, простые москвичи продавали землю Федору Христофоровичу по дешевке. За полцены, за четверть. Ведь вы вряд ли сможете сюда вернуться, ведь Наполеон победит, зачем вы ему в Москве? Вас убьют французы. Нет, нет, лучше продайте вашу землю мне. Из чистого христианского сострадания я хочу снять с вас этот тяжкий груз, дать вам хотя бы немного денег, которые так пригодятся вам в новой жизни вдали от дома.

Будь полковник Воскресенский жив, он бы наверняка был бы впечатлен тем, какую невероятную пользу сумел извлечь доктор Шмидт из его секрета. Но полковник был давно мертв. Шмидт лично разделал его тело и закопал под грушевым деревом во дворе дома офицерской вдовы. Он подумал, что перед тем как покинуть дом навсегда, он зайдет к старому полковнику попрощаться.

Шмидт спустился на первый этаж, подошел к окну и от свечи поджег все занавески. Поджигать непосредственно смесь собственного приготовления было бы рискованно, а так – огонь сам найдет ее. И вот тогда ему лучше бы быть как можно дальше от дома. Он взял саквояж, накинул на плечи дорожный плащ и вышел на холодную улицу.

Уже дойдя до церкви, Шмидт услышал звук бьющегося стекла и обернулся: на первом этаже дома офицерской вдовы вылетели окна, а секунду спустя тишину улицы потряс оглушительный взрыв. Крыша домика будто бы приподнялась на пару сантиметров, давая возможность страшному огненному вихрю вырваться наружу, а затем опустилась на прежнее место, и все строение начало складываться, поглощаемое сильным огнем. Шмидт завороженно смотрел на эту картину разрушения.

На несколько мгновений в темном переулке стало светло как днем, и тогда он увидел фигуру, идущую по направлению к нему со стороны Большой Никитской. Расстояние между ними было велико, и Шмидт не мог разглядеть лица идущего человека, зато в отсветах пламени он отлично рассмотрел кирасу, развевающийся плащ и внушительных размеров палаш, который человек сжимал в правой руке. На голове его была кирасирская каска с обгоревшим плюмажем. Значит, все-таки не испугался Брокер возможных последствий, подослал к нему убийцу, подумал Шмидт. Но почему военного? Размышлять было неуместно: сейчас все мысли его были сосредоточены на одной задаче – добраться до Покровки. Там, за дворцом князя Трубецкого, в неприметном трехэтажном здании были заботливо уложены бочки с порохом и установлена целая батарея фосфорных ракет. И самое главное – во дворе там ждет его воздушный шар, на котором он планировал сбежать из Москвы. За эту часть плана отвечал Семен, которого Шмидт обучил всем тонкостям и премудростям хитроумной новой науки воздухоплавания.

Времени было в обрез. С каждой секундой ветер становился все сильнее. Кирасир шел в его сторону широкими шагами, и ветер поднимал полы его длинного плаща. Шмидт бросился бежать. Обернувшись на бегу, он увидел, что кирасир преследует его, и дистанция между ними стремительно сокращается.

Шмидт выбежал на пустынную Тверскую. Вдалеке, со стороны Страстной площади, показались двое всадников – французский разъезд, отправленный на разведку. Шмидт повернул к Кремлю. Он бросил саквояж и скинул тяжелый дорожный плащ, мешавший бегу. Только бы добежать вовремя. Ракеты, установленные им на Покровке, предназначались не только для поджога города. Они послужат сигналом помощникам Шмидта в разных частях Москвы, и тогда город уже никто не спасет. Пороховые склады, жилые деревянные кварталы, дворцы, купеческие ряды – все запылает в одночасье, когда в небо над городом взлетят его ракеты. Шмидту нужно лишь успеть их запустить.

Добежав до церкви святой Параскевы на Охотном Ряду, он остановился. Легкие горели огнем, бежать больше не было сил. Он обернулся – на Тверской было пусто. Ни следа его преследователя. Шмидт повернулся в сторону разоренных торговых рядов. Все, что не смогли унести сами купцы, растащили жители и военные, и ряды представляли собой жалкое зрелище: перевернутые лавки, разломанные сундуки и лари. Теперь надо пробраться сквозь этот хаос, а затем переулками Шмидт меньше чем за час доберется куда надо.

Он было рванулся дальше, но неожиданно рука в грязной кожаной перчатке крепко схватила его за плечо, и Шмидт наконец сумел разглядеть своего преследователя. Кирасир был огромного роста, быть может, метра два. Шинель его была старой, обожженной огнем, а кираса покрыта многочисленными царапинами. Шмидт не мог пошевелиться. Кирасир схватил его за горло и поднял над землей, другой рукой занося палаш для удара. Густые седые усы его неприятно кололи гладко выбритое лицо Шмидта. Он взглянул в глаза своего убийцы и остолбенел. Глаз у кирасира был всего один, второй был выбит пулей. Шмидт мог сказать это с уверенностью, оказавшись лицом к лицу с кирасиром, он ясно увидел застрявшую в пустой глазнице пулю. Потрясенный, Шмидт опустил глаза и впервые заметил, что выбитый глаз был не единственной смертельной раной на теле кирасира. Туловище его было насквозь пробито каким-то снарядом. Шмидт видел торчащие кости, внутренние органы, осколки снаряда, засевшие в мягких тканях. За секунду Шмидт успел оглядеть напавшего на него солдата с ног до головы и прийти к одному лишь определенному выводу: напавший на него кирасир был давно мертв. Настолько давно, что кровь запеклась на его ранах.

Времени размышлять больше не было, и Шмидт нажал на спусковой крючок, не вынимая пистолет из кармана. Выстрел больно обжег его, но кирасир от неожиданности разжал руку, и Шмидт угрем выскользнул из его тесных объятий, нырнул под перевернутую столешницу, перескочил через поваленную лавку и бросился бежать. По грохоту за спиной он понял, что кирасир бежит за ним. В отличие от Шмидта, он не перепрыгивал через препятствия, а просто сбивал их своим немалым весом, продвигаясь вперед напролом.

Шмидт пробрался сквозь торговые ряды, выскочил к площади и буквально столкнулся с двумя французскими уланами. Французы спешились и стояли рядом с лошадьми, оглядывая окрестности. Времени на раздумья не было. Шмидт на бегу вытащил из кармана кастет и со всей силы ударил ближайшего к нему француза в челюсть. Хрустнула кость. Он с трудом удержал равновесие и, не обращая внимания на второго улана, который выхватил саблю, прыгнул в седло. Через мгновение Шмидт уже гнал уланскую лошадь во весь опор вниз по Охотному Ряду. Вслед ему неслись французские проклятья, но это было неважно: он сбежал. Оглянувшись, Шмидт увидел кирасира. Тот остановился и смотрел уезжающему Шмидту в спину, а затем шагнул в тень от фонаря и… исчез.

В одном из окон дворца князя Трубецкого горел свет. Шмидт подъехал поближе и заметил, что в парадной комнате перед аналоем стоит старик. Видимо, он один остался сейчас в огромном пустом дворце. Сквозь стекло было слышно, что он хриплым старческим голосом громко читает канон «о даровании победы». Шмидт пожал плечами. Проехав несколько метров, он повернул налево и слез с лошади. Привязывать ее было бессмысленно и жестоко – Шмидту она точно больше не понадобится, а обрекать животное на гибель в пожаре ему показалось неправильным. «Ну, давай, иди обратно. Allez!» – крикнул он и хлопнул лошадь по крупу. Когда цокот копыт стих, Шмидт отворил калитку в заборе и зашел во двор.

Посреди двора над землей раскачивался новый воздушный шар, привязанный к двум тяжелым якорям. Семен в тревоге ходил вокруг шара, ожидая возвращения своего хозяина. Шмидт приветливо помахал ему рукой, и Семен немедленно залез в корзину, готовя шар к взлету.

Шмидт же торопливо направился к двухэтажному хозяйственному зданию, стоявшему в глубине двора. Первый этаж его был почти полностью заставлен бочками с порохом, соединенными длинным фитилем. Их следовало поджечь во вторую очередь. Сначала же Шмидту надо было заняться ракетами. Он ловко подтянулся и вскарабкался на крышу дома, где были выстроены в ряд сорок три ракеты на длинных деревянных палках. Они были гордостью Шмидта. Он потратил на изготовление ракет, можно сказать, столько же денег, сколько ушло на покупку земли и домов. И сейчас он смотрел на них с любовью, с какой обычно родители смотрят на детей, которым предстоит первый раз отправиться в школу. От каждой ракеты тянулся шнур, и все они были сплетены в аккуратный клубок, лежащий в центре крыши. Шмидт поднес лампу к шнуру и поджег его.

Кирасир возник за его спиной, казалось бы, просто из ниоткуда. Как будто его выплюнула ночь – он выступил из тени, которую отбрасывал на крышу высокий тополь.

Сильный удар свалил Шмидта с ног, хотя и не застал его врасплох. Шмидт резонно полагал, что кирасир, который так отчаянно и долго преследовал его, вряд ли оставит его в покое, хотя как именно он сумел найти его в огромном городе, для него было загадкой. С другой стороны, думал Шмидт, откатываясь по крыше от очередного страшного удара палашом, если это существо не умерло от пули в глаз и снаряда в тело, то, вероятно, оно обладает какими-то способностями, позволяющими ему безошибочно определять местоположение шотландских жуликов.

Кирасир наступал. Фитиль был уже зажжен, и если его молчаливый убийца хочет помешать пожару, продолжал думать про себя Шмидт, то он сейчас занимается явно не тем. Шмидт, которого удар уложил плашмя на крышу, перевернулся и встал на четвереньки. Один из своих пистолетов он уже выбросил – не было времени перезаряжать его; кастет против этого чудовища явно не поможет. У него был еще один пистолет, но в полутьме и суматохе стрелять Шмидт не решился. Он подбежал к краю крыши и с разбегу прыгнул, выставив вперед руки. Воздушный шар смягчил его падение, и Шмидт крепко уцепился за веревку, опоясывающую шар. Быстро перебирая руками, он спустился на землю и закричал Семену, чтобы тот срочно отвязывал шар от якорей.

Шмидт точно помнил, что кирасир не спускался с крыши – он несколько раз оглядывался, чтобы проверить, но крыша была пуста. Он еще раз огляделся, но во дворе, кроме них с Семеном, опять никого не было.

Он повернулся, чтобы помочь слуге с узлами.

В этот раз сомнений у Шмидта не осталось: преследовавший его кирасир был существом потусторонним. Если бы немец верил хотя бы в какого-нибудь бога, он бы перекрестился или прочитал молитву, глядя, как из дрожащей тени, которую привязанный шар отбрасывал на двор, выступает павший воин, занося над головой меч.

Просвистел в воздухе палаш; он прошел так близко от лица Шмидта, что тот почувствовал дуновение ветра. Но кирасир не попал по нему. Шмидт едва отшатнулся, и лезвие палаша распороло горло Семену. Он беззвучно осел рядом с корзиной воздушного шара.

«Я погиб. Дело мое удастся, но я не смогу насладиться его результатами», – с грустью подумал Шмидт. Кирасир занес руку для второго удара – в этот раз не промахнется. Он шарахнулся в сторону, едва выйдя из зоны поражения. Перед своей смертью Семен успел распустить почти все веревки, удерживавшие шар на земле, кроме одной, и теперь шар висел над землей боком, готовый в любую секунду взмыть в небеса, только бы кто-нибудь отпустил или даже чуть ослабил последнюю связывающую его веревку. Шмидт отошел еще на несколько шагов назад, не сводя глаз с кирасира, который двинулся к нему, вновь занося оружие.

В темном дворе кирасир выглядел как порождение ночи, страшный силуэт, несущий смерть любому, вставшему у него на пути. Шмидт задрожал. Со свистом одна за другой начали взлетать ракеты.

Кирасир остановился в метре от Шмидта и поднял голову. Лицо его исказилось чудовищной гримасой, и Шмидт впервые услышал его голос:

– Что же ты наделал…

Это был голос живого человека, полный страдания и отчаяния. Шмидт вгляделся в лицо кирасира – даже с расстояния было очевидно, что он смотрел в лицо покойника. Но как? Как возможно было, чтобы он двигался и говорил? Однако времени на размышления уже не было.

Секундного замешательства хватило немцу, чтобы рвануться к шару. Кирасир опомнился, сделал шаг, споткнулся о тело Семена и растянулся во весь рост на брусчатке. Шмидт подхватил выпавший из его руки палаш.

И сразу же весь двор залил ослепительный и безжалостный свет ракеты с греческим огнем. Кирасир завыл от боли страшным криком, и Шмидт, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, подсказывающему несчастному кролику, как одолеть саблезубого тигра, замахнулся и вонзил палаш в голову своего противника.

Свет! Это порождение ночи не терпит яркого света, он делается уязвимым!

Впрочем, радоваться открытию у Шмидта не было времени. Еще чуть-чуть, и какая-нибудь из ракет разорвется прямо над ним, и он сам сгорит в своем тщательно организованном пожаре.

Шмидт разрубил веревку и едва успел зацепиться за край корзины, которую шар стремительно потащил в небо. Совсем рядом, в вышине, начали разрываться новые ракеты, и «греческий огонь» безжалостным дождем полился на спящий покинутый город. Уже мало отдавая себе отчет в своих действиях, Шмидт отчаянно подтянулся и тяжело перевалился через борт корзины.

Внизу в горящем городе он разглядел силуэт убитого им кирасира, который теперь не мог видеть, как шар уносит его противника прочь.

* * *

Шар поднимался. Тяжело дыша, Шмидт с трудом встал на ноги и перегнулся через борт корзины. С благоговейным ужасом наблюдал он за разгорающимися внизу пожарами. Греческий огонь беспощадно уничтожал все, к чему прикасался. Под взмывающим в небо шаром горели уже целые улицы и кварталы. Ветер разносил огонь повсюду, и порывы его создавали на улицах и в переулках огненные смерчи. С чудовищным треском взорвались пороховые бочки внизу, и шар страшно качнуло. Волна огня опалила брови и лицо Шмидта, и ему на секунду показалось, что пришел конец, что сейчас уголек прожжет шар, и он разобьется насмерть…

«Но шар уцелел. Я с восхищением смотрел на огненное море, в которое превратилась Москва. Гибель города означала мое возрождение. Мой план удался, и теперь, кто бы ни выиграл эту войну, я все равно победил и скоро стану самым богатым человеком в Европе. Много позже я узнал, что в огне в ту ночь погибли тридцать тысяч человек и, признаюсь, не испытал никаких сожалений. И не испытываю до сих пор. Пожалуй, мне жаль лишь старика-камердинера, которого я видел через окно дворца Трубецких, но я стараюсь не думать о нем. Иногда во сне мне является тот самый кирасир. Одинокий защитник города, пытавшийся мне помешать. Кто послал его – Бог или Дьявол? Я не знаю этого до сих пор и вряд ли узнаю когда-либо. Но, быть может, ты, мой далекий потомок, сумеешь разгадать для меня эту тайну».

* * *

Игорь Валерьевич Королев отложил книгу. Он знал ее уже наизусть. Он знал все вычисления Шмидта, он внимательно изучил все карты, приложенные к книге. Игорь Валерьевич встал из-за стола и подошел к огромному французскому окну своего кабинета. С высоты пятидесятого этажа ему открывался потрясающий вид на Москву. Он задумчиво смотрел, как осенние сумерки постепенно накрывают город.

Глава 3. Москва. 1315 год

За две недели пути Хутулун окончательно измаялась. Ей и так не очень хотелось ехать в Москву, не хотелось покидать уютный Сарай-Бату, который она излазила вдоль и поперек и в котором она знала каждый уголок; не хотелось уезжать из отцовского дворца. Вчера ей снился день ее отъезда и тот самый момент, когда золотой дворец, ярко сверкавший на солнце, исчез за горизонтом. Хутулун тихонько плакала. Она скучала по дому, но больше всего она скучала по невозможности туда вернуться.

Отец объяснил, почему он отправляет ее в Москву. Хутулун понимала, что ей поручено важное дело: она станет женой старшего сына московского князя Даниила, и их будущие дети будут гарантами спокойных отношений между Ордой и Москвой. Для ее отца это было важно – пусть Москва пока малозначимое княжество, одно из многих, но отец искал спокойствия. Спокойствие и предсказуемость в отношениях с русскими княжествами дадут ему возможность заняться другими, более важными и насущными делами. Он надеялся, что Хутулун поймет его.

Сначала она надулась и закапризничала: какое мне дело до ваших войн и ваших перемирий, зачем ты отправляешь меня в холодный мир русских варваров? Хутулун слышала при дворе отца много рассказов о Руси, и ни один из них ее не вдохновлял: у них даже воды в домах не было, они, как дикие, за водой к колодцам ходили. Отдельное место в рассказах путешественников занимали разговоры о русских отхожих местах – привыкшие к канализации жители Сарай-Бату с ужасом и в подробностях рассказывали о грязи и чудовищном смраде, царящих в столице Московского княжества. Все это пугало Хутулун. Но воля отца – закон, и вот уже вторую неделю она трясется в кибитке по чудовищным дорогам. Справедливости ради, вся кибитка ее убрана мягкими подушками, чтобы монгольской принцессе было удобнее ехать, а мать в дорогу собрала все ее любимые сладости. Хутулун опять надула губки и стала смотреть в окно.

За окном вскоре показалась деревянная стена, ограждающая город. Хутулун сморщилась: после роскоши Сарай-Бату Москва показалась ей ужасной деревней. И вот тут ей велено прожить всю жизнь… Но настроение переменчиво, через секунду Хутулун думала совсем о другом: о Дмитрии, своем будущем муже. Перед отъездом мать провела с ней подробную беседу и объяснила все, что может понадобиться знать будущей жене о таком важном для брака деле, как секс и рождение детей. Рассказ матери очень взволновал юную девушку. Она видела князя Юрия Даниловича лишь мельком – на приеме во дворце отца. Русский князь был высок и бородат. Хутулун с женской половины дворца не успела рассмотреть его как следует, но точно знала – ей очень хочется узнать, какая борода на ощупь. Издалека она показалась ей очень мягкой и уютной. Может, жизнь и не будет такой плохой в этой дурацкой Москве, если рядом с ней будет муж с уютной бородой.

Кортеж царевны въехал в Москву. Ратники, охранявшие ворота, почтительно расступились перед монгольскими всадниками, ехавшими перед кибиткой Хутулун. За ней следовали кибитки свиты и повозки, груженные дарами князю от монгольского хана. Хутулун знала, что у нее приданое довольно скромное: брак важен Москве, а не Орде. И караван телег с пушниной, которые прибыли в Сарай-Бату перед ее отъездом, был значительно более внушительным, чем ее скромные несколько повозок. На предыдущей стоянке Хутулун переоделась в парадную одежду. Это был целый ритуал: шелковое платье, сложный макияж, лучшие французские украшения. Хан не посчитал нужным излишне задаривать князя, но на свою дочь он не пожалел никаких денег. Хутулун планировала встретить будущего мужа во всеоружии.

Кибитка остановилась, и за окном послышались сердитые крики. Наездники, ехавшие перед кибиткой, столкнулись с неожиданным препятствием: посреди дороги лежала перевернутая телега с дровами. Хутулун выглянула из окошка, а потом встала и открыла дверь кибитки: последние минуты утомившего ее путешествия она была готова идти даже пешком, только бы все поскорее закончилось.

Она обернулась, чтобы отдать команду всадникам, и увидела, как один за другим они падают со своих лошадей. Из окон дома, напротив которого остановилась кибитка, высунулись лучники. Из-за телеги выскакивали воины в кольчугах. Хутулун в панике оглянулась и поняла, что позади нее творится то же самое: ратники, только что впустившие их в город, безучастно смотрели, как из прилегающих домов выбегают все новые и новые люди. Они убивали ее спутников одного за другим. Кто-то успевал выхватить меч, но большинство пало после первого залпа луков. Нападавшие подожгли повозки с приданым. Хутулун хотела крикнуть, хотела попросить пощады, но в этот момент меч разрезал ее горло, и она захлебнулась кровью. Лежа на земле, монгольская царевна с ужасом смотрела на лицо своего убийцы – прыщавого мальчишки лет семнадцати. Он наклонился к ней, чтобы сорвать с шеи подаренное отцом ожерелье.

Все закончилось меньше чем за пять минут. Нападавшие отволокли тела с дороги и один за другим бросили их в выгребную яму, а монгольская царевна так и не узнала, какая на ощупь борода ее московского князя.

Степино тело лежало на холодном бетонном полу вентиляционного колодца. За прошедшие сутки его припорошило нанесенными сквозь щель в потолке осенними листьями. Две толстые крысы грызли Степину левую ногу.

По серому бетону в сторону Степы деловито ползла желтоватая сороконожка. Она много слышала о незабываемом вкусе человеческого мозга от своих сородичей и была вне себя от свалившегося на нее счастья. Сороконожка проигнорировала копошащихся у тела крыс, заползла на штанину и направилась вверх по телу. Туда, где призывно манила ее Степина ноздря.

Со страшным криком Степа открыл глаза. Нет, это было никак не связано ни с крысами, ни с заползшей ему в нос сороконожкой. Он пока даже не понял, что не один в колодце. Степа кричал, потому что, открыв глаза, он отчетливо вспомнил, где был последние сутки. Сороконожка, уже заползшая глубже в ноздрю, на секунду замерла и прислушалась. За свою короткую жизнь она никогда не слышала, чтобы люди, тем более мертвые, так кричали.

Степа кричал и кричал. Его только что очнувшийся разум рисовал ему все, что он мог пропустить, пока был без сознания: чудовищную пустоту ледяной пустыни и обжигающий холод. Холод, от которого замерзало дыхание, превращаясь в ледяной кол и вызывая разрывающий грудь кашель. Степа вспомнил все и сразу. Наконец крик его оборвался. Он сел и посмотрел вокруг. Сороконожка, повинуясь законам физики, вылетела из ноздри и бухнулась на бетонный пол.

Степа вспомнил события последних часов его жизни и начал лихорадочно себя ощупывать: нет, это ему не привиделось. Пальцы с легкостью нашли пулевые отверстия в груди и горле. Он стал трогать свое лицо: уши на месте, волосы, глаза, нос… Степа отдернул руку. Вместо легкой щетины на подбородке пальцы наткнулись лишь на кость и… зубы. Степа в ужасе вскочил, пытаясь найти в сумрачном колодце хотя бы одну отражающую поверхность.

– Это тебя кислотой полили, – сказал за спиной чей-то хриплый голос. – Они все лицо тебе спалить хотели, только промазали. С высоты несподручно кислоту лить, попасть сложно.

Степа обернулся. От дальней стены колодца в его сторону шел невысокий пожилой человек в странной военной форме. Под ногами человека хрустнула упорная сороконожка, крысы бросились во все стороны. Человек изловчился и наподдал одной из них ногой так, что крыса описала в воздухе дугу и смачно шлепнулась о стену колодца.

– Фомич. Фомичом меня кличут, – представился человек.

Когда он подошел к Степе поближе, он смог наконец разглядеть его получше. Фомич был крепко сложенным мужчиной среднего роста, про таких говорят «коренастый». Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: говорит он непременно с каким-нибудь сильным деревенским акцентом, и если бы не странная форма, то Степа легко бы мог представить себе Фомича за рулем трактора или в сарае со скотиной. Его густые усы едва тронула седина, и, на Степин опытный взгляд, было ему лет шестьдесят с небольшим. При тусклом свете он рассмотрел форму, в которую был одет Фомич. Он не сразу, но узнал ее: это была форма времен Великой Отечественной войны – уже с погонами. Степа когда-то читал книжку про войну, и в его памяти навсегда остались картинки; кажется, если бы он напрягся, даже смог бы объяснить разницу между полевыми и повседневными погонами и значение цвета канта на них.

– Ну что, мусор, очухался? – Фомич подошел к Степе вплотную. Вблизи этот странный военный совсем не выглядел дружелюбным. – Вспомнил, где был сейчас?

Степа изумленно пожал плечами. Слишком много потрясений испытал за несколько минут. Сейчас он чувствовал себя немного потерянным. Агрессивный тон собеседника неожиданно придал ему уверенности.

– Ты, мужик, о чем говоришь вообще?

– Ты мне, мусор, не тыкай. Мы с тобой не ровня. А говорю я про то, почему ты так щас орал. Я чуть не оглох.

Фомич выжидающе уставился на Степу.

– Сон мне нехороший приснился, – нашелся наконец что ответить Степа.

– Это не сон был, – Фомич вдруг стал совсем серьезным. – Это ты умер и в ад попал. Сутки там провел.

– Мне казалось, что дольше… – Степа почесал голову. Он никогда не был особенно религиозным, но примерно концепцию ада и рая себе представлял хорошо. – Но если я в аду был, то почему мы с тобой сейчас разговариваем? Оттуда ведь не возвращаются. Или это тоже ад?

– Не ад. Ад ты ни с чем не перепутаешь, – хмуро ответил Фомич, и по его ответу Степа понял, что тот почему-то знает, о чем говорит, и что он когда-то тоже бывал… там.

Фомич повернулся к Степе спиной, и он увидел старый автомат ППШ с круглым дисковым магазином-бубном, болтавшийся у него на длинном ремне через спину. Мужик как будто сошел с открытки к Девятому мая, ему не хватало только запеть низким красивым баритоном что-нибудь типа «этот день мы приближали, как могли». Степа хотел что-то сказать, но Фомич перебил его.

– Неча время терять. Идем. Ждут тебя уже.

Степа не понимал, куда идти, и не мог представить себе, кто мог бы его ждать, но сказанные уверенным голосом слова приказа возымели должное действие. За последние семнадцать лет Степа привык, что приказы надо выполнять, несмотря ни на что, и он молча пошел за Фомичом. Через несколько шагов Степа понял: то, что он принял за дальнюю стену колодца, было лишь густой тенью. Они шли по узкому коридору, и скоро бетон под ногами сменился гулкой брусчаткой. Еще пара метров и… Степа обернулся, чтобы проверить, не показалось ли ему, но нет: за его спиной ничего не было, только парк. Они вышли, словно из воздуха, и очутились на гравиевой дорожке большого ухоженного парка. Степа остановился. «Этой чертовщине должно быть какое-то объяснение, – думал он в панике. – Сначала в меня стреляли, потом я где-то был, ну или мне привиделось, что я где-то был, а теперь меня куда-то ведет ветеран Великой Отечественной, который выглядит на шестьдесят, хотя ему должно быть минимум девяносто четыре». Фомич поманил Степу за собой.

– Не останавливайся. Ждут нас. И по сторонам неча глазеть, еще насмотришься.

Степа решил отложить размышления и двинулся за Фомичом. Они прошли пару метров по дорожке парка и вышли на мощеную дорогу. Степе казалось, что он узнает это место. Вот пригорок, на котором должна стоять уродливая стела, вот тут будут трамвайные пути, а справа должна изгибаться Яуза, опутанная мостами и эстакадами Третьего кольца. Но ничего этого не было. Да, Яуза все еще изгибалась, но пригорок был девственно чист. Там, где должен был стоять странный монумент, лишь шелестела трава. Степа испуганно оглянулся по сторонам и оторопел.

Вокруг него, возле выхода из парка, стояли в ряд дома. Тут были и бревенчатые избы, и высокие резные терема, и основательные купеческие каменные палаты, и даже изящные дворцы. Все они теснились вдоль широкой мощеной улицы. Многие из них не заканчивались крышей, но устремлялись куда-то вверх как причудливые архитектурные сталактиты. Чем выше уходили стены таких домов, тем больше они менялись. Изба превращалась в дощатый дом, затем в кирпичный особняк, чьи клетчатые стены терялись наверху в облаках. Колоннады дворцов тянулись на сотни метров, создавая ощущение… корней. Корни, вдруг подумал Степа. Не мертвые сталактиты, а живые корни… Он поднял взгляд и всмотрелся в облака.

Степа напрасно искал на «небе» солнце, пока не понял, что его просто нет. Его не закрывают тучи, это небо было полностью лишено единого источника света. Оно само по себе светилось и мерцало разными огнями, от ярко-красного до приглушенно-фиолетового. Небо опутывали километры странных нитей – электрических и голубых, сверкающих и тихо потрескивающих. Изредка по всему небу пробегали всполохи, и Степа отчетливо слышал стук железнодорожных колес.

Степа перевел взгляд на Яузу. За рекой громоздился причудливый город. Он состоял из странных домов, уходящих ввысь, но он видел невысокие здания с почерневшими верхними этажами или отдельно стоящие терема, соборы и дворцы. Иногда же между домами тянулись пустыри, над которыми высоко в небе нависали их разломанные останки: как будто кто-то лопатой или топором перерубил корень, и один съежился и умер в темноте, а второй застыл над ним мертвым напоминанием. Вдалеке, где-то в районе Лубянки, мутно светилось красное зарево, а за ним… Степа был уверен, что он едва может различить кремлевские башни, но даже если это и были они, их заслоняло монументальное здание собора. Он был так огромен, что как будто бы заполнял собой горизонт. Степа поначалу решил, что он видит тот самый нарядно-расписной собор, который стоит на Красной площади и чье название он никогда не мог запомнить. Только тот храм был маленький и цветной, будто пряничный, и лишь отдаленно походил на эту серую громаду.

Степа раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но Фомич грубо дернул его за рукав.

– Да хватит ужо ворон считать, сказал же тебе – потом насмотришься. Иди! И не останавливайся больше, а то я тебя волоком потащу.

Фомич обернулся и деловито двинулся вперед через улицу в сторону луга. Степа медленно пошел за ним.

У края дороги они остановились, пропуская красивую черную карету с позолоченными вензелями. Карету неспешно тащила очевидно мертвая лошадь. У Степы в этом не было никаких сомнений, сквозь дыру в лошади он видел другую сторону улицы. На козлах сидел молодой человек в щегольской шляпе. При виде Степы и Фомича он вежливо приподнялся, обнажая часть головы, которая еще оставалась на его плечах. На опытный Степин глаз, в молодого человека кто-то стрелял из двустволки, причем из обоих стволов разом. Карета проехала, и Степа вместе с ворчливым спутником продолжили свой путь. За их спинами в противоположную сторону быстро проехал маленький автомобильчик с пребольшущими колесами и скрылся за высокими домами.

Степа послушно семенил за Фомичом через небольшой луг на пригорке. Он понял, что они идут в сторону реки и перекинутого через нее элегантного каменного пешеходного мостика. Степе нравилось идти через луг, ему нравилось дышать запахом травы… И вдруг он остановился как вкопанный. Он не чувствовал никакого запаха, но это было наименьшей из проблем. Степа внезапно понял, что с момента своего недавнего пробуждения он не дышит. Ну, то есть он делает механические вдох и выдох, но исключительно на автомате… его легкие не наполняются воздухом… Степа в панике пощупал себя за руки. Потрогал сначала правую, потом левую, потом схватился рукой за сердце – ничего.

Фомич оглянулся на согнувшегося в приступе страшного кашля Степу, и в глазах его проскользнула жалость.

– Ну вот. Я все думал, когда ты спохватишься. Не волнуйся, мусор, ты просто умер. Сдох то есть. И дышать тебе больше не требуется.

Степа упал на колени. Он смотрел на Фомича непонимающим и жалобным взглядом. Фомич опустился на корточки рядом со Степой и неожиданно ласково, почти по-отечески приобнял его за плечи.

– Так со всеми бывает, кто к нам попадает. Ты вроде бы говоришь и ходишь, но не дышишь. Мозг к этому не сразу привыкает, он пытается тебя убедить, что этого не может быть, что ты сейчас умрешь, но ты не волнуйся. Ты уже умер, и тебе нечего волноваться.

Степа закашлялся еще сильнее, и Фомич снова рассердился.

– Ты это прекращай. Мертвым кашель не требуется, это у тебя «фантомное», – Фомич сплюнул, как будто сложное заморское слово оставило у него во рту неприятный привкус. – Пройдет скоро. Знаешь, когда людям руки там отрезают или ноги… у них потом еще отрезанные конечности болят. Фантомные боли называются, мне профессор объяснял. Вот и у тебя так. Ты не дышишь, стало быть, и кашлять не можешь, но твой мозг тебя убеждает в обратном. Ты его не слушай, много он понимает. Ты умер. И как по мне, так это твое главное в жизни достижение.

Степа поднялся с земли и уставился на Фомича. Но, видимо пристыдившись своей минутной слабости, Фомич резко встал и тотчас отвернулся, но не настолько быстро, чтобы Степа не успел заметить маленькое аккуратное отверстие в основании его черепа. Степа таких отверстий по работе повидал много и отлично понимал, что именно его оставило. Фомич решительно двинулся вперед.

– С тобой уже все случилось, так что можешь больше не думать. Все. Слышал, как боговерующие на похоронах поют: «Идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание?» Вот ты как раз сейчас там. Ни боли, ни страха, ни любви, ни жалости мертвым не требуется, а ты мертвый, привыкай.

Они спускались к Яузе. Фомича явно утомил произнесенный монолог, поэтому они шли дальше молча. Степа же понял, что с ним происходит что-то странное и необъяснимое. В то, что он «умер», конечно, не верил, но, поскольку других объяснений происходящему пока не находилось, решил подождать с расспросами. Рано или поздно он увидит подсказку, схватится за нее, распутает эту странную историю и найдет всему рациональное объяснение. Пока же он решил действовать привычным для себя образом: жить как пассажир автобуса, дело которого сидеть и смотреть в окно, а уж водитель как-нибудь разберется, куда именно его привезти.

Они перешли через Яузу. У парапета набережной нервно прохаживалась изящная барышня в белом подвенечном платье, которое совсем не украшали шесть ножевых ранений. Увидев Фомича со Степой, барышня заметалась, а потом убежала. Фомич покачал головой.

– Говорят, уже двести лет тут мечется, все никак в себя прийти не может.

Степа проводил барышню взглядом, и они двинулись дальше в путь. Оказавшись в городе, Фомич пошел быстрее. Степа послушно следовал за ним, изредка замирая, глядя на причудливые дома или на встречавшихся им все чаще покойников. Если про себя Степа пока не понял, что к чему, то с прохожими все было довольно очевидно.

Почти на всех встреченных им людях были заметны следы насильственной смерти: пулевые и ножевые ранения, следы удушья или огня. Жители этой странной Москвы были каждый из какой-то своей эпохи: от одетых в шкуры угрюмых мужчин до красноармейцев, щеголей XIX века, панков с цветными ирокезами из девяностых и скучных старичков в чиновничьих костюмах неопределяемой эпохи – бессмысленные мелкие бюрократы всегда выглядели более-менее одинаково. Степа вертел головой и поминутно останавливался, вызывая явное раздражение Фомича.

Зайдя за угол, они столкнулись со слоном. Слон, почему-то без бивней, величественно и неторопливо шел в сторону реки, не вызывая ни у кого, кроме Степы, никакого удивления. Он повернул к нему большую голову с морщинистыми ушами, смерил покойного полицейского грустным взглядом и пошел дальше.

– Это что? – спросил оторопевший Степа.

– Слон это! Слон! Ты слона не видел, что ли, никогда?

Фомич явно не был расположен отвечать больше ни на какие вопросы, и Степа решил не настаивать, но на всякий случай запомнил себе слона на будущее.

Они шли, проходя через площади и сворачивая в узкие переулки, и было непонятно, где же именно они идут. Причудливая архитектура каждого места лишь изредка подбрасывала Степе какие-то подсказки: вот дом, который он помнил – значит, где-то в районе Таганки. Но это один дом, а все остальные откуда?

Фомич еще раз свернул за угол и вышел на широкую улицу. Быстрыми шагами Степа догнал его. Старик стоял перед высоким теремом. Степа тоже остановился и замер. Никогда, даже в детстве на картинках из русских сказок, он не встречал ничего подобного. Резной терем нависал над ним своей громадой. Складывалось ощущение, что если поначалу зодчий еще как-то держал себя в руках и строил классический княжеский терем, то потом что-то пошло не так и он решил «гулять, так на все». На фасаде терема были видны бесчисленные «красные» окна, высокие и вытянутые, с цветистыми витражами. Каждый следующий этаж был выкрашен в новый яркий цвет и богато оформлен балкончиками и прочими излишествами. По бокам к небу возносились тонкие башни-смотрильни всех цветов радуги, украшенные со всех сторон.

На первом этаже виднелась крошечная дверка, забранная тяжелой чугунной решеткой. Очевидно, она предназначалась для каких-то хозяйственных нужд. Вход же в терем начинался длинной лестницей, ведущей на высокое крыльцо. Перед лестницей замерли двое сурового вида мужиков в красных кафтанах стрельцов. Бердышами они закрывали вход.

Фомич остановился перед стрельцами и почтительно снял форменную ушанку. Степа замер рядом.

– Вот, привел. Как приказано. К царевне привел новенького.

Стрельцы молча расступились, поднимая тяжелые бердыши. Степа вслед за Фомичом начал подниматься по лестнице к крыльцу.

Глава 4. ТЕРЕМ. Москва. 1883 год

Васька очень ждал торжеств по случаю дня коронации императора Александра III. Ему, как и большинству людей, которых он знал и с которыми общался, на императора было наплевать, но среди воров-карманников последние недели только и разговоров было о предстоящих гуляниях. Говорили, что на площади перед храмом Христа Спасителя покажут удивительное зрелище, новое изобретение – «электрические свечи», которые без огня гореть могут. Ваське было любопытно посмотреть на диковинку, но ждал он этого дня не из-за волшебных ламп. Вокруг собора соберется толпа москвичей, как Васька знал наверняка, а там, где толпа, там и добычи легкой много. Вместе со своими друзьями Васька не пропускал ни одного святочного или иного гуляния – тут и часы можно стянуть, и монетки, а если повезет, так и бумажник с кредитными билетами. Часы и другие брюлики Васька потом носил на Хитровку, а деньги делил с мамкой. После того как отец их вдвоем пару лет назад выгнал, мамка пошла в девки, получила желтый билет и теперь работала в доме терпимости у Серпуховских ворот. Там же они с Васькой и жили. Но мамкиных денег было мало, и Ваське было велено помогать. А как в таком возрасте еще поможешь?

Васька ускорил шаг. Он уже шел по набережной и хорошо видел впереди недавно освященный белоснежный храм, к которому стекались со всех сторон толпы горожан. Васька даже залюбовался храмом, так непохожим на большинство других столичных соборов. Но любоваться времени не было. Тощий и низкий для своего возраста, Васька нырнул в толпу. Он помаленьку протискивался вперед, туда, где стояли какие-то люди в костюмах и шляпах, и один из них громко говорил что-то торжественное. Толпа слушала речь, а Васька между тем обшаривал чужие карманы. Он сумел вытащить у одного молодого щеголя часы, а у какой-то мамзельки из сумочки – свернутые в трубочку кредитные билеты. Неплохо, а ведь вечер только начался. Васька поглядел по сторонам и решил двинуться через толпу в сторону моста через Москву-реку. Он почти дошел до края толпы, когда по площади прокатился восторженный вздох и все пространство вокруг залил яркий свет, подобных которому Васька в своей жизни не видывал.

И в этом ярком свете господин с багровым лицом отчетливо увидел Васькину руку в кармане своего засаленного сюртука. Огромная лапища мгновенно сомкнулась на Васькиной тонкой шее.

– Что это ты, паскудник, творишь?!

Господин волок Ваську в сторону реки, с легкостью продираясь сквозь толпу. На них никто не обращал внимания, все были полностью поглощены чудесными фонарями. Васька чувствовал, что задыхается, но господин и не думал разжимать свою лапищу. Он выволок Ваську на мост. Кажется, он и не собирался его убивать, просто хотел напугать, но вышло иначе. Васька дернулся, пытаясь из последних сил сбежать, господин инстинктивно сжал руку еще сильнее. Васькина шея не выдержала и хрустнула, и он беспомощной тряпочкой повис на руке господина с багровым лицом.

Господин от неожиданности остановился и побледнел. Одно дело поймать карманника, совсем другое – убить мальчишку. По нынешним временам его за такое никто по голове не погладит, а осудят и посадят в острог. Господин огляделся – на него все еще никто не обращал внимания. Он быстрым шагом подошел к парапету моста и швырнул тело мальчишки как котенка в темную реку. Авось не найдут. Ну а если найдут, он уже будет далеко. Течение подхватило Васькино тело. Скоро оно прибьет его в трубу, коих в реку выходило множество, где его найдут крысы. А люди не найдут.

Они взбирались, казалось, целую вечность, но наконец Фомич и Степа очутились перед цветной деревянной дверью. Фомич почтительно толкнул дверь, и вслед за ним Степа вошел в просторный зал. Десятки узких окошек с витражами пропускали сюда теплый цветной свет. У дальней стены стоял высокий резной деревянный трон.

Как только Фомич со Степой вступили в зал, гул десятка одновременно говорящих голосов моментально смолк, слышны были лишь звуки их шагов. Степа оторопело оглядывался: по обе стороны от трона стояли люди. Пока они шли к терему, он уже успел обратить внимание на необычных жителей, но не был готов увидеть столь разношерстную толпу.

Десятки или даже сотни самых необычных людей. Здесь были монгольские лучники, шведские и немецкие рыцари, щегольски одетые молодые дворяне в высоких цилиндрах, гимназические преподаватели в сюртуках, пара бояр в высоких бобровых шапках, мужчины и женщины в костюмах, кажется, всех возможных эпох, от древней Руси до настоящего времени. Степа только мотал головой в изумлении, поминутно задерживая взгляд то на одном, то на другом необычном члене здешнего общества.

Вот, опираясь на булаву, стоит дружинник в кольчуге. Рядом с ним, прислонившись к декоративной колонне, стоит немецкий рыцарь в броне. Позади них переминается с ноги на ногу нервная женщина лет сорока, одетая в модное в тридцатые годы платье, в руке у нее тоненькая сигарета в перламутровом мундштуке. Чуть поодаль теснятся несколько священников в хмурых подрясниках, стоящий рядом с ними епископ в парадном облачении выглядит как павлин в окружении воронов.

Подходя вслед за Фомичом все ближе к резному трону, Степа заметил людей, очевидно попавших сюда даже из его времени. Какие-то ребята в джинсах и свитерах, девочки с прическами из восьмидесятых в коротеньких платьях с леопардовым принтом. Солидный мужчина в малиновом пиджаке только что спорил с польским крылатым гусаром, а за ними о чем-то шушукались две молодые девушки в одинаковых старомодных костюмах горничных.

Прямо перед троном Степу и Фомича встретил сухощавый старичок в аккуратном костюме, с аккуратной прической и аккуратным пулевым отверстием в основании черепа. Отверстие Степа успел рассмотреть, пока старичок, стоя вполоборота к пришедшим, о чем-то спорил с человеком в генеральской форме с золотыми эполетами. Белизна его бакенбард приятно оттеняла синеву лица, а на толстой генеральской шее был туго затянут алый шелковый шнурок.

Старичок прекратил спор, повернулся к ним и снял пенсне. Он улыбнулся и протянул Степе руку.

– Очень приятно, молодой человек. Позвольте представиться: я – профессор Московского университета Антон Андреевич Вознесенский. Покойный. К вашим, так сказать, услугам.

– Степа, – растерянно ответил он и тут же поправился: – Майор Корнеев, Степан Викторович.

– Так вот, Степан Викторович… позвольте я буду называть вас Степой? В конце концов, у нас немалая разница в возрасте да и в, гхм, социальном положении.

Степа даже не обиделся (или не понял) и кивнул. Фомич остался у подножия трона, и профессор Вознесенский, ни на секунду не переставая говорить, увлек Степу за собой.

– Понимаете ли, Степа, мы давно ждем вас. Весь город только о вас и говорит, но вы, конечно, пока этого не понимаете. Вы ведь важная особа. Я полагаю, Фомич мало что смог объяснить вам, он человек неразговорчивый, но мы все мигом исправим. Позвольте лишь сначала представить вас царевне.

И Степа понял, что он так увлекся разглядыванием разношерстной публики, что ни разу даже не посмотрел на трон. Он поднял глаза. С трона на него смотрела девушка восточной внешности, нет, наверное, девочка лет шестнадцати. Она обладала тем удивительным типом красоты, когда кажется, что человек сделан из фарфора, и если в его сторону даже подышать неудачно, то он вдруг покроется трещинами и рассыплется на маленькие осколки.

Черные волосы ее были убраны в аккуратную косу, тонкие черты лица и миниатюрный носик лишь подчеркивали красоту ее по-настоящему огромных миндалевидных глаз. Голову девочки перехватывал тоненький серебряный обруч. Общую картину портила лишь длинная ровная рана на смуглой шее.

Девушка смотрела на Степу с любопытством и ожиданием.

– Здравствуй, Степа.

Звонкий голос царевны окончательно развеял у Степы все сомнения относительно ее возраста, она была еще подростком. Почему-то от этого он почувствовал себя немного легче и даже улыбнулся. Если бы Степа видел себя тогда со стороны, он вряд ли решился бы на улыбку, но зеркало ему в тот день еще не встретилось, и он улыбался, полагая, что производит на Царевну самое что ни на есть положительное впечатление. Царевна и правда улыбнулась. В конце концов, она была настоящей принцессой, а значит, ей не подобало указывать своим подданным на недостатки их внешности.

– Степа, позволь представить тебя нашей повелительнице, царевне Хутулун.

Хутулун еще раз благосклонно улыбнулась Степе и кивнула профессору. Наверное, всему виной был ее возраст, но Степе казалось, что царевна изо всех сил старается сохранить серьезный тон и не расхохотаться. Вот и сейчас она обратилась к нему подчеркнуто официально, хотя Степа был готов поклясться, что из-за ее вежливых слов рвется озорная улыбка.

– Прежде чем я скажу тебе, зачем я позвала тебя, я позволю профессору Вознесенскому ответить на вопросы, которые у тебя уже есть. Наверняка профессор захочет также рассказать вкратце о нашем мире, куда ты попал, я знаю, ему такие лекции всегда доставляют особое удовольствие.

Профессор и правда, услышав слова принцессы, приосанился, принял серьезный вид и надел пенсне. Тон его сразу стал чуть более официальным.

– Позвольте мне, дражайший Степан, для начала осведомиться: какой вопрос сейчас занимает вас больше всего?

Степа совершенно не ожидал, что разговор примет такой оборот и выпалил первую пришедшую в голову мысль: – А откуда тут слон?

Профессор Вознесенский наклонил голову и удивленно посмотрел на Степу поверх пенсне. Где-то за его спиной раздалось приглушенное хихиканье.

– Слон? Простите, Степан Викторович, я не ослышался? Вас интересует именно слон?

Сдавать назад было уже поздно, и Степа решил позориться до конца.

– Ну да. Мы его встретили по дороге. Откуда тут слон?

Вознесенский уступил. В конце концов, объяснял он себе, Степан Викторович пережил шок, странно ожидать от него вменяемого поведения…

– Слон был подарен царю Ивану IV, который, наверное, известен вам как Иван Грозный, персидским шахом. Шахом Тахмаспа, но возможно, что и Аббасом. Историки не могут установить этот факт достоверно. Слон был привезен в Москву вместе со своим братом в дар царю. С ними был прислан дрессировщик, чтобы ухаживать за животными. Выехали в Москву два слона, но доехал, к несчастью, только один.

Степа не слушал профессора. Вопрос про слона, как правильно догадался Вознесенский, был какой-то странной инстинктивной реакцией его погибшего мозга. На самом же деле Степу занимал совсем другой вопрос.

– Царю понравился слон, он играл с ним и, как пишут источники, любил резать ему лоб острым кинжалом. Но потом в Москве случилась чума, и царю донесли, что именно слон виноват в моровом поветрии и что с ним болезнь пришла в столичный город.

Профессор оглядел собравшихся, которые заскучали во время его короткой лекции.

– Первым убили арапа, ухаживавшего за слоном. – Вознесенский еще раз посмотрел на слушателей. – Мохаммед, ты ведь тут?

Откуда-то из-за спин высоких бояр вперед протиснулся смуглый юноша с приветливым лицом. Черные волосы слиплись у него от крови в том месте, где опричники царя раздробили ему череп древками бердышей.

– Тут я, тут.

Мохаммед подошел ближе к трону и обратился теперь к Степе.

– А потом они убили слона, отрезали его бивни и принесли царю. Нам было грустно умирать, мы со слоном полюбили этот город… Но царь положил мне слишком хорошее жалованье, другие слуги не хотели, чтобы какой-то «черномазый басурманин» получал больше, чем они…

Рассказ о таком понятном и таком грустном финале даже отвлек Степу от его размышлений. Удивительно, как могли меняться декорации или обстоятельства, но как неизменна оставалась человеческая природа, заставляющая людей губить чужие жизни. Даже не ради наживы, а просто из зависти. Такая система моральных координат была Степе понятна, за годы службы он встречал подобных историй десятки.

Вознесенский нетерпеливо кивнул Мохаммеду, как бы давая ему знак, что разговор окончен и пора бы ему отойти от трона. Он раздраженно повернулся к Степе.

– Ну, когда тайна слона вам объяснена, может быть, у вас есть какие-то еще вопросы?

Степе даже почудилась издевка в словах покойного профессора.

– Где я? Что это за место? – уже задав вопрос, он вдруг понял, что не очень хочет знать ответ. Точнее, хочет, но только при условии, что ответом будет вменяемое объяснение и что профессор не будет валять дурака и рассказывать, что Степа «умер»… Степа смотрел на Вознесенского с некоторой сдержанной надеждой.

Профессор Вознесенский еще раз откашлялся и повернулся к собравшимся в зале, как будто бы собираясь отвечать не лично Степе, а сразу всем. Так оно и было, в профессоре проснулись его прежние университетские привычки, и вместо простого ответа Степа приготовился выслушать обстоятельную лекцию.

– Знаете ли вы, Степа, что такое подсознание? Как учили нас профессора фон Гартман и Юнг, это часть нашего сознания, ведущая фактически самостоятельное существование. В подсознании мыслительные или рефлекторные процессы идут совершенно без участия нашего с вами сознания, – он сделал паузу, чтобы Степа мог прочувствовать важность момента, и продолжал: – Подсознание есть не только у людей, оно есть и у городов.

Слова профессора Вознесенского обволакивали Степу и убаюкивали его. Он почувствовал неожиданное спокойствие, хотя до сих пор пока ничего из его ответа не понял.

Профессор продолжал:

– С момента, когда первый человек вырыл свою примитивную землянку на берегу реки и решил, что место это ему нравится и уходить отсюда он больше не собирается, вокруг него начинает расти город. Город не как привычное нам название населенного пункта, а город как явление метафизическое. Город – это не здания, город – это люди. А люди живут вместе, и каждый день они испытывают острые эмоции: любовь, жалость, ненависть, отчаяние, счастье. Эти эмоции никуда не деваются, из них строится мир городского подсознания. Здесь живет история города, его страхи и его воспоминания. Они копятся тут веками…

Степа вспомнил странные дома, мимо которых они проходили по дороге к терему, и перебил профессора:

– А эти дома, они… это корни?

Вознесенский сначала нахмурился, недовольный тем, что его перебили, но потом снова расцвел.

– Как точно замечено! Именно так, корни. Исторические корни. Люди одушевляют дома, для них дом становится понятием, сопряженным со счастьем, с покоем или, напротив, с горем и болью. Как бы то ни было, дома пропитываются нашими чувствами и перестают быть банальным штабелем стройматериалов. Чем дольше дом стоит в одном месте, чем дольше люди живут в нем, тем глубже его корни проникают сюда – в подсознание города, в Подмосковие. Логично предположить, что такие пространства есть под каждым городом на планете, но это лишь моя теория. Вы понимаете, Степан, в вопросах путешествий мы здесь несколько ограниченны.

Профессор Вознесенский пристально посмотрел на Степу, а затем обвел взглядом всех собравшихся. По старой привычке, казалось, он ищет студентов, воспользовавшихся его лекцией, чтобы вздремнуть. Но в зале никто не спал, напротив, все довольно внимательно следили за профессором и Степой. Может быть, даже больше за Степой, по крайней мере, ему самому казалось именно так.

– Как я говорил, люди одушевляют дома, делают их живыми. И город становится живым, как становится живым улей благодаря разуму тысяч пчел, живущих в нем.

– А вы тогда кто?

Степа хотел удержаться и не перебивать, но он испугался, что если не остановить профессора, то он будет говорить бесконечно, и тогда Степа просто заснет. Вознесенский поморщился.

– Мы – все мы – забытые души. Потерянные. Вот вы, Степа, наверняка знаете о древней традиции класть умершим монеты на глаза? Древние греки верили, что этими монетами покойные расплачиваются с Хароном. С перевозчиком, который должен был перевезти их через реку Забвения из мира Живых в страну Мертвых. Древние греки были очень умны, очень! Конечно, никакого Харона не существует, но сам принцип они угадали верно. После смерти душа человеческая должна быть формально передана царству мертвых. Человечество знает об этом, это знание заложено в нашем ДНК, и именно поэтому обряды погребения существуют у всех племен мира. Погребенный мертвец передан, так сказать, вышестоящей инстанции. Из чего следует, что непогребенный покойник…

Степа уже не слушал. Он отчаялся и понял, что Вознесенский несет всю ту же ахинею, что и Фомич, просто другими, более красивыми и еще менее понятными словами. Не слушая профессора, он начал оглядываться по сторонам. Вознесенский продолжал:

– …ждем Страшного суда. Если мертвые, которых похоронили по всем правилам, сразу узнают о своей дальнейшей судьбе и отправляются в Ад или Рай, то мы вынуждены томиться в прихожей. И нет, отвечая на ваш незаданный, но очевидный, вопрос, – это не Чистилище. Чистилище подразумевает возможность изменить, так сказать, свой статус. Попасть ценой дополнительных усилий в Рай. Мы такой возможности здесь не имеем, тут можно только ждать. И мы ждем. Всех нас кто-то убил и как-то спрятал, кого-то утопили в Москве-реке, кого-то замуровали, спрятали в канаве, закопали в парке или расчленили и скормили собакам, как вот отца Валериана.

Тут Вознесенский приветливо помахал рукой одному из священников, стоявших при входе в зал, и Степа с ужасом увидел деталь, почему-то ускользнувшую от его взгляда: один из священников держал на согнутой руке голову. Голова была обглоданная, с запекшейся кровью в длинных седых волосах. Очевидно, это и был отец Валериан, о котором говорил профессор, потому что он весело подмигнул оторопевшему Степе.

Степа помотал головой. Нет, он не будет отвлекаться. Пока профессор Вознесенский рассказывал ему про подсознание и царство мертвых, в голове у него родилась спасительная мысль.

Он понял: да, в него стреляли, но он не умер, а впал в кому.

И все безумие последних часов есть не что иное, как галлюцинация. Он в коме, и все это ему видится. Степа когда-то читал в одной бесплатной газете, что людям в коме кажется, будто они попали в лабиринт, и те, кто из него выбираются, приходят в себя. Ну а все остальные так до конца жизни и бродят по глубинам своего подсознания. Эта мысль успокоила Степу. Раз все происходящее – лишь плод его больного подсознания и он в лабиринте, значит, надо просто найти из него выход, и все будет хорошо. А пока он подыграет своему воспаленному воображению и, может быть, усыпит его бдительность. Степа решительно повернулся к Вознесенскому.

– А вы, профессор, как здесь оказались?

Вознесенский разулыбался и чуть не замурчал от удовольствия. Степа только сейчас обратил внимание, как похож на большого важного кота этот пожилой ученый. Вознесенский ждал, чтобы Степа спросил его об обстоятельствах его безвременной кончины, и был доволен таким вопросом.

– Как хорошо, что вы спросили меня об этом, дражайший Степан. Дело в том, что после прихода советской власти в мою квартиру подселили соседей. В целях моего воспитания было решено селить ко мне исключительно благонадежные рабочие элементы. И вот в моем скромном жилище появились двое рабочих и колхозник, присланный в столицу на курсы по повышению квалификации. Что-то связанное с животноводством, впрочем, я до конца так и не понял. Четвертым моим соседом стал неожиданно тоже профессор, только бывший. Из университета его выгнали как неблагонадежного – он был поповским сыном, – тут профессор приостановился, снова снял пенсне и привычным движением вытер совершенно сухой лоб. – Мы сдружились с ним и проводили вечера в разговорах и научных дискуссиях, что в конечном итоге и сгубило меня. Товарищ от животноводства донес на меня в органы, приписав антисоветскую пропаганду. На меня! Я приветствовал революцию, я видел в ней торжество человеческого духа. Я ждал научного расцвета, когда отсутствие религиозной и государственной цензуры даст возможность таким ученым, как я…

Вознесенский осекся. Неприятные воспоминания захлестнули его. После небольшой паузы он продолжал уже более тихим голосом:

– Меня расстреляли в 1937 году на Бутовском полигоне вместе с сотнями других невинно оклеветанных людей. Когда экскаваторы начали копать рвы, мое тело, лежавшее сверху на куче, кто-то неудачно задел, и я покатился в канаву… Меня не заметили, и тело мое не перетащили в общую могилу, а завалили землей и… и вот я здесь. Неупокоенный мертвец в обществе таких же, как и я.

В зале повисла неловкая тишина. Профессор откашлялся и повернулся к Степану, которого там уже не было.

Пока все внимательно слушали профессора, Степа шаг за шагом тихонько пятился к двери и, когда взгляды всех в зале обратились на него, резко развернулся и бросился бежать. На крыльцо, бегом вниз по лестнице через три ступени… Он легко перепрыгнул сомкнутые бердыши стрельцов и исчез за поворотом.

Фомич, не говоря ни слова, вплотную подошел к профессору Вознесенскому и выжидающе посмотрел на него. Тихонько ругаясь, профессор подставил лоб и получил от старика крепкий щелбан.

– Я не понимаю, Егор Фомич, не понимаю, как тебе удалось предсказать его побег!

Фомич лишь хмыкнул и пожал плечами. Он повернулся к царевне.

– Государыня, прикажете догнать и вернуть?

Царевна посерьезнела. От веселой девушки, которая несколько минут с интересом наблюдала за происходящим с высокого трона, не осталось и следа. Она сдержанно улыбнулась Фомичу, но сквозь улыбку пробивалось беспокойство. Царевна прикусила губу и задумалась. Наконец она, кажется, приняла решение.

– Догони его, Фомич, но не возвращай. Просто пригляди за ним. Я думаю, он сам к нам вернется.

Глава 5. Москва. 1606 год

Гося с трудом втиснулась в маленький сундучок. Места тут отчаянно не хватало, но мать практически насильно запихнула девочку, крепко прижав сверху крышку. Обычно в сундучке лежало для нее постельное белье. Это был красивый резной сундучок, которым Гося очень гордилась: на нем были искусно вырезаны разные смешные звери. И вот теперь ей приходится в нем прятаться. Госе было очень страшно. Скрючившись, она старалась дышать потише, чтобы получше слышать, что происходит снаружи.

Отец и брат еще не приехали, и Госю в ночи разбудила мать. Точнее, Гося проснулась сама от оглушительного звона колоколов. Мать в ночной рубахе вбежала в Госину комнату и велела ей немедля одеваться. Гося выглянула в окно и увидела, что вся Никольская, где стоял их дом, забита людьми. Мужики с саблями, топорами, вилами и факелами бежали в сторону Кремля. Громко и страшно били колокола. Кто-то кричал: «Бей ляхов!», «Секи ляхов!» Мать силой оттащила ее от окна. Она металась, не понимая, что им делать и куда бежать. Выходить на улицу, в толпу? Об этом нельзя было даже и думать. Слуги как будто растворились, оставив нараспашку все двери. В конце концов мать сказала, что они спрячутся. Надо переждать до утра, а утром они попробуют сбежать из Москвы. Может, им удастся найти экипаж, мать заплатит любые деньги, чтобы их отвезли обратно в их имение под Варшавой.

Гося дрожала. На улице все еще кричали люди и страшно били колокола.

Этой теплой майской ночью москвичи спешили в Кремль убивать царя. Точнее, по большей части они думали, что идут царя, наоборот, защитить от проклятых литовцев, которые его сгубить решили. Но у боярина Шуйского, который руководил мятежом, были совсем другие планы, и уже через несколько часов тело царя Дмитрия, которого заговорщики называли самозванцем Лжедмитрием, потащат волоком по Красной площади в сторону Вознесенского монастыря. А еще чуть позже толпа будет глумиться над его трупом, и один из бояр воткнет в рот мертвому Лжедмитрию дудку со словами: «Долго мы тешили тебя, обманщик, теперь ты нас позабавь!» Всего этого маленькая Гося не знала и знать не могла. Она никогда прежде не думала ни о боярах, ни о москвичах, ни тем более о царе. Ее уютный мир состоял из мамы и кукол, которых заказал для нее в далекой Франции папенька. Из уроков пения и чтения, из прогулок с маменькой по саду и няниных плюшек.

В доме загрохотали сапоги. Гося слышала, что они приближаются, и молилась, чтобы маменька успела спрятаться. Но по страшным крикам она поняла, что маменьку схватили. Гося не понимала и не знала, за что именно их хотят убить, что они с маменькой сделали этим страшным людям. Она хотела вылезти из своего сундучка и объяснить им все, рассказать, что они хорошие и не нужно их обижать. Но что-то остановило ее. Маменька очень строго наказала не вылезать, пока она сама не откроет крышку сундука. И Гося послушно сидела и слушала, как под звон колоколов толпа грабит их дом, насилует и убивает ее маму, графиню Марысю Страхальску. Она вылезла только тогда, когда дым подожженного дома заполнил сундучок и находиться в нем стало совершенно невыносимо. Гося выбежала из горящей комнаты – тело матери заволокло дымом, так что хотя бы от этого впечатления судьба избавила ее.

В ночной рубашке девятилетняя Гося Страхальска выскочила на залитую кровью Никольскую. Рядом полыхали дома, на улице лежали тела, и Гося узнала многих знакомых и соседей-поляков, тоже приехавших в Москву на торжества по случаю царской свадьбы. Не разбирая дороги, Гося побежала. Все так же страшно звонили колокола, и толпа кричала: «Режь ляхов!» Гося бежала. Ее заметили, и по звуку погони и окрикам она поняла, что за ней вслед бегут. Толпа непременно нагнала бы девочку, ведь в девять лет трудно бегать быстрее взрослых мужчин, но тут из-за толпы выехал всадник. Одним ударом сабли он отрубил Госину голову. Она не знала, но всадник сделал это из сочувствия. Он не хотел, чтобы толпа надругалась над ребенком. Вместе с другими убитыми этой ночью поляками тело Госи бросили в яму без креста и погребения.

Как все-таки мало остается от человека после смерти, грустно думала Лиза. Она закончила складывать Сонины вещи в картонную коробку. Несмотря на то что сестры были одинакового телосложения, Лиза никогда бы не смогла забрать, а уж тем более носить вещи сестры. Нет, она снесет все ее красивые платья в «Лавку радостей», чтобы их носил кто-то другой, кто не знал Соню.

Лиза скрепила последнюю коробку скотчем и села на кровать. Она разобрала все Сонины вещи по коробкам: одежду, косметику, книги и посуду. Вся жизнь самого дорогого для нее человека была собрана в бессмысленные картонные коробки из «Леруа Мерлен», аккуратно расставленные на паркетном полу. Фотографии и сувениры, магнитики из путешествий Лиза, конечно, никому не отдаст. Она принесет их с собой домой и будет смотреть, перебирать вещи, пытаться вспомнить и никогда не забыть живую Соню.

Оставалось убрать квартиру, и Лиза может идти домой. Почему-то эта мысль привела ее в ужас. Как будто если она уйдет из этой пустой съемной квартиры, то наконец окончательно потеряет свою Сонечку. Убираться было необязательно, Лиза совершенно ничего не должна была хозяйке квартиры. Она на секунду даже подумала, что вообще-то надо было бы забрать у нее залог, который годом раньше оставила, въезжая сюда, Соня. Но потом одернула себя и застыдилась. Брать Сонины деньги нельзя. И уйти из квартиры, не убрав ее, тоже нельзя. Это будет предательством сестры, всегда старавшейся держать дом в идеальном порядке. Лиза огляделась – убирать, если уж совсем честно, было особенно нечего. Никакой пыли, никакого мусора, а теперь и никаких разбросанных вещей. Пятна зеленки на кухне Лизу удивили, но они были уже старыми, и оттирать их она не собиралась.

Лиза поднялась, сходила в прихожую, вытащила из сумочки сигареты и закурила. Вернулась обратно в комнату и легла на постель, шумно выдохнув в потолок облако неприятного дыма. Вдруг вспомнила, что Соня никогда не разрешала ей курить дома, и быстро вышла на балкон.

Лиза курила и смотрела на черное небо над Сити. Свет города мешал ей разглядеть звезды, и от этого Лизе становилось только грустнее. Она вспомнила вчерашнюю ссору с матерью: сразу после похорон мать попыталась сначала уговорить, а потом заставить ее вернуться домой, в Саратов. Там безопаснее. Как будто в Саратове пешеходы не гибнут под машинами, сердилась Лиза. Что я там делать буду?

Вся ее жизнь, точнее, все, что для нее было важно в жизни, сейчас сошлось в неприятной и шумной Москве. Ну как это все вдруг бросить? Они с мамой разругались. Некрасиво и громко, так, что на них стали оборачиваться прохожие. К тому же прямо у входа на кладбище, прямо в двухстах метрах от Сони. Лизе было стыдно и неприятно вспоминать эту ссору. Она понимала мамино желание спрятать ее в сумку как кенгуренка, но она отказывалась считать себя кенгуренком. Она взрослая женщина, у нее есть карьера, дом, пусть не собственный, пусть съемный, но свой угол в мире. У Лизы не было молодого человека, но вполне сознательно – ей не хотелось отвлекаться, ей хотелось сосредоточиться на работе, она трудилась архитектором в маленьком бюро и вполне обоснованно рассчитывала уже в самом ближайшем будущем серьезно продвинуться и начать зарабатывать настоящие деньги. Лиза выкинула бычок с балкона. Это был маленький акт агрессии против бессмысленного и чужого ей города. Выкинула и опять застыдилась своих порывов. Соня бы так никогда не поступила.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, Лиза пошла за пылесосом. Механическая физическая работа всегда помогает от тоски, она это знала или, точнее сказать, на это надеялась. Лиза отодвинула кровать подальше от стены, чтобы пропылесосить за ней. Из щели, возникшей между кроватью и стеной, выпал тоненький iPad. Лиза его прежде не видела. Она подняла планшет и уселась с ногами на кровать, чтобы подробнее его изучить. Сонин пароль она знала, он никогда не менялся – iPad был девственно чист. Почта не настроена, никаких фотографий, никакой музыки. Его, наверное, подарил Соне ее таинственный поклонник, подумала Лиза. Она все еще немного обижалась на сестру за то, что она не познакомила ее с этим загадочным мужчиной, который в самом буквальном смысле слова свел Соню с ума. Лизе не терпелось увидеть его именно потому, что ей хотелось понять, как же выглядит тот, кто сумел прорвать мощную оборону, которую возвела вокруг своего сердца Соня.

Ах нет, одно приложение она все-таки успела поставить. Лиза нажала на значок «ВКонтакте», на котором отображалось два непрочитанных сообщения. Какие-то левые вопросы по работе, Лизе совершенно неинтересные, и она пролистала Сонины чаты дальше. И вот. Вот он. Какое дурацкое имя – Антон!

Лиза начала пролистывать сообщения и зачиталась их перепиской. Ее строгая и собранная сестра ставила в сообщениях Антону столько сердечек, что Лиза на секунду даже подумала, что iPad, наверное, чей-то чужой. Ну не может же так человек меняться от… и слов «от любви» ей не захотелось произносить даже про себя. Ну вас!

Она читала переписку с самого начала – несколько недель трогательных и искренних посланий двух влюбленных. Слова нежности, планы на вечер, соблазнительные глупости и даже фотографии – их Лиза пролистывала, не рассматривая. Но вдруг диалог прекратился. Лиза листала и листала, но все, что она видела, были сообщения от Сони: Антон, где ты? Почему ты не отвечаешь? Что случилось?

Волна ярости и ненависти накатила на Лизу. Она собралась и решительно начала печатать сообщение: «Антон, мы не знакомы с вами, и я не знаю, почему вы перестали отвечать моей сестре. Надеюсь, у вас на то были веские основания. Мне очень жаль сообщать вам, но Соня трагически погибла. Ее сбила машина, когда она возвращалась домой. До свидания. Лиза».

Она яростно стукнула по экрану пальцем, и сообщение отправилось. Пусть теперь мучается, пусть страдает, что бросил девушку в день ее смерти. Так ему и надо. Лиза заплакала. От горя. От бессилия. От чувства всепоглощающего одиночества.

* * *

Гибридный Mercedes S-класса бесшумно проглатывал километры Новорижского шоссе. Игорь Валерьевич сам выбрал машину, она существовала в единственном экземпляре и была изготовлена для него в ателье Brabus. Не из заботы об экологии и уж тем более не из желания сэкономить на топливе – вот уж была бы смешная мысль для хозяина нефтяной империи. Нет. Он просто искал абсолютной тишины. Вся его жизнь за редчайшими исключениями проходила отныне в тишине. Это правило знали все его сотрудники, и даже сейчас, несмотря на поднятую перегородку, водитель старался дышать потише, чтобы не помешать размышлениям Игоря Валерьевича. А ему было о чем поразмышлять.

Впервые за несколько лет Игорь Валерьевич чувствовал радостное возбуждение. Он жил в предвкушении. Это было настолько забытым для него чувством, что поначалу он даже испугался. Он давно разучился чего-то хотеть. В его жизни не было места ни желаниям, ни мечтам – не было вещи, которую он не мог бы купить, не было ничего, что было бы ему недоступно. Он не знал, сколько именно у него теперь денег, но зато отчетливо осознавал свою власть. Из секретаря, смиренно носившего портфель за руководителем, он превратился в самого могущественного человека в стране. Практически всесильного. После руководителя, конечно. Когда-то, когда Игорь Валерьевич еще читал газеты, он прочитал статью о том, что у богатых людей происходят необратимые изменения в биохимии мозга – он перестает легко реагировать на удовольствия, перестает вырабатывать нужные гормоны. С каждым разом он требует все больших и больших наслаждений, чтобы почувствовать себя хотя бы чуточку счастливым. Порог удовольствия поднимается и поднимается, пока мозг окончательно не застывает в жесткой оболочке, которую уже ничто не может пробить.

Игорь Валерьевич помнил еще времена, когда он стремился покупать вещи и радость обладания ими была действительно радостью. Это были времена, когда он еще искал новых впечатлений. А теперь у него были женщины, у него были дома и машины, все, что можно купить за деньги, но радость притупилась, и он начал искать новые смыслы жизни. Игорь Валерьевич открыл для себя новое наслаждение – власть. Он победил всех своих врагов и получил то, к чему стремился – практически полный контроль над всеми. Одно его имя внушало ужас любому жителю великой страны, и никто не мог позволить себе противостоять ему. Это было приятно. Но и это чувство прошло. Игорь Валерьевич оказался наедине с самим собой в безвоздушном пространстве ледяного космоса. Ему нечего было больше хотеть. Хотя…

Он никогда не признается в этом никому, даже себе, но у Игоря Валерьевича была одна потаенная и не до конца осознанная мечта. В тиши освоенного им космоса его иногда терзало чувство острой нелюбви. Мир вокруг очень ярко, выпукло и показательно любил его. Газеты и журналы писали о нем с восхищением, телеведущие даже имя его произносили с большой буквы. Власть Игоря Валерьевича над капризным миром медиа была абсолютной – по щелчку его пальцев могло закрыться любое издание, посмевшее оскорбить его. Пожелай он, и любой федеральный телеканал заполнит сутки эфирного времени восхвалением его личных и профессиональных качеств. И это было хорошо и правильно, но как-то отчаянно недостаточно. Как некрасивый богач, купивший внимание красивой и недоступной простым смертным женщины, Игорь Валерьевич остро понимал, что его любят за деньги. Из страха. Ради выгоды. Что любовь к нему симулируют, а ему так хотелось, чтобы хотя бы один человек полюбил его по-настоящему.

Он поморщился и отогнал от себя эту мысль.

Наверное, он мог бы захотеть сам стать Руководителем, но какой-то странный врожденный инстинкт запрещал ему даже думать об этом. Даже мысль о том, чтобы самому занять Место, казалась ему богохульством. Сам того не осознавая, он подошел к черте, отделяющей его от абсолютного безумия, и тут появился Он. Его спаситель. Его надежда.

Игорь Валерьевич, воплощение серьезности, человек, который даже мысленно обращался к себе исключительно по имени-отчеству, сейчас трепетал от предчувствия встречи с Ним. Ведь он пообещал дать ему то единственное, чего он никак не мог добиться. Он подарил ему новое желание: желание истинного величия. Возможность вписать свое имя в историю страны. Нет. В историю всего человечества.

Черный Mercedes беззвучно вкатился в открывшиеся высокие ворота. Шофер выскочил и открыл Игорю Валерьевичу дверь, проводив начальника почтительным взглядом. Игорь Валерьевич прошел в дом и, не снимая пальто, направился в поражающую своим размером гостиную, в которой, как он надеялся, его уже ждал гость. Но гостиная была пуста. В раздражении он подошел к бару и налил себе виски. Вообще-то он старался не пить алкоголь – ему не нравилась потеря контроля над собственным телом, да он и опасался, что среди ночи ему может позвонить Руководитель, и надо быть ко всему готовым. Это опасение среди прочего было причиной, почему Игорь Валерьевич уже многие годы старался вообще не спать. Но сегодня раздражение взяло верх, и он плеснул себе в стакан даже больше, чем собирался. Сбросив пальто, он повернулся к камину. В кресле у камина сидел Он.

От неожиданности Игорь Валерьевич чуть не уронил стакан, но тут же собрался. Ему не надо было говорить ничего гостю, они обойдутся без приветствий и прочих любезностей. Им вообще не понадобятся слова. Все, что гость захочет сказать ему, он услышит в своей голове тысячью голосов. Игорь Валерьевич приготовился слушать.

Глава 6. Москва. 1931 год

Андрей Дмитриевич ненавидел этот храм. Он ненавидел его всеми фибрами своей пролетарской души. Он ненавидел генерала Кикина, придумавшего в далеком 1812 году построить храм в честь победы над Наполеоном. Ненавидел царя Александра I, одобрившего эту безумную затею. Ненавидел царя Николая I, который воскресил план обетного храма, выделил на его создание государственные деньги и утвердил проект архитектора Константина Тона. О, его Андрей Дмитриевич ненавидел больше всего. Он мечтал о том, что когда проклятый храм будет снесен, то он возьмет отпуск, поедет в Ленинград, найдет могилу архитектора Тона и с пролетарским наслаждением на нее нассыт.

Храм превратил его жизнь в ад. Казалось бы, что тут сложного: снести храм? Андрей Дмитриевич с радостью взялся за дело. Он ненавидел попов, ненавидел их храмы и вообще любил взрывать. Казалось бы, это дело должно было принести ему исключительно наслаждение. Но нет. После того как с храма сняли все, что представляло хоть какую-то ценность и могло быть использовано для нового строительства, тогда и начались главные проблемы Андрея Дмитриевича. Сначала просто дикая история с крестом. Опять-таки: делов-то! Зацепили крест тросом, привязали к грузовику. Все должно было пройти легко и просто. Но нет. Трос чуть было не разорвал грузовик пополам. Ну хорошо. Привязали второй. С диким трудом сумели-таки стащить крест с разобранного купола, так он полетел не в ту сторону и убил рабочего. Водитель машины, которая стягивала крест, запил. Андрей Дмитриевич его понимал. Ему были чужды примитивные суеверия, но он каждый день вспоминал рассказанную одним из товарищей легенду, что игуменья Алексеевского монастыря, который снесли для постройки храма Христа Спасителя, прокляла этот кусок земли на берегу Москвы-реки: «Месту сему пусту быть!»

Андрей Дмитриевич и сам бы с удовольствием запил, но у него была жена и дети, и он довольно четко представлял, что будет с ними и с ним, если он не справится с поставленной задачей. И он, стиснув зубы, старался. Все разобрали, все вынесли, все несущие конструкции ослабили специальными распорками. От взрыва храм должен был сложиться как карточный домик. А он не сложился.

Андрей Дмитриевич даже поежился, вспоминая, как на него кричал помощник начальника Секретно-политического отдела ОГПУ Тучков и что ему было обещано в случае, если храм устоит и после второго взрыва. И Андрей Дмитриевич подготовился как надо. Серией направленных маленьких взрывов он с товарищами еще больше ослабил несущие конструкции, а для финального – большого – взрыва запросил и получил вдвое больше взрывчатки, чем в первый раз. Андрей Дмитриевич немного волновался, как бы взрыв не вышел уж слишком сильным и осколками не зашибло бы прохожих на набережных, но ради того, чтобы наконец покончить с проклятым храмом, он был готов рискнуть не только своей жизнью, но и жизнями лично ему незнакомых простых советских граждан. К тому же в пять утра людей на улицах быть не должно.

Он огляделся. Все было готово. Взрыв произойдет не по команде, а по времени: ровно в пять утра. Еще оставалось двадцать минут, и Андрей Дмитриевич решил зайти внутрь и еще раз, третий, проверить все места, где была заложена взрывчатка. Он рассчитывал взрыв с невероятной тщательностью и хотел в последний раз убедиться, что его инструкции были исполнены в точности. Андрей Дмитриевич зашел в пустое тело храма. Храмом его по сути уже нельзя было назвать, после всех работ по демонтажу и всех взрывов стояла перед ним просто кирпичная коробка со скелетом купола сверху. Он прошелся вдоль стен, еще раз проверяя, все ли на месте. Все было идеально. Можно возвращаться. Но на пути к выходу Андрей Дмитриевич неудачно споткнулся и упал. И надо же было случиться, что упал он не просто так, а напоролся на торчащую из пола стальную арматурину, которую вбили здесь, чтобы цеплять за нее провода. Кусок арматуры пробил Андрею Дмитриевичу грудную клетку насквозь. И он бы выжил, если бы его нашли. Если бы кто-нибудь заметил, что он заходил в храм, или кто-нибудь услышал его жалобные крики. Но этого, к сожалению для него, не произошло. Часы пробили пять часов. Взрыв прошел идеально, и храм превратился в груду кирпичей – каким-то чудом устояла лишь часть углового купола. Тело Андрея Дмитриевича так и не нашли. Не доведется ему поехать в Ленинград, и могила архитектора Тона останется необоссанной.

Степа бежал. Сломя голову, куда глаза глядят. За спиной кричали и ругались стрельцы. Степа ждал, что они бросятся за ним в погоню, но, видимо, отходить от крыльца стрельцам было не велено. Старший из них – с окладистой бородой лопатой – лишь смачно плюнул ему вслед и грязно выругался. Степа облегченно выдохнул и побежал дальше. Он примерно запомнил дорогу, которой вел его к терему Фомич. До конца улицы, налево перед покосившейся церковью, стоящей посреди заросшего травой кладбища. Мимо исполинского дуба, и там должен быть мостик.

Степа остановился под дубом и огляделся. Рядом с деревом стоял аккуратный уютный домик с палисадником и качелями. Степа иногда встречал такие домики в Москве, в них чаще всего располагались какие-то казенные, очень неуютные учреждения и пахло бюрократией. Но этот домик выглядел обжитым, видимо, такова была та старая настоящая Москва, о которой писали в книгах. Книг этих Степа, конечно, не читал, но он чувствовал исходящий от домика уют и замешкался. Первый раз за последние сутки он неожиданно всем своим существом почувствовал спокойствие. На качелях сидел мальчик лет десяти в чистенькой матроске и читал книгу. Он поднял на Степу недоверчивые глаза и вдруг улыбнулся. Эта улыбка вывела Степана из равновесия: он не привык, чтобы ему улыбались, особенно дети. Степа посмотрел по сторонам и, убедившись, что его никто не преследует, уверенным шагом пошел к реке.

По левую руку от него тянулся изящный дворец с колоннадой, уходящей куда-то далеко вверх. Степе казалось, что и дворец этот он когда-то видел. Он упорно искал в окружающем его странном мире признаки чего-то ему знакомого и понятного. Мысль о том, что он в коме и все происходящее с ним – лишь плод работы его искалеченного мозга, успокаивала Степу. Она была для него спасительным плотом, за который он мог уцепиться, чтобы не утонуть в океане безумия. Как только я найду выход из этого лабиринта, думал Степа, как только я выберусь отсюда на поверхность в свою узнаваемую Москву, я сразу же очнусь и увижу склонившуюся медсестру в белоснежном халатике. Красивую медсестру. Ее декольте будет примерно на уровне моих глаз, и когда я открою их, то она смутится и… Тут Степино воображение нарисовало ему уж совершенно неуместную бесстыдную картинку, и он усилием воли заставил себя переключиться на дела более насущные. Нет. Когда он очнется, никакие вызывающе одетые медсестры не смогут отвлечь его от главной задачи – найти и покарать своих убийц. Тут Степа машинально поправился: не убийц – нападавших. Ведь он не мог умереть, правда? Мертвые лежат себе спокойно в земле и разлагаются на плесень и липовый мед, а не бегают по улицам.

Успокоившись, Степа еще раз осмотрелся.

Он действительно вышел к реке, но совсем не туда, куда собирался. Перед ним не было того изящного мостика, по которому они с Фомичом шли к терему. Взамен Степа увидел набережную, по которой лениво прогуливались жители Подмосковья: девчонки в джинсах, крестьяне в лаптях и зипунах, изящные дамы в красивых платьях и с зонтиками. Рядом с летней беседкой, стоящей прямо у воды, устроилось трио уличных музыкантов. Высокий суровый мужик с рыжими усами играл на контрабасе, его товарищ в котелке – на гитаре. Тельняшка на груди усатого была разорвана, и на ней виднелись омерзительные рваные раны, как будто кто-то не просто пытался его убить, а хотел разорвать его тело на множество кусочков. Рот и глаза музыканта в котелке были зашиты суровыми нитками. Музыканты подыгрывали тоненькой девочке в полосатом платье, которая неожиданно низким голосом пела французскую песню. Степа остановился и заслушался. И опять усилием воли заставил себя оторваться от этого необычного зрелища. Надо было искать выход.

Раз уж я нашел реку, значит, надо искать другой мост. Возвращаться назад, навстречу возможной погоне, было бы странно. Степа решительно пошел вдоль реки. Ему было непривычно видеть Яузу такой: без машин, без уродливых домов по берегам. Река была настолько чистой, что Степа видел дно и стайки рыб. Ему показалось, что из воды, с самого дна, зеленоватый рак приветливо помахал ему клешней. Набережная кончилась, и Степа теперь шел через луг. Впереди сквозь рощу он увидел очертания Большого каменного моста и начал понимать примерную географию места, куда попал. Точнее, места, опять поправил он себя, которое нарисовало ему воображение. Оно было похоже на сконцентрированную версию настоящей Москвы. География здесь лишь относительно совпадала с московской, расстояния были меньше, и районы неожиданно и причудливо перемешивались. Степа зашагал быстрее.

Из рощи навстречу ему вышел кот. Большой, пушистый, он вальяжно миновал деревья и улегся на солнце. Услышав шаги, кот насторожился. Поднялся и пристально посмотрел на идущего к нему человека. Протяжно мяукнул. Как будто отвечая его зову, из рощи вышел еще один кот. И еще. Пара котят спустились по стволу липы и уставились на Степана. За какие-то минуты все пространство между деревьями заполнилось котами, кошками и котятами всех возможных пород и мастей. Степа любил кошек, но в разумных количествах. Вид целой кошачьей стаи его встревожил. Звери смотрели на него недобро: щурились и шипели. Степа попятился – кошки двинулись на него. Их теперь были сотни, и они шли прямо на Степана. Однажды, в прежней жизни, Степа был на вызове и помогал открыть квартиру, в которой умерла пожилая хозяйка. Он отчетливо помнил, что именно могут сделать голодные кошки с беззащитным человеком, вид обглоданного тела еще не раз потом тревожил его сон. Кошачья армия явно почувствовала Степин страх. Огромный рыжий кот прыгнул на него с разбегу – когтями вцепился в грудь и начал царапаться. Степа сбросил кота и побежал. С отвратительным мяуканьем стая пустилась за ним.

Кошки кошками, а до моста надо добраться, и Степа попытался обогнуть рощицу слева. Он легко перепрыгнул через поваленное дерево и… покатился кубарем под гору. Степа оглянулся и понял, что не заметил, как споткнулся о лежащую на берегу девушку в белой рубахе. Девушка встала и взглянула на Степу мертвыми ненавидящими глазами. Лицо ее распухло и посинело от воды. Утопленница. И не одна. Вокруг девушки из реки поднимались все новые и новые утопленницы: спереди, сзади – вся полянка была заполнена фигурами девушек и женщин: в рубахах и платьях, в брючных костюмах и сарафанах. Синеватые, иногда сильно разложившиеся тела двигались в сторону Степы. В отличие от мертвых, которых он видел в тереме, утопленницы не выглядели «живыми». Они не говорили, на их синеватых лицах не было никаких эмоций, кроме ненависти и… голода. Степа хотел было бежать, он все еще видел спасительный мост, но цепкие руки схватили его и потащили. Утопленницы тащили его по траве к реке. Котята царапали и кусали его волочащееся тело. Степа пропал.

Над полянкой раздалась автоматная очередь. Фомич догнал Степу, и очень вовремя. Утопленницы с шипением отпустили Степу и медленно отступили обратно в рощу. Кошки бросились врассыпную. Степа сидел на траве, покусанный и поцарапанный, и недоуменно смотрел на идущего к нему Фомича.

– Ну дурак. Даже убежать не можешь по-человечески. Всего-то надо было вернуться по дороге, по которой я тебя вел, а ты повернул к гиблым.

– Гиблым?

– К мосту большому. Страшное тут место. Москвичи здесь веками котят топили, а звери не забывают. Они помнят, что с ними сделали, и если последнее, что ты помнишь – это мешок, всплеск и обжигающее отсутствие воздуха, то потом людей любить сложно. Нельзя сюда ходить. – А женщины?

– Бабы-то? Утопленницы. Отчаявшиеся девушки с этого моста прыгали. От неразделенной любви, от потери и горя, от невозможности жизни… Выйдешь на мост – а тут река, Кремль красивый золотом играет. Прыг – и нет больше твоих тревог.

Фомич замолчал и помог Степе подняться.

– Тебе объяснили ведь, что в нашем мире живут неупокоенные души, да?

Степа кивнул. Сил спорить и объяснять, что и мир этот, и сам Фомич были лишь плодом его воображения, у него не было.

– Самоубийцам тут особенно плохо. Нет у них возможности ждать суда спокойно, они для себя все решили и переживают тут только одно: мгновение своей смерти. Отчаяние и боль. Мы хоть как-то можем притворяться, что еще живем, а они – нет.

Фомич замолчал и поправил автомат, болтающийся на плече.

– Пошли, мусор. Дело у тебя есть.

Степа решительно замотал головой. Пусть даже все происходящее, включая этого неприятного деда, является плодом его больного воображения, но он никому не позволит с собой так разговаривать. Даже галлюцинациям. Как московский полицейский со стажем, Степа отлично знал, как именно внушать окружающим страх. Он повернулся к Фомичу и сделал в его сторону несколько шагов. Степа был выше своего противника и выглядел, признаться, довольно угрожающе.

– Слышь, дед, я тебе не мусор. Ты берега-то не путай! Я тебе благодарен, что ты меня «спас», – Степа произнес последнее слово таким образом, что любому стало бы понятно, какой именно смысл он в него вкладывает. – Но я тебе так с собой разговаривать не позволю!

Фомич равнодушно смотрел на Степу поверх своих внушительных усов. Он абсолютно не находил здоровенного следователя сколь-либо опасным противником и не испытывал к нему никакого почтения.

– Как хочу, так и буду тебя называть. Я за тобой, шкура мусорская, давно наблюдаю. Все про тебя знаю, да и напугать ты меня не можешь, – Фомич злобно сплюнул. – Пуганый! Не напугаешь!

Степа отступил. Как и все представители власти, он умел хорошо разговаривать лишь с позиции силы; встретив же отпор, он сразу немного терялся. Ну и правда – что он старику сделает? Фомич же продолжал:

– Царевна велела тебе не мешать, сказала, ты сам все поймешь и вернешься. Ну и давай, уебывай отсюда! Иди домой или куда ты там собрался, – старик замолчал, а потом добавил уже тише, едва слышно: – Много это тебе радости принесет.

Он раздраженно махнул рукой на мост.

– За мостом улица начинается. Большая, не ошибешься. Иди по ней, а потом в любой дом зайдешь, и улица тебя в город выведет. Сам разберешься как-нибудь.

«Ну и хрен с тобой, старый урод», – подумал про себя Степа. Подумал, но не сказал. Он кивнул старику и зашагал к мосту.

За его спиной Фомич достал из-за пазухи коробок с махоркой и начал скручивать цигарку.

Степа шел, стараясь не смотреть на воду. Ему не хотелось видеть, как утопленницы обреченно бредут обратно в реку. Он смотрел только вперед. По широкой улице лошадь тяжело тащила непомерно большой железный вагон. Вагоновожатый в форменной фуражке приветливо помахал Степе рукой. Вагон поравнялся с ним, и он увидел, что вагоновожатого осталась лишь половина: через развороченную обшивку трамвая была видна верхняя половина его тела. Нижнюю оторвал снаряд, очевидно, попавший когда-то в трамвай. Степа поежился.

Он перешел на другую сторону реки и зашагал к ближайшему дому. Это была изба. Крепкая бревенчатая изба. Окна с резными наличниками, новое деревянное крыльцо. Степа зашел внутрь. Большую часть просторной светлой горницы занимала печь, выложенная изразцами. В углу Степа увидел дверь на лестницу. Он стал подниматься, и чем выше поднимался, тем отчетливее менялась комната вокруг него.

Поначалу горница наполнилась новой мебелью, потом исчезла печь, уступив место большому камину. Перед камином стояло кресло. Комната уменьшилась, стены ее покрылись изящными гобеленами с вышитыми на них сказочными птицами. Степа пробежал следующие несколько этажей, и вот уже комната съежилась до привычных ему размеров. От гобеленов не осталось и следа: бетонные стены были оклеены газетами, а окна забраны крест-накрест широкими полосами бумажной ленты. Еще пара этажей, и комната опять увеличилась: пол покрылся ковролином, в углу появилась чешская стенка с простеньким сервизом за пыльным стеклом. Со стены на Степу затикали часы с кукушкой. Степа успокоился – он знал такие комнаты, он провел большую часть жизни в таких квартирах.

Лестница кончилась, и Степа быстрыми шагами пересек комнату и открыл дверь в прихожую: за дверью шумела его Москва.

Глава 7. Кандагар. 1986 год

Все его действия давно стали абсолютно автоматическими. Иван провел в Афганистане уже триста пятьдесят дней, и он знал все, что ему надо было делать. Тревога. Одеться, взять оружие, взять боекомплект, бегом через плац к стоящим вертолетам. Спецназ, а он спецназ, – бегом в транспортный Ми-8. Рядом подымается боевой Ми-24. Пока спецназ будет рассаживаться по транспортным бортам, страшная громада Ми-24 сделает круг над аэродромом. Попытается высмотреть «духов», спрятавшихся в горах, плотной стеной обступивших их базу. Две недели назад на взлете из «Стингера» сбили транспортный самолет. Ваня видел, как он взорвался в небе и как обломки его вперемешку с телами дождем пролились на аэродром. Он знал ребят, возвращавшихся этим бортом домой, и в тот вечер он впервые нарушил данное себе обещание и позволил себе выпить. Легче от этого ему не стало.

Иван добежал до вертолета первым и сел: все знают свои места, все уже много раз это делали. Это был третий боевой вылет на неделе. Опять кто-то с воздуха засек караван с оружием, двигающийся в глубь Афганистана от пакистанской границы. Китайские мулы везут афганским моджахедам китайские автоматы, купленные на американские и саудовские деньги. Вот уж кто действительно исполняет свой интернациональный долг! Иван знает все, что дальше произойдет. Первый Ми-8 высадит их на точку впереди каравана, буквально в паре километров. Вторую группу высадят сзади, чтобы «духи» не убежали обратно в Пакистан. Потом они встретятся, будет бой, вряд ли длинный, но точно не простой. Афганцы сражаются как звери, но и мы, с гордостью подумал Иван, тоже не лыком шиты. Первые дни ему было сложно воевать – ни он, ни один другой солдат в его группе не понимали, зачем они здесь и за что воюют. Теперь стало проще – воюем за тех товарищей, которых вы, гады, подстрелили. За тех ребят, которые возвращались с войны домой, но не долетели.

С шумом уходит в небо Ми-24. Иван провожает его взглядом. Винты их вертолета вращаются все быстрее. Сейчас дадут разрешение на взлет, и будем воевать.

Иван часто вспоминает дом, особенно когда сидит в вертолете. До призыва в армию вертолеты он видел только на картинках. В его деревне под Тамбовом были лисы, были волки, захаживал однажды даже медведь, но вот вертолетов не водилось совсем. Чтобы успокоиться, он строит планы на будущее. Вот он вернется из армии – загорелый и опытный. Настоящий мужик, от девок прохода наверняка не будет. Отец обещал помочь ему починить наконец ржавеющий в сарае «Восход». Отец сам на нем кататься любил – красный мотоцикл, красивый, быстрый. А потом раз по пьяни поймал дерево и сразу как-то разлюбил. Но ничего, ради Вани он готов вспомнить молодость. Вместе починят, и будет Иван красавцем и первым парнем на деревне. А еще Иван вспоминает деда. Он был уверен, что когда дед узнает, куда едет служить его внук, то скажет ему что-нибудь полезное. Расскажет про войну, даст совет. Он ведь всю войну прошел, даже в Берлине был. Но дед ничего не сказал, только обнял его крепко и поцеловал в макушку. Первый раз в жизни Иван видел, как дед плакал.

Взлетаем. Ивана вдавливает в сиденье, он машинально сжимает пальцами автомат. Страшно. В условиях войны летчики творят с машинами такие вещи, от которых на гражданке пассажиры бы им весь салон заблевали. А мы терпим, мы крутые. Иван улыбается. Говорить в салоне невозможно – стоит грохот. Иван смотрит в окно, видит, как заканчивает дугу Ми-24, разворачивается в их сторону. Видит вспышку на горе и слышит страшный рев из кабины: «Бля!»

Все происходит мгновенно. Подбит второй Ми-8, он летел рядом с ними. От взрыва у Ивана едва не лопаются перепонки. Подбитая машина теряет управление и винтом задевает их вертолет, перерубает ему хвост. Вертолет начинает крутиться, склон горы все ближе. В дыру в обшивке – Иван видит все четко – вылетают его сослуживцы. Вадик, Боря, Юра. Одного из них, он не видит кого, наматывает на винт. Пожар. В салон хлынул непонятно откуда мощный поток горящего авиационного топлива. В панике Иван пытается потушить корчащегося рядом Валю. Огонь перекидывается на него. Земля совсем близко, и Иван прыгает в дыру в обшивке. Он горит. С треском ломающихся костей он врезается в обрыв и катится вниз. Земля тушит его. Последнее, что Иван успевает увидеть – столб огня, встающий над упавшим вертолетом.

Потом он очнется и обнаружит, что живой. Его найдут случайно, о его тело споткнулся один из солдат, сумевших подняться к месту крушения вертолета. Из двух машин в живых остался лишь он. Все его друзья, все его товарищи – все погибли. А он – нет. Почему? Может быть, он тоже погиб там, на горе? И эта череда военных госпиталей и операций – это все сон? Иван не очень понимает, что происходит. Он безучастно следит, как его спасают, лечат, как месяц за месяцем он учится заново ходить, заново говорить. Вот он уже может самостоятельно вставать с кровати. Вот он смог дойти до ванной и посмотрел на себя в зеркало. Первый парень на деревне. Нет, он точно не выжил. Решение окончательное. Иван смотрит на свое отражение и понимает: он погиб в Кандагаре.

Обернувшись, Степа ожидал увидеть за своей спиной дверь, но уткнулся лишь в кирпичную стену с вечным «семья славян снимет квартиру в вашем доме». Прозаичность увиденного даже Степу слегка расстроила. Но еще больше расстроило его отсутствие придуманной им медсестры. Вот он выбрался, он выполнил условие. Эй, почему же я тогда не просыпаюсь? Степа был удивлен и разочарован. Его сознание даже на секунду не было готово предположить, что он действительно умер, действительно только что побывал в параллельной Москве, где обитают неупокоенные души. В такие сказки он не поверит никогда. И раз просто выход на поверхность не привел его в чувство, значит, задание его несколько сложнее.

Степа узнал дом, рядом с которым он вышел. До его квартиры отсюда минут пять ходьбы. Степа поднял воротник куртки и под моросящим противным дождем зашагал вперед.

Значит, я должен выяснить, за что меня убили, думал Степа. Это была не самая логичная мысль. В конце концов, если он блуждает по собственному подсознанию, которое по определению является замкнутой системой, то как же он сможет найти в ней ответ на такой вопрос? Но Степа упрямо решил, что даже если и так, он все равно попробует. Во-первых, никаких других вариантов он пока придумать не мог, во-вторых, ему действительно важно было понять, за что и кто приговорил его к смерти.

Подходя к своему подъезду, Степа неожиданно разглядел в темноте двора припаркованный полицейский, очень хорошо ему знакомый Ford Focus. После того как они его убили, Махмудов и Смирнов отправились к нему домой: зачем? Степа отлично представлял себе все, что хранилось у него дома, кроме собственной заначки, о которой коллеги знать точно не могли, там не было совсем ничего примечательного. Съемная квартира, немного хозяйской мебели, диван да телевизор: никаких документов с работы Степа домой никогда не таскал. Он взбежал по темной лестнице и торопливо открыл дверь квартиры.

Он отчетливо помнил, что перед уходом выключал всюду свет, однако сейчас в квартире было светло. Всполохи пламени на кухне ярко освещали прихожую. Степа пошел на кухню: в центре комнаты на стуле сидел труп сержанта Смирнова. Немигающими глазами смотрел он на Степу, и в глазах его читалось искреннее недоумение. И без того малосимпатичное лицо Смирнова после смерти стало совсем омерзительным: пуля пробила ему правый глаз. Степа обошел кухню: вероятно, Смирнов перед смертью поджег комнату, и сейчас пламя стремительно пожирало остатки одинокой Степиной жизни. Он вышел в спальню и замер. На постели лежало тело Васьки, а рядом на полу валялся застреленный Махмудов. Степа перевернул его на спину и с удовлетворением увидел, что лицо покойного залила кровь из пяти глубоких царапин – Васька просто так не сдался. Махмудова неизвестный застрелил в спину.

Степа присел на кровать и положил тело кота себе на колени. Он сидел и гладил его остывающий мех. Степе казалось, что он никогда в жизни никого не любил так, как этого абсолютно самодостаточного и гордого зверя.

– Васенька, – грустно пробормотал Степа. Продолжая механически гладить мертвого кота, он задумался.

События последних часов представлялись ему бесконечным абсурдом. Убить киллеров, чтобы не нашли заказчика, было более-менее стандартной практикой криминального мира. Здесь не было ничего удивительного. Но убить трех полицейских! В это Степе было поверить даже сложнее, чем в параллельную Москву. Да, бывало, что в полицейских стреляли и кто-то даже погибал на службе, но хладнокровно застрелить за вечер троих – это был чистый абсурд. Даже в далекие беззаконные времена бандитского беспредела подобных историй в Москве не случалось. И если кто-то отдал такой приказ, то он мог быть только по-настоящему важным. Но кто? Степа не мог себе даже представить. Перейди он дорогу кому-то по службе, так в полиции давно научились решать подобные вопросы – увольнениями, угрозами, как угодно. Но уж точно не убийством. Из своих последних «клиентов» Степа тоже не мог вспомнить никого столь влиятельного, ни уж тем более кого-то столь отмороженного.

Пламя перекинулось из кухни в коридор, и комната начала быстро наполняться дымом. Степа принял решение. Вариантов у него особых не было – ему надо поговорить с Моргуновым. Эти двое, Степа с ненавистью подумал о Смирнове и Махмудове, сами бы такое никогда не придумали. Степа заботливо положил Васеньку обратно на кровать. Еще раз с грустью посмотрел на него и пришел к выводу, что в свой последний путь верный кот отправится как настоящий воин: на погребальном костре, сложенном из трупов его поверженных врагов. Эта мысль хоть и не утешила его, но хотя бы принесла толику удовлетворения. Он брезгливо вытащил у Махмудова из кармана ключи от полицейской машины и быстрыми шагами вышел в прихожую. Выходя из квартиры, глянул в зеркало и потрясенный застыл.

Махмудов кислотой сжег ему половину лица. Сверху все было как обычно: серые, немного навыкате глаза, короткая стрижка, широкий нос, но там, где раньше у Степы был волевой подбородок, которым он втайне гордился, теперь торчала челюсть. Нижней половины лица у него больше не было. В порядке эксперимента Степа раскрыл рот, и череп в зеркале раскрыл рот ему в ответ. В отсветах бушующего в квартире пожара зрелище было поистине ужасающим.

«Ну охуеть», – подумал Степа. Радикальные перемены внешности его пока не очень волновали: он все еще не верил в реальность происходящего. Схватив с вешалки шарф, Степа все-таки замотал себе нижнюю половину лица – на всякий случай – и быстро вышел из горящей квартиры.

На лестнице было темно и тихо. Спускаясь, Степа нажимал на дверные звонки всех квартир и, дойдя до первого этажа, с удовлетворением услышал, что кто-то наконец закричал: «Пожар!» И даже начал звонить пожарным.

* * *

Антон сидел на полу и смотрел, как Мертвый ест. Он сидел на полу уже давно, и ему казалось, что может просидеть так сколько угодно. Может даже умереть вот тут, прикованным к батарее наручниками. Перед Антоном на полу лежал пакет из «Макдоналдса», но он не чувствовал даже намека на голод. Он безучастно глядел на Мертвого, который сидел в центре просторной пустой кухни за столом и ужинал.

Мертвый разрезал на четыре части лимон, положил все кусочки в чашку и залил кипятком. Пока лимон пропитывал собой воду, Мертвый спокойно сидел за столом и смотрел в одну точку, как будто отсчитывая про себя время. Ровно через минуту он поднял чашку, выпил настой и начал вылавливать и жевать лимонные дольки. Антон знал Мертвого всю свою жизнь. Мертвый привез его из роддома, Мертвый забирал его из школы, Мертвый же иногда отвозил его к отцу. Никогда Антон не видел, чтобы он ел или пил что-то кроме кипятка и лимонов. Большой двухкамерный холодильник за спиной Мертвого был набит лимонами. Иногда, по праздникам, Мертвый засыпал лимоны в блендер и взбивал их со льдом – он считал это главным и единственным позволительным деликатесом.

Разговаривать было бесполезно, Антон понимал это и, пока Мертвый сам не заговорил с ним, сидел задумчиво.

В том, что Соню убили по приказу его отца, Антон не сомневался. Так же как не сомневался он и в том, что сделано это было ему в назидание. Именно поэтому Мертвый пристегнул его на переднем сиденье и приковал наручниками к дверной ручке: Антон должен был увидеть все. Прочувствовать всю глубину совершенной ошибки. Отец не верил в разговоры, он считал, что мужчины должны всегда действовать. Единственное, чего Антон никак не мог понять, так это «за что».

Соня не представляла никакой угрозы его отцу, и жизнь старшего сына для него была давно и глубоко безразлична.

Он был юношеской ошибкой, случайным и ненужным ребенком. Отец давно завел новую, правильную и парадную семью, в которой под прицелами фотокамер рос наследник его необъятной империи. Антон искренне жалел своего сводного брата, чья жизнь была размеренна и полностью подчинена безумным убеждениям отца. Сам же он получил относительную свободу – делать что хочет, учиться где хочет и встречаться, с кем ему вздумается. По крайней мере, Антон так думал раньше.

Когда он был совсем маленьким, отец никогда не брал его на руки. Для этого существовала или жена, или целый штат нянек. Первый раз он прикоснулся к собственному ребенку только тогда, когда Антону исполнилось пять лет, наградив его крепким и очень болезненным рукопожатием, из-за чего маленький мальчик испугался и заревел. Он запомнил эту сцену на всю жизнь, потому что тогда его в первый раз по-настоящему сильно выпороли. Отец не верил в слезы, но верил в ремень. Он вообще не любил эмоции в любом их проявлении. Он жил и работал, соблюдая свой собственный внутренний кодекс: никогда не признавать ошибки, никогда не идти на компромисс, никогда не щадить врагов, никогда не показывать слабости. А эмоция – это слабость.

Антон очень старался. Как и все маленькие мальчики, он мечтал впечатлить отца, но у него никак не получалось. Отец винил во всем его мать – свою школьную любовь. Антон до сих пор не мог поверить, что у отца могла быть «любовь». Два этих слова отказывались уживаться в одном предложении у него в голове. Мать была полной противоположностью – открытая, эмоциональная и очень простая. Она искренне любила отца, но когда и к ней пришло осознание бессмысленности этого занятия, то она взамен полюбила богатую жизнь.

Тогда и для отца Антон стал невыносим. Несмотря на все старания, у него не получалось стать таким, каким его хотели видеть, и для отца само его существование было вечным и мучительным доказательством поражения. У него не могло быть поражений. Он оставил попытки изменить Антона и решил завести себе нового наследника. О разводе мать узнала, когда, вернувшись домой, обнаружила свои чемоданы собранными. Мертвый помог погрузить вещи в машину и отвез Антона с матерью в их новый дом. Это был хороший дом, и отец продолжал содержать их, выплачивая матери очень солидное пособие.

Антону было двенадцать лет, и он, конечно, уже слышал выражение «сменить на более новую модель». Он сам видел, как родители его одноклассников, например, меняют старые машины. Но с машинами просто. Машины продают или ставят в гараж, машины не вяжут из нижнего белья веревок, не перекидывают их через декоративную балку на потолке и не затягивают петлю на шее. Особенно так, чтобы их находили их двенадцатилетние дети.

Он, к своему удивлению, легко пережил смерть матери. Уже тогда он вдруг понял, что смерть – это не самый худший выход из мира его отца. Но Антон не собирался умирать, он собирался жить. Вместо матери в доме поселилась няня. Раз в месяц Мертвый отвозил его к отцу – тот безучастно интересовался оценками и крепко жал руку на прощание. Рукопожатие было важной частью ритуала «отцовства», и Антон потратил годы, засыпая и просыпаясь с эспандером, чтобы довести крепость руки до нужного состояния, чтобы отец хотя бы здесь не мог сделать ему больно.

Антон думал, что когда он вырастет, то станет психологом. Он превратит разговоры в свою профессию и свою жизнь. Он сделает все, чтобы не быть таким, как отец. И у него все получалось. Вообще вся его жизнь до вчерашнего дня была относительно счастливой. У него были деньги, он учился на психолога, у него были друзья, хотя главными друзьями все равно оставались книжки, и с недавних пор у него была Соня. Антону казалось, что он выстроил свою жизнь – он не мешает отцу, никак с ним не пересекается.

Лишь один раз он ошибся – ему по-мальчишески хотелось произвести на Соню впечатление. Они планировали пойти гулять и договорились встретиться в «Старбаксе» на Новослободской: взять кофе на вынос и пойти гулять по переулкам. Вот тогда Антон не удержался. Он решил показать Соне что-то, чего бы она сама никогда не увидела. И он перевел ее через дорогу, поднялся с ней на самую вершину «зиккурата» и провел экскурсию по отцовскому кабинету: святая святых, куда не разрешалось входить никому.

Антон собирался не просто показать Соне кабинет и невероятный вид: ему хотелось открыть ей главную тайну. Показать ту самую деталь, которая бы лучше тысячи слов объяснила ей, что за человек его отец. Как Страшила и Железный Дровосек, заглянувшие за завесу в тронном зале волшебника Гудвина, Соня заглянула и увидела, что кабинет пуст. В превеликом зале на самом последнем этаже гигантского зиккурата в центре Москвы не было ничего: только письменный стол и кресло. Игорь Валерьевич полагал, что для продуктивной работы ему больше ничего не надо. Антон с удивлением заметил на столе у отца книгу в кожаном переплете. Он никогда раньше не видел ее и, полистав, не нашел в ней ничего интересного: дневник какого-то заезжего жулика. Книжка Антона не интересовала, его интересовала только Соня и то, что, выйдя из этого странного места и вместе похихикав над странным отцом, они отправятся к ней домой. Или к нему.

Глава 8. Москва. 1382 год

Савелий пошатнулся и схватился за березу, чтобы не упасть. Потом присел, опираясь спиной о шершавый ствол, и задумался. Несмотря на юность, – ему только недавно исполнилось пятнацать – Савелий очень любил выпить. И сейчас, сидя под деревом в осажденном Кремле, он вдруг понял, что никогда в своей короткой жизни не пил столько, сколько выпил за последние пять дней.

Все началось с того, что из осажденного войском хана Тохтамыша города трусливо сбежали митрополит Киприан и великая княгиня Евдокия. Князя Дмитрия в Москве не было – он уехал собирать войско, и побег княгини и епископа Савелий и его соседи расценили как нарушение древних традиций, согласно которым в осажденном городе всегда остается и епископ, и княжеская семья. Точнее, Савелий про древние традиции ничего не знал, но ему объяснил дед, подкрепив урок ощутимым тумаком. Случился бунт. Савелий бунт вспоминал с удовольствием, он хорошо втащил одному из княжеских дружинников. Однако бунт быстро утих: князь Остей, руководивший после бунта обороной города, разрешил москвичам разграбить подвалы бежавших из Москвы бояр и выпить хранившиеся там мед, пиво и вино. Решение это было встречено народным одобрением.

Следующих суток Савелий практически не помнил. Помнил он только, как они с Еремеем подымались на стены и показывали голые жопы татарским воинам, стоявшим у Кремля. Еремей в результате со стены упал и разбился насмерть, а Савелий уцелел и пошел искать, чего бы еще выпить. Вот почему первую попытку штурма он проспал. Защитники Кремля отбили татар, и по этому поводу князь распорядился выдать еще вина. Савелий такой подход князя к жизни всецело одобрял. Во время второго штурма он вместе с другими горожанами стрелял в татар и кидал камни, был собой чрезвычайно горд. Теперь он пытался хоть как-то прийти в себя. Судя по разговорам, которые он слышал утром, опасность для горожан миновала, и Тохтамыш прислал послов договариваться. Сидя под деревом, Савелий видел, как мимо него прошла делегация – впереди князь Остей с боярами и священством. Выглядели они очень довольными и праздничными. Ну и славно, подумал Савелий. Голова его гудела, хмель еще не до конца выветрился, и он с удовольствием вытянулся на траве во весь рост и задремал.

Сквозь тягучую хмельную дрему Савелий не услышал крики: Тохтамыш обманул князя, и как только ворота Кремля открылись, в них устремилась татарская конница. Защитников крепости уже ничто не могло спасти. И когда, пошатываясь, Савелий все-таки начал подниматься, он успел лишь открыть рот, прежде чем один из всадников на скаку полоснул ему по горлу острой саблей. Тело его вместе с другими погибшими в тот день москвичами татары сбросили в ров.

Моргунов жил один в пятикомнатной квартире в Малом Харитоньевском переулке. Вероятно, он сам об этом не догадывался, но вся обстановка его дома была родом из глубокого детства, когда он, еще совсем маленький, ходил с классом в гости к живому маршалу Советского Союза послушать рассказы про войну. Квартира маршала так впечатлила маленького Вову, что через пятьдесят лет он ее фактически и воспроизвел: дубовый паркет, массивная деревянная мебель, все благородного красного цвета да с золотой окантовкой. Стены были завешаны черно-белыми снимками великих советских фотографов, а на полу то тут, то там стояли фикусы в высоких горшках. Впрочем, роскошная квартира больше не радовала полковника. Жену он похоронил еще в прошлом году, сын жил отдельно, и Моргунову в большой квартире было одиноко и неуютно. Особенно сейчас.

Как зверь по вольеру, он расхаживал из комнаты в комнату и никак не мог успокоиться. Пить ему категорически запретили врачи, и вместо стаканчика чего-нибудь эдакого полковник прикуривал одну сигарету от другой. Обычно в это время Моргунов сидел в своем кабинете за большим резным письменным столом, пил дорогой зеленый чай и работал со своими досье. Досье были страстью полковника, пожалуй, даже можно сказать, что ради пополнения их он и жил.

В далекие девяностые годы в эфире НТВ Моргунов посмотрел документальный фильм про создателя ФБР Эдгара Гувера. Фильм не просто произвел на него большое впечатление, фильм его потряс. Наконец-то у молодого тогда офицера милиции появился кумир и идеал. Нет, он не собирался переодеваться в женское платье или охотиться на коммунистов. Моргунов вынес из истории Гувера главное: власть – это информация. И с тех пор вот уже почти тридцать лет Моргунов собирал компромат на всех, с кем ему приходилось, хотя бы по касательной, пересечься по долгу службы.

О существовании этих досье не знал никто. Моргунов был человеком опытным и понимал, что если бы фигуранты прознали о том, какой богатой коллекцией их безобразий он обладает, то с ним бы непременно случилось что-нибудь очень и очень нехорошее. Нет. Моргунов собирал досье для себя. Как ученый-энтомолог, он бережно прикалывал каждый грех и каждое преступление на свое место и любовался потом ими в полном одиночестве. Досье занимало уже пять пухлых папок в его сейфе. В завещании полковника было написано, что после его смерти пять папок, не открывая, необходимо отправить в пять редакций главных независимых СМИ; в первую очередь в Медиазону, которую умный полковник особенно уважал. Моргунов видел в этом возможность войти в историю и сделать это максимально безопасно – из-за гробовой доски. Буквально вчера он занес в досье фотографии особенно неприятного ему вице-премьера, который, как оказалось, имел весьма специфичные сексуальные пристрастия. Моргунов даже поежился, вспоминая фотографии. Но сейчас все это было неважно. Полковнику было страшно, и он боялся, что завещание может понадобиться ему гораздо раньше, чем он планировал.

* * *

Степа специально проехал подальше и припарковал машину у дворца бракосочетаний. Он встал на пешеходном переходе: одним из безусловных плюсов полицейских машин было то, что их крайне редко эвакуируют. Степа проверил свой табельный пистолет и на всякий случай взял еще пару магазинов из бардачка, где их, в нарушение всех возможных должностных инструкций и техники безопасности, хранил Смирнов. Выйдя из машины, Степа медленно побрел в сторону Мясницкой, к похожему на мрачный готический замок дому Моргунова.

Он терпеливо дождался, пока из подъезда кто-нибудь выйдет – вышла дама с французским бульдогом на руках, – и проскользнул внутрь. Моргунов жил на седьмом этаже, и Степа вызвал себе лифт до девятого. Он планировал незаметно спуститься и сначала проверить, не ждет ли его случайно засада. После событий сегодняшнего дня он ожидал любой подлости. Засады не было. Степа поковырялся пару минут с замком и тихо пробрался в квартиру.

Полковник слегка успокоился и сидел теперь в кабинете за любимым письменным столом. Очевидно, тела погибших его подчиненных еще или не нашли, или же они слишком сильно обгорели и их не идентифицировали – в любом случае Моргунов еще был дома, а не в сгоревшей Степиной квартире со следователями. Он не замечал Степу, пока тот не уселся в кресло напротив. Для усиления эффекта Степа спустил шарф, закрывавший нижнюю половину его лица:

– Разрешите обратиться?

Моргунов поднял глаза и побелел. Степе всегда казалось, что когда в книгах употребляют такие вот выражения, то это перебор, но вот он мог воочию наблюдать своего драгоценного начальника, у которого лицо действительно сделалось совершенно белым. Расширенными зрачками Моргунов смотрел на покойного подчиненного. Степа улыбнулся, и глаза полковника расширились еще сильнее. Бледность прошла, и его лицо пошло красными пятнами. Степа вдруг понял, что у Моргунова может случиться инсульт и надо торопиться.

– Товарищ полковник, ты зачем меня убил? Со мной же договориться можно было, я ж понятливый…

В голосе Степы звучала даже не злоба, а какая-то искренняя обида. Но тут он вспомнил мертвого Васеньку, и обида исчезла. Ледяным голосом он добавил:

– А Смирнова с Махмудовым зачем убили? Следы заметали, да?

Только договорив, Степа заметил, что даже после смерти к руководителю он обращается на «вы». Чертова привычка. Моргунов на секунду, кажется, пришел в себя. Он забыл про испуг, и его лицо выразило искреннее изумление.

– Смирнова с Махмудовым?

Полковник не знал, что двух полицейских средней прожарки в эти минуты доставали из Степиной квартиры. Их смерть была для него неприятным сюрпризом: ведь если убили их, то, значит, могут убить и его. Но Степа не дал Моргунову собраться с мыслями. Он отбросил кресло и вытащил толстого полковника из-за стола. Степа даже сам не сразу понял, в чем дело – Моргунов весил все сто килограммов, но Степа протащил его, будто котенка, и теперь, не напрягаясь, держал на вытянутой руке, с усилием сжимая пальцы на жирной начальственной шее.

– Зачем? Кто? Кто приказал?

Моргунов захрипел, и Степа понял, что хватку надо ослабить, иначе полковник и ответить толком на его вопрос не сможет. Он разжал пальцы.

– Мертвый…

– Да я, блять, знаю, что я мертвый! Ты мне объясни почему!

Полковник открыл рот, чтобы ответить, но ему помешал выстрел.

Во время рабочих совещаний Степа часто задавался вопросом, есть ли у его начальника хотя бы какой-то мозг, но он и представить себе не мог, каким образом он узнает ответ. Голова полковника Моргунова разлетелась на куски, и кровь и мозговая ткань забрызгали Степино лицо. Степа рухнул на пол, и очень вовремя – кто-то всадил ровно четыре пули в стену, перед которой он только что стоял. Степа отполз со света в тень, собрался встать и… растворился в темноте.

Растворился в буквальном смысле слова. Стал тенью, разлитой по полу и стенам комнаты. Он больше не ощущал себя человеком, стоящим в одном определенном месте – он был везде. Степа перестал удивляться происходящей с ним чертовщине, да и сейчас у него было дело поважнее. Он глянул на окно: в оконном проеме стоял человек и перезаряжал пистолет.

Степа прищурился, пытаясь разглядеть лицо стрелка. В тусклом свете уличных ламп обычный человек вряд ли смог бы что-нибудь увидеть, но Степа был человеком необычным. Он явно видел, что стрелял в него не человек. Скажем так – это было человекоподобное существо. Оно было как будто вылеплено из черной смолы, такая античная статуя идеальных пропорций. Белые-белые глаза пристально осматривали комнату, ища Степу. Рта у существа не было. Там, где ему полагалось быть, зияла дыра, прикрытая полосками черной плоти как решеткой. Подробно осматривая комнату, существо иногда громко фыркало и потряхивало головой, как будто отгоняло от себя невидимых мух.

Степа рванулся вперед. Он появился на свету прямо перед существом и крепко схватил его за руки. Существо неожиданно сильно ударило его головой. Степа отлетел назад, в попытке удержать равновесие схватился за портьеру и опять дернулся вперед, стараясь поймать существо, но оно прытко выпрыгнуло в окно.

Седьмой этаж! Степа ожидал увидеть тело убийцы на асфальте под окном. Ничего подобного. Существо бежало по стене дома, как будто это была не вертикальная стена, а ровный асфальт. Степа огляделся – никаких лестниц, ничего, за что бы он мог тут зацепиться, изящный фасад дома не предлагал. Если он побежит на лестницу, он точно упустит убийцу. Делать нечего. Раз ему все говорят, что он уже умер, так он это и проверит. Степа выпрыгнул из окна, целясь ногами в тень на стене дома. Встал и бросился бежать вслед за убийцей. По отвесной стене, инстинктивно стараясь наступать только на те места, где на доме была тень. Один раз чуть не сорвался – тень от дерева колыхнулась вместе с ветром, но добежал.

Существо уже повернуло на Мясницкую. Степа бросился за ним, выбежал на переполненную людьми улицу.

Улица была залита светом: горели фары едущих почти непрерывным потоком машин, из окон ресторанов лился мягкий уютный свет неспешных ужинов. Улица гудела тысячью разговоров и ровным звуком медленно работающих моторов.

Степа оторопело озирался: резкие звуки и особенно яркий свет на мгновение дезориентировали его, но он быстро пришел в себя: существо, ловко лавируя между почти стоящими автомобилями, бежало изо всех сил в сторону Чистых прудов. Степа бросился в погоню.

В отличие от черного существа, которое, казалось, может просачиваться сквозь самые узкие щели, Степа немедленно застрял между двух автомобилей. Дернулся, снеся желтому такси зеркало, кое-как вырвался и прыгнул на крышу машины впереди. Мясницкая не совсем стояла в пробке, но скорость движения потока вряд ли была выше пяти километров в час. Прыгая с крыши на крышу под возмущенные вопли водителей, Степа выбрался на площадь перед станцией метро «Чистые пруды». Его противник уже ушел далеко вперед – Степа видел, как он подбегает к яркому зданию – чайному домику купца Перлова.

Странное существо пока было единственной внятной зацепкой в деле о его убийстве, и Степа не хотел эту зацепку упускать. Он побежал вперед: существо же, напротив, добежав до «китайского» домика, вдруг резко остановилось, повернулось и достало пистолет. Остановиться Степа уже не мог, он поздно заметил направленное на него оружие, но тут его сбил с ног будто выросший из-под земли Фомич. Они кубарем покатились на проезжую часть. Завизжали тормоза, воздух наполнился отборной руганью напуганного водителя. Существо же тем временем исчезло: Степа видел, что оно юркнуло в дом, но совсем не в дверь, а просто протиснулось каким-то таинственным образом прямо в стену и исчезло.

Фомич не дал ему опомниться, схватил Степу за шкирку и перетащил на другую сторону улицы. Стена дома прямо перед ними едва заметно светилась легким фиолетовым свечением, как будто кто-то обвел по контуру несколько кирпичей. Не сбавляя скорости, Фомич вбежал в стену, и они оказались в Подмосковии.

* * *

Степа и Фомич летели вниз. Они пролетели сквозь фиолетово-электрические облака, и показался сумрачный город. Они летели вдоль бесконечной колоннады дворца, растущей снизу вверх.

– Тут лестница была-а-а…

Фомич падал почему-то быстрее Степы. Он пытался перевернуться в воздухе и приблизиться к растущему рядом дворцу.

– Цепляйся за что-нибудь!

Степа повторил действия Фомича и через несколько секунд оказался в паре сантиметров от мраморных колонн. Вытянул вперед руки и зацепился за декоративный балкончик. Фомич уцепился за статую какой-то греческой богини в паре метров от него.

Глава 9. Москва. 22 июля 1941 года

«Аэростаты!» Пилот среднего бомбардировщика Heinkel He 111 потянул штурвал на себя, уводя самолет от столкновения с появившимся из темноты заградительным аэростатом. Его надо было непременно облететь сверху, чтобы самолет не зацепил тросы, удерживающие аэростат. В своем стеклянном куполе Уве вжало в кресло – пилот поднимал бомбардировщик все выше и выше с занятого им прямо перед подлетом к Москве эшелона в четыре тысячи метров.

Звено Уве вылетело с аэродрома в Тересполе еще засветло. Ночь догнала эскадру немецких бомбардировщиков уже над Смоленском. Город горел, и бушующие внизу пожары помогали пилотам лучше ориентироваться. Ближе к советской столице они увидели на земле разложенные специальными командами костры – по ним экипажи «Хенкелей» должны были ориентироваться. Уве стиснул зубы. «Надеюсь, что прогулка будет для вас приятной, мои авиаторы», – сказал им накануне генерал-фельдмаршал Кессельринг. «Прогулка! Крыса штабная», – злобно подумал про себя Уве, тщательно осматривая ночное небо вокруг самолета. Еще секунда, и темноту разрезали всполохи взрывов, и воздух наполнился смертельными осколками – на земле под их звеном заработали зенитки. Кессельринг, пожелавший им приятной прогулки, кое-что добавил. Он сказал, что у Москвы, в отличие от Лондона, полностью отсутствует противовоздушная оборона. У русских есть только прожектора и зенитки, убеждал их фельдмаршал. Вам они не причинят никакого вреда. Как же! Уве показалось, что он увидел боковым зрением какую-то подозрительную тень, и он повернул пулемет на сорок пять градусов.

Первое звено бомбардировщиков сбросило осветительные ракеты, и под гудящими самолетами открылся ощетинившийся город. В свете ракет Уве разглядел советский ночной истребитель МиГ-3, заходивший на них слева. Лицо пилота было закрыто кислородной маской, но Уве мог отчетливо различить его сосредоточенные глаза. Он повернул пулемет и дал очередь – слишком высоко. Двухмоторный самолетик юрко нырнул под брюхо бомбардировщику. Пилоты увидели опасность и положили самолет на левое крыло. У него опять перехватило дыхание. Кислородная маска мешала и противно сжимала лицо, оставляя неприятный привкус резины во рту. Уве сканировал глазами ночное небо. То тут, то там позади его самолета вспыхивали облака зенитной шрапнели. «Блядский фельдмаршал». Уве ненавидел Кессельринга даже больше, чем русских: это ведь он сказал им, что над Москвой не будет ни аэростатов, ни истребителей. Это ведь он обещал им легкую прогулку.

Бомбардировщик описал дугу над городом. Истребитель, кажется, переключился на другую цель – Уве больше не видел его. Пилоты вышли на высоту бомбометания, и Уве услышал механический лязг открывающегося бомболюка. Теперь уже не до прицеливания – главное, избавиться от бомб. Под ними был город. Уве из своего стеклянного колпака не мог разглядеть, куда именно ложатся их бомбы – он видел только небо и был благодарен за это. Так же как и благодарен за то, что провалил экзамены и не стал пилотом – он часто слышал, как его товарищи тихо жаловались друг другу: небо и война виделись им честными сражениями с вооруженными врагами, а на деле они сбрасывали бомбы на мирные города. На города врагов, конечно, но все равно. Там внизу шла жизнь…

Москва пока никак не могла привыкнуть к войне. Война началась недавно, она еще не пришла в город, и единственное, что напоминало москвичам о боевых действиях, были радиосводки. Были открыты магазины, работали кафе, и люди гуляли по бульварам. Еще вечером в Нескучном саду был концерт Утесова, несмотря на предупреждения радио, далеко не все москвичи отнеслись к ним серьезно и вовремя спрятались от налета в метро. «Хейнкель» Уве шел над Арбатом. Длинная очередь людей змеилась от входа в вестибюль метро. Уве не видел этого, но бомбы легли ровно рядом с очередью, убив десяток человек. Началась страшная давка, в которой погибли сотни простых жителей. И этого всего Уве тоже не видел и не знал.

Освободившись от бомб, их самолет резко стал набирать высоту. И тут-то они и встретились снова с Пе-2. Истребитель вынырнул из-за облака и прошил бомбардировщик пулеметными очередями. Уве взвыл от боли – пули попали ему в ногу. Он терял кровь и плохо ориентировался, так что выпустил очередь в пустоту… Уводя самолет от огня истребителя, пилоты попали на линию огня зенитки. Страшный грохот и звон разбившегося стекла привели Уве снова в чувство: он завертел головой – кабина пилотов была пуста. Точнее, то, что осталось от нее после того, как зенитная шрапнель попала прямо в стеклянный колпак. Самолет накренился и начал падать. Уве мог бы попытаться переползти в кабину, попытаться выровнять машину, но раздробленное колено забирало у него все силы. «Хейнкель» падал на горящий город. Уве вжался в кресло. Еще чуть-чуть, вот уже все – смерть совсем близко. «Мама, мамочка!» Самолет загорелся. Огненным шаром он рухнул. Стукнулся о землю. И продолжил падение.

* * *

Степа крепко прижался к холодной мраморной колонне, опасаясь, что порыв ветра скинет его с узенького декоративного балкончика.

– Тут ветра не бывает, не боись, – Фомич подтянулся на руке античной статуи и забрался к ней на голову. – Тут ни дождя, ни ветра отродясь не случалось.

Степа немного расслабился и стал осматриваться: надо было как-то слезать. Фомич думал о том же.

– Тут почти до самого низа есть за что цепляться. Не прыгай – просто отпусти руки и ищи, за что ухватиться.

Собственно, так поступил и сам Фомич: он положил руки статуе на плечи, повис на ней, а потом – словно одетый в телогрейку орангутанг – отпустил. Пролетел несколько метров, схватился за уступ, отдышался и снова отпустил руки. Степе идея не нравилась: до земли было далеко, и он совсем не был уверен, что его физическая форма позволит ему вот так спуститься. Но другого пути он тоже не видел и поэтому развернулся, свесился с балкончика и разжал пальцы. Степа медленно спускался вслед за Фомичом, повторяя его движения и стараясь цепляться за уступы, статуи и балкончики. В очередной раз приземлившись на широкий карниз, он замер: Фомич, вместо того чтобы продолжить спуск, сидел на краю карниза на корточках и что-то пристально рассматривал.

Степа попытался проследить за его взглядом. Прямо через улицу от них стоял дом. Когда-то, вероятно, это был красивый доходный дом – Степа знал, что «доходные дома» легко было определить по окнам: чем выше этаж, тем меньше они становились. Это был один из тех фактов, которые в голове берутся непонятно откуда и остаются там непонятно зачем. Посреди дома зияла пропасть: нижняя его половина была полуразрушена. Штукатурка осыпалась давно, и видна была покрытая трещинами кирпичная кладка с неприятными отверстиями окон. Из «неба» торчали перерубленные корни дома: почерневшие и полностью утратившие жилой вид. С них вниз спускались… Степа обмер: по дому вниз ловко перепрыгивали черные фигуры с белыми глазами. Он только что гнался за одним таким, а здесь их были десятки, если не сотни. Иногда существа останавливались, вглядывались в темноту и запрокидывали головы в беззвучном вое. И когда Степа смог разглядеть их поближе, по манере передвижения и повадкам они напомнили ему обезьян.

Фомич жестом поманил Степу поближе и горячо зашептал ему в ухо:

– Нежити это. Гнездо у них там.

– Кто? – Степа задал вопрос недостаточно тихо, и вся группа нежитей на противоположном здании замерла. Пара нежитей, которая была ближе всего по высоте к их карнизу, стали оглядываться и принюхиваться, шумно втягивая странным ртом воздух.

– Тише ты! Говорю же: нежити, – зашипел Фомич.

Степа приготовился задать очередной вопрос, но Фомич больно ткнул его в бок:

– Вот когда спустимся, тогда я тебе и объясню.

На противоположном здании нежить опустился еще ниже. Теперь их разделяла лишь улица, которая при ближайшем рассмотрении оказалась даже не улицей, а переулочком. Нежить заметил Степу с Фомичом. Опять запрокинул голову, а потом весь сжался и приготовился к прыжку.

– Ну, поехали.

Фомич умелым движением спустил с плеча автомат. Очередь попала в нежитя уже в полете, он перевернулся в воздухе от удара пуль и рухнул на мостовую. Как по команде, вся свора, копошившаяся на трупе доходного дома, кинулась к ним. Степа только успел достать пистолет, когда перепрыгнувший с противоположной крыши нежить врезался в него всем телом и оттолкнул почти на край карниза. Степа воспользовался тем, что между ним и противником пара шагов, и выстрелил ему прямо в морду. Существо грузно упало, и Степа быстро спихнул его ногой с карниза и с удовлетворением услышал, как тело грохнулось на булыжник внизу.

Увидев, что случилось с их собратом, нежити замерли в замешательстве.

– Они обычно стаями нападают. Оружие не любят, хотя стреляют хорошо, – все еще вполголоса объяснил Фомич.

Потеряв двоих, стая, застыв, размышляла: надо ли связываться с опасными противниками. Степа выстрелил через переулок, зацепил крупного нежитя, выглянувшего из дверного проема. Стая приняла решение. Один за другим нежити исчезали в доме. Фомич опустил оружие и выдохнул.

– Повезло нам. Испугались. Ну, или дело у них есть какое-то, и на нас отвлекаться не хотят. Бог их знает.

До земли оставалось всего ничего, и Степа с Фомичом совсем скоро оказались на мостовой. Степа посмотрел вверх – гигантское здание с уходящей в электрические облака колоннадой вызывало у него трепет. Он стоял бы и любовался им дальше, но Фомич бесцеремонно ткнул его локтем.

– Пошли уже. Нет у тебя времени достопримечательности разглядывать.

Они зашагали по переулку и вышли на оживленную площадь. Степа устал и уже не мог удивляться пестрой толпе.

На площади играла музыка из патефона, и несколько пар в разношерстных вечерних нарядах кружились в танце под нежную мелодию. Рядом два монгольских воина о чем-то спорили с красногвардейцем, а поодаль на скамейке изящная пожилая дама с перерезанной шеей вышивала монограммой платок. Степа шел, опустив взгляд. И до него постепенно стало доходить, что все случившееся с ним – правда, и он действительно умер. Мысль эта его опечалила, хотя и не так сильно, как он предполагал. Ну да, ну умер. Бывает. Надо привыкать к новым обстоятельствам. Гораздо больше, как он вдруг понял, его расстроила смерть Васьки. Вот уж кто совсем не должен был умирать.

К своему удивлению, Степа понял, что сейчас его занимает скорее не вопрос смерти, это было дело уже решенное, а вопрос неожиданно приобретенных им способностей. Откуда они взялись и как ими пользоваться, он пока не до конца понимал, но ему очень понравилось растворяться в тени, понравилось бегать по стенам, быть сильным – у всего этого ведь должно было быть какое-то объяснение. И теперь, когда он был вынужден признать правоту Фомича, царевны и даже занудного профессора, он бы с радостью послушал их соображения и на эту тему.

Они прошли площадь и пошли переулками. Город здесь был сплошь двухэтажный, за исключением громад живых зданий, уходящих в небо. На пути их попадались дворцы и соборы, скромные церковки и одиноко стоящие деревянные дома. Иногда путь их лежал мимо кованых оград, за которыми стояли заброшенные особняки или парки.

– Фомич, ты обещал объяснить, что это были за твари.

Степе было любопытно – странные существа как-то выбивались из общей картины Подмосковия, нарисованной ему Фомичом и профессором Вознесенским. Как будто в грустную загробную реальность кто-то зачем-то добавил персонажей совершенно сказочных. Фомич откашлялся и сплюнул на мостовую.

– Помнишь, что профессор объяснял? Все слова его заумные? Город – он живой и дома – живые. Мы, люди, их живыми делаем. Они пропитываются нашими эмоциями и через нас обретают свои собственные души…

Степа кивал. Как бы странно ни звучало такое объяснение, теперь оно было ему понятнее.

– Так, а это кто?

– Это – нежити, – Фомич сердито посмотрел на Степу, как будто раздражаясь из-за его глупого вопроса. – Ты или сам говори, или послушай, чего я тебе скажу. Когда дом сносят, душа его исчезает. Растворяется в нашем мире. Но лет, наверное, двадцать назад вы там, наверху, начали дома заново строить. Не реставрировать, а строить точно такой же на месте снесенного.

Они вынырнули из очередного переулка к реке. Степе было любопытно, куда же они идут, но он боялся спрашивать, чтобы еще сильнее не обозлить Фомича.

– Вот с этого-то все и началось. Нежити – это души заново построенных домов. Как ежели бы с кладбища кто-то мертвяков натаскал и из частей их новое тело сшил. Так и тут: неживые они, и души у них – искусственные. Пластиковые души. Обреченные на страдания и вечный голод. Они падальщики, жрут все, что под руку подвернется. И всех.

Степа примерно представлял, о чем говорит Фомич. Он не раз и не два встречал на улицах города старые уютные домики и особнячки, которые бессовестно разбирали на куски, строя на месте разрушенных домов их точные копии, раскрашенные в яркие краски. Степа был человеком простым и художественным вкусом не обремененным – какое ему дело до домов, стоят и стоят. Но даже он не мог не согласиться, что такой новострой в основном выглядел довольно нелепо и неуместно.

– А почему на нас напали? От голода?

– Может, и от голода, хотя нас они не часто трогают – Подмосковие их мало интересует. А вот Тень они не любят. Боятся его. Тень служит городу, а они ненавидят город.

Степа все еще не понимал, что за «Тень» имеет в виду Фомич, но решил больше не спрашивать, чтобы не вызвать новой порции стариковского раздражения. Фомич же замолчал и остановился.

– Поди ближе, покажу тебе кое-что.

Он указал рукой чуть правее, в небо, и Степа пригляделся. Он не сразу понял, на что указывает ему дед, но когда наконец увидел, то у него перехватило дыхание. Точнее, перехватило бы, если бы Степа все еще дышал.

Высоко в небе, почти под самыми электрическими облаками, вздымалась тень храма. Назвать увиденное храмом Степа бы не рискнул – это была бесконечно меняющаяся форма, в которой в одну секунду он видел привычный взгляду храм Христа Спасителя, а в другую – почерневшие руины. Храм окружало черное облако, как будто бы вечный шторм бушевал вокруг этого страшного места. То и дело при свете вспыхивающих в облаках молний виднелись силуэты нежитей. И Степа понял, что он видел не шторм и не облако, а стаю нежитей, окружавших храм будто рой пчел.

– Сначала они появлялись по одному, по два… а потом, – Фомич смачно сплюнул, – потом вы построили вот это.

Он замолчал и пошел вперед, а Степа еще долго разглядывал страшное здание, нависшее над городом. Как черная дыра, оно поглощало всякий свет и выглядело одновременно и чудовищным, и величественным.

– Ну, ты пойдешь или тут останешься? – довольно грубо окликнул Степу Фомич, и тот бросился его догонять.

Они подошли к покосившейся церкви, примостившейся на невысоком холме над Яузой. Церковь была низкая, с тремя маленькими куполами-луковками, покрашенными не в золото, а в густой синий цвет. Белая штукатурка на стенах кое-где облупилась. Фомич по-хозяйски отпер низкую деревянную дверь, и они вошли внутрь.

Степа огляделся: внутри церковь была значительно просторнее, чем ему показалось сначала. Большую часть внутреннего пространства основного придела занимал огромный резной иконостас – Степа таких никогда не видел, иконы в нем были не крашеные и не золоченые, только покрытые прозрачным лаком. Иконостас высился почти до самого купола, пирамидой собираясь в саженный деревянный крест на вершине. Два придела по бокам были абсолютно пусты. Перед входом в алтарь стоял гигантских размеров подсвечник. Казалось, в нем хватит места для сотни свечей. Едва войдя внутрь, Фомич деловито засуетился вокруг подсвечника, убирая догоревшие огарки и зажигая на их месте новые высокие восковые свечи. Степа сделал шаг вперед и остолбенел.

Чуть левее алтаря, там, где центральный придел встречался с левым, из беленого свода торчал самолет. Точнее, часть самолета. Степа не знал точно, как он называется, он историей и техникой никогда особенно не интересовался, но он точно понимал, что видит перед собой немецкий бомбардировщик Второй мировой. Самолет пробил крышу и торчал из нее под углом – внутри церкви оказались кабина пилотов с разбитым куполом и один мотор с погнутым пропеллером. На кусочке крыла Степа разглядел немецкую свастику. Фомич обернулся:

– Москву бомбил, да неудачно. Сбили. Уже сколько десятилетий тут находится, а мне все лень его убрать. Там внутри фриц сидит, но он тихий. Спит в основном, иногда маму сквозь сон зовет. Ну а раз он меня не трогает, то чего мне его прогонять?

Фомич начал расстилать в правом углу комнаты траченую молью медвежью шкуру. Потом притащил откуда-то подушку в пожелтевшей наволочке и шерстяное одеяло с совершенно неуместным в нынешних обстоятельствах вышитым зайчиком. Степа наблюдал за всеми приготовлениями краем глаза. Он пошел к алтарю, чтобы подробнее рассмотреть резные иконы, но, не дойдя до амвона, остановился, не в силах оторваться от самолета. Самолет манил Степу, он видал такие раньше только в кино. Приблизившись, он провел рукой по железному крылу, дотронулся до погнутого пропеллера. Странный звук привлек его внимание. Он шел от стены. Как будто бы изнутри стены. Степа подошел поближе и увидел в ровной кирпичной кладке место высотой примерно в человеческий рост. Здесь стену разобрали и сложили заново, покрыв новой и еще не потрескавшейся штукатуркой. Степа приложил ухо к стене: до него доносился чей-то храп.

– Это отец Мафусаил, настоятель тутошний.

Фомич закончил расстилать постель и подошел к Степе.

– Он мне рассказывал, но я точную дату забыл. Где-то году в 1540-м, наверное, епископ московский на отца Мафусаила обиделся за что-то. Ну а епископская обида дело такое. Времена такие были суровые, пришли к нему в храм люди недобрые, подневольные, да прямо в стене живьем и замуровали. Теперь вот спит, отдыхает. Мы с ним иногда беседуем, когда он просыпается. Я даже предлагал его выковырять из стены, но он говорит, что так удобнее.

Фомич твердо взял Степу под локоть и повел к приготовленной ему постели.

– Тебе поспать надобно. Первый день у нас, он такой – сложный. Ты пока не привык, тебе сон нужен.

Он помог Степе улечься и даже прикрыл его одеялом.

– Отдохни, мусор. – Казалось, Фомич каждый раз вкладывал в это довольно оскорбительное слово новый смысл, и сейчас оно звучало как-то даже ласково. – У тебя дело завтра большое и важное. Тебе силы понадобятся.

Степа еще пару секунд поразмышлял над тем, чем же именно вызвана такая перемена в отношении к нему Фомича: когда они познакомились, он был злой и раздражительный, а теперь… Теперь он тоже был, конечно, раздражительным, но совсем не таким агрессивным и в чем-то проявлял даже заботу. Интересно. Но долго думать над этим любопытным вопросом Степе не пришлось. Перед тем как провалиться в сон, Степа отметил про себя, что не чувствует никаких запахов. Это было удивительно – весь мир вокруг так походил на настоящий, но в нем как явление отсутствовали любые запахи. В жизни в церкви бы стоял аромат плавящегося воска, и от подушки пахло бы сеном, а тут – пустота. Ничего. Только шуршащий убаюкивающий храп замурованного в стене отца Мафусаила. Степа закрыл глаза и провалился в ничто.

Глава 10. Москва. 1775 год

Николай Петрович Архаров поднимался на эшафот на негнущихся от приятного волнения ногах. Пробил его звездный час как обер-полицмейстера Москвы и как человека. Самый, можно сказать, значимый день в его жизни. Даже, наверное, более важный, чем день, когда по совету светлейшего князя Орлова императрица Екатерина перевела его из армии в полицию в чине полковника. Николай Петрович изволил сейчас тревожиться. Он поднялся на эшафот, немного задыхаясь, все-таки человеком он был хоть и военным, но упитанным. Остановившись, оглядел Болотную площадь. Она была полна народа. Казалось, здесь сегодня собралась вся Москва. Поближе к просторному эшафоту, за рядом вооруженных солдат, стояли богато одетые дворяне и чиновники. За ними теснился простой люд, старавшийся занять места получше, чтобы во всех деталях разглядеть казнь. Сегодня здесь на Болотной площади казнят Емельяна Пугачева.

Николай Петрович еще раз оглядел площадь, довольно хмыкнул и принялся про себя читать приговор. Когда Пугачева привезут, он прочитает еще раз, но уже вслух, подробно опишет честному народу все злодеяния этого разбойника. Запнуться нельзя, неудобно будет. Николай Петрович углубился в чтение.

На площади заулюлюкали. Вдалеке показалась колесница с клеткой, в которой на казнь везли Пугачева. Николай Петрович раздраженно поднял глаза, но потом подумал, что текст не сложный, репетиций и подготовки не требующий, как-нибудь справится. Стоя на эшафоте, он пристально следил за подъезжающей колесницей.

Николай Петрович никогда бы в этом не признался, но он ждал казнь Пугачева не только как личную карьерную удачу. Николай Петрович хотел насладиться мучениями Емельки. Он знал, что по Москве про него ходят слухи, будто бы он может с одного взгляда понять, виновен человек или нет. Ему эти слухи нравились, и он поощрял их. Пусть боятся. Увидев впервые Пугачева лично, Николай Петрович понял, что в жизни своей он никогда и никого так не ненавидел, как этого человека с внешностью кабатчика. И он ждал момента, когда по его приказу страшный приговор будет приведен в исполнение: сначала Пугачеву отрубят руки и ноги. По очереди. Чтобы он все видел и чувствовал. И только потом, в последнюю очередь, полетит голова. Для верности эшафот потом сожгут. Николай Петрович улыбнулся. Он планировал насладиться каждой минутой предстоящей экзекуции.

Пока Николай Петрович читал приговор, Пугачев смотрел по сторонам и крестился на церкви. Собравшиеся люди глядели молча. Никто не кричал, не плакал, над площадью повисла тишина. Казалось, люди понимали значимость момента. Николай Петрович прочитал последнее слово и замолчал. Он кивнул палачу по имени Мирон, известному в городе своей ловкостью. Никто лучше Мирона не умел пороть людей, говорили, что он умеет делать это так искусно, что однажды запорол до смерти осужденного за двадцать ударов, хотя обычно для смерти требовалось не меньше ста. Николай Петрович с удовлетворением смотрел, как Мирон приближается к осужденному. Пугачев же повернулся к зрителям и сказал: «Прости меня, народ православный».

Николай Петрович поморщился от пошлости этих слов. Но ничего. Сейчас Пугачев запоет по-другому. И вдруг случилось странное: Мирон, которого Николай Петрович так уважал и в котором не сомневался, отрубил осужденному голову. Вот он – стоит прямо посреди эшафота и держит за волосы пугачевскую голову. Никакой длинной экзекуции, никаких страданий, ничего, на что надеялся и чего так ждал Николай Петрович. Страшным голосом закричал он на палача: «Чего стоишь, ноги-руки ему руби!»

Это было страшное унижение. Да еще на глазах у всего города. Нет, Николай Петрович такой обиды ему не забудет и не простит. И вечером, когда Мирон пойдет из кабака домой, один из «архаровцев» Николая Петровича воткнет ему в ухо шило. Тело потом замуруют в стене строящегося дома на Ордынке. Потому что никто не смеет ослушаться обер-полицмейстера Москвы. Если же кто-то рискнет, то никто и никогда больше не отыщет его тело.

Обычно героев утром будит яркий солнечный свет, пробивающийся в комнату из-за неплотно задернутой занавески. Или крик петуха, или шум города. В Подмосковии не светило солнце и не водились петухи, а скромная церковь, в которой обустроил свое жилище Фомич, находилась слишком далеко от центра города, чтобы сюда доносился хоть какой-нибудь шум.

Степа проснулся из-за того, что на него кто-то пристально смотрел. Царевна Хутулун стояла над постелью Степы и весело на него глядела. Вокруг нее шумно суетился Фомич.

– Царевна, не ваше это дело, я бы сам справился, ну зачем вы себя утруждаете.

Царевна обернулась к нему. Лицо ее, на котором только что играла озорная улыбка, неожиданно теперь стало серьезным и строгим. Степа не первый раз видел, как странно и иногда даже резко реагировали жители Подмосковия на Фомича, и ему было очень любопытно узнать причину.

– Может, и справился бы, хотя я не уверена, – холодно сказала царевна. – Но проверять времени у нас нет. Степан, вставайте.

Степа не ожидал, что у его пробуждения будет столько зрителей – позади Хутулун он заметил две фигуры охранников в старомодной военной форме. На них были зелено-красные кафтаны, перехваченные поперек груди красной лентой, короткие штаны, чулки и черные башмаки, начищенные до блеска, а на головах – высокие гренадерские шапки. Долгий опыт работы в полиции приучил Степу обращать особое внимание на людей с оружием, и слова царевны застали его в ту минуту, когда он пристально рассматривал двух солдат. По бокам у них болтались широкие сабли, а за спиной у каждого было закинуто по автомату. Эта деталь Степу особенно впечатлила – автоматы были явно не XVIII века.

Услышав слова царевны, Степа перевел взгляд на нее и начал подниматься с постели. Еще вчера, когда он видел царевну издалека, она показалась ему очень симпатичной. Сейчас же, вблизи, он понял, что монгольская царевна, кажется, самая красивая женщина, какую он встречал за свою не очень долгую жизнь. Хутулун почувствовала, что ее разглядывают, немного смутилась и тут же решительно повторила:

– Степан, вставайте. Нам надо идти.

Степа вскочил чуть быстрее, чем было надо, запутался в одеяле с вышитым зайчиком и растянулся на полу, сильно стукнувшись лбом. Хутулун помогла ему подняться и смущенно хихикнула. Степе понравилось, как она это сделала, в этом было какое-то особое очарование. Он хотел что-то сказать, но царевна уже шла к выходу из церкви, очевидно ожидая, что Степа последует за ней.

Они вышли на улицу и пошли обратно в сторону города.

– Нам далеко идти, поторопитесь, Степан.

– А куда? – он ускорил шаг и быстро поравнялся с девушкой.

– Мы идем к Оракулу. Я ведь обещала помочь вам.

Эти слова ничего не объяснили Степе. В чем именно собиралась помочь ему царевна? Что такое Оракул? Куда они идут? В голове у него роились вопросы. Одновременно он отметил про себя, что мысли перестали путаться и сознание его было абсолютно ясным. Наверное, потому, что я умер, подумал Степа. Вместе с пульсом ушли и повседневные желания, и потребности организма – Степе больше не требовалось есть-пить, он не чувствовал усталости. И он понял, что никогда при жизни не чувствовал себя настолько хорошо. Здесь была какая-то даже несправедливость. Задумавшись, он замедлил шаг, но когда поднял глаза, то увидел, что царевна с Фомичом ушли сильно вперед. Охранники же, напротив, остались позади, как будто бы чтобы не упускать Степу из виду.

Степа добежал до царевны и остановился. Он намерен был получить хотя бы какие-то ответы.

– Царевна… – серьезно начал Степа, но Хутулун прервала его.

– Хутулун. Царевной меня необходимо называть лишь тогда, когда я в тереме, а сейчас мы с вами на равных.

– Хутулун, – перекатил Степа во рту редкое и необычное имя. Оно на вкус было как будто клубничное. Тут он понял, что опять отвлекся, и продолжил даже немного сердито: – Вчера Фомич меня куда-то тащил, сегодня вы… А я до сих пор не понимаю, что происходит? Чего всем от меня надо?

В голосе Степы звучала совершенно искренняя обида. Он вдруг понял, что за прошедшие сутки никто даже слов сочувствия или соболезнования ему не сказал, а он, между прочим, умер! Степа с вызовом посмотрел на Хутулун и Фомича.

Царевна перевела глаза на старика, который, кажется, весь съежился под ее строгим взглядом.

– И кто мне обещал все ему объяснить?

Фомич уставился на траву. Со стороны это выглядело даже потешно: совсем еще девочка отчитывает взрослого дядьку в форме. Как школьника отчитывает.

– Ну, там такое дело, царевна. Он вчера пока по городу сначала бегал, потом нежити на нас напали… Ну забыл я… Руки не дошли. Ты уж не серчай.

Хутулун недовольно хмыкнула. Она, очевидно, совсем не верила Фомичу и подозревала, что старик не забыл поговорить со Степой, а специально не захотел, переложив это неприятное дело на нее.

Они подошли к высокой белой стене Китай-города и направились к воротам. По обеим сторонам улицы теснились белокаменные купеческие и княжеские палаты, сновал мертвый народ. Царевна остановилась у раскидистого дуба: с одной из его толстых веток свисала нарядно связанная крепкая петля. К счастью, пустая. Царевна вздохнула и повернулась к Степе.

– Степа или Степан?

Вопрос застал его врасплох.

– Степой лучше. Степан – только по работе…

Хутулун кивнула. Она смотрела ему прямо в глаза.

– Степа, ты ведь понял, что ты умер?

События вчерашнего дня не оставили у него никаких сомнений. Умер. Сдох. Откинул коньки. Сыграл в ящик. Скопытился. Спорить было бессмысленно.

– Мне очень жаль, – ласково сказала царевна. – Умирать страшно.

Она на секунду остановилась, как будто вспомнила что-то грустное, что-то совсем со Степой не связанное. Потом тряхнула головой, словно прогоняя морок воспоминаний, и продолжила:

– И ты понял, куда попал?

– Ну, – Степа замялся, – ну так. В общих чертах. Не совсем…

Он многое понял из объяснений профессора. Многое, но не все – какие-то слова звучали слишком дико, чтобы он тогда был готов придать им значение. А в каких-то объяснениях, если уж быть совсем честным, он просто не разобрался. Царевна то ли поняла его замешательство, то ли просто решила на всякий случай повторить.

– Все мы здесь – неупокоенные и непогребенные люди. Мы продолжаем жить здесь, в подсознании города, которое столетиями создавали миллионы его жителей. Мы – память города, как пчелы в сотах, все вместе. Мы – разум города. Точнее, его подсознание.

Степа внимательно слушал. Теперь, когда он смирился с самой идеей собственной смерти, ему было интересно узнать все детали и подробности. Не до конца было понятно с тенями – как вчера ему удалось стать тенью в квартире Моргунова, как он смог бежать по отвесной стене. Степа надеялся, что эта красивая девочка, он мысленно поправился – красивая девушка, ему все наконец объяснит.

– Это странное место. Я здесь уже много столетий, и сама не до конца понимаю, как оно устроено. Мы вроде бы существуем, у нас есть тела, но при этом мы не люди, а души. Профессор Вознесенский считает, что здесь имеет место «антропоморфизация»…

По Степиному лицу царевна легко догадалась, что последнего слова он не понял и нуждается в объяснениях.

– Это когда чему-то неодушевленному придают человеческие качества. Ну, как дети свои игрушки живыми считают. Так же и город. Ему надо хранить души, так устроена вселенная, и для хранения он выбрал самую понятную и привычную ему форму.

Степа кивнул. Не то чтобы это была сейчас самая нужная ему информация, но, пожалуй, главное – не перебивать.

Царевна повернулась и показала рукой на улицу. У входа в небольшую лавку с красивой старинной вывеской «Булочная» о чем-то оживленно беседовали двое мужчин. Степа был не большим знатоком военной формы или, если уж на то пошло, истории вообще, но, вероятно, один из них был одет в мундир солдата войны 1812 года. Даже через улицу Степе была видна страшная сабельная рана на его шее. А вот собеседника Степа узнал – этот типаж он хорошо помнил по своей молодости. Средних лет мужчина как будто бы сошел со страниц газеты «Аргументы и факты» за 1993 год: его пиджак был не просто малиновым, он был алым, как флаг советских пионеров. С толстой шеи свисала массивная золотая цепь, а пальцы украшали не менее массивные и вычурные золотые перстни. На сгибе локтя у покойного болталась барсетка, а в виске зияло неаккуратное пулевое отверстие.

– Видишь этих двоих? Месье Легран погиб в Москве в октябре 1812 года, он был одним из гвардейцев маршала Мортье, которые остались в городе после отступления Наполеона. Ночью в суматохе отступления он был зарублен неизвестным москвичом. А беседует месье Легран с нашим Федором Ивановичем, говорят, в девяностые был важной фигурой в городе, держал вещевой рынок в Коньково.

Степа перевел взгляд на царевну. Конечно, теоретически бандит мог и на французском говорить, думал он. Ну, чисто теоретически…

– Они говорят на разных языках. Федор Иванович по-русски, как я понимаю, при жизни неидеально изъяснялся, а иностранных языков тем более не знал. Но почему-то здесь, в Подмосковии, они прекрасно понимают друг друга, – царевна опять нахмурилась и погрустнела. – Если уж быть совсем точной, я ведь русского языка тоже не знаю… Но здесь это совсем неважно.

Степа слушал объяснения царевны с интересом. Приведенные ею важные детали заполняли пробелы в его понимании мира вокруг, но, подумал он с легким раздражением, его сейчас интересует все-таки не то, почему тут все друг друга понимают, а чего этим странным людям от него надо.

– Хорошо, – в голосе отчетливо слышалось нетерпение. – Я понял. Странное место, странные люди, все друг друга понимают, хотя на языках никто не говорит. А я тут при чем?

Слова его прозвучали резче, чем он хотел, но царевна не обиделась.

– А ты, Степа, ты – наша надежда. Только ты можешь нас спасти.

За ее спиной Фомич раздраженно плюнул себе под ноги. Степа же смотрел на царевну, раскрыв рот от изумления.

– Я – чего?

– Можешь нас спасти, – терпеливо повторила царевна. – Город живой, и он чувствует, когда ему угрожает опасность. Не просто что-то неприятное, нарушающее городскую жизнь, а настоящая катастрофа, которая поставит под угрозу само существование Москвы. И Подмосковия. И когда такая угроза появляется, город сам выбирает себе чемпиона, героя, который сможет справиться с опасностью. Или не сможет.

Хутулун сделала паузу, чтобы посмотреть на его реакцию. Он же оторопело уставился на царевну.

– Какой из меня герой? – возмутился искренне потрясенный словами царевны Степа. – Это какая-то ошибка, я не умею, не могу, я…

Степа запнулся.

– Ты когда-нибудь задумывался, Степа, кто такие герои? Как они выглядят?

Он растерялся.

– Ну… Ну как… – Степа мысленно перебирал всех героев, которых помнил при жизни, – бесконечный иконостас героев войны, героев из учебников. Серьезных людей с волевыми подбородками и правильными строгими лицами, людей, которые никак не были похожи на него. Ну или герои из сказок – тоже мимо. Супергерои… Эту мысль Степа отогнал с раздражением. – Герои – хорошие люди. А я…

Вот и еще одна мысль, которая никогда не приходила ему в голову при жизни. Обычные люди, кроме тех, что живут с проклятием бесконечной саморефлексии, вообще редко такими вопросами задаются. Живой и здоровый Степа никогда не задумывался о том, «хороший» ли он человек или не очень. Он был обычным. Таким, как все. Не лучше, но и не хуже. Все как у людей. Делал свое дело, неплохо, надо сказать, делал. Иногда честно, иногда – по обстоятельствам. А сейчас, глядя на царевну, он вдруг понял, что знает ответ…

– А я – нет. Я точно не хороший человек и точно не герой.

К Степиному изумлению, царевну его слова никак не смутили. Напротив, она кивнула с явным энтузиазмом.

– Ты прав, ты – недостойный человек. Но герой и не должен быть весь из себя положительным. Рыцари «без страха и упрека» хороши только в романах. Настоящий герой – обычный человек, и отличает его лишь одна способность: оказавшись перед сложным выбором, он принимает на себя ответственность и действует. А все остальное, – Хутулун презрительно махнула рукой, – так, мишура.

Почему-то именно в этот момент она посмотрела на Фомича, который стыдливо отвернулся. А царевна продолжила:

– Город выбирает себе героя сам. Его героями никогда не были хорошие люди, это всегда были предатели, воры, убийцы или насильники. Но всех их объединяло одно: возможность заслужить прощение. Город дает тебе шанс. Не награду, а именно шанс: совершить поступок и, возможно, изменить свою участь.

Фомич резко повернулся к царевне и Степе и вдруг без приглашения встрял в их разговор:

– Ты помнишь, где ты был?

Степа отлично понял, что имеет в виду Фомич. Он помнил. Помнил ледяную пустыню без конца и без края, помнил тысячи иголок мороза, вонзавшихся в легкие с каждым вздохом. Помнил бледное солнце, отражавшееся в бесконечности синего льда вокруг него. Он кивнул.

– Вот у тебя есть шанс туда больше не возвращаться.

Фомич замолчал, и Степа подумал, что старик опять чего-то недоговаривает. Чего-то очень важного.

Мимо дуба по мощеной дороге прошла пожилая пара в опрятной старомодной одежде. Наверное, дореволюционной, но точнее догадаться было сложно. Мужчина был одет в аккуратный сюртук и слегка засаленные темные штаны, а супруга – в темно-зеленое длинное платье с белым фартуком. Они увидели царевну и издали приветливо помахали ей. Царевна ответила поклоном.

– Это Мишины, хорошие люди. Сын их сошел с ума, удушил отца и мать. Они жили одиноко, и их никто не хватился. Сын играл их телами как куклами, устраивал чаепития, мыл в душе, спать укладывал. А потом «похоронил» их высохшие мумии под полом. Кажется, их дом на Большой Каретной стоит, но я не помню точно. Они мне давно рассказывали, лет пятьдесят назад… Так до сих пор там и лежат.

Царевна отвернулась от дороги и посмотрела прямо на Степу. Пристально и внимательно, как будто пытаясь взглядом донести до него важность своих слов.

– Город выбрал именно тебя. Мы никогда не узнаем, как или почему. Город дал тебе особые силы; ты вчера, как я поняла, это и сам понял. И теперь город ждет, что ты спасешь его. Ты – Тень города. Ты такой один, и ты – единственная надежда всех, кто живет в Москве: и живых, и мертвых.

Степа ошарашенно смотрел на царевну.

– Э-э-э… А что именно мне надо сделать?

Хутулун вздохнула и повернулась к воротам.

– А вот этого никто не знает. Если появляется Тень, значит, городу угрожает опасность. Но найти угрозу – задача Тени, и мы за тебя ее решить не сможем. Быть может, Оракул даст нам совет, но кроме него вся надежда только на тебя.

И, не говоря больше ни слова, она быстро зашагала к воротам. Степа медлил, он стоял и думал над тем, что ему объяснила царевна. «Если бы я был живым, – думалось ему, – вся эта ерунда меня бы точно не убедила. Тень, угроза, живые и мертвые, форменный же бред». Но в нынешних обстоятельствах такой простой вывод сделать уже было нельзя. И это Степа тоже отчетливо понимал. Раз он теперь знает, что жизнь после смерти есть, причем довольно насыщенная, то, значит, и история со спасением города может быть правдой…

Его размышления прервал Фомич, который опять довольно грубо ткнул ему пальцем в спину.

– Иди, она ждать не будет.

И Степа повиновался. Фомич шагал рядом, бурча себе в усы что-то неразборчивое и сердитое, а двое стрельцов шли за ними чуть поодаль, не приближаясь, но и не теряя их из виду.

Степа прошел под громадными воротами из белого камня. Впереди виднелся, нет, не виднелся – заслонял собой все небо гигантский собор. Царевна направлялась прямо к нему. Степа засмотрелся. Он много раз бывал на Красной площади и отлично представлял себе, как выглядит храм Василия Блаженного, который туристы называли «собор из мороженого», а сам Степа «та церковь разноцветная». Но по сравнению с собором, возникшим сейчас перед ним, тот московский храм мог показаться разве что детской игрушкой.

Крытая галерея, ведущая ко входу в храм, здесь устремлялась вверх, змеей опоясывала тело собора и терялась где-то в облаках. Башни были богато украшены орнаментом – каждая из них была вдвое или даже втрое шире башен храма в настоящей Москве. Вероятно, сверху они были тоже украшены похожими на еловые шишки куполами, но снизу куполов было не разглядеть. Все это громадное великолепие выглядело так, как если бы архитектор Антонио Гауди решил вдруг перестроить свою Саграду Фамилию в стилистике храма Василия Блаженного. Степа остановился и открыл рот: он заметил, что храм все еще не достроен, наверху, почти на уровне электрических облаков, по лесам снуют рабочие. У подножия храма, у входа на крытую лестницу, о чем-то спорили два абсолютно одинаковых человека.

Хутулун заметила, что Степа отстал, и обернулась. Ее, казалось, забавляло его удивление.

– Впечатляет, да?

В ответ Степа смог лишь кивнуть. Хутулун указала ему рукой на двух мужчин, которых он заметил у лестницы.

– Это зодчие Постник и Барма – именно они построили для Ивана Грозного храм, который тебе, наверное, известен.

Про Ивана Грозного он не помнил или даже не знал. К тому же он родился не в Москве, а когда оказался в столице, меньше всего его интересовали вопросы истории и архитектуры. Грозный так Грозный. Любопытно другое.

– Зодчие – это в смысле архитекторы, да? Еще и царские? Что ж они тогда тут делают? Ты же говорила, что сюда попадают лишь неупокоенные души.

В картине мира, к которой привык Степа, государева обслуга доживала свой век безбедно и спокойно, а после смерти тела их лежали на VIP-кладбищах в исторических районах столицы. Чтобы таких важных людей убили да еще и тел не нашли – это как так?

– Царь был доволен их работой. Он получил то, о чем мечтал: храм, равного которому не было в мире. Он щедро наградил зодчих…

Тут Хутулун остановилась – Постник и Барма согнулись у нее за спиной в почтительном поклоне. Оба были одеты в простые белые рубахи, подвязанные на поясе цветными тесемками. Крепко сбитые, простоватого вида мужики с выцветшими соломенными волосами, они не производили на Степу впечатления великих зодчих. Это слово, кстати, он откуда-то знал. Может, он понял его как раз из-за того, что ему только что объясняла царевна – тут все понимают.

Когда они подошли к царевне, Степа смог разглядеть и другую деталь, ускользнувшую от него на расстоянии: у обоих мужчин не было глаз. На их месте чернели запекшиеся кровью пустые глазницы. Видимо, братья слышали слова царевны, потому что один из них продолжил ее рассказ.

– И в тот вечер довольные собой Постник и Барма разрешили себе расслабиться. Строительство храма отняло у них годы жизни, в их волосах появилась седина, а их дети забыли, как выглядят их отцы.

Степа завороженно слушал. У рассказчика – он не имел понятия, кто из них Постник, а кто Барма – был удивительно приятный мелодичный голос.

– И в тот вечер они упились вином, и Барма, – он похлопал себя ладонью по груди, – в пьяном угаре кричал на весь трактир, будто теперь он сможет построить храм еще прекраснее того, что построил для царя Ивана!

Барма замолчал. Постник ласково погладил его по плечу и продолжил прервавшийся рассказ:

– Добрые люди донесли об этом ревнивому царю, а тот повелел нас с Бармой поймать и ослепить. Но опричникам показалось мало: ослепив меня и брата, они перерезали нам горла! И бросили наши тела в заброшенный колодец.

И братья заговорили хором:

– Мы попали сюда и поклялись. Поклялись, что последнее слово все равно останется за нами! Что мы построим такой храм, равных которому не видал ни царь Иван, ни вообще кто-либо из живых людей!

Степа поднял глаза на храм: где бы ни был сейчас царь Иван Грозный, если бы он увидел, что построили убитые им Постник и Барма, он был бы серьезно впечатлен. Постник нахмурился:

– И все бы хорошо, только мы пока не придумали, как наш собор покрасить. Но мы обязательно придумаем!

Хутулун почтительно поклонилась зодчим.

– Господа, позвольте мне представить вам Степана. Он…

Но она не успела договорить, как зодчие опять хором перебили ее:

– Он – Тень. Мы знаем, – они пристально и, как ему показалось, с некоторым снисхождением посмотрели на Степу. Ощущение было странное, поскольку глаз у зодчих не было, Степа не мог сказать наверняка, но он всем телом ощутил на себе презрительный взгляд архитекторов-покойников.

– Мы не хотим обидеть тебя, царевна, – начал Барма.

Он сделал почтительную паузу, как будто бы подбирая правильные слова, и сказал:

– Но при всем уважении, он скорее похож на обычного мздоимца, а не на героя.

Незнакомое слово звучало обидно, и Степа даже хотел возразить, но Хутулун положила ему руку на плечо и слегка сжала: не надо.

– Все последние Тени не оправдали вашего доверия, – продолжил мысль брата Постник. – И мы боимся, что и этот не оправдает.

Повисла неудобная пауза.

– И если нам всем скоро суждено навсегда исчезнуть, то, с твоего позволения, мы бы хотели попытаться все-таки достроить наш собор.

Барма и Постник поклонились принцессе и быстрыми шагами пошли обратно к строящемуся собору, а Хутулун со Степой и непривычно молчаливым Фомичом пересекли Красную площадь и направились в сторону Тверской.

Глава 11. Москва. 1953 год

Прасковья толком не понимала, зачем именно она пошла проститься со Сталиным. Вождь не был ей интересен. Она не любила и не ненавидела его. Просто он был фактом жизни. Как дождь или ветер. Я живу, и где-то там живет Сталин. Ей, как она понимала, видимо, казалось, что он будет жить вечно. А он взял и помер как простой советский человек. Это обстоятельство так потрясло Прасковью, что она решила пойти. Вместе с сыном Мишей, которому на днях исполнилось четыре, они вышли из их комнаты в большой коммунальной квартире на улице Горького и отправились сказать последнее «прощай» Иосифу Виссарионовичу. Миша все время спрашивал у мамы, просил ее рассказать про Сталина, а она терялась, не зная, как именно ответить на детские вопросы.

Они шли в центре плотной толпы. Вся улица Горького была запружена людьми. Их были тысячи, десятки тысяч. Прасковье стало страшно, но она продолжала идти вперед. Только взяла Мишеньку на руки, потому что ей вдруг стало страшно, что грозная плотная толпа может его затоптать.

Все улицы, вливавшиеся в улицу Горького, были перекрыты, и когда толпа тяжелым шагом дошла до Пушкинской площади, то она уперлась в заграждения. Хмурые солдаты мрачно глядели на идущих людей с больших грузовиков, груженных мешками с песком. По другую сторону площади стояли конные милиционеры. Лошади ржали и пятились. А толпа все шла и шла, и людей становилось больше. Прасковья уже пожалела, что решилась пойти, и еще больше пожалела о том, что взяла Мишу. Она была простым человеком и работала уборщицей в цирке на Цветном бульваре. Наверное, сложно ее осуждать, ведь она и подумать не могла, что на улице в тот день будет столько народу. А народ все напирал. Началась давка. Рядом с Прасковьей оступилась и упала пожилая женщина, но толпа не остановилась и не расступилась – что было физически невозможно. Прасковья слышала ее страшные крики и омерзительный звук хрустнувших костей, ломающихся под сапогами скорбящих. Испуганно закричал и заплакал на ее руках Мишенька.

Вдруг толпа подалась вперед, и людей охватила паника. Сзади напирали, но идти было некуда. Толпа несла их с Мишенькой прямо на дом. Прасковья в панике оглядывалась, пытаясь понять, куда бы кинуть ребенка – может быть, через забор или еще куда-то, отдать солдатам, которые сидят на грузовиках, хоть как-то спасти его. Но вокруг были только бесконечное людское море и приближающийся страшный дом с коваными чугунными решетками на полуподвальных окнах. Прасковья увидела витрину – это был магазин детского платья. Из последних сил она подняла Мишеньку над собой и со всей мочи бросила его в витрину. Стекло разбилось. Мишенька порезался, лицо и уши ему заливала кровь, но он был спасен. Теперь он стоял в витрине и кричал: «Мама!» А маму несло и несло. Она боялась оступиться, что, в сущности, было уже неважно. Страшный напор толпы вдавил Прасковью в кованую решетку полуподвального этажа, и острая чугунная решетка раздавила ей грудь.

Вместе с Прасковьей в тот день Сталин забрал с собой в могилу больше двух тысяч человек. Мама Прасковьи искала ее тело по всем московским моргам несколько дней, но так и не нашла его. Его просто потеряли.

Лиза закрыла дверь Сониной квартиры и вздохнула. Повторное прощание с сестрой, в которое превратились сборы, совершенно ее измучило. Домой идти не хотелось – дома пусто и одиноко. Две соседки Лизы, с которыми вместе она снимала квартиру в доме № 8 по Трехпрудному переулку, последние дни дома не ночевали. Формально это никак не было связано с Лизой: одна из девушек решила неделю пожить со своим молодым человеком, другая уехала на пару дней погостить домой в Брянск. Но Лиза понимала, что на самом деле девушки просто не хотели оставаться с ней. Сложно смотреть на пережившего горе человека, сложно быть с ним рядом и не примерять мысленно его горе на себя. Лиза соседок совершенно не осуждала и думала, что, наверное, и сама бы так поступила.

Она вышла из подъезда и пошла к метро.

Так. Одиночества не хочется, но и человеческое общение не выглядело сейчас для Лизы как-то особенно заманчиво. Ей не хотелось ни говорить, ни развлекаться. Прогулка по ночному городу показалась ей разумным компромиссом. Лиза доедет до «Театральной» и выйдет в город, поднимется к бульварам и спокойно дойдет по ним до Пушкинской площади, прежде чем нырнуть в родные переулки и прийти к своему красивому домику из красного кирпича. Лиза очень любила дом № 8 по Трехпрудному переулку. Он казался ей каким-то волшебным. По дороге можно зайти в «Азбуку» за бутылкой розового – вот и весь план на вечер. План был неплох, и Лиза прибавила шаг. Остановившись на секунду, чтобы прикурить новую сигарету, она с интересом наблюдала, как в большое заводское здание через дорогу заезжают друг за другом черные фургоны. Пока охранник закрывал высокие железные ворота, Лиза успела разглядеть, как какие-то люди в черном с ног до головы вылезали из кабин и разгружали фургоны. Зрелище было, с одной стороны, обыденное, с другой – немного странное. Что-то необычное было в пластике движений грузчиков, да и сами новенькие черные фургоны смотрелись как-то неуместно на замызганной улице. Ну да бог с ними.

Лиза шла по Большой Дмитровке и радовалась шуму города. Именно он – безликий и одновременно очень человечный – был ей нужен. Шум отвлекал от грустных мыслей и хотя бы на мгновение создавал ощущение, что Лиза не была в этом городе одна. Беззвучно завибрировал телефон, и она увидела незнакомый номер. Удивилась и опять расстроилась: в такое позднее время ей обычно звонила Соня – поболтать и рассказать про свой день. Лиза думала сбросить вызов, но почему-то вместо этого провела пальцем по экрану и ответила.

– Елизавета Петровна? – мужской голос в трубке звучал сухо и формально.

Сердце у Лизы екнуло: неужели с мамой что-то случилось?

– Да?

– Елизавета Петровна, вас беспокоит Степан Викторович Кондратьев. Я следователь по делу о гибели вашей сестры. Вы не могли бы уделить мне пару минут?

Следователь по делу? Лиза все больше удивлялась. Мать объяснила ей, что водителя поливальной машины уже задержали, что все улики на месте аварии указывали на то, что именно он убил их Соню. Она даже запомнила имя – Анвар. Когда они были у следователя, то видели, как Анвара выводили, и Лиза запомнила выражение непередаваемого ужаса на его лице… Правда ли, что он убил ее сестру? Она не знала, но следователь был очень убедителен… Так зачем же он станет ей звонить, тем более поздно?

– Простите, а в чем дело?

– Елизавета Петровна, не волнуйтесь. Вскрылись новые обстоятельства, в свете которых гибель вашей сестры мы теперь склонны рассматривать не как несчастный случай, а как убийство. Вы могли бы подъехать сейчас и поговорить? Если вам неудобно, я могу к вам сам подскочить.

Лиза остановилась и замерла. Убийство – невозможно. У Сони не было врагов, не было ревнивого мужа или любовника, не было денег… Зачем кому-то убивать Соню? Мысли в Лизиной голове завертелись вихрем.

– Подъехать? Ну хорошо… Я минут через сорок буду дома…

– Елизавета Петровна, только адрес подскажите. Адреса вашей матери и вашей сестры у меня есть, а вот вашего, к сожалению, нету. Вы ведь не по прописке живете?

Лиза задумалась: полицейскому адрес съемной квартиры давать, что ли? С другой стороны, ну что плохого может случиться? Ну приедет он, ну задаст ей свои вопросы, ну выпьет чаю из икеевских кружек на их узенькой кухне.

– Трехпрудный переулок, дом 8. 24-я квартира. Только вы позвоните мне снизу, а то у нас домофон последнее время барахлит.

– Конечно. Наберу вам, когда подъеду. До встречи.

Лиза повесила трубку и, все еще ничего не понимая, зашла в двери «Азбуки». Следователя она вином угощать точно не будет, но вот когда он уйдет… И мысль о предстоящем пусть маленьком, но удовольствии наполнила ее радостью.

* * *

Мертвый повесил трубку и повернулся к сидевшему рядом Игорю Валерьевичу. Он был единственным человеком из всей обширной обслуги начальника, которому разрешалось ездить с ним на заднем сиденье. По своему значению разрешение это было сродни праву сидеть в присутствии короля.

– Адрес дала, все сегодня и сделаю.

Игорь Валерьевич кивнул. Многие годы все свои проблемы и всех своих врагов он устранял с помощью судов и полиции, а никак не с помощью грубой физической силы, но он все еще помнил молодость и понимал, что иногда другого выхода просто не бывает – как сейчас. Собственно, во многом из-за этого он и держал всегда рядом Мертвого.

– Когда закончишь, привези ко мне Антона. Как он, кстати?

Мертвый замешкался с ответом: сказать правду? Сказать, что тот убит горем, отказывается от еды и воды и все время молчит? Наверное, не стоит. Это лишь усугубит положение Антона. Мужчина должен сносить удары судьбы стойко, а не переживать как баба. Нет, Мертвый не будет говорить правду. Работа работой, но он испытывал к Антону искреннюю симпатию.

– Нормально он. Понимает, осознает.

Игорь Валерьевич хмыкнул. Он не верил словам Мертвого, с другой стороны, какая разница… Еще немного, и ничего уже не будет важно. Он перешел к делу.

– Внутрь я один пойду. Дойдешь со мной до входа на всякий случай, а потом к девчонке езжай.

Мертвый нахмурился: отпускать начальника ночью одного? Но спорить нельзя. Он молча кивнул.

Черный автомобиль беззвучно подъехал к высоким воротам – на низкой скорости у машины включался электродвигатель, и она становилась по-настоящему беззвучной. Мертвого это прямо бесило: он привык к звуку мотора, но хозяин требовал тишины. Они вышли из машины и пошли через грязный двор к открывшему свой зев огромному тоннелю – входу в строящуюся часть метро. Вокруг в темноте расположилась строительная техника, лежали бетонные блоки и стальные трубы. Рядом со сторожкой тлел огонек сигареты пожилого бессмысленного чоповца, охранявшего территорию. Увидев Игоря Валерьевича и Мертвого, идущих через двор, чоповец неожиданно вспомнил о каких-то неотложных делах и стремительно скрылся в подсобке, откуда доносился звук включенного телевизора.

Мертвый не знал и не мог даже предположить, что именно его хозяину могло понадобиться в таком месте в такой час. Игорь Валерьевич шел вперед молча, не обращая внимания на грязь, в которую наступали его обутые в дорогие ботинки ноги. Что тоже было совсем не характерно для начальника, подумал Мертвый. Ему уже стало любопытно. Когда Игорь Валерьевич приблизился ко входу, от стены отделились две тени. Мертвый привычно потянулся за пистолетом, но босс раздраженно махнул на него рукой.

– Езжай. Я позвоню, когда будешь нужен.

Игорь Валерьевич скрылся в тоннеле, и две фигуры последовали за ним. Пройдя по тоннелю десять метров, Игорь Валерьевич на всякий случай остановился и оглянулся: он вполне доверял Мертвому, но это была тайна, которую он не был готов пока разделить ни с кем.

Осталось подождать немного и… и никто никогда не узнает, что это был он. Он войдет в историю. Войдет именно так, как хочется ему самому. На его собственных условиях – анонимно. Как великая сила, направившая курс истории страны, а может быть, и всего мира… Игорь Валерьевич размечтался, но тут один из спутников тихонько тронул его за плечо. Игорь Валерьевич вздрогнул: он все еще не мог привыкнуть к странному виду своих «коллег». Он пристально вгляделся в черное лицо со страшными белыми глазами и вечно кричащим ртом: существо показывало ему брать правее, в отходивший от основного тоннеля служебный проход.

В воздухе висела цементная пыль и звенящая тишина. Было не поздно, но узкий коридор был полностью покинут. Казалось, что людей здесь и не было никогда, хотя на полу лежали инструменты, а на крючках висели строительные каски. Игорь Валерьевич аккуратно шел вперед – в сторону тусклого света, освещавшего коридор откуда-то спереди. Он протиснулся между большими деревянными ящиками, вскарабкался по узкой приставной лестнице и оказался в просторном помещении – большой алюминиевой коробке, из которой в разные стороны расходились вентиляционные трубы. В центре помещения на полу две темные фигуры возились с чем-то, очень похожим на большую авиационную бомбу.

– Вы хотели знать, как идут приготовления? Смотрите.

В голове Игоря Валерьевича зажужжал знакомый голос. Он знал, что никто вокруг не произносил ни слова, эти существа не умели говорить, но они умели сообщать свои мысли другим способом, и его снова пробил холодный пот. Ему вдруг стало страшно.

– Не бойтесь. Мы друзья. Мы поможем вам обрести то, что вы ищете. А вы поможете нам.

Игорь Валерьевич обернулся посмотреть на своего собеседника. Вероятно, он сделал это зря, потому что тут же крепко закрыл глаза. Переборов страх и отвращение, он все-таки спросил:

– Что это?

– Зажигательный снаряд. Модифицированный фосфорный боеприпас. Таких снарядов нет на вооружении ни у одной армии. Он заставит гореть даже то, что гореть не умеет. Как вы и сказали, мы заложим их во всех точках, указанных в дневнике.

Игорь Валерьевич кивнул. Он любил оперативность, любил, когда его приказы безоговорочно и точно исполняются. Несмотря на странность сложившейся ситуации, он инстинктивно ответил заученной за десятилетия дежурной фразой властного бюрократа:

– Доложите, когда все будет готово.

Он повернулся и торопливо начал спускаться по лестнице. Голос его пусть и звучал властно, но Игорю Валерьевичу не хотелось оставаться ни одной лишней секунды среди этих… существ. Почему-то ему срочно захотелось вдохнуть ночного московского воздуха.

Его собеседник задумчиво посмотрел ему вслед тысячью глаз.

Глава 12. Москва, 1771 год

Семен попытался подняться с земли, но покачнулся и оперся всем телом о холодный камень Спасской башни Кремля. В голове у него гудело, в висках громко стучала кровь. Семен сжал голову руками, как будто бы боясь, что она расколется пополам от невыносимой боли. Он огляделся: мир вокруг был мутный и неприятный. Подбитым левым глазом Семен различал неверные очертания Красной площади. Он перевел глаза на булыжную мостовую, густо измазанную кровью, и вспомнил, как совсем недавно, кажется, час назад, может, и меньше, он сам за волосы волок по ней тело епископа Амвросия, убитого обезумевшей толпой. События этого дня медленно возвращались к нему. Он хотел окликнуть мальчишку, спешащего мимо с ведром воды, но вместо крика вышло какое-то странное мычание. Тогда он грубо схватил парня за плечо, вырвал ведро и окатил себя ледяной водой. Мальчишка полез драться – за водой ходить было далеко, но Семен грубо и сильно ударил его в грудь. Мальчишка растянулся на земле, исподлобья злобно зыркнул на Семена, но продолжить драку не решился.

Пошатываясь, Семен выпрямился и осмотрел площадь. Вокруг ворот кучками стояли люди. Кто-то говорил, кто-то, как Семен, просто тупо смотрел вниз. Бабы в черных платках истово молились в ту сторону, где за стеной Кремля возвышался Донской монастырь. Из-за стены валил дым: после того как толпа разграбила монастырь, кто-то его запалил. Семен улыбнулся. Он знал, что сегодня последний день его жизни, но знание это нисколько не расстраивало его, напротив, он ждал часа своего избавления. Только выполнить наказ – и можно помирать.

Он проснулся утром из-за того, что по его лицу ползали мухи. Много мух. Они облепили Семино лицо, забираясь в глаза, в уши и ноздри. Семен с криком вскочил с лавки. Мухи слетелись на мертвечину. Семен сделал несколько шагов, посмотрел на печку, где, обнявшись, лежали Варя и Савва, его детки. Чума обезобразила их лица и тела, покрыла их черными гнойниками и нарывами. Подбородок Саввы был покрыт запекшейся кровью. Семен прошелся по комнате, дошел до стола, за которым склонилась Мила, его жена. Мила умерла первой, но у Семена не было сил уносить ее из дома, и она так и полулежала за столом под образами. Тело Милы уже начало разлагаться, на ее покрытом гнойниками лице копошились мухи. Семен сел за стол и обхватил голову руками. Странно, но смерть семьи не занимала его сейчас. Когда в Москву пришла чума и когда заболели их соседи, Семен сразу понял, что они осень не переживут. Вокруг умирали целыми домами и улицами, покойников не выносили из домов и не отпевали. Отчаяние накрыло город и придавило собой его жителей. Смерть не пугала Семена, его пугала жизнь. В своей слободе он остался один: вчера вечером он вышел из дома и прошел по окрестным домам, стучась в двери и заходя в дома, превратившиеся в кладбища и царства мух. Почему они умерли, а я живу? Семен не мог понять этого, в таком положении дел не было смысла. Варя, Савва, Мила, дядя Макар из дома напротив – все умерли, сгорели меньше чем за день, а он до сих пор живой. Только голова болит. Семен притянул к себе кружку с крепкой клюквенной настойкой и хлебнул. Алкоголь обжег горло, но облегчения не принес. Семен поднял глаза на икону Богородицы, висевшую в углу, и от удивления выронил кружку. Клюквенная настойка разлилась по полу, и на сладкую липкую лужу моментально слетелась стая мух.

Богородица глядела на Семена пристальным немигающим взглядом голубых глаз. Семен перекрестился, но икона продолжала смотреть на него. Богородица жестом откинула мафорий, покрывающий ее голову. Семен впервые разглядел, что она была очень красива собой: черные длинные волосы кудрями падали на ее смуглые плечи. Богородица строго посмотрела на него. Глаза ее горели.

– Ты не послушал меня, Семен.

Семен в замешательстве посмотрел на икону, он искренне не понимал, о чем Богородица говорит ему.

– Ты не слышал, когда отец Вениамин из храма Всех святых сказал вам: мор послан на Москву за то, что вот уже тридцать лет как никто не молится моей иконе у Варварских ворот. И вы не услышали его. И ты не услышал. И вот ты один.

Семен поднялся из-за стола и сразу же рухнул на колени перед иконой.

– Матушка, матушка, заступница, не губи! Не губи! Тотчас же пойду и людей подыму, молебны тебе служить будем, только не губи нас.

Не разбирая дороги, Семен бросился к двери, а вслед ему со старой иконы укоризненно смотрел неподвижный образ Богородицы. Она как будто понимала, какие ужасы в ее имя станут творить люди…

Семен смутно помнил, что случилось дальше. Он помнил, как прибежал к Варварским воротам, у которых уже собралась внушительная толпа москвичей. Почему-то идея прийти сейчас именно сюда пришла в голову не только ему. Кто-то плакал, кто-то молился. Попы служили молебны, причем каждый старался перекричать другого, и в результате ни слова из их молитв разобрать было невозможно. Рядом с лестницей, по которой каждый желающий мог подняться к надвратной иконе и зажечь перед ней свечу, стоял сундук для пожертвований. Измученные чумой москвичи щедро несли в сундук деньги. Когда Семен протиснулся к сундуку, откуда ни возьмись вылез щуплый дьячок с жиденькой бородой. Он громко прокричал, что епископ московский Амвросий во избежание дальнейшего распространения мора повелел убрать сундук и снять с ворот икону, отправив ее на хранение в Донской монастырь. За спиной у дьячка стояли два здоровенных солдата в форме. Не помня себя от ярости, Семен вдарил дьячка в рожу, выбив четыре зуба. Румяная баба, стоявшая с ним рядом, заголосила: «Богородицу грабят!» Крик этот охватил Китай-город как лесной пожар. К воротам бежали все новые и новые люди: мужики, бабы и дети, калеки, больные и здоровые. «Богородицу грабят!» – снова разнесся над толпой крик, и кто-то потащил солдатские тела по мостовой, прочь от ворот.

Охваченная яростью толпа пошла к Кремлю. Семен поднял солдатскую саблю и, широко шагая, шел впереди толпы, периодически поднимая саблю над головой.

Растерзав солдат и дьячка, толпа остановилась в замешательстве… Семен посмотрел по сторонам: лесенка, ведущая к надвратной иконе, все еще держалась. Он ухватился за нее повыше и заговорил. Он говорил громко, и толпа слушала. Он объяснил людям, рассказал им все, о чем предупредила его Богородица. Толпа внизу молча внимала. Бабы крестились, мужики хмурились. А Семен говорил и говорил, и все громче и громче звучал его голос, пока он не перешел на рев, и обезумевшая толпа не подхватила его и не понесла вперед – к Кремлю.

Вместе с другими бунтовщиками он искал в Донском соборе Амвросия, а потом тащил его изуродованное тело на Красную площадь.

«Богородица велела. Богородица нас защитит», – бормотал Семен. Сквозь кровавое марево, стоявшее у него в глазах, он видел, как на той стороне Красной площади в боевое построение встает полк. Высокий офицер на лошади отдавал приказы, солдаты тащили на площадь тяжелые пушки.

Толпа замерла, наблюдая за солдатами. Офицер на лошади опустил руку, отдавая команду артиллеристами: засвистела картечь, закричали в ужасе люди… но никто не упал, не было ни убитых, ни раненых…

«Мать крестная Богородица за нас!» – крикнул Семен и бросился на солдат. Толпа бежала на штыки и пушки. Офицер снова взмахнул рукой, и в этот раз пушки ударили не поверх толпы, а прямо по ней, сея смерть и увечья. Картечь попала Семену в лицо, разорвав щеки, выбив зубы и глаза. Он упал на холодную площадь, и лицо его навсегда застыло в дикой улыбке.

Всех погибших в тот день генерал Еропкин, руководивший подавлением чумного бунта, велел ссыпать в траншеи и, после консультации с духовенством, повелел оставить без христианского погребения. Разорвавшая епископа на части толпа, по мнению генерала, не заслуживала такого важного таинства. И хотя вместе с бунтовщиками во рвы побросали и некоторых погибших солдат (случайно, конечно), решение это было воспринято москвичами с пониманием.

* * *

Оракулом Митя стал сравнительно недавно и совершенно не по своей воле. Еще совсем недавно, точнее в сентябре 1993 года, он был обычным москвичом: формально Митя еще числился в НИИ старшим научным сотрудником, но последнюю зарплату он получил год назад. Помыкавшись по разным фирмам, Митя решил, что надо брать судьбу в свои руки: он продал квартиру жены и перевез всю семью к маме, в маленькую квартиру в уютном доме в Поварском переулке. На вырученные деньги Митя накупил товаров и открыл неподалеку круглосуточный ларек, в котором можно было купить все: от презервативов и водки до консервов и сигарет. Дела шли нормально: Митя быстро понял правила дикого московского бизнеса девяностых и исправно платил и ментам, и бандитам. На оставшиеся деньги вполне можно было жить. В общем, дела у Мити, несмотря на испортивший климат в семье квартирный вопрос, шли вполне себе сносно.

И так бы он жил и развивал бизнес, быть может, даже бы накопил на нормальную квартиру, чтобы наконец съехать от мамы, если бы в один прекрасный день Митя не вышел из дома на пять минут раньше обычного. Он всегда выходил в семь, чтобы спокойно пешком дойти до ларька, спокойно сменить ночного продавца, спокойно выпить чаю и выкурить сигарету. Но сегодня день начался со скандала: мать Мити решила в очередной раз научить его жену правильно детей воспитывать, в ход пошел весь набор аргументов от «я вас к себе в дом пустила, а вы…» до «твари неблагодарные, смерти моей хотите». Митя не выдержал, оставил на столе недоеденный завтрак и выбежал из дома.

Стоя на пустом перекрестке, он закурил. Через дорогу группа турецких рабочих, несмотря на ранний час, копала котлован для прокладки магистрального интернет-кабеля. Митя с интересом наблюдал за работой и не увидел, что светофор для пешеходов сменился на зеленый, а когда увидел, то уже горел красный, и надо было снова ждать. Митя сердито осмотрелся. Вдалеке показался красивый блестящий BMW, и Митя залюбовался: он давно мечтал о машине. Свою машину, особенно BMW, ему хотелось даже больше, чем съехать от жены и матери. BMW подъехал к светофору как раз тогда, когда снова загорелся зеленый для пешеходов. Митя пошел через улицу.

Разные события случились одновременно с тем, когда он ступил на дорогу. Один из рабочих, рывших котлован, неожиданно достал РПГ-7 и направил его на сверкающую машину, замершую на светофоре. Водитель, очевидно, увидел оружие, потому что он нажал на педаль газа, и Митя неожиданно оказался на капоте приглянувшейся ему «бэхи». Он видел, как рабочий нажал на спусковой крючок, и видел, как в сторону машины полетел «выстрел» гранатомета. Митя упал и больно ударился лицом об асфальт в тот самый момент, когда выстрел разорвал красивую машину на тысячу неаккуратных горящих кусочков. Взрывной волной его отбросило на противоположный край дороги. К своему удивлению, он не умер. Медленно поднявшись на четвереньки, он, оглушенный, ощупывал свое тело на предмет переломов. Митя не заметил второго «рабочего», который решительным шагом направлялся к нему. Рабочий же подошел к Мите и без каких-либо колебаний пустил ему пулю в затылок.

Кабель, конечно, был давно уложен, и все эти «рабочие» только делали вид, что работают, в ожидании цели. Митино тело было бесцеремонно брошено в котлован, прямо на кабель. Мужик с гранатометом отдал приказ, и «рабочие» стали засыпать котлован землей. BMW на перекрестке еще дымился, а котлована как ни бывало – только ровный аккуратный слой земли.

Таким прозаичным образом Митя и оказался в Подмосковие, где его ждал еще один сюрприз.

* * *

Хутулун и Степа с Фомичом подошли к выкрашенному бледно-желтому дому. Это было одно из полусказочных старых зданий, которые то тут, то там украшали все Подмосковие. Невозможно было понять, в каком стиле оно выстроено: чем выше уходили стены, тем причудливее оно казалось. Нижние его этажи были белокаменными – с маленькими узкими окошками, забранными грубыми решетками. Повыше дом как будто сбрасывал с себя белые одежды и представал перед смотрящим в красной кирпичной наготе. Окна его становились шире, на них появлялись крашеные белые резные наличники. Степа поднял глаза еще выше – и вот дом уже выкрашен в аккуратный желтоватый цвет, который часто употребляли в московских усадьбах. По бокам – колонны, с окон исчезают кокетливые украшения, и весь облик дома становится строгим и сдержанным. Дальше Степе было плохо видно, но ему показалось, что совсем наверху, ближе к крыше, которая терялась где-то за странными электрическими облаками, дом превращался в многоэтажку с зеркальной облицовкой…

Степа понял, что засмотрелся, все его ждут. Он прибавил шагу, чтобы догнать спутников. У дверей необычного дома играли в подкидного дурака старый беззубый солдат и какой-то хмурый тип в сдвинутом на затылок котелке и «следами удушения» на шее. При виде царевны оба вскочили и суетливо бросились открывать ей дверь.

Царевна и Фомич остановились у лифта – это был строительный лифт, Степа видел такие раньше только на стройплощадках. Он крепился к внешней стороне здания и выглядел как жестяная коробка с тремя стенами и шаткими перилами вместо дверей. Внутри у него был рычаг с двумя положениями: вверх и вниз. Царевна уже зашла внутрь, но Фомич все еще топтался снаружи.

Царевна вопросительно посмотрела на старика. Он решился и втолкнул вместо себя в лифт Степу.

– Не люблю я его. У меня мурашки от него по коже. Идите сами.

Царевна пожала плечами и перевела рычаг в положение «вверх». Лифт задрожал и пополз. Фомич же уселся на мостовую и начал свертывать себе самокрутку с махоркой.

Степа заметил, что с царевной хорошо молчать. В кабине лифта, который никуда не торопился, висела тишина. Но тишина уютная, не агрессивная. Тишина не требовала, чтобы ее скорее заполнили вопросами. Напротив, в ней было что-то умиротворяющее и даже созерцательное. Степа смотрел на царевну, которая оперлась о стену кабины и молча наблюдала за тем, как лифт утаскивает их все выше и выше.

Он был рад, что от него сейчас не требуется общение. Пока они шли до башни Оракула, Степа понял, что ему нужно хоть немного времени для себя, попытаться хоть чуть-чуть привести в порядок и, может быть, как-то упорядочить всю свалившуюся на него информацию.

С раннего детства, сколько он себя помнил, Степа любил составлять списки. Аккуратно раскладывать дела по строчкам, а потом с удовлетворением отмечать сделанное. Это была в каком-то смысле форма защиты, попытка маленького мальчика добавить в свою непредсказуемую и грустную жизнь немного порядка. Маленький Степа себе в этом вряд ли отдавал отчет, а вот Степа взрослый уже понимал. Такая особенность и возникшая затем взрослая привычка ему очень помогли; коллеги и приятели считали Степу основательным. Он не суетился, не лез со своим мнением, а внимательно все обдумывал и только потом говорил. По-мужски и правильно, как считало начальство. В детстве же Степу дразнили «тормозом», хотя на самом деле он был умнее многих одноклассников, но пока разложишь в голове информацию по полочкам, пока обдумаешь, обязательно какая-нибудь зараза уже руку тянет… И вот сейчас Степа думал, что пришло ему время сделать новый список.

Он оперся о перила, наполовину высунувшись из движущейся кабины, и задумался. С первым пунктом списка было все понятно: он умер. Это факт, тут ничего не изменишь. Идем дальше. Со вторым, думал Степа, тоже в общих чертах ясно – после смерти он получил шанс на искупление и вместе с ним какое-то задание. «Спасти город» звучало настолько грандиозно, настолько масштабно, что поверить в такую задачу ему было сложно. Она никак не соотносилась с его собственным жизненным опытом и звучала как дело для сказочных царевичей, а не для мертвых оперов. Значит, надо выяснить.

Степа смотрел на город и думал, что никогда прежде у него не получалось мыслить так ясно. Когда он был маленьким Степой, Степой-школьником или даже Степаном Викторовичем, – он всегда был не один. Даже в тишине собственных мыслей с ним всегда были окружающие: люди, которым что-то от него было нужно, на которых он сам хотел произвести впечатление. Или оправдать ожидания. А сейчас – тишина. Никаких тебе больше ожиданий. Никаких процедур, отчетностей, должностных инструкций, правил или норм поведения. Только он и его мысли. И тут-то Степа кое-что осознал. Но только он собрался открыть рот, чтобы сказать кое-что царевне, как лифт остановился.

Царевна вышла первой и решительно направилась в темный коридор, ко входу которого привез их лифт. Степа последовал за ней. Узенький коридор закончился так же неожиданно, как и начался, и они вошли в просторный зал. Степа сначала не понял, откуда взялось это огромное пространство, зал был похож своими размерами на гигантскую пещеру. Но потом вспомнил, что пространство и время в Подмосковии подчинялись совсем другим законам. Он стал с любопытством осматриваться.

Зал был абсолютно пустым: шаги царевны глухо звучали на грубом каменном полу. Она шла к центру зала, туда, где… тут Степа поднял голову и замер.

Под самым потолком висел полуразложившийся труп человека в круглых очках. Тело его истлело, правда, весьма избирательно – часть сохранилась в целости, но кое-где проглядывали желтоватые гладкие кости. Человек висел в воздухе, поскольку с ног до головы был опутан проводами: провода оплетали каждый сантиметр его тела, они змеились между его ребер, а один проходил сквозь глазницу и выходил из уха. Широко раскинув руки по сторонам, он смотрел на своих гостей сверху вниз с неподдельным интересом.

– Степан Викторович, а я-то все думал, когда вы ко мне заглянете?

Степа попытался изобразить на лице приветливую улыбку. Он очень старался, но не смог: в беззвучном изумлении он застыл перед Оракулом с открытым ртом. Человек широко улыбнулся.

– Не волнуйтесь, у вас обычная реакция, – продолжил Оракул. Только сейчас Степа заметил, что провода, проходящие сквозь странное существо, находятся в постоянном движении. Как высокотехнологичные змеи, они опутывали тело Оракула и бесконечно двигались, переплетались, скользя в то же время по стенам комнаты. – Вы слышали когда-нибудь выражение «сон разума рождает чудовищ»? Город спит, и я ему снюсь. Не удивляйтесь.

Царевна, кажется, поняла, что Степу к этой встрече все-таки стоило подготовить, он стоял посреди комнаты разинув рот.

– Наш мир устроен таким причудливым образом, что в Подмосковии не работает никакая электроника. И поэтому Митя как бы одновременно и с нами – он неупокоенный, но как бы одновременно и часть настоящего мира. Через его до сих пор ненайденное тело идет, – тут царевна вопросительно посмотрела на Оракула, как бы проверяя, правильно ли она запомнила слова, – магистральный московский интернет-кабель.

Оракул довольно кивал, подбадривая царевну. Степа же наконец собрался с мыслями.

– А что такое «оракул»?

Оракул засмеялся, а царевна смущенно улыбнулась. Степа даже пожалел, что спросил.

– Не смущайтесь. Я полагаю, вы спрашиваете меня не столько о происхождении слова «оракул», сколько о его прикладном значении? Это просто: я – здешний всезнайка. Я знаю все, что происходит в Подмосковии, и я знаю все, что происходит в городе, на поверхности. Как сказала Хутулун, сквозь меня, благодаря причудливому стечению обстоятельств, проходит главный интернет-кабель города, а значит, любое сообщение в интернете – неважно, публичное или частное – доступно мне. Я вижу все, что видят камеры наружного наблюдения, я знаю обо всех перемещениях, мне доступны все базы данных. У меня миллион глаз, и от меня довольно сложно укрыться или что-нибудь спрятать, – Оракул сделал паузу. – Сложно, но возможно.

Последние слова он произнес как будто бы даже с легкой грустью или разочарованием, как будто ему было неприятно осознавать, что он не всесилен.

Степа потер руки. Наконец-то! Наконец-то он встретил человека с ответами. Его совершенно не смущали ни обстоятельства их встречи, ни необычный вид самого Оракула. Степу интересовало только одно: ответы на множество скопившихся у него вопросов. И поэтому он не стал дожидаться, когда царевна заговорит с Оракулом, а громко выпалил свой главный вопрос:

– Оракул, кто меня убил?

Оракул пошевелил пальцами на руках, как будто разминая их, и повернул голову к Степе. Он так пристально смотрел на Степу своими странными глазами, что тому даже стало не по себе.

– Я не знаю, кто убил тебя. Приказ об этом был отдан не по телефону и не в переписке. И уж поверь мне, я знаю, о чем говорю: после твоей смерти я прочитал переписку всех людей, которые даже теоретически могли знать о твоем существовании. Ничего.

Степино сердце сразу наполнилось горечью разочарования. Он опустил голову. Снова никаких ответов.

– Но я могу предположить, из-за чего тебя убили, – продолжил Оракул. – Я просмотрел все сообщения в социальных сетях, всю переписку, все сообщения в мессенджерах, касающиеся тебя и твоей работы. С девяностопроцентной вероятностью могу сказать, что твоя смерть связана с расследованием смерти в ДТП девушки Сони Петровой. Кто убил ее, тот, скорее всего, убил и тебя.

Степа подозревал, что рано или поздно это проклятое дело вернется и укусит его за жопу. Он вспомнил, что собирался поговорить с Моргуновым и признать свое поражение, вспомнил, что собирался пообещать и себе, и полковнику больше никогда не лезть в чужие дела. И вспомнив все, Степа ни капельки не расстроился. Вероятно, это могло быть связано с тем, что эмоции для него как бы все остались в прошлой жизни, но было и другое объяснение.

На самом деле Степа был рад: он был прав. Наступил момент его маленького, но важного триумфа. Пусть без зрителей, но в тиши собственного разума Степа наградил себя звучными аплодисментами, переходящими в овации. Он знал, что все материалы дела – нелепое прикрытие, что Соню убил кто-то важный. Степа помнил результаты вскрытия в деталях. Не официальные результаты, согласно которым характер повреждений свидетельствовал о том, что грудную клетку девушки раздавило колесо поливальной машины, а настоящие. Те, которые шепотом сообщил ему судмедэксперт: характер повреждений внутренних органов погибшей свидетельствует о том, что машина, сбившая ее, ехала со скоростью свыше ста восьмидесяти километров в час. А еще он помнил трясущегося на допросе водителя по имени Анвар. Он приехал в Москву полгода назад и устроился в ГБУ «Жилищник» по знакомству, там же трудился кто-то из его многочисленных родственников.

Степа хорошо помнил, что Анвара на допрос в первый раз не завели, а занесли. После задержания его били, но били со знанием дела, так что на первый взгляд молодой таджик был в полном порядке, хотя опытный Степа увидел в его глазах настоящую агонию. Тогда он не придал этому особого значения, таджик его интересовал мало, его бесили другие явные нестыковки в деле. Так что Степа вспомнил об Анваре…

Ход его мыслей нарушил Оракул, который с интересом смотрел на Степу и ждал, по-видимому, какого-то ответа. Не дождавшись, он с некоторым раздражением сказал:

– Изучая активность погибшей девушки в соцсетях, я наткнулся на еще одну аномалию: исчез и прекратил какое-либо с ней общение ее бойфренд. До того они переписывались безостановочно, а в день ее смерти – ничего. Мертвая тишина. И до сих пор тишина…

Слова Оракула вывели Степу из раздумий.

– Подожди. Ты говоришь, в день ее смерти? Не «после», а именно «до» он перестал с ней общаться?

Оракул кивнул.

– И с тех пор ни одного сообщения?

– Одно. Получено и прочитано, но он на него ничего не ответил.

– От кого?

– От младшей сестры погибшей – Елизаветы Петровой.

Степа помнил тихую девушку с залитым слезами красивым лицом. Это воспоминание было одним из главных обстоятельств, которое никак не позволяло ему бросить дело, несмотря на угрозы и уговоры. Оракул продолжил:

– «Антон, мы не знакомы с вами, и я не знаю, почему вы перестали отвечать моей сестре. Надеюсь, у вас на то были веские основания. Мне очень жаль сообщать вам…»

Оракул еще не закончил читать Лизино сообщение, а у Степы уже появился следующий вопрос:

– Антон?

– Да, он был молодым человеком покойной. Антон Игоревич Воробьев.

Степа надеялся, что здесь простое совпадение, но, даже еще не задав вопрос, он знал, какой услышит ответ.

– Сын того самого Воробьева?

– Да, его отец – Игорь Валерьевич Воробьев, президент «Нацнефти» и, по мнению многих, в том числе и меня, второй самый влиятельный человек у вас там.

Степа обхватил голову руками. Он пока не понимал ни что, ни почему, но даже упоминание имени этого могущественного человека объясняло ему многое. Если уж кто и имел достаточно власти, чтобы…

Хутулун, стоявшая до тех пор молча рядом со Степой, обратилась к Оракулу.

– Оракул, а какова вероятность, что Степина смерть как-то связана с угрозой, нависшей над городом?

– Я знал, что вы спросите меня об этом, царевна. Сразу после того, как вы сообщили мне, что город выбрал себе новую Тень, я начал искать возможные источники угрозы. Но, признаюсь, мне пока не удалось найти ни одного. Да, в городе неспокойно, да, он живет под постоянной угрозой какой-нибудь катастрофы или даже террористического акта, но нет ничего, для чего бы могла потребоваться Тень…

Оракул опять ненадолго замолчал и пошевелил по очереди всеми пальцами на руках. Степа с Хутулун терпеливо ждали, когда он закончит отвечать на вопрос.

– Такая вероятность есть. Заказное убийство полицейского вещь сама по себе для города необычная, отвечая на ваш вопрос, я бы оценил вероятность того, что угроза городу и смерть Степы связаны, в… восемьдесят пять процентов.

Хутулун кивнула и повернулась к Степе, но тот еще не закончил с Оракулом. Наконец-то в лавине информации, которая обрушилась на него после смерти, он сумел вычленить что-то понятное, что-то, не требующее никаких больше объяснений. Как будто бы в голове сложился пазл: его смерть связана с опасностью для города, убили его из-за девушки Сони, девушка Соня связана с пропавшим парнем Антоном и еще с другой девушкой, Лизой, чья жизнь, очевидно, под угрозой. Масштабная задача, поставленная царевной, спасти город, схлопнулась для Степы до совершенно понятной ему цели: девушка в опасности, ее надо спасти. Степа понимал, как идти к такой цели, и это понимание вдруг вызвало в остановившемся сердце какой-то бешеный восторг, как будто бы его вытащили из колеса, по которому он бежал как отчаявшийся хомяк, и поставили на дорогу, где есть понятные начало и конец. Степа приготовился бежать.

– Оракул, а где сейчас Лиза?

Секунду подумав, Оракул ответил:

– Направляется домой. Проходит Пушкинскую площадь, до ее дома в Трехпрудном переулке осталось идти меньше десяти минут. Дом № 8, квартира 24.

Хутулун легко дотронулась до Степиного плеча.

– Не стой, торопись. Фомич тебе дорогу покажет.

И Степа побежал. Подхватил рукой Фомича, рассыпав ему всю махорку, вытащил его из флигеля.

– Нам в Трехпрудный надо. Чем скорее, тем лучше!

Фомич сначала думал поворчать на Степу за испорченную папиросу, но, увидев выражение его лица, передумал и вскочил на ноги. На зеленом пригорке рядом с особняком Оракула паслись кони. Ну как паслись? Делали вид, что щиплют траву. Степа перестал удивляться странному поведению вроде бы давно покойных существ в Подмосковии, поверив простому объяснению Фомича: жизнь – это такая привычка, которую сложно просто взять и бросить. Фомич направился к коням: оба были под седлом, и оба, судя по рваным ранам на боках, погибли в какой-то военной стычке. Степа подумал, что надо уточнить у Фомича механизм попадания животных в подземный мир: даже его скудных познаний в вопросах религии хватало, чтобы понимать – ритуала похорон животных не существует ни в одной религии. Но это был вопрос «на потом». Сейчас его волновало только одно: успеть к Лизе до того, как ее найдут заказчики его убийства.

Степа не умел ездить верхом, но лучше было умереть второй раз, чем ехать позади Фомича, так что он послушно взгромоздился на черного коня. Верховая езда оказалась не такой уж и сложной, и вскоре Степа с Фомичом галопом неслись по Тверской в сторону бульваров. Степа не переставал удивляться малоэтажной уютной Москве, которая окружала его. Без машин, без новостроя и бесконечного «улучшения» город выглядел по-настоящему живым. И даже поминутно встречавшиеся им покойники не портили общего впечатления.

Фомич неожиданно свернул в проулок и остановился у грозного вида здания.

– Слезай, зайдем тут. Нельзя тебе с этой твоей хлопушкой дальше разгуливать.

Степа не стал спорить. После встречи с нежитями он сам задумался о том, чтобы попросить у царевны или Фомича оружие повнушительнее.

Фомич подошел к утопленной в земле тяжелой стальной двери и гулко бухнул по ней кулаком. Дверь со скрипом открылась, и из подвала выглянула седая голова.

– Чего вам?

– Открывай, Савелий, Тень принарядить надобно.

Савелий, оказавшийся невысоким седым старичком с неприятно синим лицом («Внучок меня за квартиру утопил в 93-м. В ванне утопил и потом в сквере под тополем закопал»), повел Степу внутрь. Длинная каменная лестница вела в высокий сводчатый подвал, заставленный от пола до потолка оружием всех возможных эпох. Тут были каменные топоры, булавы, кривые ятаганы, палицы, алебарды, копья, самые разнообразные мечи и секиры. Все это разнообразие было аккуратно расставлено по полу, развешано по стенам и разложено по стеллажам, и на каждом орудии убийства висела бирочка с названием и веком изготовления. Савелий скромно потупился и пробормотал, что всю свою жизнь занимался коллекциями и не мог позволить такому богатству просто валяться на полу. Он с нескрываемой гордостью кивнул на большой письменный стол в центре зала, на котором лежала книга толщиной в Степину руку: «Вот, заканчиваю каталог». Степа разочарованно смотрел на холодное оружие давно минувших дней, он надеялся на что-то более подходящее.

– Дед, а пострелять есть чего?

Савелий оживился.

– Ну конечно, конечно. Вы уж простите, что я сразу не показал, хотелось уж очень коллекцией своей похвастаться.

Он взял Степу под руку и провел его между стеллажей со шпагами в другой зал, чуть менее просторный, но тоже заполненный оружием. Степа ахнул. В его детстве не было магазинов с игрушками, в его детстве вообще детства как такового было немного, но вот он наконец испытал ощущение ребенка, которому папа сказал: «Выбирай что хочешь». Степины глаза разбежались, и он начал метаться от стеллажа к стеллажу.

Здесь было все, о чем можно было мечтать повернутому на огнестрельном оружии мужчине: автоматы, пулеметы (от «максима» до тяжелого 16-миллиметрового армейского пулемета девяностых годов), пистолеты, снайперские винтовки, с подствольными гранатометами и со штыками, ружья, двустволки, трехлинейки, револьверы и даже огнемет.

– Выбирай. Нет у нас времени любоваться, – раздраженно крикнул Степе Фомич.

Степа остановился на знакомом ему автомате Калашникова с подствольным гранатометом, двух «береттах» и, ко всеобщему удивлению, коротком палаше.

– А саблю-то куда нацепил?

Степа вопрос проигнорировал. Он мог бы сказать, что лучше быть бесшумным, но, честно говоря, палаш с красивой резной ручкой ему просто очень понравился.

Когда Степа садился на коня, Фомич повернулся к нему и неожиданно сказал:

– Теперь я с тобой пойду последний раз, посмотрю, как ты пообвыкся, а дальше уж сам будешь.

Степа молчал, и Фомич продолжил:

– Ты – Тень, это твое дело город спасать, а у меня другие дела есть.

Какие именно могли быть дела у старика, Степа не очень понимал, но времени спорить не было. Он так и не разгадал для себя Фомича до конца, было в нем что-то подозрительное, какая-то тайна, наверняка объяснявшая его поведение – его скрытность, его агрессивность к Степе, да и вот этот отказ… Степа решил спросить при случае царевну. Сейчас же его ждала девушка, и она была в беде, хотя, может, сама этого до конца не понимала. Но прежде… Степа решительно повернулся к старику.

– Дед, помощь мне твоя нужна. Матросскую Тишину знаешь?

Глава 13. Архангельск. 1988 год

Спросонья Степа не понял, куда его тащат, и заплакал. Мама лихорадочно натягивала на него свитер и рейтузы, ее покрытое синяками лицо раскраснелось от свежих слез. Степа озирался, ища глазами Таню. Она стояла в дверях, прислонившись к дверному косяку, и по ее мятой ночной рубашке расползалось красное пятно. Таню трясло от беззвучных рыданий, и Степа не выдержал: его тихий плач превратился в оглушающий рев. Мама и Таня бросились утешать его: «Тихо, маленький, тихо, Степушка, нельзя кричать».

Мама упаковывала Степу в теплую одежду. За окном стемнело, начинался буран. Степа тихонько хныкал. Мама потащила его из комнаты в коридор и дальше – вниз по лестнице в прихожую. Степа с ужасом увидел, что поперек коридора лежит папа, из головы его сочится кровь, а весь он усыпан рисом с рыбой. Рядом лежала глубокая чугунная сковородка, в которой мама готовила их ужин. Степа хотел что-то спросить, но мама опять взяла его за руку, и они вместе перешагнули через папино тело. Таня бежала вслед за ними. Подойдя к телу отца, она с чувством пнула его ногой по лицу. Степа услышал противный хруст – это, кажется, сломался папин нос.

А мама натягивала на него валенки и противную «пихору». Степа ненавидел «пихору»: она невкусно пахла каким-то немытым зверем и мешала ему двигаться. Каждый раз, когда мама заставляла ее надевать, Степа чувствовал, как будто его засунули в валенок – такую шерстяную тюрьму, не позволяющую поднимать руки. На ходу мама натянула на него теплую шапочку, и они втроем выбежали в ледяную ночь.

Выл ветер, мама бежала напрямую через реку. Стараясь как можно быстрее убраться подальше от дома и от Вити, Марина выбрала кратчайший путь. Если Витя вдруг очнется, он бросится искать их по освещенной дороге, а на темной реке им проще будет затеряться. Добежать надо до дома соседки тети Маши, ее дом стоял на холме по другую сторону реки. Спрятаться у нее, переждать. А утром… Утром она придумает, как они будут жить дальше. Главное, дожить до утра. Марина тяжело бежала вперед через сугробы, крепко сжимая Степину маленькую ручку. Таня чуть отстала, но Марина все еще видела ее краем глаза.

Налетевший ветер закружил острый холодный снег, и в ту же секунду вся уверенность Марины улетучилась. В пурге она потеряла ориентацию в пространстве и остановилась в нерешительности, высматривая сквозь снег хотя бы какой-то огонек, на который они могли бы дальше бежать. Степа опять захныкал, но утешать его не было времени. Марина потащила детей вперед.

Ветер выл зло и страшно, колючий снег жег холодом Степины щечки. Он не плакал, а тихонько скулил от страха, крепче сжимая мамину руку. Таня остановилась и крепко чмокнула его в щеку, и Степе стало легче и веселее. Он старательно семенил за мамой и сестрой через буран. Но тут Степа оступился – в речной лед вмерзла коряга, за которую он зацепился валенком. Степа растянулся во весь рост и больно ударился носом об лед: здесь, на середине реки, сугробов не было – сильный ветер сметал со льда падающий снег. Степа опять заплакал. Когда он падал, его рука выскользнула из маминой. В отчаянии Степа закричал: «Мама-а-а!» Но мамы не было, Тани тоже не было, только злой ветер страшно выл вокруг. Он встал на четвереньки и попытался подняться. На скользком льду встать было очень трудно, но у него получилось. Осторожно он двинулся вперед, туда, где последний раз видел маму.

Тень промелькнула за Степиной спиной и опять скрылась в буране. Степа уже не плакал: его охватил такой страх перед бескрайней ночью, которая нависла над ним, маленьким и беззащитным, что у него больше не было сил плакать. Медленно передвигая короткими ножками, он шел сквозь снег вперед. На секунду Степе показалось, что он увидел впереди мамин силуэт, и он побежал. Но лед коварен, лед не жалеет маленьких мальчиков, которые так неосторожно бегают по нему: Степа поскользнулся, упал, проехал метр на лице. Он поднял голову, из разбитого носа на чистый лед капала кровь. Степа собрался подняться и бежать дальше, он был уверен, что мама и Таня где-то рядом, они не могут его бросить, он же любимый мальчик. Подо льдом что-то проплыло, и Степа остановился, смахнул со льда снежную порошу и пригляделся: из-под воды на него немигающими голубыми глазами смотрела его сестра. Секунда, и течение подхватило ее тело и понесло к морю, туда, куда уже медленно плыло, стукаясь иногда головой об лед, мертвое тело мамы. Степа прижался лицом к холодному бездушному льду и завыл.

В других обстоятельствах, думал Степа, он бы никогда не уговорил сварливого Фомича ему помочь. Старик сыпал ругательствами и проклятьями, требовал, чтобы Степа делал то, что ему было велено, кричал, что времени у них совсем нет, что, кстати, было правдой, но в итоге сдался под уверенным Степиным натиском. В конце концов, он Тень – его ответственность. Не последнюю роль сыграло и обещание Степы непременно нажаловаться на Фомича царевне, если тот не окажет ему всяческую помощь и содействие.

Фомич развернул лошадь, и они сравнительно быстро домчались до скромного трехэтажного особняка. Степа слез с коня и направился вслед за Фомичом к парадному входу, который, как ни странно, вел совсем не внутрь: за красивыми деревянными дверьми начиналась непомерных размеров витая лестница, уходившая куда-то ввысь. Фомич вместо объяснений пробурчал, что здание это бывшего московского долгауза, сумасшедших тут лечили, и это кратчайший известный ему путь к Матросской Тишине.

Оказавшись в городе, Степа оглянулся на здание, из которого они вышли, и немедленно узнал его: это было здание психиатрической больницы имени Гиляровского, очень хорошо ему знакомое по работе – сюда иногда привозили на экспертизу задержанных.

Как будто город сам хотел помочь Степе, иначе он не мог себе объяснить такое счастливое стечение обстоятельств: больница находилась буквально стена в стену с медсанчастью № 77, куда попадали из Матросской Тишины арестанты, требующие внимания врачей. Именно сюда, как помнил Степа, и отправили несчастного Анвара после того, как из него все-таки сумели добыть признательные показания. Если, конечно, его еще не перевели.

Степа быстро шел через тихий парк, окружающий больницу, к высокой стене. Фомич идти со Степой отказался наотрез, но Степу это не смущало – чувство, охватившее его после разговора с Оракулом, придавало ему сил и уверенности. Он не просто знал, что делать, теперь он был уверен в своей правоте. Он легко перемахнул через ограду с колючей проволокой и остановился.

Перед ним высилась громада тюремного лазарета. Степа задумался. Ну, вот он пришел к тюрьме, а дальше? Например, залезть по стене он точно может – одно из деревьев парка услужливо отбрасывало на здание тень нужного размера. Но как потом понять, где искать Анвара? Кроме того, он хотел проверить одну гипотезу: Степа разбежался и врезался в тень дерева на стене. Стена не поддалась, Степа только ударился о неприветливую каменную кладку. Ага. То есть ходить по теням и растворяться в тенях он может, а вот проходить сквозь них – нет. Ну ладно. Тогда, решил Степа, попробуем самый простой способ. Он быстро обошел здание и вошел в парадную дверь.

* * *

Мертвый был педантичным и аккуратным человеком. Собственно, именно педантичность и аккуратность были двумя главными причинами, почему он до сих пор был жив. Больше двадцати лет он работал на Игоря Валерьевича, обеспечивая безопасность и незаметно и тихо решая все «сложности». Два черных Cadillac Exalade неслышно затормозили в сотне метров от дома № 8 по Трехпрудному переулку. Мертвый вышел из машины и с удовольствием услышал, как зажужжал небольшой дрон у него за спиной. Его запускал Митя, новенький в команде и любимчик Мертвого. Именно ему пришла в голову идея использовать беспилотники, которые не только экономили время, но и обеспечивали всей команде безопасность. Мертвый тратил на обучение своих людей много времени и рисковать ими без особой надобности не любил.

Сейчас Митин дрон не спеша облетит дом, осмотрит его на предмет запасных выходов, затем поднимется повыше и заглянет Лизе в квартиру. Проверит, дома ли она. С помощью теплового сканера, которым оснащен дрон, Митя удостоверится в том, что Лиза в доме одна. Тогда Мертвый даст команду выдвигаться.

Мертвый оперся о машину и задумчиво посмотрел на дом. Ему не очень хотелось идти к Лизе, он не понимал смысла убивать девушку, которая не представляла для его патрона никакой угрозы. С другой стороны, он давно смирился с мыслью, что Игорь Валерьевич знает лучше, если он сказал «надо», значит, действительно «надо». Он лениво наблюдал за тем, как маленький беспилотник, жужжа четырьмя пропеллерами, сделал круг над домом, повисел на уровне пятого этажа и вернулся к владельцу. Мертвый вспомнил, что Митя относился к дрону как к собаке и даже иногда звал его Рексом, и улыбнулся.

– Дома она. Одна, – Митя упаковал дрон в маленький рюкзачок.

Мертвый кивнул – начинаем. Въезды во дворы, как и везде в центре, были закрыты шлагбаумами, вот почему один из «эскалейдов» припарковался у дома № 10, а второй проехал чуть подальше и встал на углу у поворота в Малый Козихинский. По двое люди Мертвого заходили в подъезд. Первая пара поднимется на этаж выше, вторая – останется этажом ниже. В квартиру пойдут только Мертвый и Митя. Бойцы бесшумно поднимались по лестнице, проверяя оружие: в прошлом году Мертвый впервые опробовал израильскую штурмовую винтовку «Тавор», впечатлился удобством стрельбы навскидку и точностью и немедленно закупил такие же своей команде. Молчаливые люди с короткими стрижками и футуристически выглядящими автоматами могли бы произвести неизгладимое впечатление на жильцов дома № 8, но, к счастью, в это позднее время лестница была совершенно пуста. Мертвый спокойно поднимался, спешить ему было некуда.

* * *

Охрана и персонал ФКУЗ МСЧ-77 ФСИН России вряд ли до конца жизни забудут ту ночь. И дело даже не в событиях, которые произошли в городе позднее, – есть вещи, которые с трудом забываются, а если и забываются, то непременно возвращаются потом ночными кошмарами. Например, сложно забыть о том, как к тебе на место службы ночью явился вооруженный покойник. Степа торопился, поэтому, оказавшись внутри тюремной больницы, он, что называется, зашел с козырей.

Опустив шарф, закрывавший нижнюю часть его обезображенного лица, он улыбнулся дежурным охранникам голой челюстью, а затем разрядил в потолок обойму из автомата, которым он разжился у Савельича. Эффект это появление произвело необычайный: все служащие медсанчасти немедленно предложили Степе свои услуги и помощь в скорейшем поиске несчастного узника.

Правда, когда Степа нашел Анвара и заключил его в свои крепкие объятья, он решил больше через парадное не выходить. Очень вероятно, что охрана после ухода Степы позвала подмогу. Разбираться с подкреплением у Степы времени не было, так что он с легкостью выбил решетку, забиравшую окно, и прыгнул в темноту.

Сжавшийся в руках Степы Анвар от испуга потерял сознание и обмяк. Степа осторожно положил его на траву и привел в чувство. Он снова надел шарф и в двух словах обрисовал ситуацию: ты свободен, но сколько времени ты проведешь на свободе, зависит только от тебя. Так что не теряй его и беги со всех ног. Уговаривать себя Анвар не заставил, и Степа едва успел крикнуть ему вслед свое «прости», как вырвавшийся на свободу арестант уже исчез за поворотом. Бегом возвращаясь к Фомичу, Степа думал, что он не может предложить Анвару гарантированного искупления, не может вернуть все как было, но он может дать ему шанс. А это уже немало.

Теперь же Степа вместе с сердитым Фомичом вышел в Москву во дворе Дома Скоропечатания Левенсона, стоящего по диагонали от дома № 8. Сумерки уступили место ночи, и город затих, хотя Степа слышал совсем невдалеке гул никогда не спящей Тверской. Он завязал на лице шарф и проверил оружие. Фомич уже шел к выходу из двора; он будет прикрывать Степу с крыши здания напротив. Степа украдкой выглянул из ворот и внимательно осмотрел «эскалейды». Пройти мимо них незамеченным он вряд ли сможет. С одной стороны, какое кому дело до очередного прохожего, но с другой – если Степа направится в подъезд, водители наверняка предупредят своих коллег, находящихся внутри. Степа оглядел двор. В свете луны повсюду плясали гостеприимные тени. Степа ухмыльнулся, шагнул в одну из них и растворился.

У него было удивительное и все еще с трудом поддающееся описанию ощущение. Степа чувствовал, что он – везде. Все тени были его большим телом, и он мог быть в любом месте теней, пляшущих на домах и тротуарах. Вот он в тени, падающей на лобовое стекло первого «эскалейда», – он вблизи видит водителя, пристально наблюдающего за происходящим на улице, вот разглядел лежащий на сиденье рядом с ним «Тавор». Вот он поднимается выше и из кроны дерева смотрит на крышу другой машины. Степа попробовал высунуть руку: на счастье, улица все еще была пуста, и никто из прохожих не обратил внимания на появившуюся из воздуха на уровне шестого этажа руку. Он продолжил движение и оказался за домом № 8 – в тени высокого дерева. В дальнем углу двора скрипнула дверь: Степа огляделся: он снова был один. Он не знал, на каком этаже находится квартира Лизы, и не очень понимал, как именно это можно выяснить сейчас, когда времени оставалось совсем в обрез. Поэтому Степа, еще раз оглядевшись и убедившись, что жители Трехпрудного переулка спят, пьют чай или смотрят телевизор в своих квартирах, пошел по стене дома № 8.

Высокий вяз отбрасывал широкую тень на все здание, и идти по ней Степе было легко и удобно. Осторожно заглядывая в окна, он вдруг понял, что он счастлив. Если совсем недавно он был растерян и рассержен, чувствовал тоску и отчаяние, то сейчас загробная жизнь неожиданно предстала перед ним совсем в другом свете: впервые он мог делать все, что хочет. Он не подчинялся никому, он был главным, он был сильным. И он был прав. Это было настолько новое для Степы ощущение, что его охватила эйфория. Этаж за этажом он методично продвигался наверх.

* * *

Лиза злилась. Она давно пришла домой, а этого идиотского полицейского все еще не было. Она еще раз прошлась по пустой квартире и вернулась на кухню. Раз в ванну пока нельзя, бежать, завернувшись в полотенце, открывать на сквозняке дверь, а потом еще и говорить с чужим мужчиной в таком виде она точно не собиралась, тогда она откроет розовенькое и почитает. Надо же хоть как-то скоротать время. Лиза переоделась в пижаму. Та была уютная и мягкая – именно то, что нужно.

Лиза налила полный стакан холодного вина и открыла книгу Екатерины Шульман, которую подарила ей неделю назад Соня. И, разумеется, именно в эту минуту заверещал дверной звонок. «Ну уж нет, – подумала про себя Лиза. – Я тебя ждала, теперь и ты меня подожди». Она с сожалением отложила книжку, взяла стакан в руки и подошла к окну: сейчас она спокойно допьет вино и пойдет открывать.

– Елизавета Петровна, откройте, – тот же мужской голос, что и в трубке, только громче и настойчивее. Как неприятно.

Лиза залпом допила вино. Пока шла к двери, ощутила, как тело ее обретает необходимую легкость, а разум достаточно затуманивается, чтобы вынести неприятный разговор о любимой сестре. Сердце опять кольнула страшная мысль, что они никогда больше не увидятся, никогда больше не поговорят… Лиза решительно распахнула дверь.

Перед ней стоял высокий молодой человек с короткими рыжими волосами и веснушками, в костюме и черной водолазке с высоким воротом. На носу у него были очки в массивной оправе, а в руках – пистолет с глушителем. За спиной, чуть поодаль, Лиза увидела фигуру невысокого коренастого мужчины, чье лицо она разглядеть не успела.

Молодой человек повторил:

– Елизавета Петровна?

Лиза открыла было рот, но не для того, чтобы ответить, а чтобы закричать – ее очень напугал пистолет, но кто-то с силой ударил ей под коленку ногой. Ноги Лизы подкосились, она упала и больно стукнулась затылком о паркет. За ее спиной зазвенело разбитое стекло. Запахло порохом, и Лиза поняла, что приветливый молодой человек только что нажал на спусковой крючок, и только чудо спасло ей жизнь.

* * *

Митя не успел понять, что именно случилось. Когда они поднимались, Мертвый сказал, что сегодня его, Митин, шанс наконец себя делом проявить, и Митя был этому рад. Он был младшим в группе и, как «некрещеный», получал меньше всех, а если все пройдет успешно, Мертвый накинет ему сверх зарплаты так необходимых денег. Он без колебаний взял предложенный пистолет и позвонил в дверь. Когда он нажал на спусковой крючок, девушка еще стояла перед ним, но через долю секунды оказалось, что она лежит на полу, а перед Митей стоит кто-то совсем другой.

Степа нашел Лизину квартиру слишком поздно. Когда он заглянул в окно, Лиза уже открыла дверь и смотрела в лицо своему будущему убийце. Действовать надо было решительно. Открытая дверь отбрасывала тень на паркет, и Степа моментально оказался позади Лизы. Он буквально вырос из паркета и с удовлетворением заметил, как поменялось лицо парня с пистолетом, смотревшего ему прямо в глаза. Степа сильно стукнул Лизе под колено ногой, и девушка рухнула из-под пуль, прошедших сквозь него как сквозь… тень. Теперь Степа сбросил с плеча автомат и от бедра выпустил в нападающего короткую очередь. Парень осел на кафель лестничной площадки, а стоявший позади него мужчина кубарем скатился на следующий пролет. Степа успел увидеть блик луны на дуле автомата и быстро втащил Лизу в квартиру, накрепко закрыв дверь.

– Кто вы? Что происходит? Кто эти люди?

Степа тащил Лизу за руку к окну. Других вариантов у них не было. Через секунду дверь слетела с петель и с грохотом упала на паркет. Ударили автоматные очереди. Степа оттолкнул Лизу с линии огня, и пули вновь прошли сквозь него, никак ему не навредив. Пока девушка поднималась, Степа дважды выстрелил в сторону двери и, судя по сдавленному мату, в кого-то попал. Краем глаза он увидел, как в дверной проем чья-то рука кидает круглый предмет.

Степа сгреб Лизу в охапку и выпрыгнул в окно ровно в тот момент, когда граната взорвалась на уютной Лизиной кухне, погрузив ее в огонь и хаос. Взрыв проделал дыру в межкомнатной перегородке, сорвал с петель все кухонные фасады, уничтожил стол и микроволновку, но почему-то совершенно не повредил книгу, которая преспокойно лежала среди обломков. Впрочем, Лиза эту причудливую деталь оценить уже не могла.

Они упали на пару метров вниз, прежде чем Степа сумел свободной рукой зацепиться за тень на доме. Он вскочил и, несмотря на пронзительные крики Лизы, болтающейся у него под мышкой, побежал вверх – на крышу. Из окна Лизиной квартиры высунулся какой-то мужик и дал по нему длинную очередь из автомата. В этот раз нападавший промазал – очередь прошла у Степы над головой. Добежав до крыши, он швырнул Лизу вперед.

Лизино сознание, казалось, перестало фиксировать происходящее. Слишком много и слишком странно, сказал мозг и временно приостановил работу. С момента, когда Лиза открыла дверь, она не переставала кричать: от ужаса, от неожиданности, снова от ужаса. Сознание ее воспользовалось минутной передышкой и включилось вновь. Лизе все еще хотелось кричать, но теперь, кроме животного страха, в ней проснулось любопытство и желание задать миллион вопросов. Только что странный мужик в шарфе на пол-лица пробежал с ней под мышкой вверх по вертикальной стене. Этот факт требовал немедленных объяснений. Она повернулась: перегнувшись через парапет крыши, мужик стрелял в кого-то из автомата. Лиза решила повременить с вопросами: ей надо бежать. Подальше от этих сумасшедших. Лиза рванула к двери на чердак. Мужчина в шарфе побежал за ней, но не успела Лиза добежать до спасительного выхода, как дверь прошили автоматные очереди – их преследователи не собирались сдаваться. Лиза повернулась к мужику в маске: она не знала его, но он хотя бы не пытался ее убить.

Степа озирался по сторонам. Дом № 8 стоял в переулке один, и до ближайшей крыши было не меньше метров пятнадцати. Даже если статус Тени и наделил его суперспособностями, Степа сомневался, что среди них была особая прыгучесть. Времени на раздумья не оставалось: дверь чердака разлетелась в щепки, и на крыше показался первый человек в костюме и с автоматом. Он увидел Степу и выстрелил, но в том месте, где он видел свою цель, уже никого не было. Степа растворился в тени за его спиной, вытянул руки и сжал их на шее нападавшего, пытаясь втащить его к себе, в тень. Противно хрустнули шейные позвонки, и тело нападавшего грузно бухнулось на крышу. Степа слышал быстрые шаги на лестнице – вероятно, это был напарник убитого. Он добежал до Лизы, схватил ее за руку, и они вместе побежали к краю крыши. В Степиной голове созрел безумный план.

Высокое дерево, росшее рядом с домом № 8, качалось от сильного ветра, и тень его качалась по асфальту и крыше как маятник. Степа схватил тень рукой и перелетел переулок как на лиане. Он крепко держал кричащую Лизу. Они едва не врезались в соседнее здание, но Степа с силой закинул Лизу на крышу, а сам двумя руками уцепился за карниз и подтянулся за ней. Прямо над его головой тяжело ударил старый ППШ Фомича, и с крыши дома № 8 на асфальт упало чье-то тело.

– Я тебе говорил, что прикрою!

От былого недовольства не осталось и следа, глаза Фомича горели азартным огнем. Степа вскарабкался на крышу и выглянул в переулок. Дверь подъезда дома № 8 открылась. Степа и Фомич одновременно выстрелили в нее. Однако из двери никто не вышел – боец команды Мертвого лишь приоткрыл ее, чтобы проверить, нет ли снаружи врагов. Теперь же в ответ на огонь Фомича и Степы зазвенели разбитые стекла, и из окон лестничных площадок второго и третьего этажей на их крышу обрушился шквальный огонь. Они вынуждены были отползти от края поближе к Лизе. Девушка дрожала крупной дрожью, из ее глаз катились слезы.

– Что, блять, происходит? Кто вы все такие?

Лиза вытерла слезы. Испуг сменился решимостью и яростью.

– Лиза, я обязательно вам все объясню, только давайте не на крыше и не под огнем разговаривать.

В его словах была логика, и Лиза нехотя протянула ему руку. Фомич кивнул в сторону Патриарших прудов.

– Бегите туда, там есть вход. А я уж как-нибудь вас прикрою. Вспомню молодость!

Но перед тем как убегать, Степа хотел оценить масштабы бедствия. Он подполз к краю крыши и посмотрел вниз.

* * *

Мертвый грустно смотрел на Митино тело – он не был сентиментальным человеком, но этого мальчишку ему было жаль. С другой стороны, хорошо, что я именно его отправил вперед, подумал он с облегчением. Мысль была стыдная, но Мертвый, воспроизводя в голове события последних пяти минут, каждый раз приходил к выводу, что и он бы не успел вовремя среагировать. Защитник Лизы появился в буквальном смысле из ниоткуда, и если бы Мертвый пошел первым, то лежал бы он на грязном кафельном полу с пятью сквозными пулевыми ранениями. Эта мысль неожиданно придала ему новых сил. По итогам последних событий у Мертвого была масса вопросов. Мало того что он видел, как человек в прямом смысле слова вырос из-под земли, так он еще и ушел от преследования по вертикальной стене вверх. Не говоря уже о том, что через него проходили пули… Тут было о чем задуматься. Мертвый успеет подумать. Сейчас надо догнать и уничтожить. Судя по звукам сверху, второй двойке сделать этого не удалось. Как бы в ответ снаружи пролетело и гулко ударилось об асфальт тело одного из его бойцов.

Мертвый перезарядил автомат и побежал вниз по лестнице, на ходу отдавая приказы:

– Вадик, Саша, вставайте у окон на втором и третьем этаже. Я их отвлеку, а вы стреляйте, как только увидите.

План был отличный, и он должен был сработать, но что-то пошло не так. Огонь с противоположной крыши не стихал. Один из «эскалейдов» взревел мотором, развернулся и стал задом сдавать к подъезду, сминая под колесами и декоративную ограду, и недавно посаженный газон. Обе машины были бронированными, и под их прикрытием Мертвый с двумя уцелевшими бойцами мог выйти из подъезда.

Он видел, как две фигуры на крыше через дорогу побежали в сторону Патриарших прудов, оставив третьего прикрывать их отход. Мертвый стал раздражаться. Он не был готов потерпеть поражение в таком, казалось бы, мелком и незначительном деле. Каким бы супергероем ни был неизвестный защитник, он его уничтожит. Чего бы ему это ни стоило.

Под барабанную дробь пуль, стучащих в бронированные бока тяжелого джипа, он перегнулся и вытащил из багажника реактивный гранатомет. Багажник его машины был укомплектован для любой чрезвычайной ситуации – от зомби-апокалипсиса до ядерной войны. Мертвый опустил стекло со своей стороны, выждал минуту, пока стрелок на крыше не сделал вынужденную паузу, чтобы перезарядить оружие, а затем высунулся по пояс из машины и выстрелил.

Если бы Фомич не умер в далеком 1945 году, ему бы, вероятно, пришлось не сладко. Но он давно покинул наш мир, и его тело лишь отбросило на пару метров взрывной волной, не причинив никакого вреда. Так, мелкие неудобства вроде забитого бетонной крошкой рта. Угол дома, в который попал снаряд, с грохотом и звоном разбитого стекла обрушился в Малый Козихинский переулок. Завыли сигнализации, послышались крики людей. Где-то вдалеке зазвучали первые сирены.

Мертвый, довольный достигнутым результатом, открыл дверь и вышел из машины. В ту же секунду он увидел вспышку на дальнем конце крыши дома напротив и, приняв единственно верное в данной ситуации решение, резво нырнул лицом в клумбу, как можно дальше от автомобиля. Взрыв приподнял бронированный «эскалейд», оторвав ему правое переднее колесо. На крыше Степа с удовлетворением отметил, что стрелять из подствольного гранатомета – сплошное удовольствие. Для закрепления результата он дал еще пару выстрелов – в лобовое стекло и по правому колесу. Водитель, упавший на клумбу по другую сторону машины, достал пистолет, его автомат так и остался на переднем сиденье, и начал стрелять по Степе.

Надо было бежать. Степе пули причинить вреда не могли, но его неотложная задача была спасти Лизу. Они добежали до конца крыши. Внизу Мертвый, отряхнув с себя вялые тюльпаны и комья земли, командовал выжившими бойцами. Они побежали ко второй машине, перегородившей переулок. Мертвый стрелял на бегу в их сторону короткими очередями.

Расстояние до следующего дома было слишком велико, и Степа хотел было проскочить его через тень, но не вышло – Лиза закричала от боли так, будто бы ей отрывали руку, что было близко к истине. Он-то мог перемещаться между тенями, а она – нет. Степа схватил девушку на руки и спрыгнул на припаркованную внизу машину. Они побежали вдоль переулка к пруду. Лиза впереди, а Степа, прикрывая ее своей спиной, прямо за ней. Степа периодически поворачивался, чтобы выпустить короткую очередь по преследователям. Сзади застучал автомат Фомича – бой продолжился. Старику явно не хотелось растягивать удовольствие, и через мгновение он тоже начал отходить по крышам к пруду.

Они добежали уже до берега пруда, когда Степа услышал рев мотора прямо за спиной. Автоматная очередь прошила туристический знак «никогда не разговаривайте с незнакомцами». Автомобиль несся прямо на них, задевая припаркованные по бокам улицы машины. Мертвый, высунувшись из люка, стрелял не останавливаясь. На открытом пространстве шансов у них не было, и Степа было совсем отчаялся, когда увидел тень от дома на воде. Она перерезала весь пруд по диагонали, и Степа рванул вперед.

Доехав почти до края воды, водитель резко нажал на тормоз, а Мертвый убрал палец со спускового крючка. Он опустил автомат и просто смотрел, как взрослый мужчина бежит по воде через Патриарший пруд. Зрелище и правда было завораживающим. Оно могло бы быть и величественным, если бы Лиза тоже умела бегать по теням. Поскольку же она была обычным человеком, а не супергероем, как только Степа ступил на воду пруда, она сразу же в нее провалилась, и он бежал по воде, волоча за собой мокрую Лизу. Это несколько снижало общий пафос. Степа с Лизой выбрались на противоположный берег и исчезли в подворотне дома. Мертвый сел в машину.

– Поехали отсюда.

«Эскалейд» сдал задом обратно на Бронную, подобрал раненых товарищей и с визгом резины скрылся в сторону Садового кольца.

Глава 14. Москва. 1993 год

Евгений Сергеевич громко пыхтел. В его возрасте он уже не был приспособлен к бегу на такие дистанции, но бежать надо было. А как же не бежать? Ведь дело было важнейшим! Государственной, если можно так сказать, важности! Евгений Сергеевич внутренне проклинал себя за нерешительность, за то, что прождал до последнего момента и не вернулся в Москву раньше, когда по телевизору только начали говорить о том, что переговоры Ельцина (он сплюнул даже от мысли о ненавистном ему президенте) и Хасбулатова с Руцким зашли в тупик. Евгений Сергеевич послушал выступление Виктора Ампилова, который звал всех сторонников в Москву, и был готов поехать сразу же, на первой утренней электричке. Но Зинаида Михайловна, его супруга, запретила ему уезжать. А он, дурак, и послушал бабу! Евгений Сергеевич опять сплюнул, потом остановился отдышаться. От метро «ВДНХ» он пробежал уже, наверное, метров восемьсот, но до телецентра еще было не близко, а силы у Евгения Сергеевича начали предательски заканчиваться.

Евгений Сергеевич любил Советский Союз всем сердцем. Он совершенно не стыдился своей любви и с радостью и гордостью рассказывал о ней всем друзьям, знакомым, родственникам и даже случайным попутчикам в электричке. Вероятно, во многом именно благодаря этому круг общения Евгения Сергеевича и Зинаиды Михайловны в последние годы серьезно сузился. Дети звонили им все реже, знакомые перестали навещать их, а недавно Зинаида Михайловна неожиданно поняла, что последний раз в гости их звали несколько лет назад, и страшно расстроилась. Но, с другой стороны, как звать в гости человека, способного превратить в политический диспут любой разговор, включая обсуждение погоды?

Родители Евгения Сергеевича были людьми уважаемыми. Папа работал в аппарате ЦК, а мама заведовала большой продуктовой базой. Поэтому семья их никогда не знала ни горя, ни лишений, ни даже каких-либо ограничений. Дома всего было в избытке, папа возил их на служебной «Волге» на роскошную дачу, они отдыхали в Крыму, причем в лучшем санатории, и каждые майские праздники огромной компанией отправлялись на Волгу на шашлыки. Евгений Сергеевич ничего не знал и знать не хотел ни о репрессиях, ни о дефиците и даже голоде, от чего страдали его сограждане. Он учился в блатной школе, потом в блатном университете (МГИМО), а потом работал на очень блатной работе, обеспечивающей его и его молодую жену всем необходимым.

1991 год отнял у него все. Исчезла не просто страна, где родился Евгений Сергеевич. Исчез весь его мир. Его работа, его статус, его деньги. Он стал одним из. Одним из бесчисленных пенсионеров, потерявших все накопления и вынужденных – по инициативе Зинаиды Михайловны – переехать на дачу, потому что там хотя бы огород есть. Они сдавали свою роскошную московскую квартиру, и денег вместе с двумя скромными пенсиями хватало им на относительно комфортную, хоть и скромную жизнь.

«И вот, – думал Евгений Сергеевич, – наконец у меня есть шанс. Я не вышел бороться в 1991-м, я не верил в то, что Советский Союз может исчезнуть, а он взял и исчез. И, может быть, тот факт, что я не вышел, и позволил свершиться этому злодеянию? Значит, сейчас я выйду». Он услышал по радио о первых жертвах еще утром и тогда же начал собираться в Москву. Невзирая на протесты и крики Зинаиды Михайловны, после многочасового мерзкого скандала Евгений Сергеевич выскочил из их загородного дома и помчался на электричку. В Москве он прямо с вокзала отправился к ВДНХ, чтобы лично помочь своим собратьямпатриотам под предводительством генерала Макашова взять телецентр в Останкино и рассказать большой стране правду об американских прихвостнях, которые ею управляли последние два года.

Когда он выходил из метро, то краем уха услышал, что из телецентра начали стрелять. Радио, стоявшее на прилавке ларька, сообщило, что бойцы подразделения «Витязь» открыли шквальный огонь по толпе осаждающих и погибло не меньше пятидесяти человек. К его собственному удивлению, такое известие лишь придало сил Евгению Сергеевичу. Он ускорил шаг. Впереди, рядом с телецентром, стояли бэтээры. И он осторожно стал пробираться по противоположной стороне. Где-то слева грянули автоматные очереди. Евгений Сергеевич подумал, что резоннее будет перейти на другую сторону улицы Воробьева, а там он как-нибудь огородами доберется и до телецентра. Он побежал через улицу. Один из бэтээров повернул башню и открыл огонь из пулемета по дому за спиной Евгения Сергеевича. Он бросился на асфальт и распластался на нем как мог. Огонь стих. Евгений Сергеевич поднялся, но в этот момент из-за его спины заработал автомат. Стреляли по бэтээру, но пять пуль попали Евгению Сергеевичу в спину. Он умер мгновенно, сраженный пулями своих же сторонников. Его тело лежало посреди улицы Воробьева до вечера, когда его наконец утащили куда-то к помойке. Что с ним стало потом, к сожалению, узнать так и не удалось. В те смутные дни и живые люди пропадали порой без следа, что уж говорить о мертвых? Зато Зинаиду Михайловну, когда закончился траур, стали чаще звать в гости. И хотя она сама в этом никогда и никому не признавалась, ей было очень приятно.

Игорь Валерьевич любил свой кабинет на самом последнем этаже небоскреба на углу Долгоруковской и Оружейного. Ему нравилась монументальная громада этого нелепого здания, которое москвичи, за очевидное сходство с постройками древних шумеров, называли «зиккуратом». Сначала он немного обижался, ведь он лично утверждал проект здания, и ему оно казалось идеальным, но потом один из его многочисленных безымянных помощников объяснил Игорю Валерьевичу, что слово «зиккурат» происходит от sigguratu, то есть «вершина». «То есть, – думал Игорь Валерьевич, глядя из окна своего кабинета на никогда не спящее Садовое кольцо, – я нахожусь на вершине. Так и есть. Это правильно».

Впрочем, все это было давно. Сейчас же Игоря Валерьевича занимали совершенно другие мысли. Он раздраженно смотрел на экран ноутбука, раскрытого перед ним на столе. Компьютеры он не любил и не понимал, а поручить такое дело помощнику, даже Мертвому, было решительно невозможно, и Игорь Валерьевич злился на бессмысленную машину. Его ноутбук был девственно чист, за исключением одной сложной и дорогой метеопрограммы, собиравшей данные с десятка спутников и позволявшей прогнозировать погоду с невероятной точностью. Игорь Валерьевич аккуратно водил курсором по контрольным точкам, проверяя текущие значения и прогноз на следующий день: температура, влажность, скорость ветра. Он внимательно сверял данные на экране с таблицей в дневнике и в очередной раз поражался гению автора, сумевшего рассчитать столь сложный по исполнению план без помощи компьютеров и спутников. Если прогноз не врал, то буквально завтра в Москве настанет идеальная для осуществления их плана погода…

Вдруг невыносимая головная боль тисками сжала виски Игоря Валерьевича, и он услышал в своей голове страшный крик тысячи голосов. На этот раз его Гость был не просто недоволен, он был в ярости.

– ДЕВЧОНКА! ТЕНЬ ЗАБРАЛ ДЕВЧОНКУ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ДАТЬ ЕМУ ПОМЕШАТЬ НАМ!

Игорь Валерьевич скрючился за столом, боль в голове стала непереносимой. От напряжения в левом глазу его лопнули сосуды, он задыхался. Боковым зрением он видел, как по комнате пляшут злые тени. Живая темнота клубилась под потолком и выглядывала тысячью глаз изо всех углов огромной комнаты. Тени беспокойно двигались и метались, пока из темноты прямо перед его столом не выросла страшная фигура Гостя. Игорь Валерьевич закрыл глаза и попытался зажать уши, но голос Гостя звучал прямо у него в голове все так же отчетливо:

– ЕСЛИ ТЕНЬ РАССТРОИТ НАШ ПЛАН, МЫ ПРИДЕМ ЗА ТОБОЙ. МЫ НЕ ЗНАЕМ ПОЩАДЫ, МЫ ЗНАЕМ ТОЛЬКО БОЛЬ И ГОЛОД.

Согнувшись у стола, второй самый могущественный человек в России думал только об одном: пускай это кончится. Боль, пронизывавшая его с головы до ног, была невыносима, и любой исход, даже смерть, казался ему предпочтительнее.

В дверь постучали, и боль исчезла. Комнату снова заливал теплый свет из нескольких элегантных торшеров. Игорь Валерьевич огляделся – он снова был один. Он глубоко вдохнул и пригладил волосы. Лоб был покрыт холодным потом, а сердце бешено билось. В дверь постучали еще раз: это точно был Мертвый, только он мог позволить себе подобную настойчивость. Игорь Валерьевич выпрямился и громко сказал:

– Зайди.

Мертвый плотно закрыл за собой тяжелую дверь кабинета. В полумраке фигура его начальника выглядела несколько демонически. Он спокойно подошел к письменному столу и почтительно остановился, ожидая, когда начальник сам заговорит с ним. Игорь Валерьевич взглянул на Мертвого: одежда его была порвана и местами покрыта грязью, а левая лодыжка перебинтована. Мертвый имел вид довольно жалкий.

– Вы упустили девчонку. Как?

По дороге в офис Мертвый несколько раз прокручивал предстоящий разговор у себя в голове, пытаясь подобрать правильную формулировку. Насколько ему было известно, его руководитель всей душой презирал любые выдумки, считая и кино, и развлекательную литературу делом недостойным. Серьезные люди никогда не рассказывают сказки и не слушают, как их рассказывают другие, много раз говорил Игорь Валерьевич своему сыну Антону, и Мертвый хорошо запомнил этот урок. Сказки, выдумка, фантастика, религия – все это было невозможно для самого Игоря Валерьевича, и он не терпел, когда кто-либо в его присутствии начинал подобный разговор. В этом и была проблема Мертвого сейчас. «Он просто растворился в воздухе» или «он убежал от нас по воде Патриаршего пруда» – любое из этих совершенно правдивых объяснений неминуемо вызвало бы гнев его руководителя. Но вариантов особенных не было, и Мертвый начал рассказывать.

Он говорил и глядел на лицо Игоря Валерьевича, стараясь уловить его настроение и ожидая, когда он хлопнет рукой по столу и потребует прекратить валять дурака и отвечать по существу. Но ничего подобного не произошло. Мертвый говорил, а Игорь Валерьевич слушал. Когда он дошел до грустного финала с побегом по воде, Игорь Валерьевич взял со стола дневник, открыл его и начал читать:

– «Быть может, я сделал это машинально. За прошедшие годы я много лет возвращался к этому эпизоду, пытаясь найти ему рациональное объяснение. Существо боялось света, и вспышки ракет причиняли ему физическую боль. Что, конечно, странно – как может мертвый чувствовать боль? – здесь Игорь Валерьевич поднял глаза от книги, недобро хмыкнул и продолжил чтение: – Я знаю ясно, что выводы мои правильны, но на этот главный вопрос за годы размышлений ответа найти я так и не сумел».

Игорь Валерьевич отложил книгу в сторону и посмотрел на Мертвого.

– Существо, с которым ты встретился сегодня, реально.

Он отодвинул кресло и вышел из-за стола.

– Годами я держал тебя рядом, потому что был уверен в твоей способности решать проблемы. Вот проблема – решай. Я тебе только что прочитал как.

Мертвый все еще не понимал, что ответить. События сегодняшнего дня все еще не укладывались в его голове.

Игорь Валерьевич подошел к нему почти вплотную.

– Он пришел за девчонкой. То есть он понимает ее значимость. Неважно, как именно он о ней узнал, что он сделает дальше? Когда девчонка расскажет ему о своей сестре? Та могла проболтаться про дневник, и что дальше? Он придет ко мне?

Слова начальника больно укололи Мертвого, ведь он уже забыл, как неприятно бывает чувствовать свое бессилие. С другой стороны, он же и правда всю жизнь занимался решением Его проблем, значит, и эту решит. А что касается девчонки…

– Нет, он никак не может знать о том, что вы сыграли какую-то роль в этих событиях, я совершенно уверен. Девчонка не знает о вас, она знает только об Антоне… – Страшная мысль вдруг посетила Мертвого. – Да бля!

Игорь Валерьевич побагровел.

– Что – бля, хули ты тут стоишь? БЕГОМ!

Последнюю фразу Игорь Валерьевич прокричал ему прямо в лицо. Мертвый никогда не видел начальника в таком состоянии. Он развернулся и выбежал из кабинета к лифту.

* * *

В другую Москву Степа с Фомичом внесли Лизу буквально под руки. В последнее мгновение девушка категорически отказалась входить в стену: не помогли ни уговоры, ни угрозы. Разумом Лиза понимала, что стена подворотни на Патриарших прудах – это ни разу не платформа 9 и 3/4, и категорически отказывалась сделать хотя бы шаг вперед. Но вот она сидела на мраморном полу громадного балкона на крыше одного из московских дворцов и дикими глазами смотрела по сторонам на Подмосковие, на электрические облака, на маленькие уютные домики старого города и подпирающую небо громаду собора Василия Блаженного. События последних нескольких часов отказывались умещаться в Лизиной голове. Она чувствовала себя немножко Гарри Поттером, которому только что рассказали про мир волшебников и чародеев, правда, весть об ином мире принесла не мягкая пушистая сова, а страшный дементор из Азкабана. Лиза смотрела на своих спутников: тот, что помладше, с замотанным шарфом лицом, о чем-то ожесточенно спорил с дедом в форме Великой Отечественной. Дед был разгорячен и явно доволен собой.

– Вы, бля, кто такие? – наконец собралась с мыслями Лиза.

Начало разговора было не лучшим, но Лиза подумала, что, учитывая обстоятельства, надо начинать с самого главного. Молодой и высокий повернулся к ней и размотал шарф.

– Меня зовут Степан, а это вот Фомич.

Степа учтиво поклонился. По Лизиному ошарашенному взгляду он понял, что снимать шарф было не лучшей идеей, и поспешил извиниться:

– Извините, не подумал. Да вы не пугайтесь так, я просто умер. Меня убили те же люди, что хотели убить вас.

– Но как же вы тогда?.. – Лиза не сумела закончить предложение. Она не сомневалась, что стоящий перед ней человек мертв. Об этом свидетельствовали и половина его лица, и белые кости челюсти и – она разглядела последнюю деталь только сейчас – пять пулевых отверстий на груди и горле.

– Лиза, сейчас вы отправитесь с Фомичом, и если он не будет уж слишком вредничать, то по дороге вам все объяснит, – Степа закинул на спину автомат и повернулся было уходить. – Ну или хотя бы что-нибудь объяснит.

– Но почему? Хотя бы ответьте, почему меня кто-то хочет убить? – в голосе Лизы слышались слезы, и Степа остановился. Времени не было, но он вдруг подумал, что если сейчас попробует объяснить Лизе, что произошло, то это, возможно, поможет и ему самому как-то систематизировать свои мысли. Да и девушку ему было жаль…

– Все началось с вашей сестры, – начал Степа, и Лиза ахнула от удивления. – Ее молодой человек Антон Воробьев то ли показал, то ли рассказал ей что-то, чего показывать или рассказывать было нельзя ни в коем случае. Я до сих пор не знаю, что именно он сделал…

Лиза воспользовалась тем, что Степа сделал паузу, и выпалила:

– То есть это был не несчастный случай? То есть Соню убили?

Степа кивнул.

– Да, как я уже говорил, ее убили те же люди, что сегодня пытались убить вас… А меня у них убить получилось.

– А вас-то за что?

– За то, что влез не в свое дело, – Степа вздохнул. – Характер увечий на теле вашей сестры говорил о том, что столкновение произошло на скорости свыше ста восьмидесяти километров в час, а поливалки так быстро даже в сказках ездить не могут. Ну и частицы краски, оставшиеся в ранах, были ярко-желтыми. Тоже никак не вязалось с наездом поливальной машины.

– Ярко-желтыми?! – Лиза поднялась и подошла к Степе вплотную. – У ее парня, у Антона, была ярко-желтая машина! Он ее убил? Зачем?!

Степа покачал головой. Он не знал пока, что ответить, но почему-то он очень сомневался в том, что золотой мальчик напрямую причастен к смерти Сони.

– Я не знаю, но собираюсь спросить у него.

– Так он и скажет вам правду! – яростно выкрикнула Лиза, зло вытирая слезы рукавом. – За папеньку спрячется, и все ответы!

Степа улыбнулся, и в сумраке Подмосковия его улыбка выглядела по-настоящему жутко.

– Смотря как спросить.

Лиза вздрогнула и отвернулась. Значит, Соню убили… Она подошла к краю широкого балкона, на котором они стояли, и взглянула на странный город. Первое, на что она обратила внимание, была даже не причудливая сказочная архитектура, а тишина. Над городом висела гробовая тишина, которую не нарушали ни ветер, ни пение птиц, ни жужжание насекомых. Эта тишина впитывала все звуки как черная дыра, окутывая город мягкой ватой, чтобы его, не дай бог, никто не повредил и не потревожил. Лиза повернулась к Фомичу.

– Пойдемте? Мне очень хочется, чтобы вы мне рассказали, что это за место.

Лиза сказала это так ласково, что Фомич оторопел от неожиданности. Он хотел было по привычке огрызнуться, но передумал.

– Пошли, если не шутишь.

Фомич открыл дверь, ведущую с балкона в просторную залу. В правом углу, рядом с камином, была кованая железная дверь очень старого лифта. Деревянного, с обитой красным бархатом скамеечкой и перламутровыми кнопками. Только когда Фомич с Лизой зашли в кабину, и лифт начал движение вниз, Степа развернулся и пошел обратно к выходу. Почему-то ему показалось, что даже здесь, в Подмосковии, эта девушка не будет в полной безопасности.

* * *

Мертвый беспокоился. Это было для него крайне нехарактерным занятием. Беспокойство его все нарастало, пока не превратилось в полноценную острую тревогу. Спускаясь в лифте после выволочки босса, он начал мысленно вспоминать все странности последних дней. Ну, понятное дело, во-первых, все эти убийства. Мертвого не смущали убийства как таковые, в конце концов он прошел с Игорем Валерьевичем все девяностые бок о бок, и вместе они отправили на тот свет не одного и не двух конкурентов, но те убийства были тогда… тогда у шефа не было ни аппаратных рычагов, ни карманных судов и прокуроров, ни всевластного покровителя. Теперь со своими врагами он разделывался совсем другими способами, и не было никого, кто бы мог встать на пути его безграничных амбиций. Да, Мертвый до сих пор, как глава службы безопасности, держал штат беспринципных и хорошо вооруженных людей, но это так, на всякий случай. Если вдруг какие-нибудь отмороженные с Кавказа захотят с ними в войнушку поиграть, не для дела… а тут – Мертвый начал загибать пальцы, считая известные ему трупы: девушка эта красивая и трое полицейских. Четыре трупа за пару дней – то есть на четыре больше, чем за все прошлое десятилетие.

Во-вторых, думал Мертвый, садясь в машину. Во-вторых, его очень тревожило поведение начальника. Тридцать лет он был рядом с ним, и за это долгое время он видел шефа и в горе, и в радости, и в состоянии тяжелого алкогольного опьянения. Он помнил, как они воевали за выживание в девяностые, как отстаивали свое место под солнцем в нулевые и как строили империю во втором десятилетии XXI века; и он знал, что означает нынешнее поведение начальника: он чем-то напуган.

Эта мысль приводила Мертвого в ужас. Не было во всей стране человека, способного выступить против Игоря Валерьевича. Все его, Мертвого, военные приблуды, все его гранатометы, футуристические автоматы, крепкие молодые люди, переманенные из элитных подразделений давно перестали быть жизненно необходимы начальнику. Он позволял Мертвому забавляться, и Мертвый как послушный ребенок играл в солдатики. Да и маленькая, хорошо оснащенная армия была, так сказать, страховкой. На всякий случай, если ветер переменится.

Благополучие и власть Игоря Валерьевича зависели от одного человека. Вот если у него настроение поменяется – это уже будет поводом для паники. Но сейчас шеф был явно напуган. Он нервничал. Да еще компьютер… Мертвый ничего не сказал, но он очень хотел узнать, почему вдруг его руководитель решил сам сесть за ноутбук, если прежде тридцать лет настойчиво отказывался это делать, поручая компьютерные дела бесконечным ассистенткам. Что он мог там прятать? Что это за секрет, который нельзя доверить даже ему, самому близкому соратнику?

Наверное, все из-за дневника. После того как шеф сам прочитал ему фразу из дневника про его странного противника, у Мертвого исчезли всякие сомнения: в этой тонкой книжице есть и причина всех его неприятностей, и объяснение странному поведению Воробьева. Вот бы почитать ее самостоятельно, думал Мертвый. С одной стороны, очевидно, что начальник был бы против, но с другой – как он, глава службы безопасности, может обеспечивать безопасность, не обладая всей полнотой информации?

Машина свернула с Садового на Кутузовский, и Мертвый с удовлетворением увидел в зеркало заднего вида, как к ним пристроились два «эскалейда» сопровождения. Значит, прибыли свежие подкрепления, вооруженные по последнему слову военной техники: в броне, касках и, что самое важное, с подствольными фонарями SureFire X300 UltraWeaponLight мощностью в шестьсот люмен. «Если эта тварь боится света, – думал Мертвый, – то у меня для него очень плохие новости».

Кортеж из трех черных джипов несся по ночной Москве в сторону жилого комплекса на Кутузовском. Мертвый был уверен, что существо попытается выкрасть Антона. Ну что ж, пусть попробует. В этот раз Мертвый будет готов.

* * *

Антон с ненавистью смотрел на мокрый бумажный пакет с прелыми чизбургерами, лежащий у его ног. Ему уже очень хотелось есть, но, развернув упаковку, он решил, что уж лучше голодный обморок. Горе и злость ушли на второй план – он, казалось, все выплакал и выкричал. И тоску по Соне, и ненависть к отцу. Он обшарил все поверхности квартиры Мертвого, до которых мог дотянуться, но не нашел ничего, что могло бы помочь ему открыть наручники. Ни иголки, ни скрепки, ни булавки – ничего. Только бесконечные квадратные метры паркета и вся необъятная пустая квартира. Мертвый жил по-спартански: стол, стул, кровать и холодильник. Ничего лишнего. Рядом с кроватью прямо на полу лежали стопками книги по богословию и сравнительному религиоведению. Мертвого очень интересовала тема ада в разных религиях, это было единственное развлечение, которое он для себя признавал.

Антон приподнялся и посмотрел в окно: во двор въезжал кортеж черных внедорожников. На минуту он испугался, что увидит отца – у него не было желания встречаться с отцом сейчас, когда он скован наручниками. Но потом он подумал, что отец вряд ли бы согласился приехать в квартиру Мертвого, скорее его посадят в одну из машин и отвезут в «зиккурат». Антону снова захотелось кричать, но он сдержался и стиснул зубы. За окном поднялся ветер, и на полу огромной пустой квартиры заплясали тени высоких тополей. Антон тупо смотрел на тени, ожидая появления Мертвого, ему было страшно и горько от ощущения своего полного бессилия.

Всю жизнь он пытался отвоевать, выгрызть себе кусок территории, личного пространства, где он не будет зависеть от отца, где он будет сам принимать решения. И что? Антон с горечью подумал, что отец не просто прижал к ногтю всю его тщательно устроенную самостоятельную жизнь. Он растоптал и разрушил все, что было ему дорого: его чувство собственного достоинства, Соню, даже его машину. Единственный подарок, которым он по-настоящему дорожил, и единственную вещь, к которой он был по-настоящему привязан. Здесь проявил себя какой-то присущий только отцу необъяснимый садизм. Убить самого дорогого Антону человека именно с помощью его любимой машинки… Антон со злостью пнул ногой бумажный пакет с несъедобной едой. В гнетущей тишине было хорошо слышно, как в подъезде загудел лифт.

Антон смотрел на безумно пляшущие на полу тени и старался не заплакать, подавить чувство нарастающей жалости к себе, не дать ему заглушить ярость и ненависть к отцу. Пляска теней успокаивала и, казалось, даже усыпляла его…

* * *

В этот раз Мертвый решил не оставлять ничего на волю случая, так что первая команда грузилась внизу в лифт с оружием в руках и с включенными подствольными фонарями. Вторая группа, тоже вооруженная и готовая ко всему, бежала на седьмой этаж по лестнице. Тогда Мертвый нажал кнопку лифта и приготовился.

Степа уже несколько минут был в комнате с Антоном. Он наблюдал за ним в наручниках, и чем больше он смотрел на него, тем сильнее возрастала в нем уверенность, что этот парень никак не мог быть хладнокровным убийцей. Напротив, он был такой же жертвой, как и Соня с Лизой. Степа окончательно обвыкся со своей новой способностью растворяться в тени, быть всюду одновременно, все слышать и видеть. Он наслаждался ощущением того, что он повсюду – в каждой тени, пляшущей на полу. Он тоже, как и Антон, услышал звук работающего лифта и понял, что ждать больше нельзя, надо хватать парня, и на выход.

И все могло бы обернуться совсем иначе, если бы Степа сделал все сразу, не стал ждать, не дал волю вдруг возникшей самоуверенности. Эх, если бы он схватил Антона и сбежал до того, как Мертвый вошел в квартиру… Но он решил подождать. Наверное, дело было не только в самоуверенности, Степа жаждал мести. Он не сомневался в том, что люди, которые с минуты на минуту войдут в квартиру, напрямую ответственны за смерть девушки. Да и за его собственную в каком-то смысле. И Степе хотелось крови. Он приготовился к бою.

На полу прихожей заплясали огоньки – свет с лестничной площадки пробивался внутрь. Степа напрягся. Медленно и беззвучно повернулся ключ в замке, и в квартиру по двое начали заходить люди Мертвого – под стволами их невиданных автоматов ослепительно сверкали фонари. Степа понял, что попал. Самоуверенность его подвела.

Он выбрал дальний угол, куда пока не проникал свет фонарей, и вышел из тени.

Две короткие очереди, и первая двойка готова: с тяжелым стуком тела осели на пол квартиры. Падая, один из бойцов Мертвого в предсмертной агонии нажал на спусковой крючок, и потолок над головой Степы прошил десяток пуль. Степа едва успел раствориться обратно в тени – тот угол, где он только что стоял, был залит ярким светом, и напарники убитых им бойцов поливали его из автоматов.

Антон вжался спиной в батарею, чтобы шальная пуля от идущего в квартире боя случайно не задела его. Он сам не сразу понял, что закричал от испуга.

На его глазах происходило что-то совершенно безумное. Бойцы Мертвого встали спина к спине и двигались по кругу от двери в сторону Антона.

Они старались поймать нападающего в лучи света своих подствольных фонариков, но тот все время был на шаг впереди – появляясь и исчезая из тени. Антон резко зажмурился и снова открыл глаза: нет, ему не показалось, странный человек действительно появлялся и растворялся в тени. Каждый раз, когда он нажимал на спусковой крючок своего автомата, Антон видел в отсветах его лицо, и тогда ему становилось даже страшнее, чем от непрестанного грохота автоматных очередей. У нападающего не было нижней половины лица, и в полумраке комнаты его белый череп, не до конца покрытый грязным шарфом, выглядел демонически.

Бой закончился так же неожиданно, как и начался. Бойцы Мертвого кучей лежали в центре разрушенной пустой квартиры. В ушах у Антона звенело, а в глазах рябило от света фонарей. Старательно переступая через тела, мужчина подошел к Антону. Теперь он мог рассмотреть его чуть получше: простые синие джинсы, черный вязаный свитер, дешевая кожаная куртка с поднятым воротом, грязный зеленоватый шарф, не полностью закрывающий изувеченное лицо. Антон не знал, кто это, но в данную минуту ему было все равно. Незнакомец легко разорвал цепь наручников и поднял Антона с пола.

– Идти можешь? – хриплым и немного неприятным голосом спросил он Антона.

– Могу, но… – Антон не успел договорить. Незнакомец исчез. Растворился в тени. А за спиной Антона зазвенело разбитое пулей окно. Стекло посыпалось во двор, завыла чья-то машина… у дверей квартиры, присев на одно колено, застыл Мертвый. Он подождал конца боя, чтобы попытаться застать нападавшего врасплох. Мертвый быстро перекатился влево и только благодаря этому избежал гибели – мужик в шарфе появился прямо там, где мгновение назад был Мертвый, и всадил, кажется, всю обойму перед входом в квартиру. Антон успел крикнуть:

– Сзади!

Мужик в шарфе снова исчез, и под градом пуль Мертвого свалилась на пол вешалка с верхней одеждой, зазвенело настенное зеркало, тысячью осколков засыпало прихожую. Свет фонаря заплясал во фрагментах зеркала, наполнив всю прихожую ярким светом. Защитник Антона отступал в глубь квартиры. Мертвый, пригнувшись, перебегал с места на место, не прекращая огонь, и мужик в шарфе никак не мог в него попасть, вынужденно отступая все ближе и ближе к Антону, который снова вжался в стену под разбитым окном. Несмотря на то что он не был прикован к батарее, он не двигался с места, не понимая, куда ему бежать и где спрятаться. В пустой квартире даже укрыться было негде. Вдруг мужик в шарфе снова исчез и потом возник на подоконнике прямо над Антоном. Он схватил его за шкирку и вытолкнул в разбитое окно.

У Антона захватило дух, он почувствовал, что падает, увидел двор дома – засыпанную осколками машину, припаркованные у подъезда три черных джипа с тонированными стеклами, каких-то людей, вышедших из соседних подъездов на шум перестрелки и замерших в ужасе… Все это стремительно приближалось к Антону, и он понял, что сейчас умрет, сейчас стукнется лицом в крышу машины внизу, проломит ее, зальет кровью все вокруг…

Сильная рука, на секунду отпустившая Антона, схватила его снова. С изумлением он понял, что мужик в шарфе стоит прямо на стене и держит его на вытянутой руке. Крепко сжимая ворот его рубашки в руке, он бежал по стене вниз.

Не переставая стрелять, Мертвый бежал к окну. Он надеялся, что оставленные им внизу люди выполнят приказ, ничего не забудут и не растеряются. На счету была каждая секунда.

Степа не раздумывал: теперь было важно не победить, а спасти парня. Как только они добегут до земли, станет легче: внизу есть где укрыться, есть где спрятаться, можно уйти переулками от преследования. Главное – добежать до земли. Он видел, что внизу у джипов еще остались люди Мертвого, и видел, как они поднимают оружие, направляя свои автоматы на него. Но одну деталь он все-таки упустил. Раздался громкий механический щелчок, и с крыши одного из джипов по нему ударил луч прожектора.

Мертвый не собирался рисковать и, уходя наверх, отдал очень четкий приказ: смотри на окна моей квартиры, и если хоть кто-нибудь попытается оттуда сбежать, то… да, я знаю, звучит странно, но твое дело слушать и выполнять… если кто-нибудь попытается оттуда сбежать, ты включаешь прожектор и направляешь прямо на них.

Прожектор, какой обычно используют на концертах или вечеринках, был прочно закреплен на рейлингах на крыше машины, и его безжалостный луч ударил прямо в Степу и Антона, озарив их невыносимо ярким белым светом.

Степа не мог даже шевельнуться. Он завис в воздухе, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Никогда еще он не чувствовал себя так беспомощно. Свет не только полностью парализовал его, он обжигал, и все мертвое Степино тело горело невыносимой болью. В отличие от Степана, на Антона свет, по понятным причинам, никак не подействовал, и он болтался как белье на веревочке и орал. В конце концов, когда ты висишь в воздухе на уровне седьмого этажа, сложно сохранять спокойствие.

Мертвый остановился, бежать дальше не имело никакого смысла. Он спокойно подошел к окну и выглянул наружу. Несмотря на то что он сам предусмотрел такое развитие событий и сам отдал приказ, он все равно с трудом верил своим глазам: в воздухе над землей в ослепительном луче прожектора висел человек, мертвой хваткой державший на вытянутой руке Антона. Мальчик кричал и размахивал руками, и Мертвому стало его жаль. Что бы ни произошло за последние несколько дней, Антон не был ни в чем виноват. Единственной его виной было мальчишеское желание похвастаться перед любимой девушкой, что, конечно, было ошибкой. Но он не заслужил всего случившегося потом. В этом Мертвый был полностью уверен, и в очередной раз он напомнил себе выяснить, что за дневник отчаянно стережет его работодатель. Мертвый по пояс высунулся из разбитого окна, чтобы получше рассмотреть фантастическую картину внизу.

Впервые у него появилась возможность как следует разглядеть странное существо, назвать его человеком Мертвый почему-то не мог, которое помешало ему убить Лизу. Он оглядел его поношенную одежду, остановился взглядом на кончиках шарфа, развевающихся на ветру. Сверху он не мог увидеть лица существа, зато хорошо видел болтающийся на ремне, перекинутом через плечо, укороченный автомат Калашникова с подствольным гранатометом. Он поднял глаза чуть выше и с удивлением заметил, что на спине у существа в причудливых ножнах торчала… сабля? Мачете? Мертвый ничего не знал про средневековое холодное оружие, но однажды видел картинку, на которой пираты брали на абордаж торговое судно, и на картинке у них были как раз такие широкие и немного искривленные сабли. Занятная деталь, Мертвому будет любопытно потом спросить у существа, что это за оружие и откуда он его взял. А он непременно спросит, Мертвый даже причмокнул, предвкушая долгий разговор с будущим пленником. Он перевел взгляд на Антона и открыл рот от изумления…

Антон висел и орал. События последних пяти минут еще до конца не уложились у него в голове в какую-то понятную картинку, и он просто реагировал на ситуацию: он висит в воздухе над суровым московским асфальтом, и перспектив спастись у него нет никаких. А раз так, говорило Антону сознание, значит, можно и поорать. Краем глаза он видел Мертвого, высунувшегося из окна своей квартиры. От ветра глаза Антона начали слезиться, и он, повернув голову, посмотрел на своего «спасителя». Странный мужчина выглядел так, будто сквозь его тело пропустили электрический ток: он неестественно изогнулся, и все его лицо, точнее, живая его половина, было исполнено неподдельного страдания. Антону показалось, что краешком рта мужик пытается что-то ему сказать, но что? Ветер и крики снизу заглушали слова, а Антон прислушивался изо всех сил.

– Ноге… пистолет… свет!

Антон разобрал отдельные слова, но пока даже представить себе не мог, что же они могут означать. Угроза неминуемой и неприятной смерти очень мешала соображать. Внизу под ними забегали люди. Он присмотрелся к крыше джипа, на которой был установлен прожектор. Один из бойцов Мертвого держал длинную рукоятку, управляющую прожектором, и начал полегоньку тянуть ее вниз, опуская луч к земле. «Пистолет… ноге». Антон видел в американских фильмах, что полицейские иногда носят запасное оружие в маленькой кобуре на лодыжке, но когда он однажды спросил об этом у Мертвого, они ехали к отцу после школы, тот уверил его, что русские менты такой ерундой не занимаются, и такое бывает только в кино. С другой стороны, иных объяснений странным словам человека, который только что спас его из плена, у Антона не было, и он стал потихоньку поворачиваться и пытаться дотянуться до ноги своего спасителя, не вывихнув себе случайно плечо. Он ощупал ногу и действительно почувствовал под штаниной джинсов какое-то уплотнение. Щупать одной рукой и раскачиваться при этом на ветру было тяжело, но Антон понимал, что второго шанса у него не будет. Неожиданно охватившая его ярость придала ему силы, и он вытащил маленький пистолет из кобуры.

Луч прожектора неумолимо опускался, приближая их к земле. Времени не было уже совсем. Антон мысленно помолился: он обратил внимание, что прибегает к молитве в последнее время как-то слишком часто для убежденного атеиста: «Господи, пусть он будет взведен, или как там это называется. Я не смогу одной рукой снять его с предохранителя». Антон прицелился – он стрелял первый раз в жизни. Отец несколько раз пробовал заставить его охотиться, не научить, а именно заставить, но Антон каждый раз категорически отказывался. Сейчас он об этом даже пожалел. Он прицелился, как в кино, и нажал на спусковой крючок.

Первая пуля ударила в крышу джипа в пятидесяти сантиметрах от прожектора. Боец Мертвого в удивлении отпрыгнул и тут же наставил свой автомат на Антона. Откуда-то сверху раздался панический крик Мертвого:

– Не стрелять! Мальчишка живым нужен!

Боец в нерешительности опустил оружие, и в этот момент грянул второй выстрел.

У Степы были доли секунды, чтобы осуществить придуманный им только что план. Если он замешкается, с ним все и так будет в порядке, а вот парня размажет по асфальту. «Какой умный он оказался, – подумал про себя Степа. – Я бы сам в такой ситуации не факт что сориентировался быстро». Превозмогая боль, он приготовился действовать. Только бы Антон попал куда нужно…

Прожектор, еще секунду назад озарявший дом ярким белым светом, погас. Пуля попала в его стеклянный центр, забрызгав осколками стекла стоявшего внизу бойца. Антон закричал – они падали, но Степа был к этому готов: он ухватился за тень тополя, и они, как Тарзан и Джейн на лиане, полетели вниз, к джипу. Степа разжал в последний момент руку – Антон упадет в клумбу. Будет неприятно, но не смертельно. Другого выхода нет, Степе понадобятся две руки. Нет времени перезаряжать автомат, он потянул руку за спину к ножнам, в которых был закреплен приглянувшийся ему палаш.

Боец не успел даже поднять голову и отряхнуться от осколков прожектора, когда в него врезались восемьдесят два килограмма обозленного Степы. Инерция, казалось, придала ему еще больше сил, и удар палаша разрезал его незадачливого соперника надвое. Из страшной раны хлынула кровь, но Степа уже двигался дальше. Рядом из клумбы поднимался ушибленный, но все-таки живой Антон. Он с ужасом смотрел на разрезанное пополам тело. «Кажется, его сейчас вырвет», – успел подумать Степа и снова растворился в тени.

Тот человек наверху не успеет добежать, значит, ему предстоит справиться всего лишь с двумя оставшимися бойцами. Они укрылись за джипом, который перегородил подход к подъезду. Степа слышал, как оба передернули затворы на оружии и приготовились к бою. Один из них по рации просил подкрепления…

Уличный фонарь отбрасывал на них тень, но ни тот, ни другой не подумали, а как бы им догадаться, что тень сейчас для них смертельно опасна. Степа вытянулся по пояс из тени под их ногами и схватил одного руками за уши. Резко утянул с собой вниз, с удовлетворением услышав хруст ломающейся лицевой кости. Пока второй охранник поворачивался, Степа оказался у него за спиной. Они поворачивались одновременно – охранник с автоматом по часовой стрелке, пытаясь наставить оружие на Степу, а Степа – против часовой стрелки с вытянутым в руке палашом. Когда они оказались лицом к лицу, горло охранника было вспорото от края до края, и он осел на холодный асфальт. Для надежности Степа подошел к его напарнику и сверху вниз воткнул палаш ему в шею, перерубив основание черепа. «Как быстро и как удобно», – подумал он. Все-таки в драке такая вещь, как палаш, совершенно незаменима.

– Заводи машину, – крикнул Степа на бегу.

Антону не нужно было повторять приглашение, эта мысль уже и так пришла ему в голову. Он добежал до ближайшего «эскалейда», повернул ключ, который водитель Мертвого непредусмотрительно оставил в зажигании, и нажал на педаль газа. Сейчас было не до искусного вождения, и Антон направил джип в узкий проход между детской площадкой и двумя остальными джипами. Процарапал оба борта, но пролез. Где-то совсем близко завыли сирены. Антон развернул машину в сторону выезда из двора, когда на сиденье рядом с ним внезапно появился тот самый странный и страшный человек. Он повернулся к нему лицом:

– Подождать меня не подумал? Я тебе вроде бы жизнь спас только что! – в голосе мужчины чувствовалась обида.

– Я думал, вы догоните, – совершенно искренне ответил Антон. В конце концов, если уж он умеет ходить по стенам и телепортироваться – а других объяснений его появлениям и исчезновениям Антон придумать не мог, – то уж как-нибудь бы машину смог догнать.

Его спутник кивнул.

– Тоже верно. Давай побыстрее.

Антон выехал из двора, успевая до того, как в него въехала целая колонна полицейских машин, и изо всех сил втопил педаль газа в пол. Машина взревела мощным мотором, унося Антона и его странного спутника подальше от дома Мертвого.

Мертвый бежал вниз по лестнице, скачками перепрыгивая через ступеньки. Он понимал, что вряд ли успеет догнать Антона, но не мог не попытаться. Когда он вышел из подъезда, то успел только увидеть габаритные огни своего джипа, исчезающего на Кутузовском проспекте.

Во двор одна за другой въезжали полицейские машины. Мертвый поднял воротник куртки и торопливо зашагал в противоположную сторону. Он во второй раз проиграл загадочному существу, но почему-то на этот раз не чувствовал ярости и жажды мести. Сейчас он почему-то чувствовал к своему противнику уважение. Оно не помешает ему найти его и убить, но это будет потом. Сейчас Мертвому предстоит крайне неприятный разговор, и он его очень волнует. В своем нынешнем состоянии Игорь Валерьевич может и не простить ему новую ошибку.

Глава 15. Сентябрь, 1978 год

От нетерпения Вадим Семенович даже заерзал на мягком диване служебной «Волги». Еще чуть-чуть. Он считал дни до этого момента, и теперь, когда от заветного удовольствия его отделяли уже не недели, а минуты, он с трудом сдерживал возбуждение. Он поднял глаза, чтобы посмотреть, где они ехали, и поймал в зеркале удивленный и даже подозрительный взгляд своего водителя Мити. Подозрительный? Вадим Семенович отмахнул от себя эту мысль с раздражением. Митя ничего не может подозревать, он водитель, а значит, в системе координат Вадима Семеновича не вполне человек и уж точно не тот, кого нужно бояться или с кем необходимо считаться. Митя опустил глаза и снова стал пристально следить за дорогой, а Вадим Семенович погрузился в сладкое и томящее предвкушение.

Все ведь началось совершенно случайно. Ничто в длинной жизни Вадима Семеновича, а ему пошел шестьдесят пятый год, не предвещало такого неожиданного поворота. Всю жизнь он старательно карабкался по партийной лестнице, всю жизнь старался не выделяться, быть как все, быть «услужливым и аккуратным». В награду к своим годам Вадим Семенович дополз почти до самой верхушки: сегодня он заместитель всесильного Суслова, доверенное лицо, человек выдающихся моральных качеств и идеологической устойчивости. Ну, по крайней мере, так про него говорят за спиной. Вадим Семенович улыбнулся: знали бы они. А, собственно говоря, если бы и знали? Что тогда? За всю послевоенную историю Советского Союза человек его положения ни разу не был арестован, а уж тем более посажен по уголовному делу. «Партия своих не сдает», – удовлетворенно думал Вадим Семенович, сжимая в потных руках дорогой кожаный портфель.

Все вышло совершенно случайно. На охоте, куда он был приглашен лично Михаилом Андреевичем, случайная пуля смертельно ранила помощника Вадима Семеновича Петю. Это была нелепая случайность, Петя не вовремя выглянул из-за куста, и коллега Вадима Семеновича принял его за лося. Пока напуганный горе-охотник бежал обратно к людям и звал на помощь, Вадим Семенович склонился над Петей. Он вдруг почувствовал невероятное спокойствие, как будто бы весь мир исчез, а с ним исчезли и все тревоги. Вадим Семенович завороженно смотрел на лицо умирающего, слушал его мокрые всхлипы, сменявшиеся стонами боли. Он присел на корточки, чтобы разглядеть все поближе, и всмотрелся в Петины глаза. Наверное, он так долго сидел, сидел и слушал, не произнося ни слова. Он пристально смотрел в глаза и поймал тот момент, когда из них исчезла вдруг искорка жизни, и человек, еще секунду назад бывший человеком, превратился просто в остывающий кусок мяса. Вадим Семенович никому про это не рассказывал, а когда прибежала помощь, то вместе со всеми расстраивался и переживал.

На следующий день он проснулся с эрекцией. Это обстоятельство удивило и поразило его, все-таки возраст был уже преклонный, и утренние эрекции исчезли из его жизни лет пятнадцать назад. Вадим Семенович с удивлением повернулся на другой бок, чтобы посмотреть на свою супругу, спящую на соседней кровати. Но бесформенное тело, прикрытое одеялом, не вызвало у него ничего, кроме отвращения. И тут он вспомнил сон. Ему снился Петя. Ему снился тот волшебный момент, когда жизнь покинула его.

Несколько недель Вадим Семенович отгонял от себя назойливые мысли. Они преследовали его на совещаниях, в дороге, он перебирал их, сидя за ужином. Необходимо было проверить свою гипотезу: правда ли, что именно момент смерти другого человека произвел на него столь неизгладимое впечатление? Но как именно это сделать?

Вадим Семенович нашел выход довольно быстро. Как-то ночью, тихо выйдя из своей служебной квартиры, он по чердакам пробрался в помещение под крышей, куда дворники обычно складывали всякий ненужный хлам. Тут под крышей нашла себе временное прибежище старуха-паломница, пришедшая в Москву из какой-то деревни поклониться московским святыням. Паломница громко храпела. Вадим Семенович накинул на ее тощую шею дорогие импортные колготки своей супруги и потянул. Оказалось, что если искорка гаснет не сама, а под его руками, то ощущение счастья возрастает десятикратно.

Вадим Семенович нашел свое предназначение в жизни.

Он был осторожен и за прошедший год позволял себе новое развлечение лишь трижды и всегда с женщинами пожилыми или старыми. Но сегодня, сегодня он наконец готов попробовать поймать кого-нибудь помоложе. Вот зачем Митя везет его в Филевский парк. Нет, конечно, Митя и понятия не имеет об истинной цели поездки, ему Вадим Семенович сказал, что врач настаивает на ежевечерних прогулках на свежем воздухе. «Погуляю минут сорок, и поедем домой», – говорит Мите Вадим Семенович. В его шикарном портфеле за рабочими бумагами спрятаны те самые дорогие колготки жены. Она их долго искала и так и не нашла объяснения, куда же они могли подеваться.

Он строго говорит Мите ждать его у входа, берет портфель и идет к тропинке, ведущей в темный парк. Скоро полночь, и в парке пустынно, но Вадим Семенович знает, что и в этот час через парк иногда ходят люди, в том числе и одинокие девушки. Он спрячется в кустах и подождет одну из них.

Ждать приходится недолго. С утра шел дождь, и на девушке поверх синего платья надет серый плащ. Вадиму Семеновичу она нравится, она подойдет. Девушка торопливо, не оглядываясь по сторонам, быстрым шагом идет по аллее парка. Вадим Семенович ждет, пока она пройдет мимо него, и начинает осторожно, чтобы не привлечь к себе внимания, вылезать из высоких кустов. Он почти уже выбрался, как вдруг ощущает чью-то сильную руку на своем плече. Он оборачивается и видит Митю. В полутьме парка Митя выглядит пугающе. Митя выглядит так, как будто он собирается его убить…

Сильный удар в кадык опрокидывает Вадима Семеновича на землю. Он корчится от боли, задыхается. В руках у Мити финка – Вадим Семенович видел такой нож у него не раз, Митя не расстается с ним, говорит, что это «память о детстве». Острой финкой Митя бьет Вадима Семеновича в сердце – Митя тоже знает, после войны ни один партийный деятель такого статуса не был осужден по уголовной статье. Митя не согласен с таким положением дел. Два точных удара, и темная кровь партийного работника орошает песок парковой аллеи. Митя подготовился основательно: он взваливает тело Вадима Семеновича себе на спину и тащит его к реке. В багажнике у него лежит тяжелый сломанный аккумулятор от их «Волги». Он привязывает его к телу Вадима Семеновича и сбрасывает в мутную речную воду. Тут глубоко, тут его не найдут.

Просторный старый лифт медленно полз вниз. Фомич бубнил сбивчивые объяснения, а Лиза завороженно смотрела на проплывающие мимо нее декорации. Эпоха сменяла эпоху, вот лифт проехал сквозь уютно обставленный светский салон, а вот они уже в бедной избе. Столетия истории города смотрели на Лизу с любопытством из-за крупной решетки двери. В отличие от Степы, Лиза была настоящим ребенком XXI века. Она выросла на сказках и не перестала смотреть и читать их, став взрослой. Вся Лизина недолгая жизнь готовила ее к мысли, что есть еще какой-то мир. Вот он рядом – сказочный и волшебный, совершенно непохожий на наш. Книги про Нарнию, про Гарри Поттера и Артемиса Фаула, романы Нила Геймана и комиксы Майка Миньолы – вот что подготовило Лизу ко встрече с Подмосковием, и она с наслаждением окунулась в этот странный мир.

Они вышли на маленькую площадь с уютными, почти кукольными двухэтажными домиками с ухоженными палисадниками. Фомич все еще что-то рассказывал Лизе, оживленно жестикулируя, а она делала вид, что слушает, и внимательно рассматривала другой город. Степа попал в Подмосковие уже после смерти, и его восприятие очень отличалось от Лизиного. Здесь не было запаха. Лиза остановилась и принюхалась: не пахло ничем. Жизнь всегда чем-то пахнет, приятным или не очень, но запах – это одна из важнейших составляющих нашего мира, и у Лизы от неожиданности даже чуть-чуть закружилась голова. Ни ветра, ни запахов. Здесь был мир звуков и ощущений. Лиза вгляделась в высящуюся вдали громаду собора… Фомич резко дернул ее за плечо.

– Ты ворон не считай щас. У нас с тобой дела есть, да и вообще не положено тебе тут быть.

– А какие у нас дела?

Фомич замешкался. Он, если уж быть совсем честным, не очень сам до конца понимал, чего ему делать с живой девушкой. И он уже жалел, что разрешил Степе спихнуть ее на себя.

– Пойдем, покажу тебя царевне, а потом, наверное, на ночлег у себя устрою. Эх, не положено тут живым!

Он сердито посмотрел на Лизу своими колючими глазками, как будто желая подчеркнуть важность момента и Лизину ответственность за то, что ему приходится правила нарушать. Но Лиза в ответ только прыснула со смеху: насупленный Фомич с его бородой и мохнатыми бровями был похож на Старичка-Лесовичка из мультика и выглядел скорее комично, нежели угрожающе.

– Пойдемте, Фомич, пойдемте. Не сердитесь на меня, – сказала Лиза как можно более примирительным тоном и даже улыбнулась. Фомич хмыкнул, но без былого раздражения.

Они зашагали через площадь. Лиза с легким ужасом и нескрываемым любопытством рассматривала редких прохожих, которые сами смотрели на нее как на диковинную зверушку.

Лизу завораживали покойники, несшие на себе следы своих трагических смертей. Страшные ножевые раны, пулевые отверстия, раны от взрывов, пожаров и утоплений. Лиза засмотрелась на красивого мальчика, лениво прислонившегося к углу кирпичного доходного дома. Мальчик заметил Лизин взгляд и сначала немного смутился, но потом выпрямился, сердито зыркнул на Лизу и скрылся в подворотне дома. Лиза вдруг остановилась и повернулась к Фомичу.

– Скажите, а если ваш город населен мертвыми, значит, я смогу встретить здесь свою сестру?

Фомич даже открыл рот, чтобы сказать Лизе неприятное, отругать за то, что глупая девчонка невнимательно слушала его объяснения, но увидел в ее глазах надежду и боль. Увидел вынужденно повзрослевшего ребенка, который готов верить в чудо и готов даже на чудо надеяться. Увидел и передумал.

– Нет, милая. Не увидишь, – голос Фомича звучал немного смущенно. – Тут только неупокоенные живут. Те, кого не похоронили, кто в канаве сгнил или кого в доме замуровали. Ты ведь сестру свою похоронила?

– Похоронила, – пустым голосом сказала Лиза, и воспоминания о последних днях тяжелым камнем навалились на нее. Она стала торопливо оглядываться, лихорадочно ища глазами любую новую тему для разговора. – А что это?

Лиза рукой показывала Фомичу куда-то вверх. Он поднял голову. Неудивительно, что девушка задала свой вопрос таким потрясенным голосом. Даже на жителей Подмосковия это место производило жуткое впечатление. За уютными домами площади высился замок. Страшный готический замок с высокими узкими окнами и каменными чудовищами, стерегущими водостоки. Только приглядевшись, можно было разобрать привычный вид этого страшного дома – каменного монстра Лубянки.

– Понимаешь, – Фомич замешкался. В отличие от царевны или профессора, он не очень дружил со словами и объяснять не любил. – Помнишь, я тебе в лифте сказал, что наш город состоит из эмоций и воспоминаний. Все, что тебя сейчас окружает, – это не настоящая история, а история такая, какой ее помнят люди. Как они про нее чувствуют, так тут все и выглядит.

Последние слова Фомич произнес скороговоркой – это была фраза профессора, которую он запомнил, а не его собственное соображение. Но Фомичу она понравилась своей простотой, она как-то легла на его собственные представления о мире: вот он отца своего никогда не видел и знал только по рассказам бабки и матери. Наверное, в реальности папа был другим? Фомич вздохнул. Он сбавил шаг – вот вроде бы еще недавно он сам говорил Степе, что мирские печали – удел живых, а мертвые не чувствуют, не радуются и не плачут. Вроде бы так и есть, но, объясняя Лизе устройство города, он неожиданно наткнулся на воспоминание, вызвавшее в его очерствевшем сердце неожиданную бурю. Как там профессор говорил – инерция жизни?

Погрузившись в свои мысли, Фомич не обратил внимания на то, что они с Лизой вышли из переулка на Лубянскую площадь. Лиза замерла. Страшный замок нависал над ней, заслоняя небо, заслоняя электрические облака. Он не то чтобы стоял на площади, он висел над бездной. Не оглядываясь на своего спутника, Лиза пошла к замку. Ей хотелось рассмотреть его получше. Замок висел в воздухе, чем ближе Лиза подходила к бездне, тем отчетливее слышались ей чьи-то страшные крики. Здание Лубянки как будто было вырвано из земли, Лиза видела остатки фундамента, еще покрытого землей. Нижняя часть замка светилась отражением какого-то страшного пожара, бушевавшего в бездне под ним. Крики стали невыносимы, и Лиза зажала уши руками. Бездна манила ее, и Лиза, повинуясь этому неслышному зову, ускорила шаг. Сейчас она заглянет вниз. Просто посмотрит, и все. Или, может быть, прыгнет. Да, прыгнуть туда будет самым интересным приключением.

Рука Фомича крепко схватила Лизу за предплечье и потащила ее назад.

– Дура. Куда ж ты полезла, нельзя туда! Сгинешь!

У Лизы кружилась голова, но она больше не слышала голосов. Чем дальше Фомич оттаскивал ее от пропасти, тем яснее становились ее мысли.

– А там внизу… там внизу, что – ад? – голос Лизы дрожал.

Фомич остановился и почесал в затылке.

– Ну, возможно, и ад. Никто точно не знает. Наверное, ад, – он опять нахмурился. – Но тот, про который попы рассказывают, – общий. С котлами, с огнем неугасающим… А настоящий ад, он ведь у каждого свой… Но ты об этом не думай! Главное, не подходить. Гиблое это место…

Они шли дальше молча. Лиза отряхнула с себя воспоминания о страшных голосах и снова с любопытством смотрела на жизнь города. Лизе бы очень хотелось еще порасспрашивать Фомича, например, о странном соборе в небе над городом и о черной туче, несущейся вокруг него в бесконечной пляске, но она решила больше не мучить старика вопросами, он тяготился ролью экскурсовода. Дальше они шли в тишине, и Лиза просто с интересом разглядывала необычный мир вокруг.

* * *

В зеленоватом мерцании больших мониторов, которые, казалось, росли из стен жилища Оракула, кожа Хутулун выглядела фарфоровой. Царевна не отрывала взгляда от монитора: теперь, когда Оракул знал, куда смотреть и за кем следить, они провели последние несколько часов вместе, наблюдая за приключениями Степана и Фомича в настоящей Москве. Они видели спасение Лизы и битву в переулках у Патриарших прудов и напряженно следили за освобождением Антона. Царевна отвернулась от экрана и посмотрела вверх, туда, где под потолком висел Оракул.

– Ты думаешь, у него получится? – в голосе Хутулун звучала искренняя, почти детская надежда.

– Государыня-царевна, мне трудно сказать, – Оракул задумался, и зал наполнило тихое жужжание электроники. – Он, очевидно, на правильном пути… Он настойчив и даже храбр… По-своему. Вот уж кто бы мог подумать, что я такое когда-нибудь про мента скажу… Понимаете, я могу просчитать вам математическую вероятность его успеха, но это никак нам не поможет, потому что в итоге всегда все зависит просто от удачи. Повезет ему или не повезет.

Царевна кивнула. По сравнению с ней Оракул был молод, но говорил ровно то, что подсказывал Хутулун ее долгий опыт. Больше семисот лет провела она в другой Москве. Хутулун видела все, что когда-либо переживал город: видела страшные пожары, эпидемии, нападение ордынцев и польскую оккупацию, восстания и чумные бунты, две революции и немецкие бомбежки. Она прожила вместе с городом так долго, что ее «я» маленькой любопытной и немного избалованной девочки почти растаяло во всепожирающем сознании гигантского старого города. Она вспоминала всех Теней, с которыми ей довелось встречаться, и с удивлением отмечала, что Степа был по сравнению с ними… нет, не лучше и не хуже, а просто совсем другим. В нем было какое-то невиданное ею раньше упорство и готовность довести дело до конца.

Первым из всех героев, которых находила себе когда-нибудь Москва, Степа уловил что-то очень важное в назначенной ему миссии. Последние несколько часов царевна, если она будет сама с собой честной, думала о Степе даже больше, чем о городе. И ей казалось, она нашла ответ: Степе было важнее найти убийцу одной девушки и спасти другую. Большая задача спасения города не занимала его так сильно, как вопрос двух маленьких, но важных человеческих судеб. Царевне нравился этот вывод, и она надеялась, что права. Если быть совсем честной, думала Хутулун, ей был интересен этот необычный мужчина… Тут она внутренне одернула себя. Вот уж когда не время думать о романтических отношениях.

– Вы правы. Повезет или не повезет.

Хутулун снова повернулась к стене мониторов. В Подмосковии электроника была невозможна, но она существовала в мире Оракула, в той части, которую можно было увидеть снизу, и Хутулун, а также некоторые другие жители Подмосковия, периодически этим пользовались.

Хутулун и Оракул видели, как Фомич с Лизой добрались до входа в другую Москву, и сейчас царевна как будто опомнилась:

– Мне же нужно найти эту живую девушку, которую сюда притащил старый дурак. Сто тридцать лет такого не было и вот опять!

Оракул, конечно, был не таким старым и не таким мудрым, как царевна, но ему показалось, что презрительный эпитет, которым вполне заслуженно наградила Фомича царевна, говорил скорее не о ее гневе, а о зависти. Хутулун не сердилась на Фомича, она, и эта мысль удивила Оракула, завидовала Лизе…

– Государыня-царевна, я уверен, что Фомич приведет ее сразу к вам, – видя, что царевну такое предположение совсем не успокоило, Оракул попытался поскорее сменить тему. – Неужели подобное случалось и раньше? Ну, чтобы живые в наш мир попадали?

Хутулун, казалось, была и рада отвлечься от своих мыслей. Она даже улыбнулась, хотя быстро снова погрустнела.

– С тех пор как я попала сюда, это происходило, кажется, семь раз. Или восемь? – Царевна снова отвернулась от мониторов и посмотрела прямо на Оракула. – Сложно признаться самому себе, что ты мертв. Сложно смириться с мыслью, что ты никогда больше не увидишь своих любимых, своих родных… Почти всегда это были истории про любовь. Отцы, которые хотели сказать последнее «прощай» своим сыновьям, матери, любовники… Мы все можем пусть ненадолго, но выйти обратно в настоящий мир. Но некоторым этого мало, и они пытаются за руку привести тот мир к нам.

Хутулун помолчала, как будто вспоминала что-то.

– К сожалению, заканчивалось все одинаково: человеческое сознание, по крайней мере раньше так было, не готово к встрече с неведомым и таинственным. Все, кто попадал сюда живым, возвращались домой искалеченными и доживали остаток в сумасшедших домах или клиниках. Надеюсь, что с нашей девушкой будет иначе!

И снова голос царевны выдал ее душевное волнение. Казалось, Хутулун сама это поняла, потому что повернулась к дверям.

– Следите за Тенью. Он – наша единственная надежда. И за тем, другим, тоже следите…

Выходя из башни Оракула, царевна внутренне ругала себя. Глупая, ну как можно позволить эмоциям мешать тебе в такой день. Судьба всего ее города на кону, а она позволяет себе ревновать. И кого? Девушку, потерявшую сестру, пережившую только что немыслимые испытания. Хутулун ускорила шаг и почувствовала, как за спиной у нее прибавили шаг ее молчаливые охранники. Они шли поодаль, чтобы не нарушать границы личного пространства царевны, но все-таки не очень далеко, чтобы броситься на ее защиту в случае необходимости.

«Да, – думала Хутулун, направляясь к выходу из переулка. – Я действительно ревную эту девчонку. Ревную ее к жизни, которой я не пожила, а она еще поживет. Что бы ни случилось, Лиза переживет ближайшие несколько дней, и жизнь ее, пусть и непростая, пройдет под настоящим небом, в мире, наполненном цветами, звуками и запахами, а не в этом мрачном склепе». Додумав грустную и завистливую мысль до конца, царевна немного успокоилась и переключилась на другую, не менее тревожную, но куда более важную мысль.

Впервые на экране Оракула она увидела человека, который грозил ее городу, и он ее напугал. Хутулун в своей жизни повидала много злодеев. Больше половины всех тех, кто попадал в Подмосковие, были, мягко скажем, людьми не самыми лучшими. Сюда попадали не только невинные жертвы, но и настоящие убийцы, воры, насильники, садисты и маньяки.

Хутулун помнила, какое впечатление на нее произвел Федор Рябой – конюх графа Воронцова. Федор любил кнут. Будучи еще графским кучером, Федор не упускал случая стегнуть лошадь побольнее, чем вызвал гнев его сиятельства и был сослан на конюшню. Сначала Федор старался, честно кормил и поил лошадей, чистил конюшни от навоза и был образцовым работником. Но мысль о кнуте не оставляла его. Он грезил кнутом. Он стал тайком бить графских лошадей. В тишине ночи, когда весь двор спал, он пробирался на конюшню. В итоге и это перестало доставлять Федору удовольствие. Выпив для храбрости, однажды ночью он прокрался в людскую и выкрал кухаркину дочку Ксению, двух месяцев от роду, и запорол до смерти на дворе за барским домом.

Обессиленный Федор уснул прямо рядом с тельцем своей жертвы, где и был поутру найден новым графским кучером. Графу об истинной судьбе Рябого никто не доложил. Управляющий лишь пожаловался ему, что Федор, будучи пьяным, ушел со двора и не был обнаружен. Такое случалось. На деле же слуги графа закопали живого Федора под плакучей ивой на берегу пруда. Федор был жив и, пока его закапывали, смотрел заплывшими от синяков глазами на своих палачей. Смотрел скорее с пониманием, нежели с осуждением.

Хутулун помнила Федора. Она помнила еще десятки разных людей, совершивших самые чудовищные злодеяния, но, глядя на них, она никогда не чувствовала того животного ужаса, который вызвал у нее этот Игорь Валерьевич. Даже сквозь экран монитора пробирала ее ледяная пустота его души. Это было не зло, не коварство и не желание увидеть чужие страдания, а именно пустота. И она пугала царевну, ведь пустоту легко заполнить настоящей тьмой.

На выходе из переулочка на Хутулун буквально налетел Фомич. Он то ли вел, то ли тащил за собой Лизу. Живая девушка сразу понравилась царевне, и она быстро забыла свои тяжелые мысли. Ей хотелось только обнять и пожалеть Лизу. Лизина одежда порядком запачкалась, а кое-где и просто изорвалась до лохмотьев, и девушка с трудом держалась на ногах.

– Лиза, здравствуйте.

Лиза подняла на царевну усталый непонимающий взгляд. Осмотрела ее. Удивилась ее старомодной одежде, ахнула, разглядев страшную рану на шее, но все-таки нашла в себе силы ответить.

– Здравствуйте…

– Вы устали. Я постараюсь вам все объяснить потом, когда вы отдохнете, – Хутулун повернулась и строго посмотрела на Фомича. – Отведи ее к себе и уложи спать.

И немедленно возвращайся ко мне в терем.

Фомич мрачно глянул на Царевну из-под косматых бровей и потащил Лизу дальше по улице. Туда, где на холме у реки стоял его собственный маленький храм.

Глава 16. Май, 1915 год

Натаниэль Хейвард III яростно застучал кулаком по столу, привлекая внимание официанта. Он только что допил третью бутылку шампанского и остро ощущал желание, нет, даже потребность, немедленно приступить к четвертой. Кровь стучала у него в висках, и его и без того красное лицо стало пунцовым. Нет, не таким представлял себе Натаниэль, или просто Нэйт для близких друзей, завершение своего европейского путешествия. Последний месяц он прожил в Санкт-Петербурге и заехал в Москву буквально на несколько дней, по пути в Лондон, откуда он собирался отплыть на родину. Знал бы он, что его ждет в Москве, – никогда бы ноги его не было в этом проклятом городе.

Он послушался совета друзей непременно сходить в самый модный клуб Москвы в саду «Аквариум». Теперь он понимал, что это был не совет, а злая шутка. Они не могли не знать, как Нэйт реагирует на освобожденных рабов. Ну конечно, они ведь слышали, и не один раз, его гневные речи о «ниггерах», об этих животных, представляющих для честных христиан лишь смертельную опасность. Нэйт, быть может, и рад был бы стать более терпимым и приспособиться к новым нравам, но он вырос на табачной плантации своего отца, в доме, который построил его дед. На их плантациях работали больше двух тысяч рабов, и Нэйт с самого раннего детства знал, что раб – не человек, раб – предмет. «Вот представьте себе, что с вами заговорит стул, на котором вы сидите за ужином, – говорил друзьям Нэйт. – Почему он должен говорить с вами? Его единственное предназначение – комфортно удерживать ваш зад. У стула нет прав, он просто предмет мебели!»

Зал дорогого ресторана поплыл у Нэйта перед глазами. Может быть, четвертая бутылка была ошибкой? Нет, ошибкой было сюда вообще явиться. Нэйт пришел поздно, но был встречен у дверей услужливым чернокожим, что вызвало у него одобрение: русские еще не подвержены всем новомодным глупостям, и у них черные знают свое место, подумал он про себя. Он позволил черному провести себя по клубу, показать ему ресторан и сцену, на которой выступали лучшие московские певицы, а также приватные кабинеты, в которых счастливчики могли с ними уединиться.

Нэйту нравился «Аквариум», нравился услужливый черный, напоминавший ему о комфортном детстве. Но тут к черному подошел управляющий рестораном и, согнувшись в поклоне чуть ли не до земли, спросил: «Не угодно ли Федору Фридриховичу встретить господина начальника полиции, который сегодня у них ужинает и который изволил осведомиться, не подойдет ли к нему хозяин заведения для короткого разговора?»

Нэйт стоял как громом пораженный: черный издевался над ним. Он сознательно играл роль почтительного слуги, говорил с Нэйтом примитивным английским черных рабов, а сам он на самом деле хозяин этого огромного дорогого клуба, уважаемый человек. Фредерик Томас, он же Федор Фридрихович, с довольной улыбкой смотрел, как меняется выражение лица богатенького американца. Насмехаться над туристами с далекой родины уже несколько лет было одним из его любимых развлечений. Несмотря на то что такой фокус он проворачивал сотни раз, он неизменно приносил ему глубочайшее удовлетворение. На чистом русском он ответил управляющему, что непременно подойдет засвидетельствовать свое почтение высокому полицейскому чину, холодно поклонился Нэйту и вышел, оставив его наедине со своей яростью.

Покачиваясь, Нэйт встал, бросил на стол крупную купюру и пошел к выходу. Он чуть не сбил официанта с большим подносом, заставленным тарелками, даже не заметил и, пошатываясь, вывалился на улицу. Свежий воздух помог ему немного прийти в чувство, и к воротам сада он шел чуть более уверенно. В воздухе пахло весной и цветами. За оградой на улице стояли экипажи и даже один автомобиль, что пока для Москвы было скорее диковинкой. Нэйт решил постараться забыть эту неприятную историю. Хотя бы до момента своего возвращения в Америку, а уж там он поговорит со своими «друзьями», это он им обещает.

Нэйт слишком поздно заметил в тени деревьев у выхода из сада фигуру того самого ниггера. Он стоял и о чем-то неторопливо говорил с двумя рослыми парнями в черных костюмах и модных шляпах. Ниггер курил трубку и говорил с ними не как с равными, что было ясно по всему его виду, а как со слугами. Кровь Нэйта закипела. Поскорее бы пройти мимо отвратительного зрелища. Но ниггер заметил его, вынул трубку изо рта и с издевкой поклонился Нэйту.

– Надеюсь, вы провели незабываемый вечер с нами, мистер Хейвард, – сказал он.

Это была уже даже не насмешка, а оскорбление. В былые времена за такие слова его бы запороли насмерть плетьми на конюшне, а сейчас… А сейчас Нэйт проглотит оскорбление? От черного? Никогда в жизни. Нэйт развернулся и со всей силы ударил черномазого. Точнее, он думал, что ударит его. Нэйт не рассчитал ни силу удара, ни свои возможности. Чернокожий сделал полшага назад, а Нэйт растянулся на земле. Ярость придала ему сил. Он вскочил и вытащил из внутреннего кармана пальто револьвер.

В темноте сада мелькнуло лезвие ножа, и Нэйт снова упал на землю. Федор Фридрихович, он же бывший американский гражданин, сын освобожденного раба, Фредерик Брюс Томас, брезгливо поморщился и осмотрел свой дорогой белый костюм.

– Беня, это было лишним.

Рослый Беня только пожал плечами.

– Ну а как бы он попал в вас? Нехорошо бы вышло. Куда бы мы без вас, Федор Фридрихович?

Федор нагнулся над телом и аккуратно взял его за руку, проверяя пульс. Нэйт Хейвард III был, вне всяких сомнений, мертв. Как говорят в Америке, «как дверная ручка». Прискорбно, подумал Федор. С другой стороны, надо знать меру в алкоголе и не доставать оружия без повода. Он повернулся к Бене и стоявшему рядом с ним Фоме.

– И что вы прикажете мне с ним делать? Известить полицию? Дать сотню объяснений и другую сотню взяток?

Вы об этом подумали?

Беня пожал плечами.

– Не извольте беспокоиться, Федор Фридрихович. Дело привычное. К Авдотье на Тишинку свезем, она его порежет да где-нибудь на огородах закопает. Она говорит, у нее от таких удобрений огурцы лучше растут.

Вдвоем с братом они подхватили под руки тело неудачливого южного аристократа и поволокли его к черному ходу. Федор молча смотрел им вслед. Потом разжег заново потухшую трубку, сделал несколько затяжек и направился обратно в клуб. Ночь только начиналась, и у него впереди было еще много дел.

Антон отжал педаль газа до упора, и 562 лошадиные силы «эскалейда» понесли машину вперед с такой скоростью, что их со Степой буквально вжимало в сиденья. Глубокой ночью движение на Кутузовском было свободное, и они вполне могли себе позволить разогнаться. Гаишники Степу не беспокоили, черный внедорожник с мигалкой, пусть даже и не включенной, и номерами АМР мог ехать по Москве с любой скоростью, и если Антон никого не собьет и ни во что не врежется, то ни один гаишник города даже второй раз не взглянет на их машину.

Вот уже десять минут они ехали в полной тишине. Антон сжимал руль так крепко, что у него побелели костяшки пальцев. Степа откинулся на сиденье и внимательно разглядел парня: худощавый, с аккуратной стрижкой, в клетчатой рубашке и джинсах, Антон выглядел обыкновенным студентом, а никак не избалованным мажором и уж тем более не сыном второго самого могущественного человека в стране. Степа уже раньше решил для себя, что Антон ни к смерти девушки Сони, ни к его собственной смерти прямого отношения не имел, но точно что-то знал, и Степе во что бы то ни стало необходимо было выяснить, что именно. Так что разговор с ним надо было начать подумавши.

Степа наклонился к большому дисплею на приборной доске машины и ввел в навигатор адрес: Электрозаводская, 21.

– Нам сюда. Рули.

Антон испуганно глянул на экран навигатора. Эта часть Москвы была ему незнакома.

– А что там?

– Там дверь нам нужная. И вопросы пока я буду задавать, а ты рули.

Антон кивнул. Он старался не смотреть на своего собеседника, слишком уж жутким выглядел его череп в свете уличных фонарей. Он понимал, что странный человек его убивать не собирается, но менее страшным и опасным он от этого все равно не выглядел. Он старался целиком сконцентрироваться на дороге. Антон хорошо знал эту машину, Мертвый неоднократно подвозил его, а иногда даже давал погонять. И, сидя за рулем, Антон смог хотя бы чуть-чуть расслабиться, хоть ненадолго прикоснувшись к своей старой и привычной жизни.

Перед тем как Степа попрощался с Фомичом, он спросил у него, как им с Антоном потом попасть в другую Москву. Собственно, адрес, который Степа только что ввел в навигатор, и был адресом того прохода, который посоветовал ему старик. Речь шла о знаменитом здании московского электрозавода, заложенного в 1915 году архитектором Евлановым. Степа много раз проезжал мимо этого странного дома из красного кирпича. Когда-то его первыми хозяевами, владельцами каучукового производства, он был задуман как настоящий готический замок с окнами-розами и высокими башнями. Однако потом случилась революция, и концепция поменялась. Построенное здание до сих пор отдаленно напоминало замок, но уже более скромный. По словам Фомича, именно здесь, в северном углу дома, был самый удобный для Степы и Антона путь обратно в Подмосковие.

Степа нагнулся вперед и открыл бардачок. Он уже ознакомился с довольно обширной коллекцией оружия, которую Мертвый хранил в багажнике, и теперь хотел проверить, не найдет ли в бардачке чего-нибудь полезного. Кроме документов и фонарика Степа с благодарностью обнаружил там начатую пачку красного Marlboro – его любимых сигарет. Он закурил и повернулся к Антону.

– Ты девушку свою убил?

Антон вздрогнул, как будто его ударили. Стараясь не глядеть на Степу, он почти шепотом ответил:

– Нет.

– А кто?

– Мертвый.

Степа второй раз слышал такой ответ. Первый раз ему так ответил покойный полковник Моргунов. Получается, зря он тогда на него сердился… – Это что, кличка такая?

– Это фамилия. Иван Мертвый. Он мне объяснял, что когда из Афгана вернулся, то поменял. А какая у него прежде была фамилия, я не знаю.

Степа удовлетворенно кивнул. Не то чтобы это что-то меняло, но ему почему-то было важно, что за убийствами стоит обычный человек из плоти и крови, а не какая-то очередная потусторонняя шняга.

– А ты его откуда знаешь?

– Он начальник охраны моего отца. Я его с детства знаю, он с ним всегда.

– А откуда знаешь, что он убил?

– Я видел.

Антон очень старался, но все-таки у него не получилось удержаться, и слезы градом брызнули из его глаз. Он рассказал Степе про то, как они познакомились с Соней, как они встречались и как они вместе придумывали себе будущее. Все рассказанное к делу отношения не имело, но Степа его все равно не перебивал и внимательно слушал. Антон рассказал Степе про машину – единственный по-настоящему для него важный подарок отца, про то, как Мертвый усадил его рядом и как он пытался из закрытой машины докричаться до Сони, когда они медленно ехали за ней по пустынной улице. Рассказал о том, как Соня начала переходить дорогу, как Мертвый нажал на педаль газа, и как он, Антон, пытался ему помешать, но не смог. И тут Антон начал рассказывать про звук, который он услышал, когда их машина сбила Соню, но Степа прервал его.

– А почему? Зачем начальнику охраны руководителя крупнейшей нефтяной корпорации убивать никому не известную студентку?

– Ему отец велел. Я знаю, он рассказал. Мертвый никогда ничего сам не делает, он всегда выполняет приказ.

Мертвый говорит: «У мертвых воли нет, есть послушание».

Степа с удивлением повернулся к парню.

– В смысле – нет? Это ж просто фамилия? Или он так – для красного словца про «мертвых»?

Впервые с момента знакомства со Степой Антон почувствовал себя уверенно. Ему было что сказать и что объяснить, он впервые знал больше, чем его странный собеседник. Он схватился за свои университетские знания, как утопающий за соломинку, и начал объяснять.

– Понимаете, у него заболевание. В Афганистане Иван был тяжело ранен – его вертолет сбили, он оказался единственным выжившим. Он провел много времени в больницах, а когда вернулся, сменил фамилию. Но не просто так, он искренне верил в то, что он умер на горе под Кандагаром… Степа эффектно выпустил дым из ноздрей.

– Псих, что ли?

Антон искренне обиделся за Мертвого.

– Нет, не псих, – он с укоризной посмотрел на Степу. – Психиатрия действительно знает такое расстройство, оно называется «синдром Котара». Больной в таком случае считает, что он умер. Но у Мертвого если и есть синдром, то какой-то очень особенный… Обычно смерть и осознание собственной смерти, пусть выдуманной, приводит больных к депрессии, апатии, истощению… и без помощи врачей и медикаментов – к неизбежной настоящей смерти. Но Мертвый… Он не был готов смириться с тем, что все погибли, а он нет… Он считал себя виновным.

Антон делал паузы, вспоминая все свои короткие разговоры с Мертвым, который вообще-то был предельно неразговорчивым собеседником, но все же иногда что-то рассказывал ему.

– Для Ивана смерть стала стимулом. Он как будто нашел в своем чувстве вины неисчерпаемый источник новых сил.

Степа кивнул. Нет, его противник не псих. Он в чем-то, наверное, тоже Тень, просто у другого господина. Впрочем, времени оставалось немного, и разговор надо было возвращать в нужное русло.

– Так почему твой отец хотел, чтобы ты видел убийство Сони?

Антон резко дернулся, как от удара. Он еще не привык к мысли о смерти Сони.

– Отец сказал, что Соня должна умереть, а я обязательно должен это видеть…

– Почему?

– Чтобы я понял, что мои действия имеют последствия.

– Ничего себе у него представления о воспитании…

Антон захохотал. Он не мог удержаться, уж слишком смешным ему казалось Степино удивление. Степа глубоко затянулся сигаретой и выпустил дым в приоткрытое окно. Они съехали с Кутузовского на Садовое, проскочив на красный свет на длинном светофоре перед МИДом.

– И что же ты такого сделал?

– Я задавал себе такой вопрос тысячу раз – я не знаю.

Степа разозлился. Даже не на Антона, а как-то глобально на несправедливость жизни в целом.

– Значит, слушай сюда. Ты что-то ведь точно сделал, если уж он решил так сурово тебя наказать. Дурака-то не валяй, ладно? Подумай крепко, точно ведь вспомнишь!

Степа еще раз затянулся. Нервничать он не мог, мертвым это в принципе несвойственно, но что-то он все-таки чувствовал. Ему казалось, что, продолжая разговор с Антоном, он поймет что-то очень важное. Глядя на то, как он сжался от его резкости, Степа заговорил чуть мягче:

– Вспомни, что именно, потому что это что-то большое. Что-то важное. Мертвый не только твою девушку убил, он меня тоже убил.

Антон вздрогнул и отвлекся от дороги. Потом повернулся к Степе.

– В смысле… вас тоже… вы… вы не живой?

Степа рассеянно почесал гладкую челюстную кость. Антон вздрогнул и поежился.

– Ну, как видишь, нет. Это долгая история. Давай сначала мы с тобой про тебя договорим, а потом я про себя постараюсь объяснить.

– Я и правда не знаю. Я старался делать так, чтобы Соня никогда не пересеклась с моим отцом. Мне казалось, он не одобрит мой выбор…

– Но ведь как-то, получается, она с ним пересеклась? Она ведь не первая девушка, с которой ты встречался, других ведь твой отец не убивал показательно?

– Нет. Нет! Они никогда не виделись. Я только однажды показал ей его рабочий кабинет…

Степа выпрямился и выбросил недокуренную сигарету в окно.

– И? Показал ей кабинет, и?..

– Но там не было ничего такого, за что убивать… – А что там было?

Антон внезапно понял, что он рассказывает о чем-то, что знает с детства, человеку, который не имеет об этом вообще никакого представления.

– Я поэтому и показывал. Никто не знает, что у моего отца в кабинете нет ничего. Это пустая комната, в которой стоит только стол, кресло и сейф. Компьютером он не пользуется, посетители перед ним всегда стоят. Чаще всего по стойке смирно…

– И в тот день в кабинете было так же пусто? Прям вообще ничего необычного?

– Да. Только на столе лежала идиотская книга, с которой отец последний год не расстается.

Степа ловил каждое слово парня, как истощенный жаждой путник ловит капли неожиданного для пустыни дождя. Вот-вот, еще чуть-чуть – и он поймет что-то важное. Не дожидаясь его вопроса, Антон продолжил:

– Книга старая, кажется, XIX века. Кто-то из его друзей купил ему в подарок на аукционе в Лондоне. Это дневник человека, который на самом деле сжег Москву в 1812 году. Ну, когда Наполеон был и война. И отец будто с ума сошел. Он с ней не расстается с тех пор. Обычно днем она лежит в сейфе…

Антон перестал говорить, как если бы только сейчас он сам впервые услышал свои слова и сделал очевидный вывод.

– Когда я показывал Соне кабинет, книга лежала на столе. Она даже пролистала ее, хотя совершенно без интереса… Неужели вы думаете, что из-за нее?

Антон не договорил. Степа молча смотрел в окно на проносящуюся мимо них Москву. Они проехали Парк Горького и въехали в тоннель, а Степа все молчал. Две гигантские мысли теснились у него в голове, отчаянно отказываясь в ней умещаться. Да, девушку убили за книгу. И его, Степу, расстреляли тоже из-за книги. Потому что Степа влез не в свое дело, начал тянуть за ниточки, за которые тянуть не надо было и которые пусть и теоретически, но могли привести его к Мертвому и к его начальнику. Но это было не самое страшное.

Гораздо неприятнее была вторая мысль, которую Степа не хотел додумывать до конца. Вот я, думал он, будто распутываю клубок. И когда я распутаю его до конца, то нитка окажется змеей и меня сожрет.

Но не распутать ведь тоже нельзя…

Получается, что самый важный человек одержим книгой, в которой есть что-то про пожар Москвы. Почему? Может, это просто мемуары какого-нибудь генерала, может, важный человек прочитал в книге что-то особенное, созвучное именно его непростому сердцу? Нет. Холодный разум говорил Степе, что людей убивают только тогда, когда они представляют опасность. Если бы дневник был безделицей, существенной лишь для его владельца, он бы не стал убивать девочку. И Степу бы не стал. Значит, в дневнике что-то ценное. И мысленный взор Степы обратился в другую сторону, на события, произошедшие с ним после смерти. Царевна ведь как сказала: город выбирает своего героя лишь тогда, когда городу грозит смертельная опасность….

Новая сигарета догорела до фильтра и потухла. Степа бросил окурок в окно.

– И что, что в дневнике было?

– Этот путешественник был жуликом, и он записал всю свою историю жизни в этой книге. Звучало все как выдумка, как такие приключения барона Мюнхгаузена. Он рассказывал про свое детство, про жизнь в Европе, про то, как был вынужден сбежать в Россию и как сжег Москву.

Пиздец. Клубок закончился, Степа оказался прав, и неизбежный вывод смотрел на него немигающими змеиными глазами, готовясь к финальному прыжку.

– И? Не тяни. Что, что именно там было написано про пожар?

– Я точно не знаю, я не читал все целиком, отец мне не разрешил. Но пока он еще ею не увлекся окончательно, я ее тоже перелистывал: глава про пожар вся была в каких-то вычислениях и таблицах.

Степа откинулся на сиденье. Итак, в дневнике содержится инструкция, как сжечь Москву. Ведь в 1812 году же получилось? Степа плохо помнил историю, но он точно помнил, что школьный учитель рассказывал про тот пожар как про событие, изменившее ход российской истории. Неужели в реальной жизни может найтись человек, который решится повторить что-то подобное? В Москве живет больше одиннадцати миллионов человек… Степа задумался. Ему казалось, что он нащупал ответ, даже услышал его, но то была лишь часть ответа. Не полная картинка, чего-то все равно недоставало.

Антон больше не мог ехать в тишине. Он начал расспрашивать Степу, и Степа рассказал ему и про свою гибель, про все, что случилось с ним потом и про свои догадки относительно того, зачем отцу Антона дневник и почему он им так дорожит.

– Я хорошо знаю своего отца, и я знаю, на что он способен. Это какая-то фантастика. Сказка. Так не может быть.

Степе не хотелось спорить, ему тоже вся придуманная им мысленная конструкция казалась довольно шаткой. Но других ответов у него пока не было.

– И Мертвый точно об этом не знает. Он не знает ни про книгу, ни про пожар, я абсолютно уверен.

– Я думаю, что ты прав. Но если не знает он, то ведь кто-то должен знать? Даже если мы предположим, что все это правда и Москве действительно угрожает новый пожар, ему кто-то должен помогать. И если не Мертвый, который, как ты говоришь, его правая рука во всех таких делах, то кто?

Ответа на этот вопрос Антон не знал. Они проехали под мостом и выехали на Электрозаводскую улицу.

– Ваше место назначения находится слева, – сказал безучастно навигатор.

Антон заглушил машину и вышел: на улице начал накрапывать осенний дождь. Степа неслышно подошел к нему и остановился. Вдвоем они секунду постояли в тишине и посмотрели на внушительное кирпичное здание электрозавода, которое в мутном осеннем свете выглядело особенно пугающе и зловеще. А потом пошли искать проход. Антону предстояло увидеть другую Москву.

* * *

Внутри собора было тихо. Нежити не производили никакого шума, и единственным источником звука в этом вакууме был постоянный крик в их головах. Но его слышали лишь сами нежити, зато слышали все время: многоголосый вой боли, производимый тысячами голосов. Ночной гость Игоря Валерьевича метался по пустому собору. Здесь, в Подмосковии, он мог принять свою настоящую форму. Точнее, свое настоящее бесформие: если бы кому-то понадобилось описать Гостя, то «поток черноты» был бы, пожалуй, самым точным определением. Он разливался по пустоте собора, роился вокруг колонн, собирался в какую-то фигуру в алтарной части и снова растекался в бесформенную темноту, продолжая бессмысленно носиться по зданию. Восстановленный храм Христа Спасителя в Подмосковии повторял прежнюю форму лишь снаружи, внутри он был совершенно пуст. Его целиком наполнял собою Гость.

Нежити, его помощники, его сыновья тревожно роились снаружи вокруг собора. Примитивное сознание, которым обладали эти существа, было похоже на сознание улья: они все чувствовали и слышали друг друга, они умели реагировать на опасность, но не имели собственной воли и собственных мыслей. Ими обладал лишь Гость, и сейчас им внезапно овладела тревога. Если бы Гость был человеком, его состояние можно было бы описать как паническую атаку, но он не был человеком. Как и все нежити, он был скорее раковой клеткой на живом теле города: он существовал благодаря городу, паразитировал на нем и одновременно прилагал все усилия к его уничтожению, не думая о том, что, потеряв хозяина, исчезнет и сам. Смерть или даже прекращение существования не страшили ни Гостя, ни других нежитей. Смерть означала конец страданий, смерть означала свободу.

Но смерть необходимо было заслужить, и сейчас, когда победа была так близка, Гость чувствовал тревогу. Как и всегда, тревога шла от людей. Гость не доверял Игорю Валерьевичу, он боялся, что в нем еще осталось что-то человеческое, что он в последний момент дрогнет и не решится исполнить задуманный им план.

Впервые Гость появился в сознании Игоря Валерьевича примерно год назад. Он долго и тщательно искал подходящего человека, который поможет ему осуществить свой план. Он находил нескольких – террористов, убийц, но им всем не хватало масштаба. Они все мыслили мелкими категориями – взорвать дом или метро, Гостю такие действия не принесли бы ни пользы, ни освобождения. Он искал разум и сознание, готовые мыслить более глобально. Как город искал себе Тень, так и Гость искал своего героя. И нашел.

Он не поверил тогда своей удаче, он не просто нашел подходящего, у человека был в руках ключ к исполнению его плана – дневник.

Когда Игорь Валерьевич получил дневник в подарок, он не придал ему никакого значения. Он был важным человеком, ему часто дарили подарки, и ни один из них давно не радовал его. Гостю стоило многих усилий накрепко засесть в сознании Игоря Валерьевича: заинтересовать его дневником, подселить ему мысль о подлинном величии… Гость появился в его голове сначала как шальная мысль, и постепенно, день за днем, он проникал все глубже и глубже, пока не овладел им целиком. Да, Игорь Валерьевич продолжал выглядеть и даже действовать как человек, но от его обыкновенного сознания остались лишь лоскуты. Кусочки счастливых воспоминаний, похороненные глубоко под чернотой Гостя. И сейчас Гость тревожился, чтобы в последний момент эти лоскутки не сыграли с ним дурную шутку. Второго такого шанса может не быть.

Тень беспокоил Гостя значительно меньше.

Он снова пронесся вихрем по пустому собору и свернулся кольцом вокруг колонн. Да, он беспокоил его меньше, но все-таки беспокоил, и Гость решил, что надо действовать. Он доставит Игорю Валерьевичу живых, за которыми тот безуспешно охотился, – и парня, и девушку, укрепит его решимость. А сам Гость займется Тенью. Тогда все получится, и совсем скоро, меньше чем через день, закончится его мучительное заточение, и он наконец обретет свободу.

Глава 17. Июнь 1934 года

Дождь шел вторую неделю, и Люша перестала по вечерам вешать сушить вещи: в этом не было никакого смысла. От дождя не было спасения ни в общежитии, где капли воды на десятый день стали просачиваться через потолок в комнаты, ни на улице: стоки не справлялись с количеством воды, льющейся на город с неба, и местами лужи были Люше по колено. Скачками она выбралась из затопленной Ольховской улицы и повернула на Нижнюю Красносельскую. Проходя мимо храма Покрова, стоявшего на пригорке рядом с мостом через железную дорогу, Люша было начала креститься, но вовремя остановилась. Настало новое время: никаких попов, никакого Бога. Люше нравились новые порядки. Она была в Москве меньше года, но за это время пока ни разу не вспомнила родную станицу под Краснодаром. Революционные изменения распространялись по стране медленно, хотя дома с помещиками разобрались, роль женщины в станице мало изменилась. Остаться там означало смириться с бесконечным трудом в полях и бесконечными приставаниями деревенских парней, а Люше хотелось чего-то другого. Нового смысла жизни. Она искренне верила в советскую власть и отправилась в Москву, чтобы своими руками строить ту самую новую жизнь.

По другую сторону моста дорогу Люше преградил бурный поток, который пришлось переходить вброд. Она уже видела впереди Краснопрудную улицу, по которой непрерывно шли грузовики и трамваи, вывозившие грунт из огромного котлована. Люша прибавила шаг, ее смена начнется меньше чем через десять минут, а о том, чтобы опоздать, нельзя было даже и подумать. Их бригада и так вышла из графика, и Никита Семенович, обычно чрезвычайно учтивый и спокойный мужчина, орал вчера на них такими словами, за которые во времена минувшие его бы высекли на конюшне.

Люша быстро перебежала по временному мостку, переброшенному через котлован, и направилась к спуску в строящийся тоннель. До сих пор она никак не могла привыкнуть к тому, сколько же в Москве живет людей. Когда-то давно она думала, что сердце страны – Кремль, но теперь она знала точно, сердце большого Советского Союза билось именно тут – на Площади трех вокзалов. Сюда стекались тысячи, десятки тысяч людей со всей страны. Кто-то по делам, а кто-то, как и она, чтобы стать частью этого удивительного процесса – строительства светлого будущего. Люша искренне верила в общее дело и горела им. Коммунизм дал ей ответы на вопросы, которые православие не разрешало ей даже задавать, и она была благодарна ему. Тяжелый труд был ей в радость и… тут Люшина мысль запнулась. Она увидела впереди себя двухметровую «лишенку» Маню – рекордсменку их бригады и любимицу Никиты Семеновича. Люша зло посмотрела на Маню: она не хотела побить ее рекорд, нет. Дело было в другом, просто у Люши на красавца-бригадира, потерявшего три пальца в Гражданской войне, были свои планы. Она сердито поправила косынку на голове и решительным шагом пошла ко входу в тоннель.

Никита Семенович хмуро смотрел, как навстречу ему идут девушки из его бригады. Обычно он начинал утро с какой-нибудь шутки или даже песни. Семеныч был человеком незлым и компанейским, но сегодня улыбаться у него не было ни сил, ни желания. Проклятый дождь. Даже в сухую погоду строительство тоннеля от Сокольников до пока еще безымянной станции у трех вокзалов было сплошным испытанием: грунтовые воды здесь лежали на глубине всего трех метров. Проходчики бесконечно натыкались на плывуны. Еле-еле они загнали подводную речку Ольховку в деревянный короб, подвешенный на крюках на крыше тоннеля. Но после двух недель беспрерывных дождей речка шумела как водопад, и Семеныч всерьез опасался, что того и гляди короб не выдержит и вода хлынет в его тоннель. А этого ведь допустить было никак нельзя! Сроки и так горят… Он вяло улыбнулся высоченной Мане – своей любимице. Дочь классового врага, а какая отличная работница вышла. Маня легко несла в руке тяжелый отбойный молоток, она была на две головы выше бригадира и с высоты своего роста вежливо ответила ему на улыбку:

– Доброе утро, Никита Семенович.

Семеныч рассеянно кивнул.

– Маня, бери девочек, и вперед. Никакого у нас времени не осталось.

На подошедшую Люшу задумавшийся о своих нескончаемых проблемах Семеныч даже не поглядел, из-за чего сердце девушки больно кольнула колючая ревность. Она зло поглядела на Маню с бригадиром и сердито пошла в глубь тоннеля. Ольховка глухо зарокотала в своем коробе, и сердце Люши подпрыгнуло от удивления. Она обернулась посмотреть, что за шум…

Вода, скопившаяся за недели дождей в воронке у котлована, окончательно размыла грунт, и водопад из песка, камня и воды со страшным грохотом хлынул вниз, в котлован и недостроенный тоннель. Стена грязной воды подхватила и Маню, и Никиту Семеновича, и Люшу и понесла их дальше в тоннель, по пути забирая все новых и новых комсомольцев, не успевших скрыться от стихии. Люша отчаянно барахталась, но новая накатившая волна утащила ее под воду. Грунт в недостроенном тоннеле вдруг разошелся, и вода начала стремительно уходить в страшную воронку, унося с собой в подземную бездну тела строителей…

Наверное, Степа научился бы различать двери, даже если бы Фомич не объяснил ему, как устроены проходы между Москвой и Подмосковием. Тоньше всего границы мира людей и мира покойников были в зданиях старинных, в зданиях, с которыми у жителей Москвы были связаны какие-то особые воспоминания. Не всегда, конечно; проходы встречались порой и в спальных многоэтажках. Глядя на кирпичную стену прямо перед собой, Антон видел только голый кирпич, а вот Степа – распахнутую дверь. Старая, потемневшая от времени, с обшарпанной краской.

Крепко держа за руку Антона, Степа шагнул в мерцающую голубоватым светом дверь в стене дома № 21 по Электрозаводской улице. Недавний опыт научил его быть готовым к любым сюрпризам, которые могли поджидать его по ту сторону тонкого рубежа, отделявшего две Москвы одну от другой. Тишина и темнота. Впрочем, темнота была знакомой. У нее была своя текстура, свой характер. Темноту Другой Москвы Степа бы не спутал ни с чем: она обнимала его бархатным небытием и словно бы шептала, что он пришел в то самое место, где «несть болезнь и печаль», а есть только прохладный холод бесконечной уютной смерти. Степа огляделся.

Стряхнув с себя привычку жить, его тело обнаружило в себе массу скрытых возможностей. Про силу, быстроту и всякие связанные с тенями умения Степа уже выяснил, но теперь, различая вокруг себя своды тоннеля и тусклый металлический блеск рельсов, он обнаружил, что в абсолютно непроглядной тьме он, оказывается, может отлично видеть. Да и слышит тоже замечательно. Вот, например, странный, едва уловимый скрип, как будто что-то тяжелое и железное тихо скользит по рельсам… Степа резко повернул голову и понял – надо было сделать это раньше. В лицо ему ударил ослепительный свет двух круглых фонарей, и он почувствовал, как уже знакомый паралич разбивает его тело. «Ну ебушки-воробушки!» – только и успел подумать Степа.

Антон резко закрыл глаза рукой. После непроглядной темноты, в которой они оказались, свет очень болезненно ударил по глазам и на несколько секунд полностью ослепил. Антон крепко зажмурился, а потом начал потихоньку, медленно и очень постепенно приоткрывать глаза, стараясь привыкнуть к яркому освещению. Прямо перед ними, буквально в сантиметрах от застывшего в нелепой позе Степы, стоял поезд метро.

Не новый серый футуристичный вагон метро с вытянутыми треугольными фарами, к которому Антон привык за последние несколько лет – в отличие от многих своих однокурсников он иногда спускался в подземку, когда Москва вставала в глухой пробке после очередного стихийного бедствия: дождя или снега. Нет. Это был старый вагон с круглыми желтоватыми фонарями. Синеватая краска уже начала облупляться, и кое-где сквозь нее проглядывало ржавое тело вагона. Спереди в кабине была стеклянная дверь, по бокам которой были закреплены два длинных деревянных поручня, а сразу над лобовым стеклом в узком окошке виднелась продолговатая табличка из плотного картона, на которой красными печатными буквами было написано: ЛЮША.

– ВЫ КТО ТАКИЕ? – голос был похож на голос громкоговорителя, которым в метро объявляют станции или просят не бежать по эскалатору. Он заполнил собой сводчатый тоннель. – И ЧТО, ИНТЕРЕСНО, ВЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТЕ?

Поезд, видимо внимательно осмотревший Антона со Степой, выключил дальний свет, и ослепительный блеск фар сменился теплым мягким светом, озарявшим несколько метров рельс и кирпичную кладку тоннеля. Степа выдохнул больше по привычке, чем из необходимости, и уставился в кабину поезда. Он все еще безуспешно пытался разглядеть машиниста в кабине. Степа был уверен, что он там непременно должен быть, и наверняка он просто не разглядел его за ослепляющим светом вагонных фар. Но машиниста в кабине не было. Поезд откатился чуть-чуть назад, как будто хотел получше разглядеть чужаков, неожиданно оказавшихся в его тоннеле. Раскатистый женский голос зазвучал мягче и даже, как показалось Степе, нежнее.

– А, я знаю тебя. Ты – Тень, – лицо поезда расплылось в улыбке. Если бы Степу попросили объяснить, как именно передняя часть вагона может «улыбнуться», он бы никогда не смог этого сделать, но именно такое ощущение появилось у него внутри, когда он снова поднял глаза на пожилой вагончик. – А я – ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович.

Вагончик произнес имена на одном выдохе, не произнес даже, а протараторил. Степа с интересом посмотрел на поезд. Антон, окончательно освоившийся с освещением, шагнул вперед.

– А вы кто?

Скрипя колесами, вагончик придвинулся к ним поближе. Теперь и Антон, и Степа видели, что он был не один, за поворотом тоннеля прятался его «хвост» – еще три вагона старого образца. Степе они напомнили вагоны метро, которые он видел в Москве в девяностые, но, судя по облупившейся краске и еще некоторым деталям, которые он успел про себя отметить, поезд был значительно старше.

– Я же сказала. Нас зовут ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович. Мы поезд метро, ходим по большому Подмосковному кольцу. Вечно ходим. Смотрим, слушаем, иногда возим неупокоенные души царевне. В метро наверху тоже иногда бывает, что кого-то не находят. Случайно ли или нарочно, но нам иногда и пассажиров возить приходится.

«А, еще один», – подумал про себя Степа. Он начал привыкать к странным обитателям Подмосковия, и сейчас ему совсем не хотелось погружаться в детали жизни (и смерти) очередного из них, у них с Антоном было дело, а времени было в обрез. Он открыл было рот, чтобы вежливо попрощаться со странным составом, но Антон опередил его.

– Простите, уважаемый поезд, а почему вас так стра… – он запнулся и быстро поправился: – Почему у вас такое необычное и красивое имя?

Поезд аж загудел от неожиданного комплимента. Фары его на секунду блеснули, а картонная табличка наверху кабины перевернулась: теперь на ней было написано: МАНЯ.

– Потому что нас много. Мы думали оставить одно имя, но не смогли договориться, чье именно, – голос из громкоговорителя звучал чуть иначе. – Нас тут пятеро. Мы души метростроевцев, погибших много лет назад при строительстве станции «Комсомольская».

Вагончик сделал паузу, как бы собираясь с мыслями, прежде чем продолжить свой рассказ.

– «Комсомольская» – в честь нас. Мы комсомольцами были, когда нас под землю водой унесло… Трех девушек-строительниц: Люшу, Маню и Киру, Сашку рябого и начальника нашего Никиту Семеновича. Под тоннелем, который мы строили, была пещера. Ну как пещера? Полость такая в породе. Дождь был, и водоотводы наши не выдержали, вот нас и унесло.

Фары вагона начали тускнеть, как если бы воспоминания о трагической гибели привели его в тоскливое ностальгическое настроение.

– Мы очнулись еще живыми. Было темно и сыро. Мы кричали, мы звали, мы думали, что нас найдут. Люша первой умерла, она, когда падала, о камень головой ударилась, мы с Кирой два дня еще держались. Сашка сам себя убил… Головой о камни бился, бился, пока не умер… А Никита Семенович с ума сошел. Он до сих пор не в порядке, он с нашими телами неделю в темноте и тишине просидел.

Вагон сделал трагическую паузу.

– Ну а когда мы все очнулись, то мы были тут. Этим вот поездом стали. Привыкать пришлось долго, но, знаете, быть поездом метро совсем не плохо… – Поезд снова замолчал и как будто к чему-то прислушался. – Вы, если что, не пугайтесь, главное. Никита Семенович неприветливый, но он вас не обидит.

Степа слушал вполуха. У него появилось ощущение, что ему в спину кто-то смотрит. Он пристально вгляделся в темноту, начинавшуюся за светлым пятном, отбрасываемым фарами поезда, и…

– Ложись!

Степа бросился на Антона и закрыл его собой. Ударила автоматная очередь, лобовое стекло поезда посыпалось на них сверху дождем осколков. Поезд взревел страшным голосом. Табличка со скрипом поползла вверх, и картонку с надписью МАНЯ сменила картонка с надписью НИКИТА СЕМЕНОВИЧ. В отличие от других имен, это было написано черным цветом.

– АХ, ВЫ В МЕНЯ СТРЕЛЯТЬ БУДЕТЕ?!

На этот раз Степа был готов. Поезд не успел еще включить дальний свет, а Степа с Антоном были уже в кабине. При свете фар Степа увидел, что тоннель заполнили нежити. Две темные фигуры, стоявшие прямо перед поездом, держали в руках автоматы, а их собратья, копошившиеся на стенах и потолке тоннеля, были безоружны, но Степа видел, как пляшет отражение света на их острых когтях.

– ГОНИ! – Степа попытался дернуть за какой-то ближайший рычаг в кабине, но поездом метро он никогда в жизни не управлял, что именно приводило в действие этот конкретный рычаг, не имел никакого представления.

– НИЧЕГО НЕ ТРОГАТЬ! – свирепо зарычал поезд.

Взревев страшным гудком, состав тронулся. С неприятным хрустом поезд смял двух нежитей, все еще продолжавших стрелять. Степа всмотрелся в черноту и понял, что пол, стены и даже потолок тоннеля густо кишели черными телами. Поезд набирал скорость, сбивая нежитей, не успевших выпрыгнуть из-под колес. Степа слышал глухие удары, и кто-то прыгал на крыше двигавшегося поезда. Антон лежал на полу кабины, закрыв голову руками. Сверху что-то настойчиво заскреблось, и нежить свесился с крыши поезда, намереваясь влезть в кабину. Степа сдернул с плеча автомат и выстрелил практически в упор: сила выстрела отбросила нежитя, который исчез под колесами поезда.

Их скорость была все еще недостаточна, поезд разгонялся медленно, и Степа в боковые зеркала видел, как по стенкам тоннеля их догоняют все новые и новые враги. Нежити прыгали в вагон.

Комсомольцы, видимо, решили, что для погони Никита Семенович подходит лучше, потому что по поезду разнесся его сердитый мужицкий рык:

– НУ, СУ-У-УКИ!

На нежитей комсомольские ругательства никак не подействовали. Стоя боком в дверях кабины, Степа зажал в одной руке автомат, а в другой – пистолет. Ловко поворачивая голову, он метко стрелял в постоянно появлявшихся тут и там нежитей. Убитые враги не оставались лежать телами, а исчезали, превращаясь в черный дым. Несмотря на все усилия, поезд ехал все медленнее. Все больше и больше нежитей цеплялись за последний вагон, карабкались по крышам и замедляли движение поезда. Антон оправился от первого шока и испуга и, сидя на полу кабины, тоже начал стрелять – не так метко, как Степа, но удачно.

– У-У-УХ, ЧЕРТИ! – по вагонам разнесся злобный рык Никиты Семеновича. Что-то заскрежетало, и сцепка между третьим и четвертым вагонами, которого было уже практически не видно за черными телами, расцепилась. На скорости последний вагон соскочил с рельс, ударился о стену тоннеля и исчез в снопе искр и клубах кирпичной пыли, погребя под собой сотни нежитей. Избавившись от лишнего веса, поезд ехал быстрее и быстрее. Один из нежитей, сумевших-таки перескочить в основной состав, запрыгнул на потолок вагона и с невероятной скоростью побежал к Антону. Степа выстрелил, и нежить растворился черным дымом. Антон, тяжело дыша, посмотрел снизу вверх на Степу.

Выглядел Степа сейчас действительно героически. С оружием в обеих руках, окутанный пороховым дымом, он смотрелся несколько инфернально: шарф, которым он замотал «мертвую» часть своего лица, съехал на шею, обнажая желтоватую кость черепа. Но Антону больше не было страшно. Он лишь пожалел о том, что у него нет под рукой карандаша и бумаги, чтобы нарисовать Степу. Странно, какие иногда мысли приходят в голову, когда адреналин захлестывает организм.

Впереди показался свет. Рельсы неожиданно закрутились спиралью, и, сделав мертвую петлю, поезд вырвался из-под земли прямо в электрические облака Подмосковия. Антон поднялся с пола, встал рядом со Степой и замер, пораженный открывшимся видом. Рельсы шли прямо между уходящими в облака высоченными корнями домов и длинной дугой спускались вниз к центру города. Отсюда все Подмосковие было как на ладони: пугающая громада недостроенного собора в центре города, Лубянский замок, зависший над огненной бездной, монастыри, дворцы, уютные двухэтажные домики, каменные туши доходных домов, сады и извивающаяся река. Антон рассмотрел и злосчастный мост, рядом с которым бродили утопленницы, и даже церковь Фомича, одиноко стоящую на живописном пригорке.

Казалось, Антон за сегодняшний вечер видел столько удивительного, что вид другой Москвы не должен был его уж слишком шокировать, но он стоял рядом со Степой открыв рот и вертел головой, пытаясь рассмотреть все сразу. Поезд стремительно спускался к городу, проносясь мимо высоченных каменных корней и встречавшихся то там, то здесь отмерших домов. Вдруг поезд остановился так резко, что Антон со Степой чуть не выпали из кабины. Щелкнула, перевернувшись, картонная табличка, и зазвучал знакомый им голос Люши:

– ТЕНЬ, ПОСМОТРИ НАЛЕВО.

Степа повернул голову. Слева над городом, в воздухе, возвышалась безжизненная громада храма Христа Спасителя. Степа раньше ее хорошо рассмотрел, он помнил объяснения Фомича и сейчас никак не мог понять, что же не так с храмом. Чего-то явно недоставало…

– Нежити, – ахнул Степа.

Черный рой, непрерывно жужжавший вокруг храма, исчез. Степа перевел взгляд вниз. На город со стороны реки надвигались нежити. Их были тысячи, они покрывали собой всю землю. На окраине города вспыхнула перестрелка.

– Как там тебя, Люша, давай, поднажми!

Степа перезарядил оружие и стал напряженно вглядываться вперед. Вряд ли эта орда случайно обрушилась на город именно сейчас. Ему надо будет срочно найти царевну. Найти царевну, защитить Антона и самому не сгинуть в этом странном месте. Степе показалось, что он стоит на пороге какого-то важнейшего события. Еще немного – и что-то произойдет.

Глава 18. Москва, апрель 1945 года

Миша вжался в обшитую дубовыми панелями стену и прислушался. Он уже понял, что когда он оказывается в тени, то никто из окружающих его не видит, но это понимание не принесло ему желанного успокоения. Он нервно оглядывал коридор. По тяжелому дубовому паркету «елочкой» едва слышно скрипели тяжелые сапоги двух охранников в форме. Охраны тут было много, и все ходили парами. Один за другим следит, подумал Миша. Все за всеми следят.

Он стоял в узком проеме между двумя окнами, и из них ему была хорошо видна залитая лунным светом площадь перед Первым корпусом Кремля. Ни единого деревца или даже кустика не оживляло этот каменный вид: все, что здесь когда-то росло, было давно вырублено, чтобы нигде не мог укрыться или спрятаться коварный враг. Миша пристальнее всмотрелся в темноту: по краю площади ходили парой солдаты. Буквально каждый сантиметр Кремля был под ежесекундным наблюдением вооруженных людей: мышь не проскочит. Но Мишу это не смущало, Миша растворялся в тени. Странная девочка ему все объяснила, и Миша, к своему собственному удивлению, сразу ей поверил. Наверное, будь он жив, он бы только рассмеялся, но с момента своей смерти Миша повидал многое, и мысль, что он может становиться бесплотным духом и скользить по теням, не зная преград, больше не казалась ему странной. Он прислушался: тишина. Часовым было категорически запрещено разговаривать, да даже если бы и не было, кто бы рискнул вести разговоры, зная, что за стеной, буквально в паре метров, сидит Он.

Наконец Миша решился. Он беззвучно проскользнул между парой часовых, которые направлялись в противоположный конец коридора. Зажмурился и пробрался по тени под тяжелую дубовую дверь – Хозяин Первого корпуса любил благородные породы деревьев. Миша снова прижался к стене и огляделся. В свете лампы за столом сидел Он. Тот самый. Миша никогда не видел его живьем, только на фотографиях и на плакатах. Рябое рыхлое лицо, грязные всклокоченные волосы. Он сидел за столом и читал книгу, оставляя отпечатки сальных пальцев на страницах. Миша зачарованно смотрел, и впервые мысль о том, что товарищ главнокомандующий – просто человек, к тому же не очень приятный, совершенно поразила его. Однако удивление быстро сменилось страхом. Человек за столом как будто почувствовал, что на него смотрят. Когда-то давно его покойная мама объясняла Мише, что таким качеством обладают тараканы: они всегда знают, что на них смотрят. Таракан с большими усами поднял от книги голову и уставился в угол, где стоял Миша.

«Он не может меня видеть». Миша был абсолютно уверен. Он пристально посмотрел в повернутое в его сторону лицо и понял, что совершенно не боится этого человека. Пришедшая ему в голову мысль потрясла его. Последние много лет Миша, так же как и все советские граждане, жил в страхе и трепете перед Ним, и вот, оказавшись лицом к лицу, он ничего не почувствовал. Ничего не разглядев в темном углу, человек взял со стола трубку и начал набивать ее табаком. Миша знал, что он должен сделать. Та странная девочка все объяснила ему. Дело, в общем, не сложное. Но Миша колебался. Ему было страшно. Нет, он не боялся сидящего за столом человека. Но сердце его все равно сковывал ледяной ужас. Миша вспомнил слова девочки, объяснившей ему, что судьба… или Бог? В общем, что ему дали второй шанс. Что он может сейчас одним поступком искупить всю свою жизнь. Мише очень нравилась эта мысль, он хотел верить в нее, но не мог.

Он вспомнил последние дни, как он тайком пробирался в Москву по ночам, окольными путями, избегая людей и патрулей. Как он добрался в товарном составе до города, дождался ночи. Как близок он был к свободе – пара шагов его от нее отделяла… Мальчику было лет четырнадцать, не больше. Миша был уверен. Его выдавал легкий пушок над верхней губой. Форменная шапка съезжала на уши. Не надо было его убивать, но он запаниковал. Всадил нож прямо в горло. Снизу вверх, почувствовал, как лезвие чиркнуло о челюсть… И что? Вот это тоже можно искупить? Выражение ужаса в детских глазах, отчетливо видная мысль о том, что жизнь, которая даже не успела всерьез начаться, кончается? Миша не верил в искупление. Он не понимал, как кто-то, Бог или не Бог или как там его, может его простить. А что будет дальше, он тоже теперь знал. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он вспоминал увиденное… Не холодную тюрьму, в которой он не провел даже суток, и не двор, где его расстреляли, а то место, куда он попал потом…

Миша открыл глаза и шагнул вперед. Заученным движением сдернул с плеча автомат и остановился. Человек увидел его, трубка выпала из его рук. Он резко встал, практически подпрыгнул со своего удобного кресла и визгливо закричал. Миша стоял, наставив на него автомат, и просто смотрел. Смотрел, как искажается от крика и испуга рябое лицо, как темное пятно расползается по светлым штанам. Он смотрел, но не видел этого. Даже с открытыми глазами ему в мельчайших деталях привиделось его будущее, в котором не было прощения, в котором его обманут и отправят туда, откуда ненадолго забрали… не бывает вторых шансов. Не бывает прощения. Миша повесил автомат обратно на спину и сделал шаг назад. Исчез. Растворился в тени.

За его спиной человек кричал на охрану, слышался топот тяжелых сапог. Завыли сирены, двор наполнился светом прожекторов и криками людей. Залаяли собаки. Миша скользил по теням Кремлевского дворца к потайной двери, через которую он совсем недавно попал сюда. Нет никакого прощения. Нет никаких вторых шансов, и если ему дали возможность еще хоть ненадолго отсрочить неизбежное наказание, то данным ему шансом он и воспользуется. А в сказки про искупление пусть другие верят. Тищенко Михаил Фомич, дважды судимый, пятьдесят два года от роду, тихо закрыл за собой дверь в мир живых. Здесь, в Подмосковии, было тихо. Здесь его никто не найдет.

Когда они дошли до церкви, у Лизы не осталось сил, чтобы хоть как-то разглядеть жилище Фомича. Старик на руках донес девушку до подстилки из сена и заботливо накрыл одеялом. Сквозь сон Лиза слышала, как он с кем-то говорит, слышала звук удаляющихся шагов, а потом она спала и ничего не слышала, и во сне она снова видела Соню.

Лиза проснулась с тем же жгучим чувством потери, которое стало ее спутником последние недели. Еще несколько минут она лежала в кровати с закрытыми глазами, боясь просыпаться, боясь мира, в котором нельзя больше позвонить сестре или поймать такси и приехать к ней. Обнять ее и вдохнуть ее утренний запах, а потом вместе сидеть на тесной кухне съемной квартиры и пить вкусный кофе. Лиза никогда так отчетливо не чувствовала себя взрослой. Не понимала, что детство кончилось окончательно. Она открыла глаза. С потолка на нее с любопытством смотрел нарисованный ангел.

Лиза повернула голову и огляделась: она лежала в углу небольшой церкви с белыми стенами и белым потрескавшимся потолком. Взгляд Лизы остановился на немецком самолете, пробившем крышу храма. От удивления девушка села. Нет, самолет и правда был настоящий. Лиза встала и, слегка пошатываясь спросонья, подошла поближе. Она погладила винт самолета, обошла его кругом, внимательно рассматривая черный крест на фюзеляже, разбитый купол кабины, злобно оскаленные дула сдвоенных пулеметов. Она никогда раньше не видела вблизи таких машин.

– Это бомбардировщик Heinkel He 111. Во время войны они Москву бомбили, – голос звучал глухо, как будто кто-то разговаривал с Лизой из-за закрытой двери.

Лиза подпрыгнула от неожиданности и посмотрела по сторонам.

– А вы где? Вы кто?

– Я тут, за стеной. Простите, я совсем не хотел вас пугать.

– Как за стеной?

– Видите большой подсвечник? Посмотрите чуть правее. Рядом с иконой Никиты-воина. Видите? Кажется, снаружи все просто выглядит как заложенный новыми кирпичами проем в стене.

Лиза подошла туда, куда сказал ей голос. Рядом с потемневшей от времени иконой строгого мальчика в кольчуге кирпичи в стене были другого цвета.

– Что вы там делаете? И кто вы такой?

– Меня зовут отец Мафусаил. Это моя церковь, а в стене я… в стену меня замуровали.

Лиза ахнула.

– Да вы не волнуйтесь, я привык.

Отец Мафусаил откашлялся.

– Я подумал, что раз Фомича нет, мне стоит с вами поговорить. Ну, чтобы вы не испугались…

Лиза кивнула. Внезапно она почувствовала необычайную легкость. Как там было в «Алисе в Стране чудес»? «Ну вот! Пирожки со мной разговаривают, кролики на меня кричат!» Сейчас Лиза чувствовала себя примерно так же, с поправкой на то, что говорила она не с Белым Кроликом, а с каким-то священником, которого живым замуровали в стену. Странное дело. Ну и место ведь тоже странное.

– А за что вас замуровали? – Лиза поздно спохватилась и подумала, что, возможно, бестактно спрашивать покойного об обстоятельствах его гибели.

За стеной отец Мафусаил заворочался.

– Понимаете. Я был скромным священником. Церковь у меня была маленькая, хозяйство скромное, но на жизнь нам с матушкой хватало. Красавица у меня была матушка. Мы с ней все тут вдвоем делали. Я служил, она хозяйство вела. Деток не было, но мы не роптали.

Голос отца Мафусаила звучал одновременно светло и грустно.

– Знаете… Простите, я не знаю вашего имени.

– Лиза.

– Лиза. Елизавета. Какое красивое имя. Так звали мать Иоанна Крестителя, изначально имя это означает «Почитающая Бога»… – голос отца Мафусаила звучал немного мечтательно, как будто он сейчас вспомнил о своей тихой священнической жизни. – Извините, я отвлекся. Редко, знаете ли, доводится с кем-то новым побеседовать. Так вот, Лиза. Я хотел сказать, бывает, что живешь себе свою тихую жизнь и думаешь, что если ты никого не тронешь, то и тебя никто не обидит.

Лиза кивнула. Она тоже так всегда думала. По крайней мере, раньше.

– Оказывается, что все совсем не так. Матушка моя, Пелагея Андреевна, приглянулась епископу. И начал он ее себе на службы звать, чтобы она потом ему в трапезной прислуживала. Я сначала со смирением отнесся, думаю, Господь послал радость, возвеличить матушку мою решил. Почел за честь просьбу владыки. А потом… Она сопротивлялась, умоляла его, но не помогло. Я ночь не спал, все дома обошел, ее искал. Боялся, что, когда она из собора после службы возвращалась, на нее люди злые напали. Только под утро нашел.

Лиза сидела перед каменной стеной и слушала рассказ невидимого рассказчика. В уютной церкви трещали свечки, горящие в больших подсвечниках. Огоньки плясали, отражаясь на крыле подбитого самолета. Отец Мафусаил продолжал свой рассказ.

– Убежала моя матушка от владыки. Как была – простоволосая, в одной рубахе. Бросилась с крутого обрыва в Москву-реку. Вот я ее и нашел.

Он замолчал, как будто собираясь с силами, чтобы продолжить свою грустную историю.

– Я нарушил правила и похоронил ее на погосте у своей церкви. Говорят, нельзя самоубийц отпевать и на освященной земле хоронить, но неправда это. Через пару дней в храм пришел епископ. Весь такой толстый, масляный, румяный. Пришел горю моему посочувствовать и помолиться вместе со мной. А я ему в лицо плюнул и из храма выгнал. Ну а дальше… дальше прибежали слуги его. Сначала думали храм спалить, но постеснялись грех такой на душу брать. Разбили стену да меня в ней живьем и замуровали.

Лиза встала и прижалась к стене вплотную.

– Какая невероятно грустная история. Мне так вас жаль!

– Спасибо, милая девушка. Но вы не думайте, я не ропщу. Вот уже пятьсот лет я терпеливо жду.

– Чего вы ждете?

– Конца времен. Мы все здесь ждем, когда история закончится и судьба наша решится. И вы знаете, ведь не так страшно, как может показаться. С Уве, так зовут пилота, мы не смогли найти общий язык, он все еще смерть свою переживает, а вот с Фомичом иногда беседуем.

Лиза случайно заметила, что несколько кирпичей примерно на уровне ее глаз не очень плотно прилегают друг к другу. Она запустила пальцы в трещину в стене и поддела один из кирпичей. Посыпалась пыль, и кирпич с грохотом полетел на каменный пол. Сквозь образовавшуюся в стене дыру на Лизу смотрели два черных глаза. Она схватила другой кирпич двумя руками и резко потянула его на себя.

Отца Мафусаила она представляла себе совсем иначе. Он казался ей человеком в летах, солидным и серьезным. А из образовавшейся в стене дыры на нее глядел юноша лет двадцати трех с вьющимися черными волосами и аккуратной бородкой. Черные глаза смотрели на Лизу с любопытством.

– Ну вот. Так, конечно, гораздо удобнее разговаривать, – отец Мафусаил улыбнулся Лизе. – Фомич как-то предлагал меня целиком вытащить, но я всегда отказывался. Раз уж Господь попустил мне в стене оказаться, значит, в этом есть какой-то смысл? Хотя сейчас я как-то в этом уже не уверен.

Отец Мафусаил с таким интересом разглядывал Лизу, что она даже смутилась.

– Простите меня. Я давно не видел живых людей… Ну, как вы здесь оказались?

Лизе не очень хотелось рассказывать свою историю, поэтому она решила уйти от прямого ответа:

– Меня Фомич привел. А вы не знаете, как он сам сюда попал? Он какой-то не очень дружелюбный.

Отец Мафусаил расхохотался.

– Недружелюбный! Вы льстите Фомичу. Он не то что недружелюбный, он сварливый неприятный старик! По крайней мере, для всех, кто с ним знаком.

Фомич Лизе тоже не очень нравился, но она вспомнила, что старик дважды спасал ей жизнь за последние сутки, и посчитала правильным вступиться за него.

– Но он ведь не плохой человек?

Отец Мафусаил посерьезнел.

– Фомич сложный человек, – ответил он, но его ответ прозвучал для Лизы как-то уж слишком уклончиво. – Лиза, могу ли я попросить вас о небольшом одолжении?

Лиза кивнула.

– Понимаете, у меня где-то с 1834 года ужасно чешется левое ухо. Вот ведь чуден мир: я умер и давно не могу ничего чувствовать, но ухо все равно чешется. Вам не сложно было бы? Левое.

Лиза осторожно просунула руку в отверстие в стене и дотронулась до левого уха отца Мафусаила. Его тело было холодным как мрамор, а волосы и борода шершавыми, как еловая хвоя. Но ни то ни другое не вызвало у Лизы никакого отвращения. Она основательно почесала за левым ухом замурованного в каменную стену священника, и он в ответ замычал от удовольствия.

– Спасибо! Спасибо вам, дорогая Лиза. Фомича не допросишься, я сколько раз просил, а он…

Жуткий грохот наполнил маленький храм, и тяжелая дверь слетела с петель. Отец Мафусаил остановился на полуслове. Лиза обернулась. Сквозь завесу порохового дыма в храм медленно входили высокие черные фигуры.

– НЕЖИТИ! ФОМИЧ! НА ПОМОЩЬ!

Лиза замерла, завороженно уставившись на нежитей. Один из них остался стоять в дверях, держа ее на прицеле большого автомата, а двое других быстро двигались к ней на длинных тонких лапах. Они смотрели на Лизу немигающими белыми глазами, и она застыла, не зная, куда бежать и как спастись.

Отец Мафусаил кричал и брыкался, пытаясь вырваться из своего каменного плена, но он, к сожалению, не мог ничем помочь Лизе. Первый нежить схватил девушку и, перекинув через плечо, вместе со своими собратьями быстро выскочил из храма.

* * *

ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович снова набирал скорость. Или набирала? Степа с Антоном с ужасом смотрели на подступающий к ним город. Сверху – а поезд все еще ехал по высоченному виадуку между домами – им было хорошо видно, как черная масса нежитей вливается в город. Что именно происходило на улицах, было не разглядеть, но Степа подозревал, что ничего хорошего. Рельсы стали плавно поворачивать, и впереди, на уровне земли, показалось красивое здание вокзала с огромным стеклянным куполом. Степа проверил автомат и, подумав, отдал Антону пистолет:

– Нам с боем придется прорываться, ты уж постарайся хотя бы иногда попадать.

У парня тряслись руки, и Степе захотелось его погладить, но он сдержался. Антон очень старался сохранять хотя бы видимость спокойствия, и в такой ситуации снисходительный, пусть и сочувственный жест был бы ему обиден и неуместен.

Поезд неожиданно замедлился и остановился, не доехав до вокзала примерно триста метров. Степа и Антон переглянулись. И тут ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович вдруг начал медленно двигаться назад.

– Ты куда? Мы не доехали! Вернись!

– Нет! Нет! Я боюсь! Мне страшно! Вы меня не заставите!

Голос поезда изменился, Антон со Степой таким его еще не слышали – они слышали испуганный юношеский фальцет. Степа перегнулся через борт поезда и выглянул в разбитое окно. На картонной табличке было написано крупными корявыми буквами САША.

Впереди на железнодорожном полотне стали показываться первые нежити: они как обезьяны карабкались по опорам виадука и вылезали на рельсы. Антон в панике начал дергать за рычаги в кабине, так же, как и Степа, он не имел ни малейшего представления, какой из них за что отвечает, но надеялся, что ему удастся предотвратить позорное бегство поезда с непредсказуемым характером. Но ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович продолжал набирать ход. Снова щелкнула и перелистнулась картонная табличка, вмиг кабина наполнилась ласковым голосом. Степа снова высунулся проверить и увидел на табличке новое имя – Кира.

– Сашенька, не бойся. Все закончилось. Нам больше никто не может причинить зла. Не волнуйся, дай я лучше поезд поведу.

И снова со щелчком у поезда сменилась личность, и снова заговорил юношеский голос, но звучал он очень жалобно.

– Ну тетя Кира, мне страшно, не заставляйте меня, я не могу, не нужно!

Под конец голос поезда сорвался практически на крик, и Антон подумал, что он, кажется, понимает бедного мальчика. Если верить объяснениям Люши, то он покончил с собой, разбив голову о камни…

Антон на секунду попытался представить себе, что должен чувствовать человек, заживо погребенный под землей – в непроглядной темноте, без света, пищи и воды. Какова должна была быть сила его отчаяния, если медленное и мучительное самоубийство показалось ему выходом? Он перестал дергать за рычаги и просто ласково провел рукой по приборной доске поезда.

– Вы кто? – голос Саши звучал удивленно. Казалось, он только сейчас понял, что внутри поезда есть еще пассажиры.

– Я Антон, а это, – он указал рукой на тревожно озирающегося по сторонам Степу, – это Степан. Саша, нам очень нужно добраться до станции, от этого зависят наши жизни, и, может быть, не только наши…

Степа тоже хотел что-то сказать, возможно даже что-то резкое, но передумал. У Антона, может, и у самого все получится, а для него есть более важное занятие. Он снял автомат с предохранителя и прицелился. Расстояние было еще слишком велико, но, когда они тронутся с места, в чем Степа не сомневался, он планировал встретить врага во всеоружии.

– Я… – поезд запнулся, – я не знал, что вы тут есть. Я не хочу, чтобы вы умирали, для этого надо обязательно поехать вперед?

– Боюсь, что да, – голос Антона зазвучал увереннее. – Позади нас ждут те же враги. К тому же там обрушилась часть тоннеля, так что ехать вперед – наш единственный шанс. И ваш тоже!

Привычный щелчок, и громовой рык возвестил возвращение Никиты Семеновича:

– НУ Я ЭТИМ БЛЯДЯМ СЕЙЧАС ПОКАЖУ! – и голосом помягче он добавил: – Спасибо, Антон, что вы с Сашей ласково поговорили. Он у нас бедный, мы его стараемся оберегать. Столько натерпелся при жизни…

Проехав еще пару сотен метров назад, ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович остановился, а потом сначала медленно, а потом все быстрее помчался вперед. К моменту, когда перед поездом оказались первые нежити, он набрал такую скорость, что легко смял всех, кто успел вылезти на рельсы, а тех, кто только лез, отбросило ударной волной.

– ГОТОВЬТЕСЬ, МУЖИКИ! – громогласно предупредил Никита Семенович, когда до перрона оставалось меньше ста метров. – ВАМ ПРЫГАТЬ НАДО БУДЕТ! Я, КОНЕЧНО, ПРИТОРМОЖУ, НО ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ НЕ БУДУ!

Степа открыл дверь и повернулся к Антону:

– Готов?

– Угу, – без какого-либо энтузиазма ответил парень.

На перроне шла война. Не у всех обитателей Подмосковия было оружие и не все успели его себе достать, но те, кто все-таки был вооружен, ожесточенно сопротивлялись нашествию нежитей. За газетным киоском, стоявшим посредине платформы, укрылся молодой парень в щегольском костюме и в лихо сдвинутом на затылок цилиндре. Он довольно метко и с явным удовольствием стрелял по наступавшим от входа в вокзал нежитям из автомата. Рядом с ним то появлялся, то исчезал, укрываясь за прилавком, здоровенный казак с чубом и сквозным ранением в глаз. Он стрелял из двустволки, и каждое свое попадание отмечал громким боевым криком.

– Видишь концертную тумбу? – Степа показал Антону рукой вперед, туда, где чуть левее киоска стояла широкая концертная тумба, за которой при необходимости, наверное, могли спрятаться два человека. – Вот туда беги. Прыгнешь и сразу беги – я тебя прикрою!

ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович замедлил ход.

– СИГАЙТЕ, КАСАТИКИ!

И Степа сиганул. Удачно приземлился, перекатился, встал на одно колено и начал стрелять. Нежитей на платформе все прибывало. Он услышал, как за ним ухнул о перрон Антон, но не стал оборачиваться, надеясь, что он сделает все именно так, как ему было сказано. Поезд же снова разогнался и, смяв десяток нежитей, исчез из виду. Краем глаза Степа видел, как он набирает скорость, поднимаясь по виадуку с другой стороны вокзала.

Антон очень хотел сделать все именно так, как велел Степа, но, приземляясь на платформу, он подвернул ногу и растянулся во весь рост. Пистолет выпал у него из рук и отлетел куда-то вбок. Нога сильно болела, но Антон ползком попытался добраться-таки до спасительной тумбы. И непременно бы добрался, если бы именно тогда на защитников вокзала не посыпался дождь из разбитого стекла.

Нежити залезли на стеклянный купол вокзала и пробили его. Они черным дождем обрушились на платформу сверху. Весь газетный киоск моментально скрылся под кишащей живой массой, а когда нежити схлынули, от защитников ничего не осталось. Степа развернулся – концертной тумбы, за которой он велел укрыться Антону, не было видно из-за плотных рядов нежитей. Он сразу же открыл огонь, пытаясь прорваться к Антону, но за каждым рядом убитых им врагов вставали новые. Степа увидел, что нежити схватили Антона и волокут его наверх, к дыре в куполе вокзала. Они перебрасывали парня из лап в лапы с такой легкостью, как будто это был не взрослый человек, а котенок.

Степа отчетливо понимал опасность своего положения: сейчас у него закончатся патроны, и он падет смертью храбрых прямо вот тут, на неуютной платформе сказочного вокзала. Путей для отступления особо не оставалось – нежити окружили его со всех сторон. А раз вариантов не было, то Степа решил попробовать тот единственный, который был самым рискованным и небезопасным. Стреляя на бегу, он прорвался сквозь кольцо нежитей, выскочил на рельсы и прыгнул вниз, надеясь изо всех сил, что там есть куда приземлиться…

* * *

– Вот же ж угораздило на старости лет, – ворчал Фомич на бегу, – в кои-то веки решил что-то хорошее сделать, так на тебе!

Фомич действительно хотел как лучше: уложив Лизу спать, он резонно сообразил, что та утром захочет есть. А вот чего в Подмосковии не было совсем и вообще, так это еды. И Фомич решил сделать доброе дело. Для него это была несколько неожиданная и непривычная идея, но почему бы, собственно, и нет. Фомич наказал отцу Мафусаилу следить за спящей Лизой и объяснить, куда он делся, если она проснется раньше его возвращения, и отправился в город за продуктами.

План был простым и понятным: пока в Москве ночь, Фомич незаметно зайдет (ну как зайдет – вломится) в какой-нибудь продуктовый магазин и унесет для Лизы хлеба, сыра и воды. И все было бы хорошо, но только большинство магазинов, которые встретились Фомичу в городе, были открыты, и тащить оттуда что-то было небезопасно. Конечно, ничем плохим бы для жителя Подмосковия попытка ограбить магазин кончиться не могла, но привлекать к себе излишнее внимание было не в привычках старого Фомича. Поэтому он ходил от вывески к вывеске, пока наконец, промыкавшись добрых пару часов, не нашел закрытую продуктовую лавку со странным названием «Вкусвилл». Вкус вил? Фомичу название показалось смешным – какие вилы на вкус господа в семнадцатом году узнали! Не обращая внимания на орущую сигнализацию, он спокойно набрал еды для Лизы и пошел обратно.

Тут-то и начались его сложности. Вернувшись в другую Москву, Фомич с ужасом увидел нашествие нежитей.

Среди многих вещей, которых он не объяснил Степе, была одна важная деталь про мир Подмосковия. Конечно, все его обитатели давно умерли, но это совершенно не означало, что в своем новом статусе и в новом мире они были бессмертными. Неупокоенным было доступно множество опций, как скоротать время до конца света: кто-то мог погрузиться в сон, кто-то – истратить оставшиеся минуты, вернувшись в реальный мир (как именно работал такой механизм, Фомич и сам не понимал, но знал, что сделать это возможно), или можно было совершить самоубийство. Третья опция была самой непопулярной, потому что, оказавшись по другую сторону смерти и узнав о том, что рай и ад реальны, люди были менее склонны к таким опрометчивым и жестоко наказуемым поступкам. Но кто-то решался. Любая смерть в Подмосковии была окончательной, и погибший сразу узнавал место своего назначения.

Поскольку эмоции и страсти покойникам были по большей части неведомы, преступлений в царстве Хутулун как таковых не было довольно давно. Самоубийства тоже случались редко, и главной причиной гибели сограждан, как хорошо знал Фомич, последние годы были нежити. Именно поэтому многие носили с собой оружие, а по улицам Подмосковия ходили патрули. И теперь, глядя на черную волну, накатившую на город, Фомич испытывал настоящий страх.

Но страх страхом, а Лизу надо спасать. Фомич, если уж быть совсем честным, не за девушку волновался, ему больше не хотелось почувствовать на себе гнев царевны, когда она узнает, что он оставил Лизу без присмотра. Он бросил авоську с едой и побежал в сторону церкви со всех ног.

Фомич в бессильной злобе вот уже десять минут пытался прорваться к своему дому. Он залег у подножия холма и стрелял не переставая. На помощь к нему довольно быстро пришла подмога – Хутулун отправила к церкви свою охрану, к которой присоединились еще несколько горожан. Вести в Подмосковии распространялись быстро, и жители понимали, что если их царевне важно защитить девушку, то это должно быть важно и им самим. Несмотря на помощь, силы были слишком неравны. Так же как и в битве на вокзале, никакое оружие не помогало против невероятного количества противников. Нежити окружили церковь плотным кольцом, и, сколько бы их не убивали, оно никак не редело, потому что на место погибших тут же приходили все новые и новые твари.

Фомич видел, как из церкви вытащили Лизу, слышал ее крики и слышал крики отца Мафусаила. Несмотря на то что чувствовать он совершенно ничего не должен был, впервые за долгое время почувствовал жгучий стыд.

Нежити отступили так же неожиданно, как и появились. Черная волна схлынула, оставив за собой разрушения и мертвых горожан. Фомич зашел внутрь церкви и окинул взглядом свой разоренный дом.

Отец Мафусаил молчал, ему показалось бестактным сейчас ругать Фомича, который, очевидно, и сам достаточно переживал. В дверях церкви появилась царевна, и Фомич приготовился к неизбежному. Но вместо ругательств Царевна лишь тихо сказала:

– Иди к собору. Скажи Постнику и Барме, что пришло время бить в колокол. Они поймут.

Фомич не стал отвечать. Да и что он мог сказать? Он поклонился и вышел. Царевна могла и не произносить последнюю фразу, конечно, Постник и Барма все поймут, понимал и сам Фомич: если пришла пора бить в колокола собора, значит, в Подмосковии наступали последние времена.

И от этой мысли Фомичу стало по-настоящему страшно.

Глава 19. Архангельск. 1991 год

Автобус еле тащился по заваленной снегом дороге. «Еще чуть-чуть, – думал Витя, – и он тут нахуй вообще застрянет и придется домой своим ходом идти». Даже от одной мысли об этом ему стало плохо. Сто метров от входа в котельную, где он нынче работал кочегаром, до остановки автобуса он пробежал бегом: ладно минус тридцать семь, и не такое бывало, но сегодня в городе дул такой ветер, что Витю не спасал ни теплый ватник, ни три слоя одежды под ним. Только бы не застрял, только бы довез. И автобус, как будто услышав Витины просьбы, поднажал и выехал из недосугроба, в котором было забуксовал. Услышав, что мотор снова работает спокойно, Витя немного и сам успокоился и задумался.

Это были странные несколько лет. После смерти жены и дочки вокруг Вити образовалось пространство абсолютного одиночества. Его не посадили, потому что никто не смог доказать, что Марину и Таню убил именно он. Он и сам, честно признаться, не знал, так ли это. Много раз он пытался вспомнить события той ночи, но ни разу не сумел. Память о том, что он делал тогда на льду, как будто стерли из Витиной головы. Его выгнали с работы. Он бросил пить и устроился кочегаром. Платили так себе, но Витя начал воровать. В котельной воровать было мало чего, и он стал понемногу воровать в городе. Каким-то чудом он пока не попался, хотя и сам понимал, что рано или поздно его поймают. Он не пил год. Честно не пил, хотя очень хотелось. Ему снилась водка ночами. Он чувствовал ее вкус во рту, испытывал ощущение приятного хмельного расслабления. А потом просыпался.

Витя не пил в первую очередь из-за сына. После той ночи Степа перестал говорить. Точнее, он перестал говорить с отцом. Совсем. Витя знал, что с другими людьми Степа говорит, хотя и мало, но полное молчание мальчик соблюдал только с ним. Витя старался. Может быть, он пытался загладить вину, может, он и правда любил сына – никто не знает точно, но он старался. Не пил, работал, приносил еду домой, даже какую-то одежду Степе покупал. Но воспитывала Степу на самом деле тетя Маша. Та самая подруга его мамы, к которой в ту ночь они пытались добежать. Тетя Маша кормила Степу овощами, она собирала его в первый класс, с ее сыном Ванькой Степа гонял на велосипеде, который подарил ему муж тети Маши, дядя Дима. Только домой его брать он не разрешал: «Витька пропьет».

А Витька действительно начал пить. Сначала по сто грамм, потом по бутылке, а потом случился сухой закон, и Витя пустился во все тяжкие. Он пробовал сам варить самогон, но получалось плохо. Он покупал самогон в городе, всякий разный – на картофельных очистках, на хлебе, на гуталине. Да, был и такой способ: намазываешь на хлеб гуталин, оставляешь минут на десять, потом снимаешь гуталин и ешь пропитавшийся спиртом хлеб. Гадость удивительная, но дело делает.

Сегодня Витя шел домой в радостном предвкушении. Он сумел купить у морячка две бутылки настоящей водки. Водка была паршивая, но все лучше гуталина. Витя замотал обе бутылки в десять слоев газет, чтобы они предательски не звенели. И ждал вечера, когда он сядет за стол и начнет медленно разматывать газетки, из-под которых скоро покажутся красивые этикетки и вожделенная прозрачная жидкость. А Степа с ним все еще не разговаривал. И Витя его не бил. Он даже гордился сыном и за все годы ни разу не поднял на него руку. Не каждый отец, как казалось Вите, может таким похвастаться.

Автобус выплюнул Витю на конечной, и он побрел через сугробы в сторону дома. Идти было далеко, и уже через десять минут Витя продрог до костей. Он перешел на бег – все лучше, чем мерзнуть. Полчаса бега, и вот он открывает с трудом калитку: все замерзло, а тропинку к дому еще и замело. До дома Витя бежал особенно быстро – какие-то считаные метры отделяли его от возможности выпить. И, закрыв калитку, он не выдержал. Черт с ними, с метрами! Он разодрал газетку, отвинтил пробку и сделал глоток.

Степа смотрел из окна второго этажа на то, как отец пьет водку из горла, стоя по колено в снегу. Значит, сегодня будет такой вечер. Хорошо. Степа запрется в своей комнате и попробует пораньше уснуть. Все равно делать особенно нечего, в такую погоду даже к Ваньке идти страшно, заметет. Хотя тетя Маша бы ему разрешила переночевать. Но ладно. Может, завтра…

Витя сделал еще глоток. И еще. Он зашел на крыльцо и поставил пустую бутылку у двери. Вошел в дом и начал раздеваться. По его телу успела прокатиться волна водочного жара, и Вите хотелось поскорее отделаться от душившей его одежды. Он сел в кресло, включил радио и задремал. Степа тихо спустился в кухню поужинать. Он знал, что когда отец отключается, то у него есть минимум час совершенно спокойной жизни. А когда он очухается, то Степа будет уже в своей комнате за закрытой дверью. Несмотря на то что Витя его никогда больше не бил, Степа не доверял отцу и предпочитал всегда запирать дверь своей комнаты на замок. За окном быстро стемнело. Ветер ревел так, что Степе даже стало страшно. Он подошел к печке и подбросил еще дров. И еще. Пусть дома будет очень и очень жарко. Пусть мороз знает, что Степа его не боится.

Витя зашевелился во сне. Видимо, Степа все-таки переборщил с дровами, потому что отец весь покрылся испариной.

– Ду-у-ушно мне, – замычал Витя. – Душно, бля.

Он сел. Стеклянными глазами посмотрел на сына, потом перевел взгляд на стол, где стояла вторая, еще только початая бутылка. Витя на негнущихся ногах дошел до стола и взял бутылку. Ему хотелось пить и не хотелось наливать. Он запрокинул голову и стал жадно хлебать водку из горла. Степа замер с занесенной ко рту вилкой. Сейчас главное – сидеть тихо и не отсвечивать. Еще немного, и Витя опять уснет. Допивши бутылку, он сел за стол. Водка ударила ему в голову быстрее, чем он ожидал: он хотел дойти до дивана хотя бы. Видимо, из-за жары. Он опять поглядел на сына, попытался сосредоточиться, потом харкнул на пол.

– Ты зачем так натопил, а? Ты, что ль, за дровами пойдешь в следующий раз?

Витя хотел сказать именно это, но вышло что-то вроде: «Ты потил, вами в следующий аз буш». Язык категорически отказывался слушаться, и он решил, что наорет на сына утром. Он опять встал.

– Пйдупссу.

Глядя на шатающегося отца в трусах, Степа встал и снял с вешалки его ватник. Даже если «поссу» предполагало «с крыльца», в трусах в такую погоду выходить не стоило. Витя мутно посмотрел на ватник.

– Ты че, мне не холодно! Я мужик, блять! Мужикам не холодно!

Пошатываясь, он двинулся в сторону двери. Степа пожал плечами и повесил ватник обратно на крючок.

– Я мужик, блять, а ты – слабак. Чурка, блять, неговорящая. Такой же слабак, как и мамка твоя.

Витя распахнул дверь, и морозный ветер ударил ему в лицо тысячей снежных иголок. За его спиной у Степы сжались кулаки, и на глазах выступили слезы.

– Мужик! Мужикам никакой холод не страшен!

Витя шагнул за порог и остановился. Опустив глаза, он с интересом посмотрел на лужу, которая стремительно расползалась под его ногами.

– Бля. Обоссался. Все ты виноват!

Витя хотел повернуться, потерял равновесие и упал в сугроб у крыльца. С трудом приподнялся, перевернулся, встал на четвереньки и начал заползать обратно на крыльцо. Степа стоял в дверях и смотрел на него с нескрываемым презрением. Выражение лица так отчетливо передавало его состояние, что Витя понял это даже сквозь тяжелые, как стекловата, водочные пары, заполнившие его сознание. Он собрал последние силы в кулак и заорал:

– Че смотришь, отцу родному помоги встать!

Степа закрыл дверь. Он повернул в замке ключ, задернул щеколду и сел, прислонившись к двери спиной. Он слышал, как за дверью возится отец, как он заползает на крыльцо, как с трудом встает, держась за дверь. Витя начал бить кулаком в дверь с такой силой, что она заходила ходуном. А Степа все сидел, подобрав колени под себя, и смотрел прямо перед собой. Что бы ни случилось, он не сдвинется с места. Если Витя обойдет дом и вломится в окно, он его, наверное, убьет. «Ну и ладно, – думал Степа. – Убьет и убьет». Может быть, Вите и самому пришла в голову эта мысль, потому что стук прекратился. Степа просидел под дверью до самого утра и только тогда рискнул открыть ее и выглянуть наружу.

Игорь Валерьевич стоял у окна и смотрел на просыпающийся город. Ночью он совсем не спал. Даже привычных для себя сорок минут – слишком уж сильно было его возбуждение. И сейчас, стоя у окна, он пытался как-то разобраться со своими чувствами, систематизировать их и привести в порядок. Сделать это оказалось гораздо сложнее, чем он мог себе представить. Игорь Валерьевич давно не чувствовал практически ничего, кроме скуки или ярости, двух чувств, которые давались ему лучше всего. Он начисто отвык от всяких ощущений. Возбуждение. Радость. Ожидание! Даже легкая тревога. Впервые за много лет он чего-то по-настоящему ждал.

Сегодня в пять часов утра, когда он явился с докладом к начальнику, так же как и он не признававшему привычного нормальным людям распорядка дня, он впервые поймал себя на мысли, что говорит совершенно механически. Ему было все равно, какое впечатление произведут его слова на собеседника, потому что все мысли его были только об одном: скорее бы настал вечер. Скорее бы наступила ночь, и я смог бы совершить то Дело, ради которого я родился. Совершить Поступок. Стать бессмертным. Если хозяин и уловил душевное беспокойство своего преданного пса, то он никак этого не проявил, и Игорь Валерьевич, закончив доклад, быстро попрощался и поспешил обратно в свой «зиккурат», чтобы продолжить размышления.

Глядя на людишек, спешивших под его окнами по своим бессмысленным делам, Игорь Валерьевич задумался о природе власти – об этом он думал часто. Вся его молодость прошла в мыслях и мечтах о власти – он видел в обладании ею подлинную свободу. Высшую точку, доступную человеку в его духовном развитии. Да, да, в юности Игорь Валерьевич был не чужд романтического мистицизма. Оказавшись же на самой верхушке, он понял, что заблуждался. Да, власть дала ему свободу, но она не дала ему смысла. Смысл он нашел самостоятельно и неожиданно. Абсолютная власть лишь помогла ему реализовать свой замысел.

Людишки внизу вряд ли понимали, каковы в действительности масштабы его могущества. Он был не просто богат, благодаря своему статусу и положению Игорь Валерьевич мог все. Например, он мог потребовать от главы ФСБ, который очень неуютно чувствовал себя, стоя перед его столом, не досматривать товарные составы с логотипом его корпорации, которые летом шли со стороны Беларуси в Москву. Составы эти выехали из скромного и мало кому известного завода под Берном, где уже второе поколение спасшихся от войск союзников нацистских ученых производили на заказ для важных людей разнообразную смертоносную продукцию. Газы, бомбы, все, что пожелаете. Заводик работал тихо, люди им руководили скромные, но качество произведенной продукции среди знающих людей ценилось выше всего.

Неприметные составы везли через Европу сложносконструированные зажигательные снаряды такой мощности, которая бы привела покойного доктора Шмидта в трепет. По уверениям главного конструктора, гореть будет даже железобетон. Недолго, но будет. Составы с бомбами шли долго. Машинисты не торопились, ждали сигнала из Москвы, что все ограничения сняты и их вагоны не будут досматривать. И их действительно самым волшебным образом нигде не досматривали. Потому что настоящая власть, особенно когда в ее распоряжении есть не только кнут, но и очень вкусный пряник, не знает никаких границ и ограничений.

Он подошел к столу и снова открыл ноутбук, чтобы удостовериться: погода переменчива, а без строгого соблюдения необходимых метеоусловий его план не может осуществиться. Игорь Валерьевич еще раз проверил – влажность, силу ветра, температуру. К вечеру в Москву придет ураган. И когда сила ветра достигнет необходимых тридцати метров в секунду, в строго определенных его предком местах взорвутся сконструированные по его приказу бомбы, и город сгорит. Глаза у него заблестели. Совсем скоро.

Говорят, что то, чего мы не знаем, не может нам навредить. Может, это и правда. Например, Игорь Валерьевич не знал, что Гость обманул его точно так же, как когда-то доктор Шмидт обманул фельдмаршала Кутузова. Бомбы, заказанные Игорем Валерьевичем в Швейцарии, действительно были заложены строго в тех местах, где он указал. Нежити потратили на это много сил, проверяя и перепроверяя установленные бомбы, маскируя их от любопытных людей, чтобы никто не сумел обнаружить их раньше времени. Но бомбы были заложены не только там.

Игорь Валерьевич, ослепленный своим планом войти в историю, искренне верил, что ответ на вопрос, как правильно спалить город, содержится в дневнике жулика XIX века. Гость же, напротив, будучи существом по природе своей циничным, отлично понимал, что спалить город можно и без плана: просто надо заложить как можно больше бомб в как можно большем количестве мест. И все получится. И чтобы перестраховаться, так он и поступил. Но Игорь Валерьевич этого не знал. Одна из бомб, кстати, была заложена на парковке его «зиккурата». Она должна будет взорваться примерно через полчаса после начала пожара, превратив весь небоскреб, которым так гордился Игорь Валерьевич, в гигантский бенгальский огонь. Но об этом он тоже не знал. Так что, пожалуй, народная мудрость все-таки не права: то, чего мы не знаем, иногда очень может нам навредить.

* * *

Степе повезло. Он знал, куда спрыгнуть – практически под виадуком, по которому его привез в Подмосковие поезд с характером, стоял довольно высокий дом, на пологую крышу которого и рухнул Степа. Он недолго скользил, а потом зацепился за карниз и аккуратно, хотя и медленно, сумел спуститься на землю.

Настроение у Степы было невеселым. Он еще не знал масштабов разрушений, которые причинило городу нашествие нежитей, но предполагал, что бед они натворили немало. Поскольку в географии Подмосковия он все еще ориентировался плохо, он пошел туда, где, по его представлениям, мог находиться Терем. Ему просто жизненно важно было поговорить с царевной. А потом, пожалуй, с Оракулом. Необходимо и, он внутренне даже подчеркнул для себя это обстоятельство, приятно. Снова увидеть ее ему будет приятно.

Степа шел быстрым шагом по улице мимо уютных двухэтажных домов и покосившихся церквушек, когда город наполнился оглушительным звоном. Кажется, никогда в своей жизни Степа не слышал ничего громче. Над улицами плыл низкий и мерный звук огромного колокола, в который кто-то сильно-сильно бил. На скамейке у забора одного из домов сидела и болтала не достающими до земли ножками маленькая девочка в ночной рубашке. На коленях она держала свою голову. Услышав звон, девочка скорее зажала голове уши.

– Ты не знаешь, почему звонят? Что это?

Степа сообразил, что с закрытыми ушами девочка вряд ли расслышит его вопрос, поэтому он подошел к ней и ласково отнял ее руки от ушей. Девочкина голова посмотрела на Степу с подозрением:

– Что за звон? Ты не знаешь?

Девочка еще раз осмотрела Степу с ног до головы и, кажется, решила, что он вполне безопасен для общения.

– Это колокол на соборе Бармы и Постника, набат, собирающий на вече всех здешних обитателей.

– То есть всем там надо быть?

– Всем.

– И ты пойдешь?

Степа очень надеялся, что девочка скажет «пойду», потому что дороги он сам не знал. Но девочкины руки отрицательно завертели головой.

– Нет! Я колоколов боюсь.

Степе надо было что-то придумывать.

– Может, я тебя понесу? Со мной будет не страшно. А уши можешь держать закрытыми, только говори мне, куда идти.

Девочка еще раз пристально посмотрела на него, взвешивая все «за» и «против», и решилась. Она поднялась со скамейки, и Степа без труда посадил свою новую спутницу себе на шею.

– А звать тебя как?

– Гося.

– Какое интересное имя. Красивое.

– Оно польское. Сокращенное от Малгожаты – вашей Маргариты. Я полька, меня в 1606 году москвичи убили.

Степа не знал, как правильно реагировать на сказанное, и предпочел промолчать, сделав себе мысленно заметку, что надо бы спросить у кого-нибудь, почему именно в 1606 году в Москве убивали поляков. Он, например, об этом ничего не знал. Так они и шли странной парой по узким улочкам волшебного города. Гося говорила, когда Степану поворачивать, а где идти прямо, и он послушно шел. В итоге перед ними открылась площадь с грандиозным собором.

Со всех сторон к собору стекались люди. Мимо Степы с Госей пробежал буквально вприпрыжку пожилой мужчина в костюмчике, с дипломатом и следами длительного пребывания в воде на лице. Рядом со Степой шел здоровенный мрачный мужик в белой холщовой рубахе, залитой старой кровью. Впереди Степа видел красногвардейцев в буденновках, дворян в цилиндрах, разнообразие попов в парадных облачениях и подрясниках, проституток всех времен и эпох. Как белый призрак плыла по направлению к собору загадочная девушка в подвенечном платье, которую Степа видел у реки. Шли под ручку сестры-близнецы в вареных джинсах и с прическами из восьмидесятых. Шли старушки и старички, погубленные внуками за квартиры и наследства. Под Степиной рукой юрко прошмыгнул щуплый мальчишка со сломанной шеей.

Степа прибавил шагу. Что-то подсказывало ему, что его место сейчас не в толпе и что все собравшиеся захотят, чтобы он им рассказал, в чем дело. Степа уже знал, что он скажет, правда, вряд ли это обрадует кого-то из жителей Подмосковия.

Его заметил Фомич. Он подбежал к Степе и потащил его за руку.

– Ты это, слазь с него. Слазь, кому говорю!

Степа аккуратно спустил Госю с шеи и вежливо поклонился ей. Девочка хихикнула и скрылась в толпе.

– А где Лиза?

– Утащили ее. Нежити утащили.

– И Антона тоже…

Степа с грустью посмотрел вокруг. Вот стоят люди, которых он, кажется, подвел. Он понимал теперь, что за опасность грозит городу, понимал, от кого она исходит, но совершенно не представлял, как с ней справиться. Он может найти и убить Игоря Валерьевича. С его новыми способностями это не составляет никакого труда. Точнее, не составляло ровно до тех пор, пока он не узнал, что человеку, пусть страшному, но человеку, помогают нежити. После боя на вокзале Степа мог довольно трезво оценить свои шансы, и вероятность того, что он сможет победить превосходящего по силе противника, с его точки зрения, была нулевой.

К ним подошла царевна. Впервые Степа видел ее не собранной и ироничной, а напуганной и даже, кажется, сердитой. Не обращая никакого внимания на Фомича, она обратилась к Степе:

– И что же ты узнал?

Степа замялся, но решил, что важнее рассказать все как есть, а не придумывать способы выглядеть более героическим в глазах царевны, чем было на самом деле.

– Я многое узнал и многое понял. Наверное, даже все. Вот только я не очень понимаю, что делать дальше…

Царевна перебила его.

– Вот и обсудим. Расскажи все, что ты узнал, только не мне расскажи – им.

Она взяла Степу за руку и повела его на крыльцо собора. Толпа внизу с искренним любопытством рассматривала его. Он чувствовал на себе их взгляды и смущался. Царевна подвела его к площадке на крыльце, с которой он был виден всем собравшимся, и отошла в сторону. Степа еще раз посмотрел на обращенные к нему взволнованные лица. Ему было не по себе от внимания, но делать было нечего, и тихим голосом он заговорил:

– Я знаю, что за опасность грозит городу, и знаю, кто стоит за этой угрозой, – Степа решил, что рассказывать надо прямо и по существу, а кто он такой, вероятно, собравшиеся внизу люди и так знают. – Человек по имени Игорь Воробьев хочет сжечь Москву. Как когда-то ее уже сожгли в 1812-м. Он нашел дневник человека, устроившего тот пожар, и нашел в нем подробную инструкцию, как именно сжечь город снова.

Толпа внизу заволновалась. Многие из обитателей Подмосковия, в том числе сама царевна, очень хорошо помнили ту сентябрьскую ночь. Подмосковие пополнилось тогда множеством новых обитателей.

– Но это не самое страшное! Воробьев – могущественный человек, но он всего лишь человек, – продолжил Степа. – Человека я мог бы остановить, но ему – и теперь я в этом не сомневаюсь – помогают нежити.

По толпе внизу прокатился гул. Показалось, что все собравшиеся начали говорить одновременно. Еще бы! Такого прежде не было за всю историю города, чтобы человек и нежить объединили усилия… Степа ждал, пока стихнут разговоры.

– Я не справлюсь один, – Степа опустил голову. – Без вашей помощи я никак не справлюсь.

Собравшиеся и вправду заговорили все одновременно.

– А зачем нам помогать, мы уже мертвые, нам чего! – кричал почтенного вида старичок в золотом пенсне. Левую часть его головы отрубили, по-видимому, топором.

– Что мы можем сделать? Мы готовы, скажи! – кричал веселого вида парень в легкой кольчуге.

– Нежити не могут никому помогать, у них нет сознания, их разум не превосходит разума приматов! – визгливо оппонировал Степе снизу профессор Вознесенский.

Степа стоял и ждал, пока разговоры утихнут, но страсти внизу только накалялись. Царевна сделала шаг вперед, и тут на крыльцо зашел хмурый мужик в рубахе, которого Степа встречал раньше. Он деликатно, но твердо отодвинул царевну в сторону и встал рядом со Степой. Над площадью разнесся его громкий голос, и что это был за голос – идеального тембра, мелодичный и такой убедительный! Этому голосу хотелось верить, за этим голосом хотелось идти, куда бы он ни позвал.

– Братия! – начал мужик. Остановился, поймав на себе взгляд одной из девушек из восьмидесятых, и поправился: – И сестры! Послушайте меня.

Мужик на минуту замолчал, ожидая наступления тишины. Постепенно гул голосов внизу и правда стих.

– Тень говорит нам, что ему нужна помощь. Но помощь нужна не ему! – мужик возвысил голос, чтобы подчеркнуть значимость произносимых им слов. – Нам нужна помощь. Все мы – дети этого города, все мы здесь потому, что такое пространство имеется, потому что мы, неупокоенные, хотя бы здесь можем найти себе дом. Если города не станет, не станет и нас!

Толпа затихла и ловила каждое его слово. Как умелый заклинатель змей, оратор в сальной рубахе буквально за минуту заворожил и приручил этих очень разных людей, которые смотрели теперь на него с интересом и вниманием.

– Если мы не поможем городу, мы исчезнем. Хотите ли вы исчезнуть? Готовы ли мы к тому, что нас всех ждет потом?

Мужик закончил речь, и над толпой повисла тишина. Наконец – Степа не сомневался, что так и будет, – голос подал профессор Вознесенский.

– Ну, что именно нужно сделать?

На крыльцо вышла Хутулун. Она властно оглядела собравшихся. Это был ее момент, ее подданные, и если кто-то и имел право отправлять их на смерть, то это право принадлежало ей. И право, и ответственность.

– Вы все знаете, что житель нашего мира, оказавшись в мире настоящем, не может существовать дольше отведенного ему времени. Для кого-то из вас это будут минуты, для кого-то – часы. Но если вы пойдете с Тенью, вы, вероятнее всего, не вернетесь. Я не могу звать вас, я не могу приказывать вам, но я прошу вас сделать это. Ради нашего дома.

Хутулун замолчала, ожидая нового всплеска недовольства, но ее народ безмолвствовал.

– Тень скажет вам что делать. Идите с ним. И загляните к Савелию, у него наверняка для всех оружия хватит. Зря он, что ли, его столько времени собирал.

Степа повернулся к мужику в рубахе. Прежде чем уйти с крыльца, он хотел поблагодарить его, но тот опередил Степу.

– Семеном меня зовут. Я когда-то бунт поднял. Сам до сих пор не понимаю, почему меня послушали, но послушали – говорят, голос у меня убедительный. Поднял я людей на убийство и смерть, – Семен понизил голос. – До сих пор стыжусь.

Степа и Хутулун с изумлением слушали его маленькую речь.

– В жизни я ни одного дела доброго не сделал. Вот и подумал: может, хоть после смерти получится, – он посмотрел Степе в глаза. – Ну чего? Мне к Савелию за оружием?

Степа кивнул. У него еще не было четкого плана, что делать с этой маленькой армией, которую он неожиданно получил в свое распоряжение. Они поднимутся на поверхность и, пожалуй, попробуют пробиться к Воробьеву. Степа знал, где сидит второй по значимости человек в стране, Воробьев гордился своим небоскребом и не делал секрета из того, где находится его кабинет. Значит, Степа и его помощники отправятся в «зиккурат». А дальше – дальше по обстановке.

* * *

Мертвый был абсолютно уверен, что после второго подряд фиаско он больше никогда не услышит голоса своего руководителя. Игорь Валерьевич не прощал ошибок. К тому же двух подряд. Мертвый ждал звонка с известием о том, что он больше не работает в компании. Он не сомневался, что Игорь Валерьевич отпустит его по-людски, не будет угрожать или еще чего. Все-таки пуд соли вместе съели. Мертвый задумался, чем именно в будущем он займется. Вариантов было, в общем, не много. С другой стороны, с его накоплениями и его скромными потребностями он мог больше и вообще не работать. Сидеть дома, читать книги, ездить на охоту… Настроение Мертвого неожиданно улучшилось. И черт с ним, с этим странным существом. Мертвый был слишком старым и опытным, чтобы позволять чувствам, даже таким благородным, как месть, диктовать его поведение. Меньше эмоций – дольше проживешь. И именно в то мгновение, когда он понял, что жизнь налаживается, у него в кармане зазвонил телефон.

– Мертвый, твое последнее дело.

– Да, Игорь Валерьевич.

– О нем будешь знать только ты. Никаких водителей, никого из твоей команды, ты, и только ты один. Поедешь туда, куда ты меня отвозил, и там тебе… – Игорь Валерьевич неожиданно запнулся. – Там тебе отдадут девчонку и Антона. Отдадут те, кто справился с задачей лучше тебя.

Мертвый сжал телефон. От обиды и злобы. Справился лучше него!

– Ты заберешь их и привезешь ко мне. В кабинет. Там дальше решим.

В трубке повисла тишина. Мертвый сердито сплюнул и пошел к машине. Ехать было недалеко. Проблема с инструкциями руководителя была в том, что он плохо понимал концепцию времени. А если и понимал, то знанием этим часто с Мертвым не делился. «Поедешь – заберешь». А когда? Мертвый не стал звонить и переспрашивать. Он заехал на территорию и встал у входа в тоннель. Потихоньку вокруг его машины начали сгущаться сумерки, а никаких «людей», которые лучше него справились с заданием, он все еще не наблюдал.

Мертвый вылез из машины проветриться и услышал голос. Игорь Валерьевич к нему, возможно, и привык, но Мертвый слышал его первый раз и подскочил от изумления.

– В тоннель. Зайди в тоннель. Мы ж-ж-ждем, – страшный голос, состоящий будто бы из тысячи голосов, звучал прямо в его голове.

Они ж-ж-ждут. Мертвый похолодел. Впервые за долгое время ему почему-то стало очень и очень страшно. Но приказ есть приказ, и он направился ко входу в тоннель. Он прошел буквально пару метров, когда они встретили его. Первый испуг у него прошел, и Мертвый с интересом стал рассматривать странных существ, которые вели к нему Антона и Лизу. Черные, как будто вылепленные из смолы, с белоснежными глазами без зрачков и странными ртами. Когда Мертвый еще не был Мертвым, а был маленьким Ванечкой, мама взяла ему в библиотеке книгу про Братца Кролика. И, глядя на странных существ, он подумал, как похожи они на то смоляное чучелко, с помощью которого Братец Кролик обманул Братца Лиса. Только страшнее. Гораздо страшнее.

Поборов страх и отвращение, он сделал шаг вперед и крепко взял парня и девушку за руки. Ничего больше от него, очевидно, не требовалось: существа беззвучно исчезли в тоннеле. Мертвый повернулся и потащил своих пленников на выход.

Они подошли к машине, и Мертвый кивнул Лизе:

– Открывай дверь.

У Лизы не было больше сил сопротивляться. Она послушно открыла пассажирскую дверь и залезла на сиденье за спиной водителя. Мертвый грубо втолкнул Антона на сиденье рядом с ней.

Когда Мертвый завел машину и они начали выезжать с территории, Антон заговорил:

– Ты понимаешь, что помогаешь моему отцу совершить самое страшное преступление века? Страшнее, чем одиннадцатое сентября!

– Что ты несешь, Антон? – Мертвый злился на него. Он считал, что был добр к Антону, а тот отплатил ему злом за добро. Бляданул. Предал. Мертвый никогда его не простит.

– Он хочет сжечь город. В дневнике, с которым он носится все последние месяцы, находится инструкция, как это сделать.

Мертвый расхохотался.

– Ты насмотрелся хуевых фильмов, твой отец не злодей из комиксов.

Уже произнеся эту фразу, Мертвый вдруг вспомнил своего странного противника, выраставшего из тени, вспомнил существ, которых он встретил только что. И предательские сомнения замерцали в его сознании. Впрочем, он не собирался подавать виду. Антон же продолжил:

– Мой отец давно в их власти, я не думаю, что в нем вообще осталось что-то человеческое. Может, когда-то план был его, но сейчас им управляют они…

Мертвому стало страшно. То, что говорил Антон, совпадало с его собственными ощущениями и объясняло те перемены, которые он отметил в последнее время в начальнике. Мертвый сам себе мысленно дал по рукам; он с Антоном такие разговоры вести не будет.

– Ты или замолчишь, или я выбью тебе все зубы. Ты меня знаешь, я словами не бросаюсь.

Антон замолчал. В машине повисла тишина. Так в тишине они и ехали, пока Мертвый не повернул в подземный паркинг «зиккурата» своего хозяина.

* * *

– А этот ваш поезд, он может в настоящую Москву нас довезти? – Степа на ходу повернулся к царевне.

– ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович? Может. Зачем?

Степа удовлетворенно кивнул. Они подходили к арсеналу. Всего спасать город вместе с ним вызвались порядка ста жителей и жительниц Подмосковия, и Степа очень надеялся, что у Савелия хватит на всех оружия.

Когда его маленькая армия вышла из арсенала, она представляла собой очень экзотическое зрелище. Степе даже захотелось рассмеяться от того, как странно и иногда даже немного нелепо выглядели его воины. Но он подавил улыбку.

Одним из первых в арсенал забежал тот самый полноватый чиновник с портфельчиком, которого Степа встретил на подходе к собору. Он выбрал себе пулемет. Степа знал такие пулеметы; в девяностые годы они были легендой – какой-то предприимчивый военный продал пару ящиков солнцевским бандитам, и эти стволы серьезно оживили и без того веселую тогдашнюю жизнь столицы. За чиновником оружие начали разбирать и остальные участники похода. Степа следил, иногда подсказывал, а иногда оттаскивал Савелия, который хоть и понимал важность момента, но все равно был возмущен разграблением своей коллекции. Он суетился, охал и стенал. В конце концов Савелий и сам не выдержал – выбрал себе страшенного вида гранатомет и саблю и сказал, что пойдет со Степой: за коллекцией своей присмотрит.

Степа оглядел свою армию и с удовлетворением отметил, что кроме простых жителей Подмосковия с ним отправились, кажется, все военные, которые были на вече. Тут были и кирасиры войны 1812 года, и ветераны Первой и Второй мировых, и княжеские дружинники, десяток татарских воинов, два польских крылатых гусара, пара немецких офицеров, красноармейцы, казаки и даже один генерал в парадном мундире. Не было только Фомича. Степа повернулся к царевне.

– Нет, он не пошел с вами. Я знаю, про кого ты хочешь спросить, и я не сомневалась, что он, как обычно, струсит.

Царевна говорила зло и отрывисто, и Степа решил, что, если сейчас не спросит, он не узнает, за что же жители Подмосковия не любят этого сварливого старика.

– Но почему?

Царевна нахмурилась еще сильнее.

– Фомич был тенью. Его выбрал город в 1943 году, когда ваша большая война была в разгаре.

Степа внимательно слушал, решив все дополнительные вопросы пока отложить.

– Город чувствовал угрозу, и она была больше, чем просто угроза городу. Это была опасность для всех живущих в нем людей. И город выбрал себе чемпиона, который должен был с ней покончить. Убить одного человека, человека в высоком замке, человека, наделенного бесконечной властью. Убив его, он спас бы десятки, если не сотни тысяч жизней. Многие бы не умерли. Город знал это, а Фомич струсил. В последний момент. Он не решился и сбежал.

– Фомич должен был убить Сталина?

– Да, именно так его звали. А Фомич испугался и вернулся сюда, и с тех пор он живет здесь один. Он не выполнил своего предназначения, но ему очень не хочется умирать. Смерти он боится больше всего.

– Почему?

Царевна на минуту замедлила шаг и посмотрела на Степу, как будто взвешивая свое решение – тратить ли время на объяснения или, быть может, отложить их? Время для разговора и вправду было не идеальным, но, с другой стороны, Степа ведь может и не вернуться обратно в Подмосковие. От этой мысли царевне стало совсем грустно, чтобы не расплакаться, она продолжила рассказ.

– Фомич был дезертиром. Он сбежал с поля боя, добрался тайком до Москвы, хотел двинуться дальше, поближе к своим родным краям, там бы он в лесу затаился и пересидел войну. Пока он добирался до Москвы, он убил двух человек: приютившую его женщину и ее сына. А здесь… здесь его обнаружил мальчик, когда Фомич прятался в товарном вагоне. Фомич испугался, что мальчик позовет на помощь, и задушил его.

Степа внимательно слушал. Рассказ царевны многое объяснял, в первую очередь, конечно, реакцию окружающих на Фомича. Но сам Степа никак не мог заставить себя возненавидеть или начать презирать человека, который за последние несколько дней пару раз спасал его жизнь. Ну да ладно. Сейчас у него есть задачи поважнее.

Он остановился и взял за руку царевну, которая вздрогнула от неожиданности.

– Я не подведу тебя.

Царевна улыбнулась.

– Ты не можешь мне этого обещать, Степа.

– Нет. Я не могу тебе обещать, что я справлюсь. Это правда. Но вот то, что я тебя не подведу и не сдамся, – я тебе обещаю.

Хутулун рассмеялась, и, со Степиной точки зрения, у нее был самый красивый смех, да что уж там? Самый красивый звук, какой он когда-либо слышал в жизни.

ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович стоял у платформы с раскрытыми дверями.

– Я знала, что ты вернешься! Мы вернулись за тобой.

Ой, как вас много…

Голос Люши – Степа узнал его, даже не прочитав табличку – оборвался.

– Отвезете нас? Нам надо в Москву.

– То есть ты все понял и нас спасешь?

В голосе поезда звучала надежда.

– Я попытаюсь.

Разношерстное воинство расселось по вагонам, и поезд тронулся, оставив Хутулун в одиночестве на платформе.

Глава 20

Если вам суждено попасть под автобус, то вы узнаете об этом в самый последний момент. Собственно, в тот самый момент, когда будет уже поздно и изменить что-либо будет совершенно невозможно. Вы никогда не узнаете заранее ничего ни про автобус, под колесами которого закончится ваша жизнь, ни про его водителя. Например, что он ел на завтрак? Пролетарскую яичницу с жареной колбасой, как обычно, или, быть может, овсяную кашу на воде, потому что и годы нынче не те, и желудочно-кишечный тракт не тот? Может, он вообще решил бахнуть с утра пельменей? Ничего этого вы не узнаете. Не узнаете вы и то, как он пришел утром на темную стоянку, как читал книжку в мягкой обложке, пока автобус прогревался. Как он выходил на маршрут, и как он, возможно одуревший от усталости или, напротив, не вовремя отвлекшийся, не заметил вас на пешеходном переходе. Всех этих деталей вы не узнаете. Вы просто однажды встретитесь со своим автобусом, и темнота обнимет вас.

Так же и люди, проживавшие свои простые или сложные жизни в тени «зиккурата» Игоря Валерьевича, совершенно ничего не знали о надвигающейся катастрофе. В грязном московском воздухе не было ощущения близкой беды. Люди не останавливались на перекрестках, чтобы бросить взволнованный взгляд на последний этаж страшного здания, нависшего над Садовым кольцом. Все было совершенно обычно. Кто-то опаздывал на работу, кто-то злился, стоя в бесконечных пробках, кто-то покупал фалафель в пите, чтобы быстро перехватить что-то на бегу и бежать дальше – домой или в театр, забрать ребенка из садика или на свидание. В офисных зданиях привычно выгорали молодые и талантливые, пожилые и невнимательные умирали от запущенных болезней или несчастных случаев, юные слушали музыку или тупили в телефон, пытались разобраться в окружающем мире или объявляли ему войну.

На Большой Татарской бригады рабочих из Средней Азии третий раз за год меняли бордюры, в зоопарке у панды Диндин случились колики, в школе 1247 ученик седьмого класса получил совершенно незаслуженный трояк по географии, а в красивой квартире режиссер Максим Бриус лениво проснулся и вспомнил, что сегодня вечером в кинотеатре «Октябрь» будет премьера его очень военного и очень патриотического фильма о жизни и подвигах партизана Боснюка. Картина так и называлась – «Боснюк».

Город жил своей обычной жизнью, проживая очередной день, который, кажется, ничем особо примечательным не должен был от других дней отличаться.

Даже обещанная вечером непогода не казалась в тот день чем-то заслуживающим особого внимания. Весь день москвичи раздраженно отмахивались от бесконечных сообщений, которые рассылало им Министерство по чрезвычайным ситуациям, предупреждая и о порывах шквалистого ветра, и о надвигающихся обильных осадках. В «Твиттере» остроумно шутили про то, что центр города скоро опять превратится в мини-Венецию, а несколько особенно ответственных автомобилистов пошли и все-таки переставили свои автомобили подальше от деревьев и рекламных щитов. И даже когда над городом зарокотали раскаты ужасного грома, москвичи предпочли не обращать на это никакого внимания.

Буря обрушилась на Москву так же внезапно, как и темной сентябрьской ночью 1812 года. Дождь сначала собирался пойти, а потом вдруг передумал, уступив место сильному ветру, который шатал деревья и срывал красивые рекламные плакаты, волоча их по земле. Несмотря на поздний час, на улицах неспящей Москвы было довольно оживленно. Москвичи хоть и отчаянные, но все-таки в основном неглупые, и уже через двадцать минут ветер гулял по совершенно пустынным улицам. И в тот момент, когда его порывы достигли необходимой силы, в центре города, на углу Большой Никитской и Тверского бульвара, сработала первая бомба.

Из канализационного колодца в центре улицы на уровень десятого этажа взметнулся столп огня. Земля заходила ходуном, и сильнейший взрыв разметал горящие осколки по улице. Ветер подхватил огонь, и вскоре на улице горело все: деревья, кусты, плавился асфальт, как спички вспыхнули и загорелись жилые и офисные дома.

Тревожно зазвучали сирены, и улица наполнилась хаосом – кто-то бежал, кто-то пытался спасти себя или вытащить из огня других, но огненный вихрь не утихал, и вскоре над улицей повисла мертвая тишина, нарушаемая только зловещим скрипом и треском пожара, завываниями ветра, разносившего огонь все дальше по городу. Запылал один из домов-тетрадок на Новом Арбате. То самое здание, в котором располагается студия радио «Эхо Москвы», работа которого оборвалась на полуслове. По улице вспыхнуло ярким пламенем здание Министерства обороны. На другом берегу Москвы-реки запылал отель «Балчуг», с громким рокотом волна огня прокатилась по первому этажу Главного универсального магазина. То тут, то там в воздух вздымались все новые и новые столпы огня, центр Москвы превратился в пылающую печь.

Из своего панорамного окна Игорь Валерьевич с удовлетворением смотрел на горящий город. Вот пламя охватило гостиницу «Украина», а вот на другой стороне реки загорелся Дом правительства. Чуть подальше горел Кутузовский проспект. Ветер гнал огонь вниз, в сторону центра. Большинство автомобилистов, оказавшихся в этот неудачный момент на проспекте, не успели даже выйти из автомобилей.

Игорь Валерьевич глядел на смерть города, и в его красивых карих глазах нельзя было различить никаких человеческих эмоций. За те пятнадцать минут, что он наблюдал за пожаром, внизу погибли, наверное, тысячи людей, и еще десятки тысяч погибнут в ближайшие полчаса, но для Игоря Валерьевича это не было ни важной, ни нужной информацией. Он не радовался горю и смерти, они были необходимы для решения его задачи, не более того. Он спокойно смотрел в окно и мысленно отсчитывал время до следующего взрыва.

* * *

Из окна своего офиса на Гоголевском бульваре Мила видела, как начался пожар. Она засиделась с документами, которые непременно надо было доделать до утренней встречи с очередными важными клиентами ее важного рекламного агентства. После полуночи, когда дела были доделаны, она принесла из кухни рюмку, открыла припасенную на экстренный случай бутылку красного вина и подошла к окну. Из окон их модного офиса открывался чудесный вид на город: тут тебе и храм Христа Спасителя совсем рядом, и – вдалеке – тонкая Останкинская башня, и силуэт грузного «зиккурата» на Садовом. Миле нравился этот вид, он ее успокаивал. Она успела сделать лишь один глоток, когда сравнимый с ударом грома взрыв нарушил монотонные звуки московской ночи. Храм загорелся. Взрыв приподнял его гигантский золотой купол, и пламя вырвалось из всех окон. На горизонте языки огня взметнулись в Останкино, и башня запылала как факел.

Мила уронила бокал. Волна огня бежала по бульвару от храма вверх. Офисное окно треснуло. Мила бросилась бежать к выходу, к лестнице – она четко знала, что лифтом во время пожара пользоваться запрещено. Может, она бы и могла спастись, но не в этот раз. Не от этого пожара. Пламя ворвалось с улицы в треснувшие окна и безжалостно съело модный офис.

* * *

Мобильная сеть в городе не справилась и упала. Той ночью дозвониться до служб спасения было невозможно. Когда вокруг тебя горит город, пожалуй, не нужны специальные вызовы. Спустя считаные минуты после первых взрывов и первых сообщений о пожаре пожарные расчеты по всей Москве начали срочно выезжать из своих частей. На подмосковном аэродроме Чкаловский стали срочно готовиться к взлету громоздкие самолеты Бе-200ЧС, которые обычно используют для тушения лесных пожаров. Вообще-то для работы в городах эти монстры неприспособлены, но, учитывая масштабы бедствия, кто-то умный и ответственный велел отправлять самолеты на Москву.

Слепая вера Игоря Валерьевича в волшебную силу дневника и в расчеты доктора Шмидта могла бы сыграть с ним злую шутку. Он не предусмотрел многого. Например, того, что город с 1812 года изменился, изменились география и ландшафт, вычисления, верные для московских улиц начала XIX века, совершенно не работают для улиц века XXI. Не учел он и современных возможностей пожаротушения, которые пусть и не безграничны, но тоже существенно продвинулись за последние двести лет.

К сожалению, Игорь Валерьевич действовал не один. Тот, кого он называл Гостем, не верил в дневник. Он знал город, он был частью города, он все предусмотрел. И когда пожарные автомобили с воем сирен начали выезжать из широко распахнутых ворот, то снаружи их встретил шквальный огонь нежитей. Они расположились рядом со всеми пожарными частями города, и задача у них была только одна – не дать пожарным прорваться, не дать им тушить Москву.

* * *

ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович мчался по каменному тоннелю. Город остался далеко внизу, и сейчас поезд карабкался туда, где тоннель вольется в ветку московского метро. После суматохи последних часов у Степы впервые нашлось время, чтобы подумать, что делать дальше. И за последние несколько минут он пришел к неутешительному выводу: он не знал. Легко было сказать «я вас спасу», легко было пообещать царевне попробовать, но как именно это сделать?

Тоннель сделал крутой поворот, и Степа понял, что они уже в Москве. По стенам тоннеля зазмеились провода коммуникаций, в которых в Подмосковие просто не было нужды, и буквально через мгновение поезд начал тормозить. ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович привез их на метромост напротив Дома правительства. Степа посмотрел вокруг и ахнул.

Зрелище было поистине грандиозное. Впереди полыхал вознесшийся ввысь небоскреб гостиницы «Украина», а справа догорал Белый дом. Гигантский мост, связывавший в этом месте два берега реки, обрушился, и над Москвой-рекой торчали два отвратительных ошметка…

Вода Москвы-реки отражала чудовищный пожар, и Степа с ужасом понял, что река внизу забита людьми. Кто-то первым в отчаянии прыгнул в ледяную воду, спасаясь от ада пожара, и через короткое время все пространство под мостом кишело барахтающимися людьми…

ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович сбавил скорость, и по вагону разнесся голос Мани:

– Степа, если кто выйти хочет, вы скажите, мы на мосту встанем. Там же люди…

Эта же мысль уже пришла и Степе, и многим из его спутников. Когда поезд остановился на мосту, человек двадцать из вызвавшихся сопровождать Степу покойных сиганули в воду. Степа медлил.

– Маня, а остальные? Как с ними быть?

– Мы довезем, не боись. Мы тут все тропки тайные в метро знаем, справимся!

Очень было бы интересно про тайные тропки расспросить, подумал Степа, но в другой раз. Он посмотрел на пылающие здания впереди, на темную воду реки и прыгнул. Когда он вынырнул, поезда на мосту уже не было. ЛюшаМаняСашаКираНикитаСеменович умчались тайными тропками развозить по всему огромному городу армию мертвых.

С моста Степа видел лишь кишащую людьми реку, но не было слышно звука. Наверное, если бы Степа был еще живым, он поседел бы от тех криков, которые разносились сейчас над рекой: вопли о помощи и крики боли, детский плач. Степа подхватил ближайшего к себе утопающего, потом другого и потащил их на берег.

Когда Степа выбрался на берег, его схватил за руку один из его спутников, коренастый бритый мужчина в малиновом пиджаке и с толстой золотой цепью на шее. У мужчины не было затылка. Исходя из своего богатого опыта, Степа предположил, что ему его снесли битой в бурные девяностые.

– Братан, я это, по молодости в речном флоте служил. Я щас вон тот теплоход на середину реки отгоню.

Степа недоумевающе посмотрел на реку, потом на набережные. Он понял, что имеет в виду мужичок: самым безопасным местом для ищущих спасения был метромост.

– Мужики!

Мужичок в малиновом пиджачке кабанчиком затрусил к теплоходу, а Степа обернулся к своим соратникам.

– Идея простая. Живая цепь сверху метромоста до воды. Сейчас туда теплоход подгоним и будем вылавливать.

План этот был встречен его спутниками с энтузиазмом. Они побросали на набережной оружие и поплыли обратно к мосту. Через несколько минут Степа увидел, как ловко карабкаются мертвые по опорам моста и как умело свешиваются они потом вниз. Вряд ли в мирное время живой человек рискнул бы даже посмотреть на эту «подвесную лестницу», сплетенную из мертвых тел, но сейчас обессиленные утопающие плыли к теплоходу – как быстро справился с ним новый русский – наперегонки. Савелий вылавливал их из воды и отправлял на нос теплохода, где их принимали в свои холодные, но надежные руки жители Подмосковия.

Не прошло и десяти минут, как на метромосте появились первые люди. Кто-то побрел к станции, а кто-то остался стоять в безопасности и завороженно смотреть на пожар.

За спиной Степы что-то заскрежетало и залязгало. Он обернулся: в куче брошенного оружия копошился мальчишка в ветхой одежде. На вид ему было лет восемь, голова его криво торчала из плеч, очевидно, кто-то свернул ему шею, и именно так он попал в Подмосковие. Мальчишка завороженно перебирал оружие. Он нацепил на себя парадную саблю, которую бросил тут белогвардейский генерал, ушедший спасать москвичей на реку. Теперь мальчик примерялся к автомату Калашникова. Поскольку он был старше своего оружия лет на сто пятьдесят, он пока не разобрался, как именно из него стрелять.

– Эй, а ты чего не на реке?

– Не хочу, барин. Не хочу никого спасать, хочу сражаться!

Несмотря на определенный цинизм этого заявления, мальчишка звучал искренне. Да и к тому же, подумал Степа, он все равно умер, какая разница, сколько ему лет. Но одного его отпускать в город было странно.

– А звать тебя как?

– Васькой кличут. Мама Василием звала.

– Ну, Василий, не отставай. Может, пригодишься.

Степа повернулся спиной к реке и побежал в сторону горящей гостиницы «Украина». Сцена на реке показала ему главную уязвимость того плана, который они кое-как сформулировали на вече. Если его, конечно, вообще можно было назвать планом. Уязвимость его была, если задуматься, очевидной: ни Степа, ни его соратники не могли безучастно пройти мимо погибающих жителей города. Даже если это было необходимо для общего дела. Если же они будут спасать всех, погибнет город. Степа не выполнит свою миссию. Он ведь должен найти главного злодея, найти и остановить его, пока тот не сжег и Москву, и ее обитателей. Но как именно это сделать?

У подножия здания было светло как днем. Светло и тихо, только чудовищный огонь зловеще трещал, да вдалеке выли сирены. Степа подумал, что все, кто мог спастись из «Украины», давно спаслись и теперь или бегут по Кутузовскому, или идут по метромосту; и что Степа сейчас стоит не перед зданием, а перед невероятных размеров склепом. От этой дикой мысли его охватил ужас… Без людей здание стало братской могилой. Степа чувствовал, как оно умирает. Умирает не потому, что его изнутри разъедает огонь, а потому, что в нем не осталось больше живых людей.

Город – это люди.

Эта простая мысль неожиданно внесла абсолютную ясность в Степины расчеты. Город – это не дома. Не архитектуру и не наследие прошлого послала его спасти царевна. Что там говорил профессор: «Мы подсознание города». Но ведь он имел в виду не город в смысле дома, у домов не может быть ни сознания, ни подсознания, он имел в виду москвичей. Двенадцать с чем-то там миллионов человек, которые живут, радуются, страдают, рождаются и умирают. Именно их и должен был спасти Степа. Теперь это было очевидно. Вопрос только, как.

* * *

У Федеральной службы охраны не бывает непредвиденных ситуаций. За годы ее существования все сценарии просчитаны, все ЧП предусмотрены, и реакция на них отработана годами бесконечных интенсивных тренировок. Сотрудники ФСО теоретически готовы к любой внештатной ситуации и знают, ну или должны знать, как на нее реагировать. Когда загорелся город, сигнал поступил на центральный пункт ФСО в Кремле, и о нем сразу же было доложено начальнику личной охраны. Объект как раз в это время работал с документами. Значение этой формулировки точно никто из сотрудников не понимал, вообще-то ее не использовали со времен позднего Ельцина, но последнее время люди из ближайшего окружения нет-нет да и вворачивали в разговор это самое «работает с документами». И многозначительно подмигивали.

Объект был срочно взят под усиленную охрану, и необходимо было принять решение об эвакуации. Вывозить объект через город не представлялось возможным, это было очевидно. Кто-то из младших сбегал и посмотрел на Манежную с Кремлевской стены. Кремль в буквальном смысле слова окружало море огня: пылало здание ИСАА, горел Манеж, охвачено огнем было здание Госдумы и за ним угадывались очертания горящего Большого. По тем же причинам невозможна была и эвакуация по воздуху – вертолеты просто не смогут опуститься и уж тем более потом взлететь над пожаром такого масштаба.

Но непредвиденных ситуаций у ФСО не бывает, поэтому генерал Синицын, ответственный за охрану первого лица, доложил руководителю, что на этот случай предусмотрен план отхода под землей. Несколькими годами ранее по требованию Первого лица под Кремлем была в срочном порядке модифицирована созданная еще при Сталине система подземных ходов, а также проложен еще один, новый, в здание отеля «Балчуг» на другой стороне Москвы-реки. Тоннель начинался под четырнадцатым корпусом Кремля. Попасть к нему можно было на том самом знаменитом «брежневском» лифте, сконструированном для впавшего в маразм генсека, чтобы его можно было на электромобилях по тоннелям между кремлевскими корпусами транспортировать. С подземного этажа можно было попасть – разумеется введя секретный код, – в новый сверхсовременный тоннель. Чтобы его проложить, из Германии был выписан лучший проходческий щит, а оборудование тоннеля доверили швейцарским специалистам, которые раньше много работали в Ливии и которых рекомендовал – при жизни – сам полковник Каддафи.

Тоннель шел на безопасной глубине под Москвой-рекой и заканчивался в фальшивом номере отеля «Балчуг», в просторной комнате со спецсвязью, куда из отеля не вела ни одна дверь. Зато оттуда можно было быстро на специальном лифте спустить «объект» на парковку, загрузить в резервный лимузин и эвакуировать в безопасное место.

С точки зрения Синицына, сейчас эвакуация по тоннелю была лучшим вариантом. Выйдя из просторного лифта, группа офицеров ФСО взяла в плотное кольцо Первое лицо государства и быстрым шагом направилась в тоннель. Синицын шел последним и, оглядываясь по сторонам, был вынужден отметить, что тоннель действительно вышел на славу.

Признавать это ему было неприятно. Ответственным за строительство тоннеля был его конкурент и недоброжелатель подполковник Пирожков, который медленно, но верно поднимался по карьерной лестнице туда, где Синицын его видеть категорически не желал. Но тут Пирожков выступил молодцом, этого нельзя было не признать, подумал генерал, шагая по прохладному, хорошо вентилируемому тоннелю. И чего бы там разные недоброжелатели не придумывали, толк в своем деле этот самодовольный мудак знает.

А недоброжелатели «придумывали» многое. Не далее чем неделю назад ФБК выпустило расследование о движимости и недвижимости подполковника Пирожкова, который неожиданно оказался владельцем новенького особняка в ста метрах от резиденции премьер-министра. Съемками его дворца в ФБК гордились особенно – все-таки не каждый день вот так ловишь целого начальника одной из самых важных спецслужб страны. Подполковник Пирожков, как с удовлетворением вспоминал Синицын, был расследованием страшно недоволен.

Но чего не знали сотрудники ФБК и о чем даже подозревать не мог генерал Синицын, так это о происхождении найденного особняка. Подполковник Пирожков давно хотел переехать поближе к начальству, но ФСО не ФСБ, и особенно разгуляться было негде, пока ему не поручили стройку. Предприимчивый подполковник нашел способы своровать отовсюду, но главным своим достижением он считал кражу существенной суммы в евро с поставок армированного железобетона, который должен быть укрепить конструкцию тоннеля и предотвратить протечки. Речь шла о сущей мелочи: сделать защитную прослойку на пятьдесят миллиметров тоньше, чем было запланировано. Но «сэкономленных» средств хватило Пирожкову на осуществление давней мечты.

Когда группа генерала Синицына шла по тоннелю, как раз сработала бомба в отеле «Балчуг», и сэкономленные миллиметры, которые на бумаге казались делом пустячным, неожиданно оказались критически важными. Давление воды, помноженное на жар пожара, сделало свое дело. В перекрытиях появилась трещинка. Сначала маленькая, потом побольше, и когда первая капля упала на нос генерала Синицына, то было уже поздно.

* * *

Кто-то настойчиво дергал Степу за рукав. Он обернулся: Васька-таки нацепил на себя саблю, но от автомата отказался, выбрав себе исправный наган в потертой кожаной кобуре. В сочетании все это выглядело несколько дико, как будто ребенок из начала XIX века решил поиграть в красноармейца. Буденновки только не хватало.

Васька продолжал настойчиво дергать Степин рукав:

– Дядь, ну ты чего стоишь, чего делать-то будем? Дядь?

Степа задумался.

– Ты быстрый? Город хорошо знаешь?

Васька замялся.

– Ну, пока не помер, знал как свои пять пальцев, но давно ж это было…

Возразить Степе было нечего, но, с другой стороны, выбора он тоже не видел.

– Стой тут, жди меня. Я быстро.

Степа повернулся к зданию гостиницы. Пока он стоял и смотрел на пожар, он наметил себе путь наверх. Где-то огонь догорел, куда-то он, кажется, даже еще не дошел, Степа примерно понимал, как ему добраться до крыши. «До звезды» – это выражение Степа знал хорошо, потому что однажды расследовал дело об убийстве руфера, который «хотел первым собрать все звезды». А соперник его не хотел этого допустить. Ну вот теперь свою первую звезду возьмет сам Степа.

– Дя-я-ядь?

Но Степа уже бежал. Он ловко оббегал горящие окна, а где было невозможно, бежал напролом. Ему нужно было добраться до самого верха, чтобы как можно дальше увидеть город. В голове его постепенно созрел новый план. Сидя на «звезде», он видел, что огонь охватил почти весь исторический центр. Если Степина догадка была верна, то зажигательные бомбы, заложенные нежитями, будут взрываться концентрическими кругами от центра к окраинам.

То есть так же, как рос и развивался сам город. А раз так…

Степа прыгнул вниз. Не долетев чуть-чуть до земли, ухватился за тень и ловко приземлился рядом с оторопевшим Васькой.

– Найди всех, кого знаешь. Найди и передай им: мы не спасем центр, мы опоздали, но мы можем спасти город.

Васька слушал Степу с таким выражением лица, что Степа решил для верности еще раз повторить все свои инструкции. Даже после второго раза он не был до конца уверен в надежности мальчишки, но другого выбора у него не было. А инструкции его были простыми.

– Мы не спасем центр, надо спасать окраины. Спасать все районы, до которых еще не добрался огонь. Спасать Митино, Гольяново, Чертаново, спасать Черемушки и Бутово, Марьино и Галыгино, Измайлово и Отрадное!

Васька не знал таких названий, при его жизни Москва была значительно меньше, и этих районов либо совсем не было, либо это были дальние деревни. Однако будучи старательным мальчиком, он внимательно слушал, мотал на ус и молился святителю Алексею, чтобы не забыть мудреные слова Степана.

– Главное, не забудь, надо найти бомбы, вот что самое важное!

– А потом чего? Ну найдем мы бомбы, а дальше с ними что делать?

Дельное замечание. Степа не подумал об этом. Его расчет был простым: нежити и жители Подмосковия ходили по городу одними и теми же тайными тропками, и уж если кто-то может найти бомбы, то это именно они. Но вот что делать дальше… И тут Степу осенило.

– В Подмосковии не работает электроника! Мне объяснял Оракул! А значит, бомбы не смогут взорваться! Тащите их туда!

Васька закивал.

– Ну, я побег?

– Беги!

Глядя вслед убегающему Ваське, Степа надеялся, что недостаток знаний мальчишка все-таки компенсирует своей кипучей энергией, если что и перепутает, то кто-нибудь из старших авось догадается. Или нет. Опять этот вечный раздражающий «авось». Но теперь это уже не его проблема, у него есть другая задача.

* * *

Проводив Степу и его отряд, царевна осталась в одиночестве стоять на перроне разоренного вокзала. Она вдруг отчетливо поняла, что Степа не справится. Не потому, что он плох, а просто угроза городу была настолько грандиозной, а силы противника настолько превосходящими, что группа смельчаков могла разве что героически погибнуть, но никак не спасти ситуацию. Этого допустить она, конечно, не могла.

Царевна пошла обратно к собору. Точнее, она собиралась туда пойти, но, выйдя из вокзала, увидела, что улицы Подмосковия пустеют на глазах. Без всяких просьб его обитатели сами решили прийти ему на помощь. По одному, по двое, по трое, пешком и на лошадях, с оружием и без, жители Подмосковия просачивались сквозь свои потайные ходы и двери наверх, туда, где погибал их город. Хутулун решительно направилась наверх – она не могла бросить свой город.

Те, кто умел воевать и мог держать оружие, помогут пожарным выбраться из осады. Хотя, справедливости ради, после паники первых минут многие из пожарных и сами стали отбивать атаки нежитей, а другим пришла на помощь полиция. Те, кто воевать не умел или уже не мог, помогали с эвакуацией, обходя дома и выводя людей из огня. Совсем скоро улицы города наполнили толпы удивленных, даже шокированных, но вполне живых людей, между которыми сновали туда-сюда удивительные и неожиданные обитатели Подмосковия.

Из всех защитников города, не взявших в ту ночь в руки оружия, особенно выделялись двое: Прасковья и ее нечаянный верный помощник Евгений Сергеевич. Пожилой коммунист к своей смерти отнесся предельно отрицательно и долго не мог найти себе покоя, кажется, только в 2013 году перестал донимать обитателей Подмосковия своими жалобами и оставил бесплодные попытки «выбраться на поверхность». На смену отрицанию пришла тоска, и от самоубийства Евгения Сергеевича (можно просто Женя) спасла Прасковья. Она схватила его за рукав, когда он хотел шагнуть в пропасть под Лубянским замком.

Они подружились. Женя рассказывал Прасковье о том, чем жил город после похорон Сталина, как изменилась Москва, он рассказывал ей о мире, который она никогда не видела, и пока рассказывал, понял про себя очень важную вещь. Он не тосковал по Советской власти, коммунизм не имел ни малейшего отношения к его душевным терзаниям, он скучал по уютному миру, в котором он был маленьким мальчиком, любимым сыном своих родителей. И понимание это произвело в Евгении Сергеевиче такие грандиозные внутренние перемены, что он вновь расстроился из-за своей смерти. Жить бы и жить. Они стали неразлейвода, и Евгений Сергеевич сопроводил Прасковью наверх, когда от старости и болезней там, в Москве, умирал ее сын Миша. Они стояли за окном квартиры на балконе и смотрели на то, как вся большая семья собралась у постели умирающего. А перед самой смертью он увидел маму и улыбнулся. И Прасковья была счастлива.

Вот и в эту ночь они вместе спасали тех, кого можно было спасти.

Прасковья все понимала про толпу, и когда они поднялись в одном из спальных районов города, то ее Женя принес ей мегафон, и спокойным, немного строгим голосом Прасковья направляла испуганных москвичей туда, где огонь не достанет их. Вместе они спасли тысячи жизней. И время их закончилось одновременно.

В ту ночь наверху никто не удивлялся причудливому виду обитателей Подмосковия, никто их ни о чем не спрашивал. Как звери, которые на время пожара забывают о своих ролях охотников и хищников, жители Москвы перед лицом беды неожиданно решили показать себя с лучшей стороны.

* * *

Отправив Ваську с заданием, Степа и сам побежал. Ему казалось, что времени на исполнение его задания осталось совсем мало. Он схватился за тень от метромоста, в два счета перебрался через реку и бросился в сторону Садового кольца.

От бега шарф, закрывавший нижнюю половину лица, размотался, но Степа думал, что сейчас на него вряд ли кто-то обратит внимание. Улицы были заполнены людьми, которые пытались спастись от огня. В начале пожара кто-то решил убежать от огня на машине, но удавалось это далеко не всем, так что сейчас Степа был вынужден пробираться через заваленную искореженными в ДТП автомобилями улицу, между которыми бежали в разные стороны обезумевшие от ужаса люди. Источников пожара было так много, что никто из успевших выбраться из домов москвичей не понимал, где искать спасения. Степа выбежал на Садовое кольцо и замер.

Наверное, так выглядит ад. Точнее, Степа знал, как выглядит ад лично для него, но для всех остальных геенна огненная, в которой плач и скрежет зубов, должна была выглядеть примерно так.

Садовое кольцо превратилось в огненную пустыню. По обе стороны широкой улицы горели дома. Горело здание американского посольства, горел мрачный жилой дом напротив, модный торговый центр, над ними горела чудовищным алым пламенем высотка на Баррикадной. На Степиных глазах перекрытия верхних этажей не выдержали, и шпиль рухнул в облаке искр куда-то вправо, в сторону метро.

Воздух в пространстве между горящими домами раскалился до того, что у брошенных посредине улицы машин начала лопаться краска, и многие из них начали загораться. Если бы Степа был еще жив, пробраться через эту улицу было бы для него невозможной задачей, но, к счастью, он вовремя умер. За дымом и пламенем Садового он видел высившийся далеко впереди «зиккурат». Ему надо добраться до него, а дальше – разберемся.

Он, не останавливаясь, бежал вперед и на пересечении Баррикадной и Садового врезался во льва. Лев в буквальном смысле слова вынырнул из огня и дыма и кинулся Степе под ноги. Секунду они смотрели друг на друга: два существа, которые никогда бы в других обстоятельствах не могли встретиться, а потом каждый бросился бежать дальше. Степа бежал к «зиккурату», а лев – лев просто бежал. Он был еще совсем юным, он родился в зоопарке, и жизнь его к подобным испытаниям не готовила. Кто-то из сотрудников зоопарка, спасаясь, открыл ему клетку, и лев – его звали Сима – побежал. «Огонь» равно «бежать». Тут не было вариантов и неправильных ответов. Но куда именно бежать? Куда бы ни повернул Сима, всюду его встречал жар и едкий дым, и поэтому он в ужасе и отчаянии бежал просто наугад. Куда глядели его львиные глаза.

Он не придал никакого значения столкновению со Степой и просто бежал дальше, пока не нашел себе убежище в дворницкой дома № 4 на улице Спиридоновка. Там прятался дворник, но они со львом решили – и это был выдающийся пример невербальной коммуникации, – что разберутся с тем, кто кого будет есть, после пожара. Лев улегся на пол и поплотнее прижался к дворнику. А дрожащий дворник гладил его густую подпаленную шерстку и говорил ему, что все будет хорошо. Обязательно будет.

* * *

С появлением в городе Степы и его помощников пожар Москвы постепенно превратился в «битву за Москву». У пожарной части на проезде Серпа и Молота бой шел уже пятнадцать минут. Пожарные укрылись в здании, а снаружи военные из близлежащей части Росгвардии отчаянно проигрывали бой нежитям. Последний уцелевший военный укрылся за брошенным автобусом и остервенело отстреливался.

Неожиданно раздались крики, и к зданию части подскакали трое всадников. На их стороне был эффект неожиданности, и у группы нежитей, сосредоточившейся на стрельбе по последнему солдатику, не было никаких шансов.

– Выезжайте, выезжайте, мы прикроем!

Польский крылатый гусар в потемневших от времени доспехах ожесточенно махал рукой вылезшему из укрытия пожарному. Пожарный давно перестал понимать, что происходит вокруг, и как любой человек, оказавшийся в стрессовой ситуации, он перестал думать и подчинился своим инстинктам. Инстинктам, привитым ему и его товарищам годами тренировок. Сначала потушить пожар, а потом уже обсуждать накопившиеся вопросы.

Одна за другой пожарные машины стали выезжать из ворот части. Уцелевший солдатик выглянул из своего укрытия, чтобы получше рассмотреть своих спасителей. Кроме крылатого гусара в разъезде, который пришел ему на помощь, был коренастый азиат в меховой шапочке и рыжеволосый мальчишка в буденновке. Но это было не самое необычное. Бог с ней, с одеждой и оружием, оно как раз было максимально современным, все трое очевидно были мертвы. Так же как и их лошади… Раны, смертельные раны, можно было разглядеть на телах всех участников развернувшегося у входа в пожарную часть боя. Солдатик хотел окликнуть всадников, может быть, все-таки что-то спросить, но они, не дождавшись, галопом мчались через сквер к Яузе.

В то же время недалеко, в Сокольниках, шел бой за самую старую сохранившуюся пожарную часть Москвы: ПЧ № 12, также известную как Сокольнический дом с каланчой. Хотя назвать происходящее боем было бы некоторым преувеличением. Последние двадцать минут пожарные были заперты в части, не смея показаться наружу. Засевшие с другой стороны улицы нежити поливали старенький дом шквальным огнем.

– Связи нет, связи нет! Никакой!

Начальник ПЧ № 12 Олег Волков кричал то ли на своих подчиненных, то ли на телефон в руке, превратившийся в кусок бессмысленного пластика. Пожарные умеют тушить огонь, но как поступать, когда твою часть осаждают вооруженные враги? Этому никого из присутствующих не учили.

Волков знал, что вверенной ему для руководства части больше ста лет, он даже достаточно знал истории этого легендарного дома, чтобы развлекать иногда экскурсии школьников интересными анекдотами. Вот тут, например, прятался однажды Ленин, а на каланче еще сто лет назад стоял часовой и высматривал пожары. Сейчас, разумеется, мысли его были заняты совсем другим. А зря. Благодаря богатой истории ПЧ № 12 прочно ушла корнями в Подмосковие, и, в отличие от других частей, здесь помощь пожарным пришла не снаружи, а изнутри.

Позднее майор Волков готов был поклясться перед свидетелями, что он не знает, откуда в его кабинете появились два вооруженных мужика. Как будто каменная стена выплюнула их: вот их нет, а вот они есть. Очень настоящие. Один пухленький, в старом костюме и с лицом утопленника, другой – коренастый мужик с бородой лопатой, в подвязанной рубахе и лаптях. Из уха у мужика торчало сапожное шило. Не было их тут секунду назад!

– Товарищ, в сторону отойдите, не загораживайте проход. В сторону давайте!

Подчиняясь властному голосу полного мужчины, Волков робко отошел, выпуская Вадима Семеновича и палача Мирона из своего кабинета. Вадим Семенович волок за собой пулемет, в котором Волков опознал легендарное оружие Гражданской войны – пулемет «максим». Мужик в лаптях легко нес на плече РПГ. Через плечо у него была перекинута холщовая сумка, в ней Волков разглядел несколько снарядов. Выйдя в коридор, мужик направился к лестнице, ведущей на вершину каланчи.

Прошло несколько минут, и с улицы сначала послышались взрывы, а потом стрекот пулемета. Воцарилась тишина.

В кабинет к Волкову снова заглянул пухлый мужчина со страшным лицом:

– Все, товарищ, можете работать. Никто вас больше не задерживает.

И через минуту из ворот пожарной части выехали четыре автомобиля, чья помощь так нужна была сейчас городу.

Где-то в районе Третьего кольца пожарные машины были вынуждены притормозить – здесь дорогу перегородил перевернувшийся грузовик, за которым укрылись странные люди в черном. Пожарные не знали слова «нежити», и в темноте нападавшие казались им людьми. Но тут на помощь им пришел слон. Пока его наездники – Мухаммед и друг его Савелий, погибший от рук воинов Тохтамыша, – справились с группой нежитей, слон сдвинул грузовик и освободил дорогу.

Водитель пожарной машины не удивлялся. У него на это не было душевных сил. Он помахал слону рукой и нажал на газ.

* * *

Степа почти добежал до «зиккурата». Садовое утонуло в дыму, и громада небоскреба была для него единственным ориентиром. Он на секунду остановился, услышав непривычный шум. В небе над городом показался гигантский самолет. Степа не очень разбирался в авиации, но легко догадался, что видит пожарный самолет, который попробует потушить ад вокруг него.

Самолет снижался, он шел уже на предельно низкой высоте, почти на уровне последних этажей высоких домов. И тут Степа увидел нежитей.

Они карабкались по стенам высокого дома – проворно и ловко, как обезьяны, они выбрались на крышу, и когда самолет приблизился, то прыгнули. Вся стая облепила блестящее тело самолета. Самый крупный нежить нырнул в двигатель, который моментально загорелся и перестал работать, другие бросились разбивать окно кабины пилота, один за другим исчезая внутри. Самолет накренился сначала в одну, потом в другую сторону, а потом неожиданно клюнул носом и рухнул на город. Волна пыли и обломков прокатилась по Садовому. Степа бросился бежать изо всех сил.

* * *

Фомич ходил по своей церквушке как тигр по клетке. Отец Мафусаил, который усилиями Лизы был в полуразобранном состоянии, следил за ним и пару раз даже открывал рот, чтобы что-то сказать, но потом закрывал его снова и продолжал следить за метаниями старого дезертира.

– Все побежали, все герои! Герои они, видите ли!

Фомич пнул ногой тяжелый подсвечник, и свечи разлетелись по каменному полу. Резкий звук, кажется, вывел его из истерического состояния. Фомич сел на пол и обхватил голову руками.

– А ты, ты чего молчишь, отец Мафусаил? Тебе ведь всегда есть что сказать?

– Ты знаешь, что я скажу.

Фомич горько сплюнул и полез в карман ватника за махоркой.

– Знаю.

Несколько минут прошли в тягостном молчании. С самокруткой у Фомича не складывалось никак, и в итоге он со злобой высыпал махорку на пол церкви и снова встал.

– Я вот всю жизнь боюсь. Всю жизнь не хочу умирать. Когда мальчишкой был, не хотел, чтобы меня в Гражданскую зарубили. Тогда никто особенно не смотрел, кого рубят. Боялся. Потом бандиты пришли – тоже все село в страхе держали. Потом на войну меня забрали…

Отец Мафусаил слушал Фомича. Он знал эту речь, старик заводил ее за десятилетия знакомства не один раз.

– И все время я боялся. А почему? Что такого страшного в смерти? Никогда у меня жизни хорошей не было. Ни единого дня, чтобы ел досыта или пил или чтобы слово мне кто хорошее сказал. Никогда в жизни счастья не видал, а умирать все равно страшно.

Фомич обернулся и посмотрел на отца Мафусаила.

– Знаешь что, товарищ…

Но тут Фомич, видимо, решил, что словарный запас его недостаточно богат, чтобы объяснить пришедшую ему в голову мысль. Он в несколько шагов пересек церковь и начал ожесточенно разбирать кладку вокруг отца Мафусаила.

– Поможешь мне. Нечего тебе за стеной отсиживаться, засиделся.

Отец Мафусаил не стал возражать, и когда Фомич освободил ему руки, то стал даже помогать.

– И чего теперь? – спросил освобожденный священник, с любопытством оглядывая церковь. Он был примерно на голову ниже Фомича, но зато шире в плечах и мускулистее.

– А теперь будем фрица будить. У меня дело к нему есть.

И Фомич решительно направился к самолету.

* * *

Мертвому было страшно, и от страха он все сильнее и сильнее нажимал на газ, заставляя свой дорогой и очень мощный автомобиль ехать быстрее и быстрее. Город горел. То тут, то там в воздух взмывали столбы огня. Несмотря на то что Мертвый гнал строго по центру Садового, умело объезжая то по соседнему ряду, то по встречке остановившиеся машины, то и дело в его автомобиль попадали осколки камня от взрывающихся домов. Он был почти рядом, когда полыхнул театр кукол, а за ним как карточный домик сложилось здание ГАИ. Машину Мертвого окатило облаком пыли и битого стекла, машина дернулась – переднее колесо налетело на кусок раскаленной арматуры. Мертвый вывернул руль вправо, пытаясь увести машину на пустой тротуар, и резко нажал на тормоз.

Теперь Антону и Лизе уже не надо было угрожать, чтобы они не шевелились: оба вцепились в Мертвого как в свою последнюю надежду. Сквозь пыль, дым и невероятный жар все трое бросились вперед, туда, где виднелся стеклянный холл «зиккурата».

* * *

Степа точно знал, куда ему бежать – в гигантский дом на Садовом. Степе он был хорошо знаком, «зиккурат» стоял совсем рядом с Петровкой, и он регулярно проходил мимо него. Сам бы он никогда не назвал здание «зиккуратом», в его словаре такого слова не значилось, и гордость Игоря Валерьевича для Степана была всего лишь «гигантской каменной херней».

Степа окончательно освоился в роли Тени: теперь путешествовать между тенями – в одну нырнул и из другой вынырнул – и использовать свои новые способности для него казалось таким же естественным делом, как когда-то дышать. Где-то он бежал по асфальту, где-то перемещался между тенями, и расстояние от Баррикадной до Тверской он преодолел меньше чем за минуту. Добежав до выезда из тоннеля, Степа остановился: Оракул не сказал, где именно ему искать Воробьева. Здание большое, куда теперь? Инстинкт и сотни просмотренных второсортных фильмов подсказывали Степе, что злодей всегда живет на последнем этаже. Но когда речь идет о судьбе города, стоит ли доверять кинематографическим штампам?

Повсюду вокруг Степы бежали люди. Садовое заполнялось толпами испуганных москвичей, пытавшихся спастись из горящих домов. И Степа увидел, что между ними снуют знакомые ему фигуры – жители Подмосковия. Причудливые и пугающие, они звали людей, направляли их и вели туда, где еще можно было скрыться от огня, – к метро. Степа побежал вдоль людского потока в сторону своей цели и увидел, как в «зиккурат» вбежал Мертвый с Антоном и Лизой. Вот и ответ на Степин вопрос – Мертвый точно знает, где его хозяин.

* * *

Когда Мертвый с Антоном и Лизой забежали внутрь, дорогая шумоизоляция здания немного приглушила гул пожара за окнами. Холл был пуст. Мертвый знал, что по регламенту здесь всегда должны находиться двое охранников, еще пятеро патрулировали здание от парковки до самых верхних этажей. Но здесь никого не было – вместе с неудачно задержавшимися на работе сотрудниками охрана сбежала из «зиккурата» при первых признаках опасности.

Мертвый, Антон и Лиза пересекли просторное помещение и подошли к почти незаметной двери личного лифта Игоря Валерьевича. Как и положено большому руководителю, товарищ Воробьев не ездил вместе с сотрудниками. У его лифта было всего три остановки: парковка – для ежедневного пользования, холл – чтобы иногда встречать особо важных гостей. И, конечно, его пентхаус. Мертвый приложил карточку-пропуск к ридеру, и лифт бесшумно распахнулся. Когда он тронулся, Лизе показалось, что она взлетает на самолете – она испытала то тянущее чувство в самом низу живота, которое обычно испытывают, когда несущий вас огромный лайнер отрывается от полосы и начинает полет. Лифт был скоростным, чтобы, не дай бог, большой руководитель не потратил лишней секунды своего драгоценного времени впустую. Он доставил пассажиров к месту назначения за несколько секунд, но как только двери бесшумно открылись на последнем этаже, здание потряс взрыв.

* * *

План Игоря Валерьевича не предусматривал пожара в его любимом «зиккурате». Напротив, он собирался отсюда безопасно наблюдать за происходящим и, лишь удостоверившись в том, что все прошло удачно, покинуть офис на вертолете. Бомба в его здании, которую нежити заложили самостоятельно, была идеей Гостя. И он, сидя на самой вершине «зиккурата», чувствовал, как все здание ходит ходуном от чудовищного взрыва, как поднимается снизу вверх ударная волна и идущая за ней стена огня. Гостю было все равно, до него ни волна, ни огонь не дойдут, а ему сейчас важнее всего было быть именно здесь.

Гостем это существо называл Игорь Валерьевич. Найденное им слово было его неосознанным компромиссом с собственным разумом: как серьезный человек, он не верил в сказки и сверхъестественных существ, поэтому, однажды столкнувшись с таким, был вынужден придумать хотя бы какое-то понятное определение. «Гость» звучало достаточно нейтрально. Но на самом деле существо, устроившееся сейчас на вершине небоскреба, называло себя иначе: если Хутулун была царевной Подмосковия, то он был царем. Царем нежитей, воплощением пластмассового мира перестроенных домов, королем замурованных душ и изуродованных каменных тел. Царь медлил и смотрел на город. Его не интересовал пожар как таковой, он не наслаждался его видом и не упивался собственным успехом. Как зверь, он впитывал запах гари, который означал для него свободу. Каждый новодел, уничтожаемый пожаром, делал его капельку свободнее, чуть-чуть, но заглушал бесконечный нескончаемый крик в его душе и делал его боль чуть менее острой. А когда город сгорит целиком, крик этот стихнет навсегда, и он будет свободен.

Царь нежитей втянул широкими плоскими ноздрями ночную гарь еще раз и стал медленно сползать со шпиля здания на крышу. Удостоверившись, что все идет как надо, он хотел поговорить со своим человеком. В последний раз.

* * *

Командир воздушного судна, летчик МЧС, опытный пожарный, налетавший больше нескольких тысяч часов, Сергей Семенович Козловский напряженно смотрел в окно, стараясь держать самолет БПЕ-200ЧС ровно. События последнего часа слились для Сергея Семеновича в какой-то бесконечный тяжелый кошмар. Срочный подъем, приказ вылетать в Москву. Само по себе это указание было абсурдно – самолеты не тушат пожары в городах, это так не работает. Потом обрывочные сведения, которые они слышали с земли, – город горит практически весь, в городе стрельба, жертв больше сотни тысяч…

Им было велено начать тушить центр Москвы, наиболее пострадавший от пожара. Кроме того – и вот это его, честно сказать, волновало больше всего, – буквально пятнадцать минут назад разбился при необъяснимых обстоятельствах второй БПЕ-200ЧС, который взлетал непосредственно перед ними.

Когда они еще только подлетали к Москве, борт стало сильно трясти – пожары создавали невероятно сильный поток теплого воздуха, который поднимался и смешивался с холодным воздухом в облаках. Теперь ему с напарником Алимом приходилось уделять все внимание тому, чтобы машина просто шла ровно.

Сергей Семенович опустил самолет ниже облаков – они уже пролетели границу города, и надо было снижаться. Он посмотрел вниз и ахнул.

– Еб вашу мать, какой пиздец…

Алим удивленно взглянул на старшего – на его памяти Сергей Семенович ругался матом один раз, да и то в ситуации, когда не выругался бы только святой: на базе один из коллег, сдавая задним ходом с парковки, переехал ему ногу. Он тоже посмотрел на город и присвистнул.

Центр Москвы пылал. Несмотря на глубокую ночь, как прикинул Алим, видимость над городом была не хуже, чем в яркий солнечный полдень.

С момента взлета они не перекинулись, кажется, ни единым словом. Только сосредоточенно вели машину: взлет, полет на водохранилище, забор воды, взлет в Москву. Но сейчас Алиму остро захотелось простого человеческого общения, уж слишком вид из самолета был похож на конец света.

– Сергей Семенович, как же так вышло-то? Как мы это все тушить будем?

Вопрос был далеко не праздный. БПЕ-200 используется исключительно для тушения очагов возгорания вне городов. Горящая нефть, лесные пожары – это да, это самое оно, но сбросить двенадцать тонн воды с малой высоты на скорости двести километров в час на место, где стоят дома и живут люди… Последствия такого пожаротушения могут быть страшнее самого пожара. Начиная от разрушения домов и заканчивая человеческими жертвами.

Сергей Семенович не очень понимал, что ответить. Судя по тому, что он видел внизу, его начальство исходило из понятной гипотезы: живых в эпицентре пожара не осталось, так что самое важное – предотвратить его дальнейшее распространение.

– Как обычно тушили, так и сегодня будем… Ну а какие у нас еще варианты?

Он ответил Алиму излишне сердито, но ничего. Он потом извинится.

Сергей Семенович еще раз напряженно выглянул в окно. В целях безопасности им было велено лететь выше, чем разбившийся борт, но выше для самолета пожаротушения – все равно довольно низко. Из окна обоим пилотам прекрасно был виден горящий город, хотя все их внимание было полностью сосредоточено на управлении самолетом. Многоэтажные здания, огонь, что может быть опаснее?..

– Что за чертовщина!

Алим резко повернулся на голос КВС и посмотрел в окно: из-за реки в их сторону летел самолет. Даже на большом расстоянии было понятно, что старый.

– У него на крыльях свастика! Я знаю эту модель, это «Хенкель»! На таких в войну немцы летали…

Сергей Семенович был готов поверить, что конкретно этот «Хенкель» войну точно прошел. Самолет был старый, весь в дырах, стекло защитного купола пробито и… Он даже отпустил штурвал и протер глаза. За сдвоенным пулеметом сидел старик в советской форме. Он приветливо помахал пилотам рукой.

Уве уверенно вел самолет над горящим городом. Он посмотрел вниз и тут же подумал, что сейчас им бы очень гордилась мама, сейчас он поможет спасти тот город, который когда-то бомбил. В этом было что-то очень правильное, и Уве почувствовал радость и благодарность Фомичу с отцом Мафусаилом за то, что ему дали такую возможность.

Что-то стукнуло о дно пожарного самолета. Сергей Семенович глянул на доску приборов, и в тот же момент в ухе у него грубо и хрипло закричала рация:

– Подымай, подымай свое корыто выше, тебя иначе на землю утянут!

Стук усилился. Как будто по корпусу самолета кто-то бежал. Не дожидаясь, пока вмешается командир, Алим сам потянул штурвал, поднимая самолет выше.

* * *

Взрыв застал Степу врасплох, он только добежал до дверей здания, когда земля заходила ходуном у него под ногами. Инстинктивно он подпрыгнул, но ближайшая тень оказалась слишком низко, и он побежал, стараясь обогнать неумолимо накатывавшую на него волну взрыва. Он бежал по «зиккурату» вверх сквозь дождь из бьющегося стекла. Обогнать ударную волну, идущую со скоростью двадцать четыре километра в секунду, даже для супергероя – дело непростое: Степа на мгновение остановился, дав волне пройти сквозь него, и юркнул в разбитое стекло прежде, чем до него докатилась стена огня.

Он оказался в обычном офисном помещении – перегородки, скучные столы, одинаковые компьютеры и пустой кулер в углу. Кое-где на перегородке на уровне глаз сидящего сотрудника были пришпилены открытки или фотографии детей, на каких-то столах стояли забытые чашки, где-то валялся недоеденный бутерброд из автомата. Секунду спустя взрывная волна смела хлипкий офисный быт, и комната наполнилась дымом и огнем. Но за эту секунду Степа успел выскользнуть в коридор и на лестничную клетку. После взрыва особых сомнений у него не оставалось – наверх было единственной опцией, потому что никого живого внизу он точно не найдет.

* * *

Игорь Валерьевич сидел за шикарным столом и смотрел на дверь. Он специально сел спиной к окну, чтобы не видеть пожара. Ему казалось, что эта поза как-то подчеркивает не только значимость исторического момента, но и его особую роль – крутые мужики не смотрят на взрывы. Но когда здание потряс взрыв, комната содрогнулась так, что дорогое кресло Игоря Валерьевича отлетело к противоположной стороне комнаты вместе с ним. Выбравшись из-под тяжелой мебели, он стоял на четвереньках и пытался отдышаться. Лицо его побагровело от страха и возмущения.

Дверь со стуком распахнулась, и Игорь Валерьевич дернулся от неожиданности, больно ударившись локтем о ножку поваленного кресла.

Первыми в кабинет вбежали Лиза и Антон. Они сделали несколько шагов и замерли в нерешительности. И дело было даже не в том, что ни Антон, ни уж тем более Лиза не понимали, что именно им надо делать. Нет. Уж больно страшный и величественный вид открывался из окна, в которое только что гордо отказывался смотреть хозяин кабинета.

Лиза робко шагнула к окну, чтобы получше рассмотреть пылающий город. Она услышала страшный рев мотора, и довольно низко – значительно ниже, чем вообще положено летать самолетам, – над небоскребом пролетел странный гигантский самолет, преследуемый самолетиком поменьше. Лиза дернулась подойти еще ближе, но ее схватил за руку Антон – комната тихо вибрировала, треск разгорающегося пожара становился с каждым мгновением все громче, и Антону показалось небезопасным подходить к большому панорамному окну.

Игорь Валерьевич все еще не оправился от унизительного падения. Лишний вес и отсутствие регулярного спорта дали о себе знать – он никак не мог подняться и тихо сипел, стоя на четвереньках.

Мертвый вошел сразу же за Антоном и Лизой и тоже замер. Он оглядел привычную ему комнату. Зафиксировал для себя вид из окна. Удивился пролетевшим самолетам. Оценил, что Антон и Лиза никуда не могут сбежать. И лишь после этого, убедившись в том, что пространство под его контролем, повернулся к начальнику. Он быстро подошел к Игорю Валерьевичу, бережно поднял его, взяв за руку повыше локтя. Подкатил кресло на прежнее место. Его движения и поступки были инстинктивными. Мертвый пока не понимал, как дальше будут строиться его отношения с руководителем, события последних минут дали ему много новых поводов для размышления. Но пока прежние мысли и годы практики и заботы об Игоре Валерьевиче взяли верх.

Игорь Валерьевич немного помотал головой, пытаясь поймать ощущение равновесия. Пришедший в себя Воробьев быстрым и уверенным шагом пересек кабинет и сел за стол. Повернувшись снова спиной к окну, он хрустнул костяшками, как бы разминаясь, и так же, не говоря ни слова, оглядел вошедших. Внимательно посмотрел на Лизу, растрепанную и в саже, как бы внутренне рисуя себе ее портрет для дальнейшего самостоятельного изучения. Мельком глянул на Антона и остановил свой взгляд на Мертвом. Нельзя сказать, чтобы Игорь Валерьевич любил своего сотрудника, но какую-то симпатию он к нему, пожалуй, испытывал. Все-таки они давно вместе. Вот и сейчас он смотрел на Мертвого выжидающе – ему было важно, как отреагирует его сотрудник, станет ли он в этот исторический момент его соратником или же останется всего лишь псом?

Пауза затянулась. Треск пожара и нарастающий жар постепенно становились невыносимыми, но, казалось, никто из находящихся в комнате людей не хотел быть первым, кто нарушит зловещую тишину. Ведь, нарушив ее, нужно будет сделать выбор, встать перед необходимостью совершить поступок. Или не совершить…

Игорь Валерьевич потерял терпение. Мертвый не смотрел на него, казалось, он был загипнотизирован видом происходящего за окном. Игорь Валерьевич переборол желание самому бросить взгляд на город и вместо этого сказал:

– Ну что, Мертвый, как тебе вид? Похорошела Москва при Игоре Валерьевиче, а?

Он, довольный шуткой, ухмыльнулся.

Мертвый повернулся к начальнику. Впервые в жизни он действительно не знал, что сказать. Слова Воробьева потрясли его даже больше, чем разгорающийся за окном пожар. В них он услышал не цинизм, а равнодушие. Говорят, что обожженные в пожаре люди потом всю жизнь как-то по-особенному боятся огня. Это не так. Мертвый знал это лучше всех. Обожженные в пожаре и выжившие боятся не огня, а смерти – ведь они видели ее вблизи в самом ее страшном обличье. Мертвый тоже видел Смерть, он глядел ей в глаза, и он на всю жизнь запомнил ее лицо. И проникся к Смерти искренним уважением. Как к тому единственному сопернику, которого невозможно победить, как к самой неумолимой силе в мире. Он помнил всех, кого он убил в своей жизни. И на войне, и на службе у Игоря Валерьевича. Их было не так много – прошедшие школу жизни девяностых помнят, что не обязательно топить в крови вообще всех, достаточно показательно казнить самых борзых, и остальные успокоятся. Мертвый помнил всех поименно. Он иногда ходил к ним на кладбище. Лиза не знала, да и Антон не знал, что Мертвый первым пришел на могилу Сони, когда с кладбища все ушли. Не из сожаления или сострадания, а из уважения.

И глядя на погибающий город, Мертвый думал не об огне, он не вспоминал свой опыт; он думал о Смерти и о том, что столь массовое жертвоприношение – это оскорбление. Пренебрежение даром. Он повернулся к Игорю Валерьевичу, намереваясь что-то сказать; он пока даже сам не решил, что именно, но Игорь Валерьевич все и сам понял. Он презрительно хмыкнул, глядя на растерянное лицо Мертвого.

– Пес. Был псом, псом и сдохнешь.

Дорогое кресло сделало пол-оборота. Игорь Валерьевич посмотрел на сына.

– А ты?

Но Антону нечего было сказать. Пока Мертвый вез их с Лизой в «зиккурат», он просчитал все возможные варианты развития событий. Сидя в машине, он в панике перебирал все слова, которые мог бы сказать отцу, все аргументы, которые он мог бы привести. Но, стоя перед ним, он ясно понял, что слова бессильны.

Как часто бывало с ним, он вдруг подумал совершенно нелепую мысль, которая забралась к нему в голову и отказывалась выходить. «Вот я, – думал Антон, – я прочитал кучу комиксов и посмотрел множество сериалов и фильмов про суперзлодеев, я знаю, как они выглядят. Ну как угодно, но ведь не так… Даже самые человечные и приземленные злодеи типа Уилсона Фиска из «Сорвиголовы» излучают ощущение мощи. Тихой силы, решительности, уверенности в себе». Он смотрел на отца, на его багровое лицо, седеющие на висках густые волосы, морщины, двойной подбородок, который, очевидно, в ближайшем будущем станет тройным. Перед ним сидел бюрократ. Функционер. Но никак не злодей. И тем не менее…

– Папа…

Это, пожалуй, было единственное, что хотел сказать отцу Антон.

Когда Мертвый посадил своих пленников на заднее сиденье автомобиля, он не учел, что Антон знает эту машину не хуже его самого. Он отлично знал, что у Мертвого всюду были тайники, чтобы он мог дотянуться до оружия из любого места в машине и быть готовым к любой экстремальной ситуации. Пока Мертвый завороженно смотрел на пожар и пытался увернуться от препятствий, Антон нащупал тайное отделение между задними сиденьями и вытащил оттуда небольшую аккуратную «беретту». Конечно, она была заряжена. В последующей суматохе Мертвому и в голову не пришло снова обыскать своих пленных, и Антон поднял пистолет и направил его в лицо Игоря Валерьевича. В глазах у него стояли слезы.

– Папа!

* * *

Степа бежал вверх по лестнице. Взрывная волна разрушила часть перекрытий, и слово «бежал» не совсем точно описывало способ его передвижения – он прыгал, скакал и карабкался. В здании сработала пожарная сигнализация, и к дыму и огню, подступавшим снизу, добавились вой сирены и потоки воды с потолка. Степа решительно преодолевал этаж за этажом, пока не оказался у внушительных размеров двери, отделявшей покои Игоря Валерьевича от лестничной клетки. В прежние времена такая почти сейфовая дверь остановила бы Степу, но сейчас он немного разогнался на узкой площадке и вынес дверь вместе с частью стены.

В фойе перед кабинетом Игоря Валерьевича было пусто. Степа медленно шел, разглядывая минималистичный дизайн – он предполагал увидеть более традиционный чиновничий стиль «дорого-богато», который неоднократно встречал в приемных больших начальников, но неожиданно у второго самого могущественного человека в стране оказался хороший вкус. Так же как и в кабинете, здесь не было ничего лишнего: мраморная черная стена, дубовый темный паркет, изящный стол для секретарши и гигантское окно на весь этаж. Паркет заливала вода, из потолочных светильников работала максимум треть, но в помещении было светло как днем – сполохи пожара ярко освещали его, наполняя комнату тенями. Степа благодарно шагнул в ближайшую и растворился, подбираясь к открытой двери.

* * *

Степа успел. Он появился за спиной Антона, когда тот нажал на спусковой крючок. Степа не мог уже отвести руку Антона, но он бросился на пол и в подкате вышиб кресло из-под Игоря Валерьевича. Его модный дизайнерский стол был без передней панели, поэтому довольно крупный Степа без труда прокатился под столешницей и ударил двумя ногами по ножкам кресла. Игорь Валерьевич ойкнул и во второй раз за десять минут растянулся на полу. На этот раз на спине, заодно больно ударившись затылком о паркетный пол.

Пуля пробила стекло прямо в том месте, где только что была голова Игоря Валерьевича. Секция стекла треснула и с грохотом обвалилась, частично засыпав осколками скрючившегося на полу Воробьева.

– Дети не должны убивать своих родителей.

Степа поднялся во весь рост и пристально смотрел на Антона.

– Не должны.

И Антон заплакал. Наверное, сейчас был не самый подходящий момент, но что уж поделать – иногда приходится плакать, невзирая на обстоятельства.

Лиза сделала несколько шагов в сторону Антона, Мертвый, вышедший из оцепенения, дернулся, чтобы остановить ее, схватить и не пускать, но потом передумал и просто встал рядом. Он все еще прокручивал в голове какую-то важную мысль, которая должна была для него закончиться окончательным решением. Вероятно, даже судьбоносным. Поэтому думал он ее тщательно. Выстрел ненадолго вывел его из ступора. Он посмотрел на Степу, но посмотрел совершенно равнодушно. С легким разочарованием и даже укором, как будто хотел сказать ему: «Что же ты не предупредил меня, что я воюю не туда…»

Степа подошел к Антону. За окном горел город. У Степы была цель, у него была миссия, он должен быть спасти тысячи, если не сотни тысяч, но почему-то ему казалось сейчас самым важным сказать этому парню, что все будет хорошо. Что он уберег его от чего-то страшного, чего-то, что схватило бы его и не отпустило бы уже никогда.

На этот раз Игорь Валерьевич поднялся самостоятельно. Он в ярости отпихнул стул и выпрямился во весь рост. Отблески пламени играли на его покрытом потом лбу, ветер, ворвавшийся из разбитого окна, трепал приглаженную прическу.

Он смотрел только на сына. Смотрел со смесью возмущения и восхищения. И впервые за долгие годы он вдруг стал похож на живого человека. Сильная эмоция вызвала к жизни в нем что-то давно уснувшее под толстым слоем привилегий и власти.

– Ты…

Игорь Валерьевич что-то хотел сказать, но его опередила Лиза.

– Зачем?

Она на самом деле хотела сказать гораздо больше. Хотела назвать его всеми доступными ей дурными и бранными словами, хотела обматерить с головы до ног, хотела выдернуть каждый волос на его голове. Не за город, за любимую сестру, которую он бессмысленно у нее отнял. Но сказать у нее вышло только короткое слово «зачем», которое и прозвучало-то тихо-тихо.

Игорь Валерьевич услышал вопрос и повернулся. Глаза его горели.

– Зачем? Для чего тебе все это?

Тот же вопрос задал уже Антон.

Степа замер. Ему тоже было любопытно, но, в отличие от всех остальных присутствующих, он не потерял самообладания и не дал чувствам взять верх. Пока Лиза с Антоном отвлекли внимание Мертвого и Воробьева, Степа откуда-то достал оружие и навел автомат на Игоря Валерьевича, а пистолет – на Мертвого.

– Что значит – зачем? На твоих глазах творится история, а ты задаешь мне идиотские вопросы?! – Игорь Валерьевич кричал. Он кричал так сильно, что изо рта у него вылетала слюна с капельками крови. – Ты думаешь, что я как опереточный злодей буду сейчас тебе объяснять свои решения? Ты никто! Вы все – никто!

– А ты, значит, все? – Антон побелел от напряжения. – Какая история, зачем? Как можно вообще думать об этом? Ты город, бля, спалишь сейчас! Там люди! Там миллионы людей!

Игорь Валерьевич снисходительно улыбнулся.

– Наивный мальчишка. Ты просто не понимаешь…

– Чего я, бля, не понимаю? Что мой отец решил стать новым Геростратом? Уничтожить город? Чтобы что? Чтобы он Наполеону не достался? Тебя лечить надо!

Улыбка сползла с лица Воробьева, уступив место холодной ярости. От слов Антона он дернулся так, будто сын его только что ударил.

– Уничтожить? Дурак. Дурак! Я войду в историю как человек, который восстановил город после страшной трагедии!

Игорь Валерьевич не обращал внимания на вооруженного Степу и наставленный на него автомат. Он вышел из-за стола и вплотную подошел к Антону.

– Через несколько дней, когда пожар закончится и город догорит, я объявлю о том, что моя корпорация за свой счет восстановит все! Дома станут лучше и красивее! Я верну все, как было, только лучше и новее! Не будет больше никакого старья, никаких ветхих дворцов и облезлых церквей, никакого мусора! Никаких пробок! Только прямые широкие улицы! Все будет лучшим! И это будет мой дар городу и людям. Я войду в историю как человек, который построил Москву! Как второй основатель этого города!

Казалось, Игорь Валерьевич даже стал выше, произнося свой вдохновенный монолог. Он упивался своими словами, не видя, какую реакцию они вызывают у стоявших перед ним людей. Пораженные громом, они стояли и смотрели на него со смесью ужаса и восхищения.

Погруженные в разговоры, они не заметили, как в комнате стала сгущаться мгла. Как сначала по углам заплясали густые тени, а потом и за окном, по всему большому залу темнота сгустилась и стала осязаемой…

Тренькнул об пол осколок оконного стекла, который ветром выдуло из разбитой секции. Игорь Валерьевич обернулся.

* * *

Царь нежитей лениво сползал сначала со шпиля здания, потом с крыши, растягивая удовольствие и упиваясь ощущением нарастающей свободы. Ему не было дела до людских отношений, они все равно все сгорят, эти бессмысленные людишки. Но ему было любопытно.

Он постепенно тихо проник в комнату, опутав весь последний этаж собой как плотным черным коконом и с интересом слушал разговор…

Слова Воробьева потрясали его. То человеческое, что все еще оставалось в Игоре Валерьевиче удивительным образом, ускользнуло от царя нежитей. Ведь нежити были функцией, порождением города, а не самостоятельными существами, они понимали простые чувства и инстинкты, но сложные чувства, те самые чувства, которые и отличают людей от животных, были им неподвластны. Царь был уверен, что его человеком движет голод и ярость, что он станет союзником и вместе они уничтожат город. Но построить заново… Весь его план, все его мечты о свободе, все пойдет прахом, если он не остановит этого человека.

Игорь Валерьевич обернулся на звук разбитого стекла. Он хотел что-то сказать еще, но царь протянул в комнату свою толстую черную щупальцу и одним движением выбросил Игоря Валерьевича в красивое панорамное окно.

* * *

– Давай, Уве, давай, родненький, поднажми!

Фомич вошел во вкус. После того как они с отцом Мафусаилом разбудили Уве и вместе вытащили самолет из крыши церкви, что оказалось значительно проще, чем могло бы показаться на первый взгляд, ведь все трое участников этой операции давно умерли, а значит, могли поднять и дотащить больше веса, чем живые. Сразу после этого Фомич вдруг почувствовал прилив сил. Они легко взлетели, Уве не зря учился на пилота, и вот сейчас обходили летающую пожарную машину, на которую начали карабкаться нежити. Фомич в предвкушении схватился за гашетку пулемета. Не то чтобы это будет простой задачей – сбить движущиеся мишени на летящем самолете, не попав в этот самый самолет, но он готов был попробовать.

Так же, как и в первый раз, нежити прыгнули на самолет с крыши, но в этот момент, послушав доносившиеся из рации вопли Фомича, Алим начал поднимать машину, и теперь нежити странной цепочкой болтались под брюхом у гигантского БПЕ-200. Уве развернул «Хенкель», и Фомич открыл огонь.

Цепочка нежитей дернулась, и три нижних рухнули на горящий город. Но зато выжившие как обезьяны начали карабкаться наверх: самый нижний залезал по своим собратьям на крыло, потом следующий за ним, пока на фюзеляже самолета не оказались все пятеро. И снова один из них бросился к двигателю, но не добежал – Фомич выстрелил с ювелирной точностью и все равно попал в самолет.

– Бляха-муха! Уве, ближе, ближе подлетай! Я прыгну. Не справиться тут пулеметом, я ж сам случайно самолет сбить могу!

* * *

Вообще-то это был как раз тот момент, когда Степе стоило бы среагировать с молниеносной быстротой, использовать свой новый дар и свои сверхспособности, но он замешкался. Слишком велико было его удивление, которое быстро сменилось ужасом. Степа разумом понимал, что вообще-то ему не положено испытывать никаких эмоций, Фомич ему это подробно объяснил, но он же объяснил и про «инерцию жизни». Нельзя просто взять и выключить свои чувства, телу, раз уж ему не дают спокойно лежать в земле и разлагаться, требуется некоторое время на адаптацию. Так что Степа с искренним ужасом смотрел на существо, которое медленно вползало в разбитое окно.

Когда-то в школе маленького Степу немного напугал образ Мышиного короля из сказки «Щелкунчик». Этот герой был одновременно пугающим и отвратительным, Степа плакал ночью, и его отец, ха-ха, узнав от учительницы, в чем дело, решил успокоить ребенка. Он объяснил, что трехголовых мышей не бывает, а мышиным королем на самом деле называют явление, когда мыши или крысы сбиваются в один гигантский мохнатый ком с сотней хвостов, сотней глаз и тысячью зубов. Вероятно, Витя в первый раз в жизни действительно хотел сделать как лучше, но кошмарный образ Мышиного короля из папиных объяснений остался со Степой на всю жизнь, и сейчас, глядя на царя, он опять вспомнил о нем.

Царь нежитей был огромен. Он заполнил собой весь гигантский кабинет покойного Игоря Валерьевича. Он был не просто нежить, верхняя его часть выглядела так же, как и у других особей – скульптурных пропорций мужское тело чернее, чем ночь, зашитый плотью рот, белоснежные глаза без зрачков. Но нижняя его часть была похожа на гигантского спрута, состоящего из живой темноты. Царь клубился, растворялся и снова собирался из воздуха в липкую страшную тьму. Лишь приглядевшись, Степа увидел, что царь весь состоит из тысячи индивидуальных нежитей, собравшихся в причудливого страшного монстра.

Степа выстрелил, но автомат заклинило. Толстое черное щупальце во второй раз опустилось на пол кабинета и смело с этажа всех, кто на нем находился.

Когда умер Игорь Валерьевич, Мертвого отпустило. Как будто что-то внутри у него перегорело, какой-то предохранитель, и решетка тюрьмы, которую он сам себе старательно сконструировал и в которой жил последние десятилетия, распахнулась. Мертвый первым увидел движение царя, он первым понял, что именно дальше случится, он же схватил Лизу и Антона – годы ежедневных тренировок дали о себе знать – буквально за шкирку и перекинул их обоих через опускавшееся на них страшное щупальце. Антон и Лиза приземлились на пол в двух шагах от двери. А щупальце с невероятной силой ударило по полу и вымело Мертвого и Степу наружу.

Лежа на полу, Антон успел последний раз взглянуть на лицо Мертвого. В отсветах бушующего за окном пожара оно выглядело одновременно страшным и каким-то очень родным. Антон привык к нему. Он видел Мертвого каждый день, он знал его с детства, для него это изуродованное лицо даже в каком-то смысле стало любимым. И вот он смотрел на его оплавленное лицо, лишенное всякой растительности, без губ и век, до неузнаваемости обезображенное когда-то горящим авиационным топливом, с нежностью. Мертвый улыбнулся Антону и исчез.

* * *

Степа не успел спасти Мертвого, да и, честно сказать, даже не пытался. Все его внимание занимал противник. Выпав из окна, Степа пролетел в свободном падении несколько этажей, зацепился за первую попавшуюся тень, развернулся и бросился обратно к разбитому окну последнего этажа, куда опять вползало огромное черное туловище царя нежитей.

Теперь все Степино существо было подчинено одной цели: убить врага. Когда Степа забрался в комнату, Лиза и Антон были плотно сжаты черными щупальцами: царь рассматривал их с любопытством и, как показалось Степе, легкой брезгливостью. Он передернул затвор автомата и выстрелил противнику в спину. Щупальца разжались, чтобы моментально сомкнуться в том месте, где еще долю секунды назад стоял Степа. Удивительно, какую ясность мысли дарит смерть: Степа мог легко просчитать все углы нападения, увидеть как на ладони все уязвимые места своего противника и не попасть под удар мощных щупалец, которыми тот собирался обхватить его и притянуть к себе.

Но ясность мысли и быстрота реакции мало что решают, если ты сражаешься с более могучим соперником. К такой мысли Степа пришел примерно через тридцать секунд боя.

Он двигался короткими перебежками, стреляя то с одной, то с другой руки. Короткая очередь из автомата – прыжок – выстрел – кувырок. Но что бы ни делал Степа, царь опережал его. Там, где на стороне Степы была быстрота и ловкость, царь побеждал объемом – он в буквальном смысле слова заполнил собой все пространство, и Степе стоило невероятных усилий увернуться от вездесущих щупалец, чтобы оказаться с противником лицом к лицу.

А это было совершенно необходимо. Царь был смертен, это Степа знал. Он видел, что раны его кровоточат странной светящейся белесой жидкостью, слышал, как противник воет, когда Степа как-нибудь особенно удачно в него попадал. Но видимых результатов пока бой не приносил, а в войне на истощение проиграет Степа, что ему было довольно очевидно.

Кроме того, оказалось, что царь нежитей, так же как и сам Степа, порождение Тени и спрятаться от него не удастся: как только Степа решил срезать угол и нырнуть в сгустившиеся тени, вслед за ним нырнули сразу два щупальца, и на мгновение расслабившемуся Степе стоило большого труда освободиться и вырваться на свет.

Шедший без перерыва бой был похож на схватку мангуста и кобры; Степа отчаянно прыгал на врага, стараясь хоть как-нибудь подобраться к нему, всего один выстрел – и готово. Но куда бы он ни прыгнул, его встречали щупальца, обвивавшие, опутавшие, заслонявшие обзор. Патроны в автомате и пистолете Степы давно закончились, он на лету подхватил «беретту», которую обронил Антон, и выпендрежный большой пистолет Мертвого, который выпал из его незастегнутой кобуры. Но и этим оружием Степе все никак не удавалось попасть в противника.

* * *

В кабине самолета над горящей Москвой Алим и Сергей Семенович окончательно потеряли всякое понимание происходящего. Пожар, фашистский самолет, стрекот пулемета – все казалось какой-то безумной фантасмагор ией, которая никак не могла происходить в реальности. По корпусу самолета стучали чьи-то шаги. Как? Алим посмотрел на доску приборов прямо перед собой, самолет летел со скоростью больше трехсот километров в час, как кто-то мог удержаться на нем на такой скорости?

Застрекотал пулемет, и Сергей Семенович дернул штурвал влево, стараясь увести самолет из-под огня.

– Зачем он по нам стреляет? Бля! Что вообще происходит?

Вместо ответа на стекло влажно плюхнулось какое-то существо. Вероятно, оно соскользнуло с самолета во время маневра.

Сергей Семенович и Алим, вытаращив глаза, смотрели в лицо нежити, который раскрыл – насколько позволяла ему сделать его физиология – свою пасть и закричал.

От этого крика у обоих пилотов потемнело в глазах. Казалось, он звучит не снаружи, а раздается прямо внутри их черепов. Алим испугался, что он сейчас потеряет сознание. Лицо Сергея Семеновича перекосила страшная гримаса. Алим начал переживать, что старшего хватит инфаркт…

Существо снаружи на мгновение закрыло рот. Оно уперлось одной рукой и обеими ногами в стекло, а вторую руку занесло для удара.

Ну все. Долетались. Алим зажмурился.

Но удара не последовало, чья-то рука сдернула существо с носа самолета и утащила наверх. Головная боль отпустила, Сергей Семенович стер со лба выступившую холодную испарину. Из кабины не слышно было звуков схватки на фюзеляже самолета, да их и не могло быть слышно, но пару раз оба пилота вздрогнули от звуков падений и ударов.

Фомич очень неловко приземлился на фюзеляже самолета, еле уцепился за какую-то неведомую ему, но нужную хрень, подтянулся и встал на четвереньки. Нежити пока не заметили его, они целенаправленно и довольно шустро ползли к крыльям, чтобы добраться до двигателей. Пошатываясь, Фомич бросился за ними.

В суматохе он забыл захватить оружие, но тут его спасла привычка – он отстегнул от пояса саперную лопатку и всадил лезвие плашмя в голову ближайшего нежитя. Схватка на фюзеляже была короткой и жестокой. Фомич дрался по-крестьянски. Без изысков, без каких-то приемов, просто с непреодолимым желанием непременно, каким угодно способом, но убить соперника.

Покончив с нежитями, он подполз по крыше к краю самолета, свесился вниз и закричал ошалелым пилотам:

– Все в порядке, хлопцы! Давайте уже тушить, а то все сгорит нахуй!

Не то чтобы пилотов нужно было уговаривать. Сергей Семенович потянул штурвал, возвращая самолет на правильный курс. Тяжелая машина послушно накренилась, Фомич потерял равновесие и полетел вниз.

* * *

После того как царь разжал щупальца, Антон с Лизой грохнулись оземь и оба ползком выползли в фойе. Не то чтобы у них возникло осознанное решение бросить Степу на произвол судьбы. Это был инстинкт самосохранения. Но фойе уже наполнилось дымом – из развороченной двери лифта на этаж пробивался огонь. Система пожаротушения не справилась и захлебнулась – с потолка еле капали отдельные капли, и было очевидно, что стоять «зиккурату» осталось в лучшем случае пару минут.

Антон добежал до двери на лестничную клетку и взглянул вниз: с тех пор как Степа сумел добраться по полуразрушенной лестнице до самого верха, ситуация кардинально изменилась. Часть лестничных проемов рухнула, и Антона обдало страшным жаром. Нет, лестница не вариант. С лифтами ситуация была еще очевиднее. Антон обернулся, чтобы сообщить Лизе неутешительные новости, но в фойе было пусто.

* * *

Лиза как завороженная следила за поединком. Она вернулась, чтобы помочь. Как угодно, но помочь этому странному человеку, который дважды спас ей жизнь. Ей претила мысль о том, что она будет вот такой беспомощной девицей, которую необходимо только спасать. Ей хотелось действовать. И если нет возможности самой решать свою судьбу, то хотя бы принять активное участие в собственном спасении.

Бой странного существа со Степой напомнил Лизе финальный поединок из диснеевского мультика про «Русалочку», где злая колдунья превратилась в гигантского человекоподобного осьминога, и принцу пришлось проткнуть ее кораблем.

Лиза упала на пол и поползла.

Над ее головой свистели пули, по полу шуршали смертоносные щупальца, комната наполнялась дымом и копотью, которые принес ветер через разбитое окно. Лиза порезалась осколками стекла, которым был засыпан паркет, но она продолжала ползти. К окну, к большому дизайнерскому столу, туда, где на полу блестел в отсветах пламени меч. Лиза не знала, как именно он называется, но оружие это было похоже на меч, было острым и, как ей показалось, могло быть Степе очень полезным.

Рывок. Еще рывок. Лиза вскрикнула – осколок стекла разодрал ей ногу рядом с бедром. Превозмогая боль и страх, она протянула руку и схватила меч. Быстро перевернулась на спину и крикнула:

– СТЕПАН!

Степа краем глаза увидел, что задумала Лиза. Он никак не мог ей помочь, все его силы и концентрация уходили на то, чтобы уворачиваться от царя нежитей. Строго говоря, для него бой был уже проигран: патроны кончились, и он из атаки перешел в глухую оборону. Когда Лиза позвала его, Степа подался влево, туда же метнулось щупальце, и сразу же резко изменил траекторию движения, прыгнул вперед. Лиза подбросила палаш прямо над собой. Изо всех сил. Не очень высоко, но достаточно. Степа схватил ставшее ему родным оружие и рубанул. Вправо. Влево.

Два отрубленных щупальца задергались на паркетном полу и растворились сизым дымом. Царь взревел. Степе было все равно, он ничего не чувствовал, а вот Лиза и вернувшийся Антон упали, буквально пригвожденные к земле нечеловеческой болью, которая точно тисками сжала им черепа изнутри.

Помедли Степа хотя бы долю секунды, и его враг непременно бы приноровился к смене тактики противника. Сжал бы его щупальцами, ударил, выбросил бы через окно, но Степино наступление застало царя настолько врасплох, что когда он сообразил, как именно теперь нужно сражаться, то было уже поздно. Несколько взмахов острого палаша – и Степа добрался до него. Прижался к нему практически вплотную и вонзил палаш в череп снизу. Острое лезвие пропороло челюсть чудовища и пронзило ему мозг.

Царя скрутило судорогой. Из глаз и ушей его пошла белесая светящаяся жидкость. Еще одна страшная судорога – и вот на полу бьется не один, хотя и громадный монстр, а десяток нежитей, корчащихся от боли. Еще мгновение – и они все растаяли как дым, оставив Степу, Лизу и Антона в полном одиночестве на последнем этаже горящего небоскреба.

* * *

Лиза поглядела по сторонам.

– И все? Вот так просто?

Степа пожал плечами. Он собирался возразить, что победа в схватке, может быть, не была уж слишком эффектной, но простой он бы ее называть не стал, но не успел. Девушка побледнела и упала.

Впервые с начала боя Степа внимательно осмотрелся вокруг. Небоскреб горел уже весь, все этажи «зиккурата» пылали, дым и ядовитый угарный газ поднимались все выше. Вероятно, от моментального отравления их спасло выбитое окно, но скопление газа в комнате превысило все допустимые нормы. Страшно закашлялся у входа в кабинет Антон, он сделал шаг вперед и тоже упал навзничь.

С двумя живыми людьми сбежать через пространство тени Степа не мог, значит, выбора у него особенного не было. Схватив Лизу и Антона, он прижал их к себе и прыгнул в окно.

Здание дрожало от напряжения, и Степа боялся, что даже если он побежит, то может не успеть, и все рухнет. Как лыжник, все быстрее и быстрее он катился вниз по кое-где еще уцелевшему зеркальному покрытию здания. Минуя густой дым, минуя вырывающийся из окон огонь. Где-то на уровне пятого этажа Степе пришлось остановиться – все пространство отсюда до асфальта превратилось в пылающее пекло. Он, быть может, и выживет, но ребята сгорят.

Степа поднялся чуть выше и посмотрел на улицы. На жилом доме через дорогу, до которого пожар еще не добрался, с крыши свесился обрывок перегоревшего кабеля. Он раскачивался на сильном ветру, и Степа, присмотревшись, нашел его тень. Вот она мелькнула и снова исчезла. Мелькнула и… Степа ухватился за тень, оттолкнулся, пролетел над эпицентром пожара и спрыгнул на Садовое.

Держа под мышками Антона и Лизу, он бежал изо всех сил, в ужасе понимая, что еще чуть-чуть – и страшное здание позади него рухнет, и тогда бежать будет бессмысленно. Степа обернулся на бегу, чтобы бросить еще один взгляд на пылающую громадину. Небоскреб, по прикидкам Степы, был в высоту метров примерно сто пятьдесят. Когда он начнет падать, им надо быть от него на расстоянии не менее чем…

Но закончить расчеты Степа не успел.

Над головой его раздался рев мотора, и на Садовое кольцо впереди приземлился бомбардировщик Heinkel. Он «скозлил», сказалась неопытность пилота, чиркнул хвостом по асфальту, но все-таки остановился. Из кабины высунулся человек в фашистской форме со страшным обгорелым лицом и замахал на Степу руками. Степа узнал пилота – это был тот немец из церкви Фомича. Кто же знал, что он будет так рад видеть фашиста! Степа бросился вперед и буквально закинул бесчувственные тела ребят в самолет. Он еще не успел отойти, а Уве уже повел машину на взлет, и меньше чем через минуту, покачиваясь, его бомбардировщик взлетел над Самотечной эстакадой и повернул влево, к МКАДу.

Только теперь Степе пришла в голову мысль, что это было очень опрометчивое решение – он ведь не мог знать, когда именно закончится отведенное Уве в настоящем мире время и не окажутся ли Антон с Лизой в небе над Москвой в немецком бомбардировщике Второй мировой без пилота. Но, пожалуй, риск был оправдан. Все было лучше, чем глупо погибнуть под обломками рушащегося здания.

Степа остановился и обернулся. Перекрытия «зиккурата» сдались огню, и все здание стало постепенно, но неумолимо оседать. Зрелище это было одновременно страшным и величественным. На него накатило облако пыли и обломков. Стоя среди урагана из строительного мусора, Степа понял, что он бесконечно устал. А еще он подумал, что, кажется, ему удалось не обмануть ожиданий царевны. И эта мысль его обрадовала даже больше, чем мысль о побежденном враге и спасенном городе.

* * *

Сергей Семенович думал, что события последних минут он будет помнить до самой смерти. Более того, он всерьез задумался над тем, чтобы впервые в жизни сходить к психологу – надо попробовать обсудить произошедшее с профессионалами. Но это все будет потом, если вообще будет. Избавившись от непрошеных гостей, самолет повернулся и стал снижаться.

Первый «сброс» Сергей Семенович и Алим решили выполнить над Новым Арбатом. Ветер разносил огонь с пылающих домов-книжек в сторону Старого Арбата. Самолет зашел на курс и выполнил точечный сброс.

– Господи, помоги тем, кто там внизу был.

Голос Алима звучал глухо. Он повернулся к командиру, ему нужно было принять решение, где самолет будет забирать воду. Возвращаться в Подмосковье, на отработанные на учениях водоемы, или?

– Лужники. Там широкая Москва-река. Самая широкая.

– Глубины нам хватит?

Голос Сергея Семеновича слегка дрожал от напряжения. Это было самым важным решением, которое предстояло принять ему сегодняшней ночью. Его самолет, который он так любил и к которому относился с искренней нежностью, умел забирать воду из реки, озера или моря практически моментально. Для этого требовалось всего пятнадцать секунд – и двенадцать тонн воды в баках. Но если они рискнут попробовать сделать это на Москве-реке… Это потребует от него и Алима настоящего мастерства. Но это же может помочь спасти погибающий город…

– Хватит. Там больше трех метров глубина, я помню.

Алим сосредоточенно кивнул.

Собравшиеся на Лужнецкой набережной в ту ночь москвичи стали свидетелями не одного, а двух исторических и уникальных событий, когда сквозь дым страшного пожара на воду опустился гигантский самолет. Он проскользил по поверхности реки всего несколько секунд, подняв гигантскую волну, и взмыл в воздух прямо перед Лужнецким мостом, не задев его в верхней точке.

В кабине самолета пилоты выдохнули. Получилось. Но сколько еще раз придется им возвращаться за водой этой ночью?

* * *

Когда пыль немного осела, Степа повернулся и пошел прочь. Он справился. Сейчас у него было лишь ощущение, но почему-то он был уверен, что им удалось спасти город. Он не слышал новых взрывов, значит, Васька добрался до своих и объяснил, и они смогли и справились. Степе очень хотелось в это верить.

Поскольку почти никто из защитников города не вернулся поутру в Подмосковие, Степа не узнал, что миссия Васьки удалась благодаря случайности – первым человеком, которого он встретил, был Андрей Дмитриевич, тот самый незадачливый инженер, который много лет назад пытался взорвать храм Христа Спасителя. Вот в чем Андрей Дмитриевич понимал, так это в бомбах и куда именно их полагается закладывать для наилучшего результата. Вместе они нашли и обезвредили первую бомбу, а затем шустрый Васька поскакал дальше, разнося инструкции и даже иногда руководя блиц-разминированиями. Один раз на него из переулка выскочили нежити, но Ваську спас странный американец в полосатом костюме: он палил по врагам из револьверов системы «кольт» и каждый свой выстрел сопровождал криком: «Йи-ха!» Васька не стал останавливаться, на бегу крикнул своему спасителю слова благодарности и так и не узнал, чем именно кончилась для него эта схватка.

В небе над городом царило оживление. Степа слышал гул большого самолета, затем к нему прибавился стрекот десятков пожарных вертолетов. Мимо проносились пожарные машины и «Скорые».

Впереди еще долгие часы борьбы с огнем, а утром город проснется немного в другом мире. Не только в мире, в котором возможны страшные трагедии, в конце концов к трагедиям человечество как-то привыкло, а в мире, в котором возможно совсем невозможное. Впереди у Москвы долгие годы разговоров о странных людях, которые появились из ниоткуда в час самой большой нужды. На протяжении многих недель москвичи будут находить загадочные древние тела в самых неожиданных местах – тут будут и солдаты Великой Отечественной, и татаро-монгольские всадники, и русские латники, и тевтонские рыцари, и польские гусары… Их тела будут находить в метро, в кофейнях, на выездах из пожарных частей. Как они здесь очутились? И как вышло так, что сотни свидетелей своими глазами видели, как они помогали, воевали и защищали Москву в ту удивительную ночь?

А еще будут говорить и о другом, пусть не таком экзотическом, но не менее важном обстоятельстве. Москву спасли не странные помощники, неожиданно появившиеся в городе, а сами москвичи. Да, невозможно недооценить помощь Хутулун и ее подданных, которые в ту ночь вывели тысячи людей из горящих домов. Но десятки других, а то и сотни тысяч в ночь пожара спасли таксисты, курьеры, кассирши круглосуточных магазинов, уборщики, сотрудники ППС и работники пекарен – все те, кто по долгу службы или в силу обстоятельств не спит ночью. Это они поднимали тревогу, обзванивали подъезды и кричали во все горло: «Пожар!»

В ту ночь жители большого города вспомнили, что они люди. Некоторые даже забыли прошлые обиды или идейные разногласия, решив оставить их на потом. Рассказывали, что в Люблино скучающий сотрудник наружки, увидев зарево над городом, добежал до квартиры оппозиционного политика, которого ему было приказано пасти. Разбудил его, и они вместе вывели из дома всех заспанных жителей.

А в Хамовниках на тесной неопрятной кухне дома № 1 по Олсуфьевскому переулку в ту ночь не спала гроза третьего подъезда Степанида Петровна Харитонова. Степаниду Петровну знали и боялись все жители дома. Как Бабаяга из известного мультипликационного фильма, она была всегда против. Против всего. Против раздельного сбора мусора, против детской площадки, против домашних животных, включая хомячков и певчих птиц. Против «понаехавших», против уборщицы из Узбекистана, которая мыла ее подъезд особенно тщательно, против идеи посадить внизу консьержку и даже против горшков с комнатными цветами на окнах подъезда. Однажды в тиши ночной она даже насрала под дверью квартиры на четвертом этаже, которую снимали две интеллигентные девушки из Беларуси, – просто из чувства противоречия. Но в роковую ночь Степаниде Петровне не спалось: она пила чай и думала грустные мысли об одинокой старости и растущих ценах за коммунальные услуги. Когда начался пожар, она увидела его первой. И не сбежала. Честно признаться, ей даже не пришла мысль о том, чтобы сбежать. Она позвонила во все двери своего подъезда и помогла всем соседям выбежать, перед тем как огонь докатился до их дома.

Вероятно, то чувство единения, которое неожиданно тогда испытали жители города, непременно пройдет. Развеется как морок. Но, возможно, оно не пройдет бесследно, и где-то в глубине души каждый москвич теперь будет знать, что рядом с ним живут люди, которые его не бросят. Впрочем, это все будет потом. Или не будет.

Утром на Ярославском шоссе найдут «Хенкель» времен Второй мировой. За штурвалом будет немецкий солдат в фашистской форме. Он будет очень мертвым и похожим на мумию, но все экспертизы покажут, что тело его настоящее и, несмотря на возраст, двигалось буквально недавно. Уве «умер», когда колеса самолета коснулись асфальта, но, к счастью для Антона и Лизы, дорога была свободна, и самолет остановился сам… Они выбрались наружу и обернулись на город. Небо над Москвой почти не было видно за дымом. Лиза хотела, кажется, что-то сказать, но передумала. Не говоря друг другу ни слова, они побрели в сторону ближайшей заправки. Сейчас они выпьют кофе и разойдутся каждый в свою сторону. Коротко попрощаются и никогда больше не встретятся, хотя, наверное, еще долго будут друг друга вспоминать.

Все эти загадки ждут город в ближайшем будущем. А сейчас Степа идет по Садовому и думает, что благодаря ему будущее у города есть. И мысль эта разливается по Степе как обжигающий коньяк. А еще он думает про царевну. И вдруг вспоминает, что время, отведенное ему в Подмосковии, сейчас закончится? Надо скорее вернуться туда.

– Степа!

Степа поднимает голову. Ему все казалось, что после сражения с царем нежитей, после мира Подмосковия, после страшного пожара его ничем нельзя будет удивить, но нет. На фонарном столбе висит, зацепившись ватником за фонарь, Фомич.

– Степа! Сними меня. Пожалуйста! Я тут давно висю, мне надоело!

Степа останавливается под фонарем и начинает хохотать. Учитывая его внешний вид, зрелище довольно пугающее, но зрителей нет, и он может хохотать вдоволь. Ну он, конечно, снимет Фомича. Хотя бы потому, что Фомич покажет ему путь домой, но снимет минут через пять. А пока Степе просто надо посмеяться.

Эпилог

Степе было непривычно и странно идти по улице Подмосковия одному. Времени Фомичу хватило только на то, чтобы один последний (и первый) раз обняться со Степой. Старик умер, и Степе было грустно – он успел к нему привязаться. Он кое-как нашел ход обратно в другую Москву. Нигде не задерживаясь, шел по направлению к терему.

Город опустел. По большей части его обитатели так и не вернулись обратно. Вероятно, в ближайшие недели погибшие и ненайденные в пожаре москвичи снова заполнят здешние улицы, но пока над городом висела тишина. Степе не было от этого грустно: ему казалось, что каждый из оставшихся наверху сегодня заслужил спасение. И палач Мирон, и дезертир и трус Фомич, и смешной Васька. Такая мысль Степу успокаивала. А вот почему он остался и не исчез – этот вопрос он собирался задать профессору Вознесенскому. Если, конечно, профессор тоже не пал ночью (во второй раз) смертью храбрых.

Профессор сидел на ступенях терема. Стрельцов не было видно. Вознесенский сидел и задумчиво курил.

– Вы вернулись, профессор?

Вознесенский с удивлением поднял глаза на Степу, обрадовался, вскочил и начал с каким-то излишним энтузиазмом жать ему руку.

– Я, дорогой Степан, в сегодняшних приключениях участия не принимал. Уж извините, я теоретик, не практик. Однажды в моей жизни я уже соприкоснулся с изучаемым предметом, и как-то, знаете, больше не тянет.

Он отпустил Степину руку и оглядел его с ног до головы.

– А вы, я вижу, справились с задачей?

Весь Степин вид – изорванный, в саже, копоти, в полусгоревшей кое-где одежде – говорил о героическом характере его ночных похождений. Он коротко кивнул профессору.

– Кажется, да.

Вознесенский вспомнил про тлеющую в его руке сигарету и смачно затянулся.

Степа почему-то не сомневался, что профессор решит отсидеться в безопасности. Ему было грустно и даже немного брезгливо сейчас с ним общаться, но Степе нужны были объяснения. Он втайне надеялся, что профессор сам догадается, с каким именно вопросом Степа пришел к нему, и ему не придется его задавать. Но раз так…

– И все-таки. Что вы мне там объясняли про смерть, про искупление, про долг Тени, я все вроде исполнил, и чего? Почему я все еще тут?

Профессор задумчиво посмотрел на Степу. Кажется, такой вопрос даже не приходил ему в голову.

– А ведь вы правы. Действительно странно. Может быть, вы не справились с задачей?

Степа замотал головой.

– Справился. Точнее, мы все справились.

Вознесенский еще раз затянулся и начал расхаживать вокруг Степы кругами, размышляя вслух.

– Ну, раз вы справились, то вы должны были исчезнуть. Это плата, договор, который город как бы заключил с вами. Шанс на искупление в обмен на подвиг. Хм.

Видимо, Вознесенскому пришла в голову новая идея. Он остановился и повернулся к Степе.

– А Фомич? Что стало с этим вздорным стариком?

Степа рассказал Вознесенскому все, что знал. И о самолете, и о том, какое деятельное участие принял Фомич в событиях минувшей ночи. Ему стало немного обидно за старика, и кое-где он даже приукрасил героизм его подвигов.

– Тогда все очевидно!

Вознесенский хлопнул себя ладонью по лбу.

– Фомич! Фомич занял ваше место. Он был Тенью и не справился со своей задачей много лет назад. А сейчас – справился. Совершив свой, как вы говорите, подвиг, он исполнил свою часть договора с городом, и город отпустил его.

– А я что? Ад или рай для меня отменяются, что ли?

– Ну, не отменяются, но, очевидно, откладываются.

От этого разговора профессор пришел в состояние крайней ажитации и снова начал кругами расхаживать вокруг Степы.

– Мне надо непременно обсудить произошедшее с коллегами! Это прецедент, который поменяет много в наших представлениях об устройстве мира!

Но Степе уже наскучил и разговор, и назойливый Вознесенский. Раз ад откладывался (а в перспективу рая Степа как-то не очень верил), то у него есть еще в Подмосковии дела. Чтобы сменить тему разговора, Степа решил прибегнуть к самому надежному способу: грубой лести.

– Профессор, вы ведь знаете мир Подмосковия лучше всех, позвольте, я задам вам вопрос как эксперту?

Вознесенский, который сначала собирался оскорбиться тем, что его прервали, аж приосанился от такой похвалы.

– Конечно, Степан, разумеется, я буду счастлив вам помочь чем смогу!

И Степа объяснил вдохновленному ученому, что именно ему было от него нужно.

* * *

Мир Подмосковия был причудлив и многообразен, это Степа уже давно понял. Но понял он и другое: мир этот был устроен и жил по строгим правилам. И пусть не все правила были понятны или очевидны, они существовали и нарушаться не могли. Например, если жизнь твоя закончилась смертью без погребения, ты окажешься здесь. Тут не было вариантов. С другой стороны, оказавшись в Подмосковие, человек получал право выбрать: он мог жить активной загробной жизнью или же впасть в спячку. Степа помнил, что Вознесенский, кажется, рассказывал ему об этом при первой встрече. И сейчас профессор освежил его память и заодно рассказал, где именно он может найти дома, в которых обосновались тихие жители другой Москвы. Как оказалось, чаще всего найти их можно было где-то рядом с легендарными кабаками, потому что даже впавшие в спячку граждане иногда просыпались, чтобы утолить жажду – возможность пить сколько угодно без похмелья для многих из них была похожа на рай.

Кабак, в который, согнувшись, заходил Степа, стоял во дворе, зажатый между двух покосившихся доходных домов. Он был больше похож на хлев или сарай, чем на респектабельное питейное заведение. Внутри Степу ждали полумрак, грубо сколоченная деревянная мебель и трактирщик, который не был рад потенциальному клиенту. Степа быстро выяснил все, что ему требовалось, и поскорее сбежал из неприятного места.

* * *

Радостная Хутулун открыла Степе дверь в свои покои даже до того, как он успел постучаться. Весь ее вид указывал на то, что она очень ждала его.

– Степа, профессор рассказал мне, как я рада…

Царевна осеклась на полуслове, увидев, что Степа был не один. К дверному косяку он прислонил связанного по рукам и ногам подростка с кляпом во рту. Прислонил он его неудачно, и когда Хутулун открыла дверь, то подросток потерял равновесие и рухнул к ее ногам.

– Прости, царевна, я не удержался. Не мог мысль одну из головы выкинуть.

Хутулун молча смотрела на связанного мальчика.

– Я же следак, понимаешь? Ну, то есть я расследую преступления всякие. Много лет этим занимаюсь. И когда ты мне рассказала про свою смерть… – Степа почтительно осекся. – Ну, в общем, я задумался.

Он подошел к подростку и с силой пнул его по ребрам.

– То, как тебя убили, – это же настоящее заказное убийство. Я таких много видел. Ну да, в другое время, другими орудиями убийства, но по сути-то своей – все то же самое. А наемных убийц в делах таких никто обычно не щадит. Убивают, когда за деньгами приходят или даже раньше. Ну а если убивают, то так, чтобы тел не нашли…

Степа поднял связанное тело и повернул его лицом к царевне.

– В общем, вот он. Твой убийца. Я его за рекой нашел – он там прятался несколько столетий. Мы с ним поговорили уже, он рассказал: убить тебя им поручил некто Сенька Косой. Разбойник тогдашний, в страхе весь город держал. И поручил не просто так – денег за твою смерть было щедро заплачено. Какая-то татарская женщина их ему дала…

Хутулун горько усмехнулась. Она не слушала больше Степу, опустилась на колени перед связанным мальчиком и развязала узлы.

– Иди.

Второй раз просить себя мальчик не заставил, он сбросил с себя веревки и с грохотом кинулся вниз по лестнице к выходу из терема. Хутулун обернулась к Степе. И улыбнулась.

– Я знаю, что ты хотел как лучше, что ты хотел раскрыть мне тайну. Но у меня было много лет, чтобы все обдумать. Чтобы вспомнить все, что могло бы объяснить мне, что могло бы помочь мне понять.

Степа недоуменно смотрел на ласково улыбающуюся ему царевну.

– Я давно знаю, кто отдал приказ о моем убийстве. Моя мама. Она не смирилась с тем, что отец женит меня на русском князе. Для нее было оскорбительно – я стала подарком слуге! Не ровне, а слуге! Это для нее было равно бесчестью. Но она боялась спорить с отцом и организовала все втайне…

Хутулун повернулась к Степе и нежно провела рукой по его лицу. Нет мягкой бороды, как жаль. Ну что ж… Ничего не поделаешь. Она обняла Степу и закрыла дверь в свои покои. И больше Степа не отвлекался ни на какие пустые разговоры.

Благодарности

Эта книга была бы невозможна без моих друзей, которые мне помогали, читали драфты, проверяли, советовали, поддерживали и говорили всякие очень важные слова.

Спасибо моему папе, моему главному читателю, без которого бы я никогда не написал этот роман. И моей маме, которая его тщательно вычитала, так что истинные пучины моей безграмотности остались скрыты от посторонних.

Спасибо моим подругам и самым первым читательницам «Тени» Яне Жарчинской и Юле Варшавской.

Огромное и отдельное спасибо научному редактору книги Володе Коршакову, который внимательно и требовательно докопался до мельчайших деталей и все проверил и поправил.

Спасибо Александру Ефимовичу Роднянскому за очень важные правки и за то, что он прочитал рукопись, и, конечно, за множество вещей, которые я узнал от него и которым я от него научился.

Спасибо всем моим любимым друзьям и товарищам, которые читали и комментировали: Лизе Сургановой, Инге Кудрачовой, Эльмару Муртазаеву, Сергею Смирнову, Симе Ореханову, Андрею Курганову, Артему Бизяеву, Юле Яковлевой и Яне Вагнер.

Отдельное спасибо моим агентам Юле Гумен и Наташе Банке, которые поверили в меня и помогли моему роману увидеть свет.

Спасибо тебе, дорогой прочитавший. Надеюсь, тебе было не скучно и ты получил удовольствие.

Content

Иван Филиппов
Тень

Пролог

Глава 1. Архангельск. 1988 год

Глава 2. Москва. Сентябрь 1812 года

Глава 3. Москва. 1315 год

Глава 4. ТЕРЕМ. Москва. 1883 год

Глава 5. Москва. 1606 год

Глава 6. Москва. 1931 год

Глава 7. Кандагар. 1986 год

Глава 8. Москва. 1382 год

Глава 9. Москва. 22 июля 1941 года

Глава 10. Москва. 1775 год

Глава 11. Москва. 1953 год

Глава 12. Москва, 1771 год

Глава 13. Архангельск. 1988 год

Глава 14. Москва. 1993 год

Глава 15. Сентябрь, 1978 год

Глава 16. Май, 1915 год

Глава 17. Июнь 1934 года

Глава 18. Москва, апрель 1945 года

Глава 19. Архангельск. 1991 год

Глава 20

Эпилог

Благодарности